Море имён

 

 

Глава 9. Индексация

 

 

Улаан-тайджи открыл глаза в полной темноте.

Вдалеке кричала ночная птица. Крикам её отвечало лишь эхо, и чудилось, что одинокий гортанный голос принадлежит человеку, что он отчаянно, горестно зовёт кого-то; может, не человек то был, а неведомый дух, белый лебедь или золотой волк из тех, что зачинают в женских животах великих героев... Заржала лошадь, послышался топот копыт, звякнул металл, и птица смолкла. Донеслась хриплая перекличка ночной стражи: подходило время сменить её страже дневной. Улаан узнал кашель Хурамши-нойона, надоедливого, мнительного старика. Он поморщился: Хурамша, год назад приставленный к нему отцом, успел выесть царевичу костный мозг. Счастье младшему брату, что ему ещё рано думать об управлении улусом и командовании войском, а стало быть, и слушать должные наставления... Китайские мудрецы рассказывают вещи позанятней.

Бледные предвестья зари начали теснить ночь, пятно дымового отверстия медленно светлело. Ночные духи бежали с земли, прятались в норах и логовищах... Некоторое время Улаан бездумно смотрел в потолок двенадцатикрылой ханской юрты, потом повернул голову. С двух сторон от него, смуглые, тонкие и красивые, с лицами, капризными даже во сне, с масляными чёрными косами, которые вились по кошмам, как змеи, дремали две касожские наложницы, дочери подвластного хана. Царевич не помнил их имён и называл по-монгольски – Кермен и Булган, Белка и Соболь. Довольный сладостной ночью, он расслабленно намотал на руку косу одной из них, то ли Кермен, то ли Булган; коса была текучей и скользкой, как её хозяйка.

Уже слышались голоса слуг, разжигавших огонь под котлами. Птица всё ещё вскрикивала, но голос её стал тише. Вскоре ей начал отвечать другой голос – гулкое, тяжкое, утвердительное слово металла, гром кузнечного молота, ударявшего о наковальню. Звук разносился далеко и был мелодичным, как звон колоколов в далёком Китае.

Царевич откинул одеяло и встал, переступил через спящую наложницу, нашарил босой ногой свою одежду, брошенную ввечеру. Он натянул штаны и рубаху из китайского шёлка, обулся, запахнул расшитый серебром халат. Возле юрты – он знал это - уже ждал старый раб с оседланным конём. По утрам царевич не принимал пищи и только после охоты собирался перекусить сушёным творогом-хурутом, запив его глотком кобыльего молока.

День обещал быть хорошим – никаких тягостно-долгих советов в отцовской юрте, никаких воинских смотров и проверок. Проверки закончились вчера. Вчера были розданы награды достойным и плети нерадивым. Сегодня войско кочевников свёртывало шатры и уходило вперёд – в последний страшный, сокрушительный рывок к берегам урусутской реки Немясты, где, по донесениям, собирались войска московского князя... Алгинчи-передовые уже столкнулись с урусутскими разъездами. Улаан-тайджи собирался пострелять мелкую дичь и послушать степь, как он делал всегда перед большими сражениями. Степь никогда не лгала ему, это знали все – и старый Хурамша, и великий хан-отец, и всё войско. Когда он вернётся, друзья осторожно начнут расспрашивать его, выпытывать, кому суждено прославиться на белых стенах Московского Кремля, а кому – сложить голову под мечами урусутов. Царевич никому не даст ответа. Он заранее укрепит сердце, чтобы потом много дней отмалчиваться, уже зная, кого из друзей он потеряет в грядущем сражении. Как хорошо, что отец не любит гадателей. Никогда он не обращается за советами к вещему сыну. Грозная воля предка-Чингиза, его неукротимая душа-сульдэ возродилась в великом хане Гэрэле. Он сам созидает свою судьбу.

«Мне следует брать с него пример, - подумал Улаан, взлетая в седло и принимая повод из рук седого раба. – Ведь это знание мне самому тягостно. Я ничего не могу изменить. И всё же я должен услышать». Порой ему казалось, что степь сама влечёт его к себе, тянет, чтобы нашептать в уши человеку то, что известно пока ей одной. Ведомое будущее тяготит её так же, как будет тяготить его.

Сердце степи в нём; он – её дитя.

Раб промахнулся: сбруя на коней была роскошная, с алыми шёлковыми кистями и золотыми бубенчикам. Царевич предпочёл бы простую. Но он промолчал, даже не нахмурил брови. Он не стал настёгивать коня, только звучно щёлкнул камчой по седлу, и застоявшийся жеребец рванулся в просвет между юртами и кибитками к чистой, едва окрашенной рассветом дали – прочь, прочь от дымов жилья туда, где благоухали степные травы. От огромных котлов несло крепким духом бараньего мяса и жира. Как всегда, сразу по пробуждению запах пищи вызывал у царевича тошноту.

Воины, женщины и рабы одинаково старались не замечать его, не оглядываться вслед хану - и все смотрели на него тайком: из-под руки, через плечо, из-за конской гривы. Улаан чувствовал их взгляды спиной, и верхняя губа его вздрагивала от раздражения. Как неприятно! Возможно, стоило бы с самого начала хранить свой дар в тайне; но когда дар пробудился, царевич был ещё ребёнком и не нажил ума.

Стрелы пробьют сердца уток и тарбаганов, и улетающие жизни животных заберут с собой его утреннюю тоску. Улаан-тайджи насладится одиночеством и охотой, потом навестит любимого брата и отдаст добычу его слугам, потом – найдёт друзей и отправится к любимой жене Саин-хатун, чтобы она окончательно разогнала тучи над его сердцем.

Солнце поднималось. Бледно-голубым пламенным щитом смотрело небо. Серебристый ковыль шелестел под ветром. Курени остались позади, на пологих холмах здесь и там виднелись, будто каменные выступы, неподвижные сонные стада. Славные травы здесь! Даже бесчисленные стада Орды не могли до конца выесть и вытоптать этих трав. Тихо было. Только матёрые жеребцы тревожно обегали свои табуны, чуя приближение великого гнева... Царевич взял в сторону от дороги, разбитой тысячами копыт.

В зарослях мелькнула лисица-корсак, и, точно по волшебству, мигом выгнулся в умелых руках охотничий лук, тетива приблизилась к уху охотника и прозвенела, послав стрелу. Корсак упал пронзённым. Не спешиваясь, Улаан подхватил добычу с земли, выдернул стрелу и коротким ножом распорол брюхо. Тёмная печень сама скользнула в пальцы... Царевич не был шаманом и не гадал по внутренностям. Остывающая кровь лисицы должна была остудить и успокоить его собственную кровь. Пальцы задрожали, когда горячие липкие капли потекли по ним.

В колчане его насчитывалось лишь три стрелы – три тоски: тоска небосвода, тоска железа и тоска земли. Тэнгри, вечное Небо, дарует жизнь, железо всегда рядом с живыми, а земля примет мёртвое тело... Утолена первая из печалей, осталось две.

Улаан пустил коня в галоп. Топот копыт вспугнул уток, укрывшихся где-то у невидимого ручья, и они кинулись к небу, хлопая крыльями. Спустя миг одна из них рухнула, отягощённая стрелой.

Вот и вторая печаль...

Урусутская река зовётся Немястой. Она отделяет непролазные леса от вольной степи. По-урусутски имя её означает «не место», то есть дурное, плохое место. Так прозвали её хлебопашцы, прикованные к земле, за то, что не было года, когда бы степные племена не разоряли их поселения. Но земля окрест Немясты плодородна, и потому на берега её нанизаны города, как драгоценные камни на нитку бус. До сей поры все они платили дань великому хану, а князья их каждые десять лет ездили в Орду за ярлыками. Никто не мог укрыть их от грозы ханского гнева, и оставалось им только юлить и кланяться, изощряться в лести и продаваться с потрохами, чадами и домочадцами.

Но поднялась Москва. И как не было этих столетий покорности: вот уже двухсоттысячное войско князя Летена выходит к Немясте... Все, кто клялся в верности великому хану, ныне склонились под руку московита. Купцы доносят, что на Руси его называют Ледяным Князем. Его боятся больше, чем великого хана. Чёрный люд упивается слухами: маленькие глаза московита видят людей насквозь, и те, кто обманул его или в чём-то провинился перед ним, тот же час падают замертво.

Это хорошо. Степные волки давят шакалов, но те множатся снова и снова. Когда волки задерут урусутского медведя, лесная страна смирится надолго. Многие попадают замертво под страшным взором отрубленной головы Ледяного Князя.

Рысьи глаза царевича приметили в траве толстого тарбагана, и третья стрела легла на тетиву. Люди верят, что в тарбаганов нельзя стрелять из лука. В тарбагана, говорят они, превратился от стыда бог-лучник Эрхий-мэргэн, когда не смог сбить стрелой Солнце, последнее из четырёх изначальных. Сурок утащит стрелу к себе в нору и превратится в оборотня. В эту легенду Улаан-тайджи не верил. Он не верил ни в какие легенды, потому что слишком многое видел собственными глазами. Видел, как злая женщина заживо становится ведьмой-шулмой, как скачут по степи одноногие и однорукие тэрэны, покорные воле шаманов, как духи предков выходят из статуэток онгонов, чтобы помочь потомкам. Блуждающие огни элээ он видел, и дзедгеров, демонов безумия, и даже чудовищного элчи, посланника Эрлика, видел однажды и не хотел бы увидеть вновь. И так же было ему ведомо, что нельзя найти в земле наконечник стрелы, пущенной Хухэдэй-мэргэном с небес: смертоносные стрелы громовержца бесплотны. А Эрхий-мэргэн побрезговал бы превращаться в сурка, даже от самого горшего стыда: пускай лучший из лучших единожды промахнулся, что с того!.. Сейчас умрёт тарбаган, и будет утолена третья печаль, и степь заговорит, тысячи голосов застонут и зашепчут в ушах Улаана, открывая ему будущее... Белый конь фыркнул, переступил на месте, прицел сбился. Царевич подался в сторону, целясь заново.

И в этот миг он очнулся.

...Алей выронил стрелу. Натянутая тетива хлестнула его по пальцам, и лук он тоже уронил, заорав от боли. Суслик шмыгнул в нору, жеребец от неожиданности заржал, подкинув зад, и Алей только чудом удержался в седле. Живот подвело от ужаса. Похолодев, Алей вцепился в луку, потом смутно вспомнил что-то читанное о конях и всадниках и ухватился за гриву. Рассечённая рука сильно кровила, но он боялся даже сунуть пальцы в рот.

Конь фыркнул раз и другой, потом успокоился, стал смирно, принялся щипать траву, и минут через пять сердце Алея опустилось из горла на положенное ему место.

Алей Обережь впервые в жизни сидел верхом.

Это происходило посреди Дикой Степи в неделе пути от русской реки Немясты и за несколько веков до его рождения. Он был одет в расшитый серебром голубой халат и сапоги-гутулы, на поясе его был нож, за спиной – колчан, а лук, который он постыдно выронил, валялся под копытами стройного арабского жеребца.

- Блик! – растерянно сказал Алей и облизал, наконец, пораненную руку. Подумалось, что ситуация заслуживает куда более крепких ругательств, но он не мог даже вспомнить подобающих выражений. Воспользовавшись его слабостью, монгольский царевич Улаан перехватил поводья его воли и поводья коня. Со стороны фиксируя свои действия, изумлённый Алей легко перегнулся с седла и подобрал стрелу и лук, благословив духов за то, что лук не треснул.

- Блик, - ошалело повторил он, выпрямившись.

Сам он предпочёл бы благословить духов за привычки тёзки-царевича. Из-за них он сейчас находился в одиночестве, которое никто не смел нарушить. Это было как нельзя кстати.

 

 

Конь неторопливо шёл вперёд, ухватывая зубами верхушки трав. День разгорался; охвостья тумана уползали в ложбины и таяли там, с каждой минутой становилось теплее. Был август, на богатых пастбищах отъелся скот, на Руси поднимались хлеба... Зоркие глаза царевича различали вдали верховых пастухов, гнавших стада вслед за кибитками хозяев, а там, откуда снималось сейчас войско, поднимались к небу узкие дымы.

С виду Улаан-тайджи был безмятежен, как травы и камни, но сердце его бешено колотилось в груди.

«Отлично, - думал Алей, стискивая зубы, - просто великолепно. Такого я и вообразить не мог. О таком меня не предупреждал никто, ни Осень, ни Вася... значит, никто не мог и в мыслях допустить подобного. Что это нам даёт? Ничего. Значит, не будем мыслить в этом направлении. А в каком направлении надо мыслить?.. В каком?! Чёрт меня побери. Что мне делать? Что это вообще такое? Я...»

Алей злобно зашипел и провёл по лицу ладонью. Больше всего ему хотелось проснуться у себя дома, пойти попить водички и облегчённо подумать, что сны ему снятся шизофренические. Но раненая рука саднила, под задом переступал здоровенный горячий зверь, а солнце палило непокрытую голову. Не то что бы всё это было совершенно реальным. Алей чувствовал себя пьяным, и порой в глазах у него плыло, а гул крови в ушах перекрывал все звуки. Но осязание оставалось безжалостным: холодный металл, горячая шерсть, шершавая кожа. Жёсткое оперение стрел, тонкое шитьё шелкового пояса, узорная рукоять камчи. Улаан-тайджи, старший сын великого хана, вещий царевич.

- Все татарин, кроме я... - пробормотал Алей, наматывая повод на пальцы. «Сын великого хана?..» - пронеслась между ушей мысль, тонкая молния догадки, дар лайфхакерской интуиции – и он замер, оледенев.

Отец.

Что бы это ни было, но затеял это он.

Ясень Обережь, могущественный бродяга... кочевник. Потомок Чингисхана.

- Ах ты ж мать твою за ногу, - вырвалось у Алея. Крайне неприятное открытие заняло его всецело. Шутки шутками, но папа, кажется, действительно собрался поиграть в монголов. Более чем настоящих, голодных и воинственных монголов.

- Но как это возможно технически? – закатив глаза, спросил Улаан у Вечного Синего Неба.

Тэнгри молча голубел в вышине.

- Ладно, - вслух сказал Алей, устало потирая пальцами лоб. – Что я вообще знаю? Произведём индексацию. То есть инвентаризацию... впрочем, индексация тоже подходит.

Почему-то нелепость и неуместность этих слов успокоила его. Собираясь с мыслями, он вспомнил, что заснул в доме Рябины Метелиной, давней любовницы Воронова и матери его сыновей. Сейчас дом её, панельная высотка возле Пролетарской, казался не более реальным, чем двенадцатикрылая юрта Улаана-тайджи... Торопливо Алей восстановил в памяти безумное странствие по нескольким параллелям в сопровождении братков Летена, потом - излияния вселенского админа и словесные поединки с проксидемоном...Рябин

 

Проксидемон.

Алей прикусил губу. Пальцы правой руки метнулись к левому запястью, вокруг которого до сих пор он оборачивал металлическую змею. На запястье был только серебряный браслет ханского сына. Демон исчез. Алей оставил его в квартире Рябины, на тумбочке возле постели. «Этого следовало ожидать, - подумал он, справляясь с нахлынувшим ужасом. – Если папа ухитрился вытащить меня сюда, не в его планах отпускать меня... быстро».

Что ему нужно?

И как он сумел это сделать? Если подобное в его силах, значит, мощь его куда больше, чем Алей полагал до сих пор. Это пугало, но вместе с тем - это бросало вызов его разуму. Алей встрепенулся, осознав собственные чувства. Папа сбежал от него с подлистовской дачи, исчез из гиблой деревни и из города тьмы. Он играл с сыном в какую-то дикую игру, и сейчас игра его переходила на новый уровень.

Алей глубоко вдохнул. Если отец хотел ему зла, у него была масса возможностей разделаться с неугодным сыном куда раньше. Нет, Ясень Обережь преследовал иные цели. Он сам хотел стать целью преследователя, хотел заставить Алея гнаться за ним.

Зачем?

«Мне надо было запустить предельный поиск и допытаться, - досадливо подумал Алей. – Я мог бы понять. Всё стало бы проще...»

Жеребец тихо, проникновенно заржал: мимо гнали косяк дойных кобылиц. Пастухи-харачу, чёрная кость, узнав хана, склонились ниже грив своих коней. Рассеянным взглядом Улаан окинул лоснящиеся конские спины, отметил, что кобылицы жирны, и ударил пятками недовольного жеребца, отгоняя его в сторону.

Он думал о том, что вечером, перед тем, как лечь в постель в доме Рябины, он успел разгадать какую-то загадку – но какую? Вылетело из головы. Ощущение было сродни восстановлению системы, когда обнаруживаешь, что бэкап не делал слишком давно и потерял самые последние, самые нужные данные. Над чем работал Алей вчера вечером, семь веков тому вперёд, в другом мире? Без особых надежд он пытался смоделировать ход своей мысли. «Что-то, связанное с отцом, - повторял он снова и снова. – Что я узнал вчера? Может, ответ именно на этот вопрос? Я понял, зачем папа гонит меня за собой? И поэтому он заставил меня забыть?.. Да ведь он здесь! – осознал вдруг Алей. – Великий хан Гэрэл, мой отец. Гэрэл – значит «свет, ясность». Великий хан Ясень...»

Камча взлетела над конским крупом. Круп подобрался, до ушей царевича донеслось шумное фырканье раздражённого зверя, и Алей откачнулся назад, когда жеребец взял с места в галоп.

Сидеть в седле оказалось поразительно просто, стоило лишь Алею перестать думать, как он это делает.

Чувствовал он себя странно. На нём была удобная, но до жути непривычная одежда – и столь же удобным, но непривычным знанием полнился его разум, а мускульная память хранила отточенные до автоматизма чужие движения. Алей отдавал себе отчёт в том, что пару часов назад был только Улааном – но он и сейчас им был. В его теле жило лишь одно сознание, он не подавлял никакой чуждой воли. Сливаясь с этой волей, он уверенно брал её в руки, как взял поводья ханского жеребца.

Опомнившись, Алей придержал коня. Тот перешёл на рысь. Прежде чем кидаться к золотой отцовской юрте за объяснениями, нужно было разобраться в собственных, неведомо откуда свалившихся знаниях. О чём размышлял царевич сегодня, проснувшись во тьме?

О любимом брате.

«Иней!» - Алей едва не вскрикнул, поняв это. Иней был здесь, рядом. Отец взял его с собой в поход. Где-то всего в получасе езды томился Иней-царевич, вверенный попечению китайских учёных. «Отец и с ним играет в эту игру», - подумал Улаан и скривился от злости. Монгольское войско идёт к полю битвы, а большое сражение – последнее, что Инею стоит видеть. Сразу и не решить, что хуже: одичалые деревни, мёртвая ночь радиоактивного города или беспощадная средневековая война. «Папа сошёл с ума, - ярость охватывала Алея. – Инька даже в кино зажмуривается! «Спасение рядового Райана» испугался смотреть. А живьём показывать, как людей на части рубят, значит, можно. Нашёл чингизида!..» Кулаки царевича сжались, а в следующий миг пальцы его сами собой нащупали рукоять кинжала, узорчатое золочёное яблоко черена, и Алея бросило в холодный пот.

Он никогда не дрался всерьёз. Он физически не смог бы ударить человека в лицо.

А Улаан-тайджи мог. Улаан мог и убить без особых сомнений.

- Блик, - прошептал Алей. Его затошнило.

Вдали показались кибитки: кочевники заканчивали складывать свой скарб. Иные и жили в юртах, поставленных на телеги. Они уже ушли вперёд. Алей сглотнул и заранее сделал каменное лицо. Знания Улаана оставались с ним, но самообладания Улаана ему не хватало. А нужно было действовать, не теряя минуты.

Прежде, чем ехать к отцу, он навестит брата: Алей решил так и стиснул зубы. После безумной выматывающей погони он должен увидеть Иньку - увидеть и ободрить его, а с тем и себе вернуть присутствие духа. Они с братишкой вместе подумают о том, что делать дальше. Можно же отсюда как-то выбраться. Если можно попасть, то можно и уйти...

Алей вздохнул. Конь пошёл шагом, и он не стал его подхлёстывать.

«Если это очередная параллель, - возник вдруг вопрос, - то почему эпоха другая? Откуда такое расхождение по времени, во много веков? И если здесь не было Ренессанса, Просвещения, технической революции, то откуда совпадение культур? Бывают, конечно, статичные культуры...» Алей напряг память, повторяя про себя рассказы Осени. Осень говорила о мирах с иной географией и иной историей, но во всех этих мирах существовал интернет. Иначе и быть не могло: сведения о чужих параллелях до сих пор получали благодаря совмещению интернетов. Само собой, множество миров, где Сети так и не изобрели или она имела принципиально другую архитектуру, в пересечение не входили.

Но почему монголы? Почему объединённая рать русских князей и битва у реки?

- Немяста, - прошептал Алей, в задумчивости играя прядями конской гривы. – Но ведь нет такой реки. Непрядва? Куликово поле? Мамай... Денислав Донской... это же не Летен Красноярский... а, чтоб его!

Глубоко потрясённый, Алей лёг на лошадиную гриву и обнял коня за шею, непринуждённо, будто делал это в тысячный раз. Белый жеребец мотнул головой и остановился, но Алей даже не заметил этого.

Мысли смешались, как люди и кони в отчаянной схватке. Алей перестал что-либо понимать. Он окончательно восстановил ход размышлений Улаана-тайджи и вспомнил истории о князе московитов, лютом Летене-Льде, из чьего черепа хан Гэрэл обещал сделать чашу и украсить её рубинами. Легко было опознать слово «Москва»: аналогии возникали как исторические, так и фонетические. Про первый, белокаменный Кремль в Листве Алей тоже помнил. Но остальное...

Всё это не лезло ни в какие ворота.

Такого мира быть не могло.

 

 

Кибитки уходили, дымы костров истаивали в разгорающемся сиянии утра. Солнечные лучи окаймляли края облаков розовато-золотистой тесьмой. Звенела мошка. Из края в край степи гулял вольный, лёгкий душистый ветер. Он доносил отзвуки конского ржания и блеянья овец. Серебряные волны ковыля отливали под ним сиреневым и нежно-зелёным цветом, как самый чистый металл.

Навстречу царевичу мчались, нахлёстывая коней, кэшиктэны, его телохранители и друзья.

Да, они знали, что нельзя тревожить его, когда он слушает голоса, но он задержался противу обыкновения, войско уходило, и кто-то решился отправиться на поиски... Не требовалось долгих гаданий, чтобы узнать, кому пришла в голову дерзкая мысль. Ирсубай-багатур скакал впереди, готовый принять на себя первый удар ханского гнева. На лице его сверкала улыбка. И в пирах, и в бою он улыбался одинаково лучезарно, весёлый и храбрый человек, преданный друг. Алей отстранённо улыбнулся ему в ответ.

- Саин-хатун послала нас! – издалека крикнул Ирсубай; это была неправда, и он знал, что царевич разгадает её.

- Шутник, - ответил царевич. Вышло чуть более грозно, чем он рассчитывал, и багатур приложил руку к сердцу, наигранно клянясь в правдивости своих слов.

Приблизились Ринчин и Шоно-мэргэн. Соловый конёк Ирсубая коротко заржал, мотая лохматой головой. Монгольских кровей, он был настолько ниже Алеева араба, что Алей смотрел на кэшиктэна сверху вниз. В бою кэшиктэны садились на рослых вороных лошадей, но в походе приберегали их, и только Ринчин выглядел сейчас так, как подобало воину сменной гвардии.

Ринчин с трудом удерживал бесящегося жеребца. Диво было, как этот спокойный, будто валун-одинец, и всегда рассудительный воин подбирал себе коней в противовес собственному нраву. «Смирная лошадь подо мной засыпает на ходу, - отвечал он на подначки Ирсубая, - рука устаёт работать камчой». Шоно-мэргэн на своей серой в яблоках кобыле объехал их полукругом и остановил лошадь за спиной у Алея.

Как всегда.

Так бывало уже тысячи раз. Алей узнавал жесты и выражения лиц, оружие и одежду, повадки коней. Одновременная привычность и непривычность происходящего поражала разум. Алей едва не физически чувствовал конфликт прерываний. Он впервые видел этих людей, но он же рос вместе с ними и учился воинскому искусству, доверял им свою жизнь и пил с ними на пирах. Он сватал Ирсубаю его жену и подарил Шоно кровную кобылу.

Ирсубай подъехал вплотную и сказал, понизив голос:

- Прекрасная Саин-хатун сердится, что ты, мой хан, оставил её одну этой ночью. Ты прав, я солгал. Она не хочет и слышать о тебе.

- Хороший друг знает о настроениях жён лучше мужа, - бесстрастно заметил Алей, но весёлый багатур только покатился со смеху.

Ринчин хладнокровно сказал:

- Войско уходит, мой хан. Теперь идти будем быстро. Великий хан велел стягивать отряды. Большая часть обоза останется позади. Твой отец разгневается, если ты пропадёшь в такую пору.

Алей промолчал. «Наш великий отец сам имеет привычку пропадать не вовремя», - рассеянно подумал он. Поддавшись веянию покоя, он смотрел вдаль, в тонкую полосу голубой дымки, где небо смыкалось со степью. Последние кибитки скрылись, и впору было решить, что нет там за нею никакого войска, и не было никогда...

- Где мой брат? – спросил Алей. – Как он?

- Как приказал великий, едет со своими наставниками, слушает об устроении земель и о походах Повелителя Сильных.

Алей застыл в седле. «Грустен он или весел? – мелькнули мысли, принадлежавшие скорей Улаану-тайджи, чем Алею Обережу. – Доволен или терпит ущерб? Никто не скажет, потому что никто, кроме меня, не поймёт».

- Я хочу повидать его, - отрывисто сказал царевич и, не раздумывая, хлестнул коня. – Потом поедем ублаготворять Саин-хатун! – добавил он, не оборачиваясь.

Стук копыт учетверился: пригибаясь к гривам коней, кэшиктэны мчались за господином.

 

 

День вступил в свои права. Облака ушли. Голубой котёл неба пылал в вышине, раскалившись на очаге солнца. На землю опустился тяжёлый зной, голову пекло. Огромная армия растянулась на часы и часы пути. Алей подгонял коня, быстрыми взглядами окидывая дикую и жуткую для него картину, которая, тем не менее, была знакома ему до последней бляшки на конской сбруе. Тумен Хутуги... тумен Галдана... тумен Бухи-сэчэна... чёрные халаты ханской гвардии... Разум отказывался выполнять непосильную задачу. Сознание то и дело норовило отступить в сторону, скрыться за незримой преградой отрицания. Алей сознавал: стоит поставить перед собой воображаемый экран монитора, позволить себе считать, что это всего лишь кино, и станет намного проще мириться с происходящим. Но лайфхакерская интуиция бодрствовала. Она напоминала, что простое и лёгкое решение – неверное. Если Алей мысленно отстранится от реальности, то память Улаана закроется для него, он перестанет понимать язык, забудет имена и звания воинов, норовы нойонов и ханов. Останется только притвориться безумцем, что крайне осложнит его задачу.

Иней ждёт. Маленький брат звал на помощь. Алей уже рядом.

О том, что покинуть параллель без интернета и без помощи проксидемона они не сумеют, Алей предпочитал пока не думать. «По крайней мере, это не постъядерный мир, - сказал он себе и попытался порадоваться меньшему из зол. – Лишних рентген не словишь». Трезвый рассудок немедля напомнил, что можно словить стрелу в бок, и Алей скосоротился.

Поглощённый размышлениями, он едва не промчался мимо китайских возков. Телохранители свернули раньше. Ему осталось только последовать за ними.

Тёмная повозка пованивала. Изнутри подслеповато выглядывали испуганные старики в жёлтых халатах, с жидкими длинными бородами. Посмотрев на них с лёгким презрением, Улаан-тайджи подумал о том, насколько радостней вольно скакать по степи верхом. Монгол встречает свою смерть на коне, полный достоинства. Эти же люди, сморщенные, как печёные яблоки, пытаются бесконечно продлевать жизнь травами и нелепыми взмахами рук и ног.

«Тайцзицюань», - прокомментировал эту мысль Алей и внезапно озадачился: он совершенно не помнил, когда возникло китайское ушу, в тринадцатом веке или позже? Какой, собственно, сейчас век? Если тысяча триста восьмидесятый год, то он золотоордынский царевич, и столица Орды в Сарае на Волге... Алей торопливо зарылся в память Улаана.

Не было никакого Сарая. Только Хар Хорум – Каракорум.

От шока Алей выругался по-русски. Благо, мудрым Лю и Чжану было совершенно не до различения языков: они часто кланялись, будто китайские болванчики. «Китайские болванчики и есть», - подумал Улаан и хмуро спросил по-китайски:

- Где мой брат?

- Благородный Цан-тайджи по распоряжению своего великого отца находится при юртаджи, - ответил Лю. - Он учится тому, как правильно перемещать большие армии.

- Вот как? Наш отец решил, что он уже достаточно вызубрил китайских наук?

Лю согнулся так, что казалось, ещё немного, и уткнётся лбом в дно повозки.

- Великий хан Гэрэл бесконечно прозорлив!

Алей раздражённо выдохнул. При юртаджи – значит, в штабе, среди главных военачальников. Впитывает воинскую премудрость. Конечно, молчаливый Иней никому там не помешает. Но Улаану ехать в штаб было не с руки. Там люди отца следят друг за другом, выгрызая малейшее несогласие, там подозрения достаточно, чтобы сломать хребет, там душно... Алей не знал, кому принадлежит полыхнувшая в нём жажда свободы, но она пришлась ему по душе.

Он подумал немного и спросил у Лю:

- Ты составляешь записки о походе?

- Как и о всех походах великого хана! – китаец поклонился.

- Прочитай последнюю запись, - приказал Алей.

Спеша исполнить веление, мудрец склонился над маленьким резным сундуком, извлёк на свет исписанные листы, начал читать. Услышав «в девятнадцатый год, год Водяной Лошади, со знаком Ян», Алей отвернулся и прикусил губу. Да, он уже понял, что эта параллель сильно отличается от его родного мира; да, знание точного года ничем бы ему не помогло. Но хотелось хоть какой-то определённости... В четырнадцатом веке Орда уже приняла ислам; откуда в памяти Улаана-тайджи духи и демоны исконной Монголии, не менее реальные, чем ночная тьма?

- Едем, - велел Алей, мигом забыв об усердном Лю. – Я хочу видеть брата.

Рыскали долго: Цан-тайджи искусно прятался. Помогли острые глаза стрелка, Шоно-мэргэна. Он издалека заметил в высоких травах вороного коня, на котором сидел бритый наголо мальчик. Спелые, подсушенные солнцем метёлки злаков золотились вокруг него, как дорогой убор. Застыв в неподвижности, маленький всадник наблюдал, как проходят мимо тумены конницы. Алей облегчённо выдохнул.

- Ждите здесь, - сказал он, и кэшиктэны послушно отстали.

Алей хлестнул коня. Сердце его часто билось. Он так долго искал брата, через столько прошёл и столько узнал, и вот... Как странно - найти его здесь, в неведомом времени и пространстве. Но что с того? Алей отправился бы за братом даже туда, где никакого времени и пространства нет. Инея некому больше защитить – и не нужно других причин.

Иней увидел его, но не поскакал навстречу, только повернул голову и напряжённо сощурил раскосые глаза, нахмурившись, будто не верил зрению. Чумазые пальцы его легли на повод верного Этигэла, напряглись, оторвали жеребца от пастьбы. Иней приподнял подбородок. Алей был уже совсем рядом, но брат вглядывался в него так, будто едва различал далёкого всадника.

Алей остановил коня в нескольких шагах. Руки его похолодели и стали влажными. Несмотря на жару, его колотила дрожь.

«Инька, - сказал он безмолвно, одним взглядом. – Маленький».

Казалось, Иней повзрослел за эти несколько дней: осунулся, посуровел, стал даже самую малость выше. И не было уже в чёрных глазах прежнего потерянного, горестного выражения, оно сменилось сухой стойкостью, мужественным спокойствием воина.

Но видение взрослого Инея мелькнуло и исчезло. Братишка моргнул, беспомощно приподнял брови и потянулся к Алею с седла.

- Иней, - тихо произнёс Алей.

Он заставил коня подойти вплотную и поднял руку – дотронуться.

- Алик, - шёпотом проговорил Иней, отстранённо, задумчиво, и вдруг всхлипнул: - Алечка...

Младший царевич отвернулся, прижав к лицу раззолоченный рукавчик. Плечи его задрожали от рыданий. Алей растерянно смотрел на него, не зная, что сказать.

- Я тебя всё время искал, - наконец, выдавил он, запоздало поняв, что говорит по-русски. – Всё время.

Иней втянул носом сопли. Поднял на брата чёрные отчаянные глаза. Бездумным движением он вытянул из колчана стрелу для детского лука и стал теребить её в пальцах; Алей с удивлением отметил эту незнакомую новую привычку.

- А папа маме не позвонил? – вдруг сипло спросил Иней.

- Нет.

- Я так и знал, что он соврал, - Иней стиснул стрелу в пальцах. – А обещал позвонить.

- Я за вами гнался, - зачем-то сказал Алей. – Чего только не видел. Я избу видел, где ты на столе ногтем писал. И записку твою нашёл. Там, где ночь.

Иней подумал, морща лоб.

- Это мы от тебя убегали, значит? – спросил он.

- Да. Наверно.

- Так я и знал, что мы неправильно убегали, - ожесточённо сказал Иней. – Не надо было убегать. А папа – раз-раз, спасайся кто может.

Недовольно раздувая ноздри, он сломал стрелу и бросил обломки на землю. Алей улыбнулся.

- Вообще-то я был не один, - сказал он, движимый внезапным наитием. – Со мной был Летен Истин. Может, это от него надо было спасаться?

Иней удивлённо покосился на него.

- Какой Летен? – спросил он по-монгольски. – Урусут? Ледяной Князь? Как он мог быть с тобой? Он наш враг. И он далеко. Но мы его победим.

Алей покачал головой.

- Я не знаю, что происходит, - невольно он ответил на том же языке. – Но что-то очень странное. Цан, ты понимаешь, что случилось? Как мы здесь оказались? Где мы были вчера?

Цан-тайджи похлопал Этигэла по крутой шее, пожал плечами.

- Вчера, - сказал он, - мы с папой были в Верхнем мире. Папа часто ходит в Верхний мир.

Алей открыл рот – и закрыл.

Поразительным казалось совпадение, хотя что могло быть естественней: Старица и Река Имён, интерфейс вселенских админов, Верхний мир... обиталище богов и духов. ЦУП демиурга Васи. То, что крашеный псих Василёк Полохов в этой системе координат становился, ни много ни мало, богом, насмешило Алея. «А ведь в этой параллели тоже должны быть Якоря, - осенило его в следующий миг, и он вскинулся так, что белый жеребец замотал головой, грызя удила. «Если есть Якоря, - быстро рассуждал Алей, - значит, кто-то умеет выходить к Реке Имён, то есть кто-то может дать нам код доступа!» Он вообразил себе местного админа: не иначе, им должен был оказаться какой-нибудь шаман. Или святой монах, если искать на Руси. «Сергий Радонежский? – подумал Алей и сам поёжился от дерзостности предположения. – Не факт, что здесь существует Сергиева Лавра... И я, минуточку, ордынец».

- Алик? – осторожно сказал Иней. – Ты чего?

- Думаю, - ответил Алей, по новой своей привычке укладываясь на гриву. – Думаю, как нам отсюда выбираться.

Иней засопел и кивнул.

- Мама, наверно, волнуется, - сказал он грустно и спросил: - Алик, а почему папа такой? Он раньше тоже такой был?

- Какой?

- Ну... такой, - Иней неопределённо повёл рукой в воздухе. – Как будто что-то знает и не говорит. Как будто куда-то идёт – и не поймёшь, куда. Как будто ему что-то очень нужно, но...

- Но что?

- Не знаю, как сказать, - Иней зажмурился. – Как будто это секрет какой-то, и он никому не может сказать. Но очень хочет сказать.

Алей скрипнул зубами и как мог мягко ответил:

- Я думаю, мне скажет.

- Наверно... – и Иней вдруг приободрился, точно лишь сейчас понял, что старший брат наконец вместе с ним. – Алик, знаешь, я тоже много-много всего видел! Ещё больше, чем ты. Папа столько всякого знает, столько показал. Я Нефритовую Электричку видел, вот, мы на ней ехали! На ней дядя Семён тридцать лет едет и столько же ехать будет.

- Нефритовая Электричка? - настороженно переспросил Алей: молния озарения зажглась позади глаз, но он никак не мог уловить её.

- Да, - вдохновенно сказал Иней. – Она такая красивая! Едет по серебряным рельсам, а вокруг... очень красиво. Лес такой. Светится.

- Светится - лес?

«Старица, - понеслись, спотыкаясь, мысли, - Река Имён...»

- Туман, - сказал Иней, - и облака. И лес такой очень-очень красивый. Как в кино, даже лучше. У папы там палатка стоит. Мы там ночевали. Прямо в Верхнем мире у папы палатка, круто, правда?

«Нет, - разочарованно подумал Алей, - не Старица. Там же нет ночи».

- И мы оттуда выходили в разные места, - сказал Иней. – Я даже не знаю, как это так. Сначала в одно место, потом в совсем другое, потом вообще в центр города прямо из леса.

«Старица – это демонстрационная версия, - понял Алей, - с ограниченными возможностями. Возле Реки бывает ночь. Значит, папа действительно выходил к Реке».

- И сюда мы тоже из того леса попали, - продолжал Иней, - я теперь вспомнил. Мы в палатке спали, мне было грустно очень. Я скучал по тебе. И я сказал папе: «Папа, я скучаю по Алику», - а папа сказал: «Тогда пойдём к Алику», - и мы пошли в лес и нашли там коней. Моего Этигэла и папиного Шонхора. И мы поехали... – Иней запнулся, - и приехали сюда, - закончил он растерянно.

Алей молчал.

Клубилась пыль, поднятая копытами ордынских коней. В серых тучах блестели, как молнии, острия копий.

- И утром ты проснулся в юрте, - медленно сказал Алей.

- Да, - Иней потупился. – Алик, а ты как сюда попал?

- А я заснул и тоже тут проснулся, - Алей улыбнулся, не желая пугать брата. – Я очень хотел тебя найти, Инь. Я тоже очень скучал. А папу ты видел уже? В смысле – здесь?

- Нет, - ответил Цан-тайджи. – Папа командует войском. Объезжает передовые тумены. Улаан, а почему московиты непокорные? Все покорные, они нет.

- Подожди, - сказал Улаан и задумался.

«Я видел Нефритовую Электричку, - сказал он себе, - видел, как она идёт по берегу озера, в лесополосе. Из Старицы, которую показывала мне Осень, к этому озеру выхода нет. Значит, оно – часть речной системы, и Электричка тоже часть системы. Я видел Реку Имён...» Это внушало некоторый оптимизм. «Если я мог увидеть Реку, - думал Алей, - значит, я могу к ней и выйти. Тем же путём, что и папа. А потом вернуться домой, вместе с Инькой. Пускай это будет план «Б». Всегда нужно иметь план «Б». Если я не найду админа, то найду способ выйти к Реке, и пусть Вася сам ищет своего проксидемона».

И мысль о проксидемоне потянула за собой другую мысль, которая сплелась со словами Цана, породив новое пугающее озарение. «Не жалко тебе отца? – хихикая, спрашивал когда-то Алея Нириэкс, Демон Отдельного Времени. – Летен его раздавит».

Улаан облизнул внезапно пересохшие губы.

Монгольские тумены шли к реке Немясте, навстречу русскому войску, во главе которого стоял беспощадный московит Летен.

 

 

Налетел порыв ветра, пригнул травы. Трубно перекликаясь, в поднебесье летели лебеди. Алей проводил их взглядом и заметил ястреба, который стремительно приближался со стороны войска. Должно быть, кто-то из ханов решил пренебречь приказом и позволил себе охоту на марше... узнает великий – будет в гневе.

«Улаан должен был увидеть, чем кончится эта битва, - подумал Алей. – Я и так знаю. Удивительно, что папа не отдаёт себе отчёт... Или у него другая цель? Я не понимаю его. Я не могу его предсказать».

Он не оборачивался, хотя уже слышал стук копыт: кто-то скакал к ним. Он подумал, что это, как всегда, Ирсубай, но нет – то был незнакомый нукер, сивоусый, со шрамом на пол-лица. Остановив коня, воин коротко поклонился и сказал:

- Царевич, твой великий отец приказывает тебе явиться к нему. Он с передовым туменом.

- Я немедленно отправлюсь.

Нукер снова поклонился и ускакал.

Алей повернулся к брату. Иней напряжённо смотрел на него, терзая в пальцах камчу.

- Я вернусь, - сказал Алей в ответ на молчаливый вопрос, - и мы поговорим ещё.

Он окинул сощуренными глазами горизонт – от края до края земли вставала мгла над нескончаемыми колоннами конницы. Выше неё плыли туги-знамёна и значки туменов. Алей уже изготовился хлестнуть коня, но невысказанные слова поднимались к горлу, и он задержался на миг, только сказал совсем не то, что хотел. Не надо было Инею волноваться о нём, маленький и так намучился... Алей улыбнулся и сказал:

- Не грусти, Толстый!

Вопреки обыкновению, Иней не обиделся. Братишка засмеялся и ответил Алею:

- Не буду, Тощий.

Алей прыснул и, не медля уже больше, свистнул в воздухе упругой плетью.

Гэрэлхан не ждал на одном месте. Долго пришлось царевичу и кэшиктэнам преследовать повелителя. В сопровождении личной сотни он скакал от одного тумена к другому, наблюдая за тем, как держатся войска на марше. Улаан знал, что в такое время обнаруживаются недостачи и упущения, которые тысячники и темники во время смотров исхитряются скрыть от всевидящего ханского ока. Хромых и изъезженных лошадей прячут, воинов с плохим оружием отсылают с поручениями или велят им сказаться больными и сидеть в юртах. В походе такое войско спотыкается, как конь, который ушиб ногу. В преддверии жестокой схватки нет мелочей, и сам великий Гэрэлхан неутомимо мчится от северных сторожевых застав к южным через весь строй военной орды. Здесь и там выныривает из бурой клубящейся пыли его личная сотня. Они как призраки. Каждый нерадивый воин, каждый проворовавшийся десятник будет уличён и наказан. Так затачивается остриё великого оружия. Когда алгинчи-передовые увидят алые щиты передового полка урусутов, поздно станет готовиться к бою.

- Нам не догнать великого хана, - сказал Ринчин, когда солнце миновало зенит. Как всегда, никто не мог спорить с ним, и суровый кэшиктэн едва приметно улыбнулся. Ирсубай только пробурчал с досадой, что Ринчин мог бы изречь эти мудрые слова и пораньше.

- Да, - сказал Алей. – Мы узнаем, где он, только к ночи, когда поставят золотую юрту. Сейчас едемте же к Саин-хатун. Думаю, она уже сменила гнев на милость и велит заколоть для нас жирного жеребёнка.

Все довольно засмеялись, а Шоно выразительно потёр кулаком голодное брюхо.

Улаан знал, что его Саин настоящая отважная монголка и заботливая жена. Со своими слугами и рабынями она ускакала далеко вперёд, чтобы приготовить всё для короткого дневного отдыха. Её маленький лагерь обнаружился на берегу безымянной степной реки. Между кибитками натянули огромные полотнища, создав прохладную тень среди жаркого дня. Царевна не велела варить жирной похлёбки, чем изрядно опечалила Шоно. Она приготовила угощение из вяленой конины, сушёного творога и тонких лепёшек, предложила гостям засахаренные плоды и орехи на серебряных блюдах. Ирсубай издалека увидал, что девушки Саин уже сидят на бурдюках с кумысом, чтобы он пенился, когда его будут разливать в чаши. Кэшиктэн радостно присвистнул.

- Чтоб ты на охоте был таким зорким, - поддел Шоно-мэргэн, и весь оставшийся путь багатуры с хохотом задирали друг друга.

Алей молча улыбался, не глядя на них, и улыбка застывала на его лице гипсовой маской. Он никогда прежде не видел Саин-хатун, но четыре года назад он взял её в жёны, и любовь их была взаимной... Алей уже догадался, как вести себя в этом чуждом и невозможном мире: главное – не задумываться, наподобие гусеницы, не считающей при ходьбе свои ноги. Не думай ни о чём – и колени твои уверенно сожмут конские бока, и стрела полетит в цель, и нойоны будут повиноваться царевичу. Так можно было принять невесть откуда возникшую дружбу, но супружеские отношения – это всё же нечто большее... Алей вдруг спросил себя, мог бы он жениться на Осени - и едва удержался от нелепой ухмылки. Это было примерно как жениться на сервере. Алей кое-что смыслил в системном администрировании, но явно не столько.

Его хатун вышла из-за кибитки.

Шоно и Ирсубай замолчали.

Алей поднял глаза, моргнул, будто ослеплённый, и с трудом проглотил комок в горле. Он ожидал, что Саин окажется красива, как-никак, ханша... Царевна прикрыла глаза узкой ладонью и подняла подбородок.

Она была похожа на Нефертити. На живую юную Нефертити, что ходит по-кошачьи мягко и высоко несёт гордую голову на лебединой шее. Её лицо не было достаточно плоским, а глаза – достаточно узкими, чтобы она считалась красавицей по монгольским канонам. Улаан смутно вспомнил, как наложницы нашёптывали ему: некрасивая Саин - ведьма и приворожила господина волшебством. Алей не знал и знать не хотел, что на этот счёт думал Улаан. Бюста египетской царицы Улаан не видел.

«И повезло же мне», - ошалело подумал Алей. Саин не искажала своих черт краской, не увязывала волос в двурогую причёску ханши, и даже золота на ней блестело немного. К чему это ей?.. Очарованный, он даже спешиться забыл. Саин, улыбаясь, подошла ближе, подняла по-весеннему прекрасное лицо и положила красивую руку на стремя. Опомнившись, Алей слетел с коня.

Он понимал, что сейчас наваждение рассеется. Это было неизбежно. Весь срок колдовству – несколько мгновений. Жгуче не хотелось прощаться с ним. Но как бы прекрасна ни казалась Саин-хатун издалека, есть то, чего рождённый в двадцатом веке не сможет простить средневековой степнячке.

Саин-хатун обняла мужа и приникла к его груди. Алей склонился над её макушкой.

И от сердца отлегло. Саин пахла звериной шерстью, раскалённой солнцем выделанной кожей и грубыми сандаловыми притираниями – но вовсе не кислой грязью, чего он боялся. Кошачий дикий запах вовсе не отталкивал. «Экзотика», - подумал Алей и на сей раз не сдержал глупую ухмылку. Всё же ему невероятно везло с женщинами.

- Должно быть, я чем-то провинилась перед тобой, господин, - нежным глубоким голосом проговорила Саин, и у Алея по спине скатились щекотные мурашки. – Я прошу прощения. Я забылась от счастья, видя тебя.

Она увлекла его в тень кибитки и усадила на лучшее место, а потом принялась угощать. Алей чувствовал себя пьяным без кумыса. В голове крутилось что-то про топ-моделей мирового уровня, а также про то, что главному герою полагается принцесса. Девушки Саин перешучивались с приятелями Улаана, скоро Ирсубай скрылся за кибиткой вместе с двумя хохотушками. «Не был бы я воином, - говаривал он, - стал бы улигэрчем. Рассказывать сказки я хорошо умею». А впрочем, он обошёлся бы и без сказок: длинные глаза, высокие скулы, повадки леопардовы – красавец! Ни одна девушка не устоит.

Шоно сосредоточенно набивал желудок, а Ринчин задремал в тени.

Спустя несколько минут Саин придвинулась к плечу Алея и тихо спросила:

- Что ты видел?

Алей вздрогнул. Беспечная истома рассеялась вмиг. Он знал, что Саин заговорит об этом, и знал, как тяжело будет молчать.

- Что ты видел утром, уехав в степь с тремя стрелами? – повторила она.

Алей прикрыл глаза.

- Ничего, - как мог спокойно ответил он.

Это была правда. Мысленно он прибавил: «Утром – ничего. Я видел позже».

- Я знаю, что муж мой – вещий, - втекал ему в уши мелодичный шёпот прекрасной степной ведьмы, - я и сама – вещая, но куда мне до тебя, господин. Я вижу, что сердце твоё омрачено печалью. Открой мне его, прошу тебя. Я истомилась от беспокойства.

Алей медленно улыбнулся.

- Ты знаешь, что я ничего тебе не скажу.

Саин потупилась.

- Знаю, - сказала она. - Тогда поклянись хотя бы, что не оставишь меня, мой хан.

Улаан вдохнул и выдохнул. «Конечно, не оставлю», - хотел было ответить он, когда неумолимый рассудок словно бы окатил его ведром колотого льда. «Как только я пойму, как попасть отсюда к Реке Имён, - напомнил себе Алей Обережь, - я немедленно заберу Инея и пойду домой. И лучше бы это случилось пораньше».

- Я права! – горько сказала Саин. – Тебе открылось что-то ужасное. Но знай, - глаза её сузились и бешено засверкали, - даже если ты вздумаешь оставить меня - я тебя не оставлю. Я пойду за тобой куда угодно и приму любую судьбу.

Алей поставил наземь пустую чашу и встал.

- Будет, как ты хочешь, хатун.

 

 

Вокруг золотой юрты пылали костры. Хэбтэгулы, ночная стража, почти неразличимые в своих чёрных доспехах, окружали её кольцом, сквозь которое не могла проскользнуть и мышь. Неподалёку, окружённое странным слабым свечением, высилось Цаган-сульдэ, святое Белое Знамя, окружённое восемью малыми знамёнами. Хвосты белых жеребцов, из которых оно было собрано, оживали на глазах, приподнимались и искрились, потрескивая, точно перед большой грозой. Улаан задержал взгляд на знамени, пытаясь понять его волю, но не успел прочесть знаки, видимые ему одному. Нойон, имени которого Улаан не помнил, а лицо едва различил в тенях, сказал царевичу, что великий хан давно ждёт его. Кэшиктэны не шелохнулись, когда Улаан миновал их строй, даже зрачки не дрогнули в узких глазах. Острой стрелой, по обычаю, Алей поднял полог в дверном проёме и шагнул через порог золотой юрты.

Войдя, он глубоко поклонился, медленно выпрямился и поднял глаза.

Спустя десять лет неведения, спустя бесконечные дни невероятной погони он, наконец, видел отца.

Поджав ноги, великий хан сидел на груде подушек, в стороне от восьминогого своего трона. Золотое шитьё его халата мерцало в колеблющемся свете огней. Возле правой руки хана лежала сабля в дорогих ножнах, а перед ним расстилалась шкура белого барса. Седеющие длинные волосы, заплетённые в косы, спускались на плечи Ясеня. Лицо его сохраняло совершенную неподвижность, и был он – степной истукан, воплощение духа гнева.

Улааном внезапно овладела робость. Никто не знал Гэрэлхана до конца, даже его старший сын-ясновидец. Никто не мог прочитать его мысли, предсказать его следующий приказ. И никто не знал, насколько глубоко проникает в душу человека страшный взор чёрных огненных глаз, так непохожих на зелёные глаза пращура-Тэмуджина, и вместе с тем - так похожих...

- Здравствуй, отец, - сказал Улаан.

Ему едва удалось заметить движение: стремительно, как молодой хищник, хан встал. Дрожь пробежала по спине Улаана.

Ясень подошёл к сыну и крепко стиснул его плечи сильными руками. Заглянул в лицо.

- Так вот ты какой, - по-русски сказал великий хан Гэрэл, и суровый рот его разомкнулся в светлой улыбке, а раскосые глаза заблестели. – Алик. Выше меня вымахал, а весишь, небось, как один мой ботинок. Мало каши ел!

У Алея сдавило горло.

Он открыл рот, но не мог даже глотнуть воздуха, не то что сказать слово. Все мышцы его напряглись, и разум не знал, какое отдавать им веление. Кинуться на шею вновь обретённому отцу? Дать ему в ухо за всё хорошее? Развернуться и убежать куда поглядят глаза? «Папа», - беззвучно проговорил он, и Ясень тряхнул его за плечи, приводя в чувство.

- Эх ты! – сказал он, смеясь. – А я тебе тумен дал. Какой тебе тумен! Ты с собственным конём не управишься.

Алей поперхнулся и закашлялся.

Отец заметно постарел с тех пор, как он последний раз видел его въяве. Волосы пробила седина, возле глаз и рта залегли морщинки. Но что до остальных перемен, то Алей не мог сказать, произошли они в отце или в нём самом. Ребёнком он радовался папиной беспечности и лёгкости нрава, ребёнка завораживали папины фантазии, приводило в восторг то, как легко папа шёл на риск. Папа был сильным и смелым, весёлым и мужественным – лучшим в мире отцом. И всё это осталось с ним, но Алей больше не был ребёнком.

Папа очень легко менял темы разговора, а с ними эпохи, миры и личности. Это, мягко говоря, обескураживало. И меньше всего сейчас Алей мог понять беззаботность, с которой Ясень играл в свои игры. Дикая мысль забилась между висками: «Папа что, всерьёз... всерьёз ведёт Орду на Русь?»

- Туменом управляет Хурамша-нойон, - сказал Алей по-монгольски, после чего задал, наконец, вопрос, который в последние минуты владел всем его существом: - Папа, что ты делаешь?!

Ясень рассмеялся и отпустил его, прошёл к трону и уселся, закинув ногу на ногу.

- Что именно? – сказал он. – Ну и лицо у тебя! Глаза как плошки.

Алей облизнул пересохшие губы.

- В этом нет ничего смешного! – выпалил он. – Папа... объяснись, чёрт тебя дери!

- Ну вот уже на что-то похоже, - заметил Ясень. – А то стоишь, глазами лупаешь, как маленький. Это, Алик, как нетрудно заметить, большой военный поход.

- Поход куда? – отрывисто уточнил Алей. Растерянность мало-помалу покидала его, сменяясь давней, выдержанной, как вино, яростью.

Ясень улыбался. Ему нравилось то, что он видел.

- На нижней полке, - негромко, доверительно сказал он, - в коридоре стояла трилогия Яна. Мы с тобой ещё её вместе читали, когда тебе девять было. Помнишь названия томов? «Чингисхан», «Батый»...

И он замолчал. Он сидел и ждал, мало-помалу обратно превращаясь в хана Гэрэла, и хан бессветно улыбался сыну тонкими каменными губами. «Идолище», - с неприязнью подумал царевич Улаан и на мгновение прикрыл глаза.

- «К последнему морю», - покорно договорил он.

- Да, - сказал хан. - Поэтому мы здесь. Я хочу попасть к морю, Улаан.

Алей взглянул исподлобья.

- К Морю Имён? – спросил он, хотя ответ знал заранее.

- К нему, - лицо хана странно озарилось. – Это единственное истинное море. Первое и последнее.

Алей тяжело перевёл дух.

- Хорошо, - сказал он после долгой паузы. – Но почему - так? Зачем всё это? Зачем ты забрал Иньку? Зачем... это вот?! – и он раздражённо тряхнул рукой, указывая на полукруглый свод юрты. – Это дикие игры, папа.

- Это мужские игры, - заметил Ясень не без удовольствия. – Я думал, тебе понравится, Алик.

На миг Алей потерял дар речи.

- Что? – тихо переспросил он.

Ясень вздохнул. Опечаленно он прикрыл узкие глаза, повесил голову, и косы соскользнули на блистающую золотом широкую грудь. Алей мрачно ожидал ответа.

- Упустил, - странно сказал Ясень, побарабанив пальцами по колену.

- Что?

- Упустил тебя, говорю. Рано ушёл, оставил при мамкиной юбке. Прости, Алик, хоть и не было в том моей вины. Ну ничего. Инея я забрал вовремя. Мужик вырастет.

И Алей вызверился.

- Мужик? – сквозь зубы повторил он; голос его сорвался. – Значит, надо было отобрать его у матери, запугать до смерти, загнать, куда Макар телят не гонял... надо было свести маму с ума, надо было заставить меня лезть чёрт-те куда, связываться чёрт-те с кем...

- С Вороновым ты сам по своей воле связался, - сказал Ясень, ухмыляясь. – А насчёт остального – так погляди, какой эффект! Был девочка Алечка, а стал злой монгольский парень. Боец! Мужик! Стоишь передо мной, набычившись, ничего не боишься, за нож хватаешься. Приятно взглянуть.

Алей опамятовался и убрал руку с рукояти кинжала. Но суженными глазами он смотрел на отца, и ноздри его раздувались.

- Это твои методы воспитания? – процедил он.

- Мои, - не стал отрекаться Ясень. – Чуток экстремальны, но как иначе? Время-то упущено.

- Время, - вполголоса повторил Алей, болезненно распрямляясь. Дыхание стесняло от трудно сдерживаемого бешенства. – Время... Что ты сделал с матерью? С ней ты почему так поступил?! Она же всю жизнь любила только тебя!

Лицо Ясеня со вскинутыми бровями на миг окаменело, а потом стало угрюмым. Весёлость ушла из его глаз. Он будто постарел. Теперь он смотрел на сына холодно, тяжёлым взглядом степного владыки.

- Потому что у мужчины должна быть гордость! - сказал он. - Я бы понял, Алик, если бы она просто вышла замуж. Дело такое, я десять лет как подснежник, женщине тяжело одной. Но она венчалась! Вступила в церковный, нерасторжимый брак. Какого же хрена, если она только меня любила всю жизнь, навечно вместе она захотела быть с Шишовым? Думать же надо, что ты делаешь. Даже если это всё высокие материи, которые нельзя пощупать. Особенно - если.

Алей не ответил.

Отец тоже молчал теперь. Он опустил веки и облокотился о колени, странно, печально искривляя рот.

- Что теперь? – спросил Алей.

Ясень снова усмехнулся, хотя и без прежней лёгкости.

- Теперь, - ответил он, - марш-бросок к Немясте. Есть у меня ещё одно дело.

Алей открыл рот - спросить, какое, - но сам понял быстрее.

- Летен?

- Улусник мой и раб Летька Московский.

- Как он здесь оказался? Ты и его впутал?

Хан поднял свинцовый взгляд.

- Впутал его ты, - сказал он. – А здесь он оказался по собственной воле.

Алей не поверил.

- По собственной, - продолжал Ясень. – Он гнался за мной. Благодаря тебе, почти догнал. Я тебя прощаю за это, Алик. Ты не понимал, что делаешь, а я тебе не объяснил. Но всё-таки не могу не спросить. Алик, ты же видел, что он такое, не мог не видеть. Почему ты связался с ним?

Алей сжал зубы. Ставя себя на место отца, он сознавал, что его поступок труднообъясним, а пожалуй, и глуп. Заключая договор с Летеном, Алей не видел и не понимал того, что было тогда уже известно Обережу-старшему.

Но и Ясень не понимал своего сына. Отец не понимал, на что могла подвигнуть Алея любовь к брату. Он считал Алея тепличным мальчиком, робкого десятка, не нюхавшим пороху. Он считал, что достаточно хорошенько напугать Инея, чтобы избавить его от таких же недостатков характера. Он считал, что это достойно мужчины - находить развлечение в чужом горе и ужасе.

Алей криво улыбнулся и ответил:

- Тебе не понять.

Ясень смерил сына пытливым взглядом и легко согласился:

- Наверно. Не бойся, с Летеном я разберусь сам. Уже практически разобрался.

- Ты его недооцениваешь, - сказал Алей. Пасмурная усмешка не покидала его губ.

- Нет. Как раз я оцениваю его верно, - и Ясень вдруг оскалился с прежним весельем.

...Маленькая молния, внезапный инсайт: озарение лайфхакера посетило Алея, и он судорожно глотнул спёртый воздух юрты, стиснул в пальцах плотный шёлк халата. Сейчас, глядя в непроглядно-чёрные, жуткие, смеющиеся глаза отца, он наконец понял то, что должен был понять много раньше.

Предел.

Предел Летена исчез из сфер его представлений после того, как в родной мир возвратился Ясень.

Это было немыслимо, но отец Алея уже совершил множество немыслимых вещей. Алей не видел причин сомневаться в его могуществе. Значит, Предел? Его можно каким-то образом отнять? Но ведь это неотъемлемая, базовая часть человеческой индивидуальности, много глубже, чем вкусы и привычки; она сравнима разве что с темпераментом. Предел не меняется после личностных кризисов – наоборот, эти кризисы приближают человека к Пределу. Алей имел смелость предполагать, что Предел не способна отнять даже лоботомия.

Нет, забрать его нельзя. Но, очевидно, можно блокировать. Только как это возможно технически? И... ради чего?

...а могущество Ясеня всё же имело границы. Некоторые вещи были ему неподвластны.

Алей сплёл пальцы в замок и сжал до боли.

- Ты отсёк Летена от его Предела? – очень спокойно спросил он.

- Дошло наконец-то? А ещё, говорят, гений, - Ясень зажмурился и зафыркал. – Алик, ты же не станешь спорить с тем, что этот Предел нужно было закрыть? Из человеколюбия хотя бы. Хватит с Росы одного Вождя народов.

Алей не поверил ушам. Озадаченно он уставился на отца. На его золотую шапку и серьги, на сапоги с загнутыми носами и кривую саблю в узорных ножнах, на унизанные перстнями длинные пальцы. Страшные шутки у Ясеня Обережа... Если он шутит – то каковы истинные причины его поступков? Чего он хочет добиться?

А если папа серьёзен - то в своём ли он уме?

- Папа, - осторожно сказал Алей. – В настоящий момент ты - хан Великой Орды.

- Да, - сказал Ясень. Он явно не видел противоречия. – Я кое-что не закончил. Но закончу в ближайшее время. А потом мы отправимся к Морю. Ладно, - он хлопнул в ладоши, - на сегодня хватит. Я позову тебя потом. Иди.

Алей втянул воздух сквозь зубы – и выдохнул, ничего не сказав. Повернулся и вышел.

 

 

От золотой юрты великого хана Улаан-тайджи ускакал прямиком к Саин-хатун. Его преследовала мысль, что стоило бы ещё раз навестить Инея, но сейчас он всё равно ничего не мог бы придумать. А печаль Саин отзывалась в его сердце как собственная печаль, и хотелось утолить её, обняв жену. Алей успокоил себя тем, что ему надо прежде всего отдохнуть, расслабиться и подумать, чтобы потом с успехом потрудиться. Слишком много всего случилось. Поразмыслить ему лучше всего удалось бы в одиночестве... но это здравое соображение он вовсе отбросил, нахлёстывая коня. В конце концов, мог главный герой стосковаться по своей волшебной принцессе?

Саин ждала его с ужином и улыбкой. Звезды загорались в августовском небе, несчётными огнями костров встречала их степь. Фыркали лошади, слышались песни – кто-то похвалялся победами, кто-то тосковал по любимой. На мгновение Алей ощутил удовлетворение и радость, принадлежавшие Улаану-тайджи – радость большой войны и удовлетворение от вида мощи монгольского войска. Опрометчив Ледяной Князь, что выбрался за стены своей белой крепости – эту силу ему не одолеть, и столетиями будет греметь в степи слава о победах хана Гэрэла...

Девушки Саин стреножили его коня и по знаку ханши удалились куда-то в ночь. Алей перекусил копчёными языками и варёным рисом, облизал пальцы, выпил кумыса. Саин, загадочно улыбаясь, потянула его за собой в юрту, и он, опустив полог, привлёк к себе жену. Она обхватила ладонями его голову и прижалась лбом ко лбу. Алей поцеловал её, опускаясь вместе с нею на кошмы, и она тихо сказала:

- Что ты видел сегодня утром, господин мой?

Алей разомкнул объятия.

- Ты знаешь, что я не скажу тебе, - повторил он, всё ещё оставаясь Улааном-тайджи, вещим царевичем.

- Но я могу догадаться, - сказала Саин со щемящей грустью в голосе. – Ах, как ты жесток, мой хан!

- Что?

- Ты оставляешь меня в неведении, мучиться догадками. Разве ты не понимаешь, что легче знать страшную правду?

- Легче всего ничего не знать, Саин.

- Но я не могу не знать ничего! – Саин привстала на коленях, ловя его взгляд. – Я вижу тебя! Моё сердце – твоё сердце. Моя бабка была шаманкой, от неё я унаследовала чутьё. Но я не умею добиваться от духов такого ответа, какой они дают тебе. Я слышу только «да» или «нет», и сейчас слышу - «нет».

Алей покачал головой. Было темно, только теплилась свеча в дорогом, заморского стекла фонарике. В неверном трепещущем свете раскосые глаза Саин мерцали, мерцало шитьё на её одеждах и драгоценности в ушах и на запястьях, а очертания её тела и причудливые извивы чёрных кос таяли во тьме. Она казалась порождением ночи – не грозного смертного мрака, а мягкой, ласкающей темноты, таящей секреты зачатия и рождения новой жизни.

«Осень, - вдруг вспомнил Алей. – Золотая девушка-киборг, - и почему-то прибавил: - Урусутка». Степная царевна-шаманка Саин была так глубинно, так ярко непохожа на Осень - словно фантазия, всплывшая откуда-то из подсознания... И змеёй метнулась позади глаз Алея бледная молния озарения, предвестница невозможной догадки, но Алей поймал её и придушил.

Он обхватил жену за талию и крепко прижал к себе.

- Что ты хочешь узнать ещё? – спросил он.

- Я хочу знать, что случится, - ответила она серьёзно, и Алей так же серьёзно сказал:

- Ты знаешь.

Саин опустила голову, ткнувшись лбом в его плечо.

- Он победит, ледяной урусут? Не может быть. Гэрэлхан непобедим. Но многие погибнут в битве? Падут Ирсубай, Ринчин, Шоно? Ты сам потеряешь жизнь?

Алей молчал. Саин чуть отстранилась, губы её изогнулись в выражении страшной тоски.

- Умоляю, скажи мне, – прошептала она. - Если нас ждёт чёрная судьба, я сяду на коня и возьму боевой лук. Я могу его натянуть, ты видел, я стреляю метко. Хочу пасть в битве рядом с тобой. Не буду добычей урусута.

Алей нервно тряхнул головой и встал. Вся кожа на теле его дёрнулась, будто у зверя.

- Я больше ничего не скажу, - проговорил он. – Тебе теперь тоже придётся молчать, Саин.

Царевна поднялась гибким звериным движением, упрямо приблизилась и взглянула ему в лицо. Глаза её горели мрачным огнём.

- Нет, ты не оставишь меня, - сказала она твёрдо. – Знай, я готова ждать в юрте вестей о победе, но других вестей не стану ждать смирно.

Алей вздохнул.

- Будет, как ты хочешь, хатун.

 

 

Ночью Улаана-тайджи мучили кошмары. Любимая жена-шаманка прижималась к нему, пытаясь отогнать злобных духов, шептала заклятия, но так страшны были его сны, что даже Саин отступилась и тихо заплакала, лёжа ничком рядом с мужем и пряча лицо в рукавах.

Ему снились два мангуса - один высокий, похожий на барса, другой низкий и толстый, медлительный, как китайская черепаха. Мангусы рука об руку шли по длинному коридору, блиставшему белизной, и беседовали о Геобазе Ялика, в которой то и дело возникали несуществующие в этом мире страны и города. Они двигались, умаляясь, по неведомому сверкающему дворцу и наконец совершенно исчезли в сиянии, но в тот же миг из него родилась женщина-мангус – урусутка с волосами из золота. Глаза её были похожи на два дымовых отверстия юрты, над которой вечно стоит пасмурный день.

Эта женщина-мангус вселяла в душу невыносимый страх. Так мог бы, верно, выглядеть Ледяной Князь московитов, родись он женщиной. Нагая и белая, как снег, она возвышалась посреди океана света и смотрела в огненное зеркало, произнося странные слова. Они были похожи на заклинание, но звучали как приказ, и с каждым словом за спиной белой женщины всё яснее обрисовывался иной силуэт, во много раз величественнее и ужасней.

Вот что говорила золотая мангуска:

 

скалистое поле

молнии мечут славу

две чашки горя

летит фотография птицы

голодное море

города радости

карандаш

зима приближается слева

 

И с последним словом облик Повелителя, молчавшего за её спиной, обрёл полную определённость.

Но Улаан не успел его разглядеть. Сон сменился. Сияние погасло, исчезла мангуска и её чудовищный бог. Теперь царевич стоял на улице города, странно знакомого, хотя и непохожего ни на один город, где до сих пор ему довелось бывать.

Здания здесь были выше гор и уходили к самому небу, а невозможно гладкие стены их так сверкали на солнце, будто их изготовили из сплошного алмаза. Улицы были широкими, как площади, а площади напоминали замощённые камнем моря. Тьмы тем жителей обитали здесь, и их страх колыхался сейчас над крышами невообразимо высоких зданий, как густой серый туман. Слышался запах гари, хотя нельзя было увидеть пожара.

И Улаан увидел танки, входящие в город. Они медленно плыли по улицам и площадям, от скверов к скверам, от фонтанов к фонтанам – казалось, отдельно от них плывёт их могучий рёв, поднимаясь высоко, опережая ход тяжких тел защитного цвета. Танки вела мрачная воля Летена Московита.

Не просыпаясь, Улаан судорожно встряхнулся и увидел другое.

Тяжёлая русская конница разворачивалась в лаву, чтобы смять отступающих степняков, не дать опомниться разгромленному войску. Их гнали и гнали, отмечая путь мёртвыми телами, а впереди уже показались юрты куреней...

Улаан проснулся от собственного крика.

 

 

«Папа не может этого не понимать, - думал он в ту ночь, задыхаясь, вспотев под волчьим одеялом. – Даже если он сумасшедший, он не настолько сумасшедший». Ясень направлял Орду так, будто был уверен в победе. Но он должен был знать, что идёт навстречу разгрому. Несообразность эта не давала Алею покоя. Отцу до такой степени застит глаза возможность блокировать Предел Летена? Он рассчитывает на то, что у этого мира другая история? Он до такой степени вошёл в роль ордынского хана? «Ну хорошо. Пусть даже победа, - думал Алей, кусая пальцы, - но ведь будет бойня! Жуткая бойня. И потом ещё десятки и сотни боен, в каждом селе, в каждом русском городе. Блик! Блик! Чёрт! Господи боже мой, мы же вместе читали эти книги. Его это совершенно не трогает? Потому что мир другой? Но люди – живые! Люди везде одинаково живые...» В родном их мире люди тоже гибли десятками тысяч, но это было далеко – в Африке, на Ближнем Востоке. Это не воспринималось... так резко. Огромные цифры проходили мимо сознания. Не хватало эмоционального опыта. В самой Листве люди тоже гибли во время терактов, но и десяток погибших был большой трагедией. «Папа так хочет уничтожить Летена, что готов устроить бойню? Как будто он родился в Средневековье!» - мысли эти доводили Алея до отчаяния. Он был бессилен что-либо изменить. Отец не нуждался в его советах, даже не звал его для разговора. И в советах Улаана-тайджи Гэрэлхан тоже никогда не нуждался...

Дни шли за днями. Ордынские тумены продвигались к Немясте. Всё отчётливей становились окрест знаки приближения земли великих лесов. Прежде в степи встречались курганы безымянных вождей, теперь – затянутые кустарником и полынью, потонувшие в земле развалины древних стен. Чередами волн шли пологие холмы, в распадках бежали ручьи и мелкие реки, а над ними зеленели заросли, рощи, лески. Возле лесков ютились первые урусутские деревни. Жители их были достаточно дерзки, чтобы селиться на самой границе Великой Степи, и достаточно умны, чтобы не дожидаться монгольского войска на своих полях. Почти все деревни оказывались пустыми. Нукеры, что обыскивали дома, возвращались мрачными и злобно сплёвывали в ответ на расспросы: нечем поживиться, проклятые урусуты, убегая, забрали все ценное, что смогли. От досады деревни жгли.

Улаан почти не видел отца. Разве что вдали порой можно было различить трепещущие на копьях значки его личной сотни. Оставалось только гадать, о чём думает Гэрэлхан и что затевает он, даром предвидения наделённый не в меньшей, а, скорее, в большей степени, чем царевич.

...Мало-помалу Алей осваивался в обращении с собственным расщеплённым сознанием. Только теперь он осознавал, до какой степени утратил контроль над ним. В первые дни он не мог толком даже отслеживать переключения между личностями. Пусть обе личности принадлежали ему, пусть он не чувствовал никакого сопротивления или отторжения одной из них, но две воли, два опыта, два рассудка не могли гармонично сосуществовать в одном теле. По крайней мере – сразу после совмещения. Частичное слияние ментальностей степного воина-аристократа и рядового айтишника из Листвы порождало мысли и выводы, невероятные в своей нелепости и чудовищности. Так, неизбежная победа русского войска в грядущей битве Алею отнюдь не казалась чем-то удивительным и невероятным: материал школьной программы, о чём говорить? Но Улаана-тайджи эта победа приводила в черное отчаяние. Его эмоции были так сильны, что в конце концов даже Алей начал стискивать зубы при мысли о Немясте. «Ирсубай, - проносилось в уме, - Ринчин. Шоно», - и ещё десятки знакомых имён и лиц. Лиц живых, весёлых и симпатичных людей, которые навеки останутся на Куликовом поле, изрубленные русскими топорами... Нельзя сказать, чтобы Алей совершенно спокойно принимал то, что по воле отца – или же по какой-то иной, неведомой воле, – ему пришлось принять не ту сторону. Но поделать с этим он ничего не мог. Окажись он во стане русских воинов – по-прежнему считал бы себя русским и наверняка бы искренне возненавидел захватчиков, о которых знал из книг и мультфильмов. Но он был одним из захватчиков, другом, командиром и царевичем захватчиков, и волей-неволей личные симпатии и убеждения Улаана-тайджи становились его симпатиями и убеждениями. К тому же Саин-хатун действительно была очаровательной женщиной, а Ирсубай – отличным приятелем...

Алей твёрдо намеревался добиться полного разделения сознаний. Прежде чем анализировать странную параллель и строить планы побега из неё, надо было разобраться в себе. Порядком неприятно было, начав размышлять о деле, внезапно осознавать себя думающим о добыче, которую можно взять в русских городах. Первой в списке стояла задача определить границы личностей и научиться сменять их по собственной воле.

Нескоро, но Алею удалось это. Спустя несколько дней он, поигрывая камчой, уже размышлял о бездонном потенциале человеческой адаптивности и устройстве многомерной Вселенной. Лайфхакерский опыт оказался как нельзя кстати: Алей и раньше умел управлять потоками неясных и непонятных ассоциаций, спокойно принимать озарения, явившиеся непонятно откуда, развивать мысли, казавшиеся чужими. Отделять искры ценного и верного знания от балласта он тоже умел. Разница заключалась лишь в том, что теперь балласта просто не было. Любая информация могла оказаться полезной, так или иначе.

Только покончив с рефлексией, он отправился к брату. Младший тоже путался между Инеем Обережем и Цаном-тайджи, но, судя по всему, даже не замечал этого. Алей боялся оказать брату медвежью услугу, взявшись помогать, пока сам едва держался на плаву.

Но его помощи не потребовалось.

Когда он подъехал к возку, где Иней под руководством наставников читал по-китайски, тот немедля бросил занятия и в мгновение ока отвязал своего Этигэла. Алей внутренне подобрался, ища самый мягкий, безболезненный способ вернуть брата в его привычную личность. Они отъехали в сторону, Алей осторожно начал:

- Инька... – и Инька ответил по-русски:

- Алик, ты почему так долго не приезжал? Я хотел уже тебя искать. Только не знал, где ты. А за мной эти деды таскаются, вообще никуда не пускают.

Алей глянул на брата испытующе и даже нахмурился слегка. Как-то слишком легко получалось.

- Инька, - сказал он, - это точно ты?

Иней посмотрел на него в недоумении.

- Ты про что? – сказал он и вскинулся: - А! Ты про понарошку?

- Какую понарошку?

- Ну мы с папой и с тобой вроде как понарошку здесь, - улыбнувшись, объяснил Иней. – А сейчас несчитово вроде как, да?

- Да, - сказал Алей в смущении и прибавил: - Ну ты молодец, Инька.

Младший засветился. Потребовал, покраснев ушами:

- Почему молодец?

- Я думал, ты не отличаешь понарошку от несчитово, - сказал Алей со вздохом. – В прошлый раз ты то на одном языке говорил, то на другом. Я даже испугался.

- Ты тоже на разных языках говоришь, - сказал Иней. – И по-китайски даже, Лю сказал, что хорошо. А дома только английский знал. По-моему, прикольно, правда?

- Прикольней некуда... – пробормотал Алей, в задумчивости терзая нижнюю губу. – Слушай, Инька, ты как смотришь на то, чтобы домой уже поворачивать? По-моему, прогулялись мы неплохо. Мама волнуется. И Лёнька скучает очень.

Иней приуныл.

- Я хорошо смотрю, - печально сказал он. – Только папка не хочет. Он хочет Летена победить, ну этого, который московит. Очень хочет. А я... ну... – он смешался, сморщил нос, скосил взгляд в сторону и признался, - Алик, я папку очень люблю. Взаправдашне так люблю. Он классный, правда. Давай так сделаем, - Иней поднял глаза, улыбнулся: - папка Летена победит, а потом мы сразу домой пойдём. Вместе.

Алей стал мрачен как туча.

Но он ничего не сказал, только уронил неопределённое: «Подумаем», - и стал расспрашивать Инея о том, где они с папкой были и что видели. О возвращении домой он в тот раз больше не заговаривал.

Тем же вечером он начал искать админа.

 

 

Первый поиск оказался предсказуемо безуспешным – и неподъёмно тяжёлым. Алей с гнетущим чувством понял, что сейчас как поисковик он практически беспомощен. Это была беспомощность не того рода, какую он испытал при первой попытке поработать из Старицы. В Старице он тонул в морях и океанах информации, теперь же оказался посреди безводной пустыни. В отсутствие интернета, Старицы, проксидемона или, на худой конец, видимого объекта анализа он не мог нащупать даже начальные звенья поисковых цепочек. Конечно, во многом неудачу определяли параллель и эпоха. Даже вместе со всеми знаниями Улаана Алею не хватало эрудиции. Царевич был на редкость образованным человеком для древнего монгола, но ни в одном из знакомых ему языков не было аналога для тоннелей и Якорей. Нелепо было искать в средневековье системных администраторов, а как правильно именовать местных управленцев, Алей не знал. Бурханами или богами? Шаманами? Старцами? Все варианты приводили к пустоте.

Он пробовал искать иначе. Дома у него уже получалось увидеть тоннель человека, а всякий тоннель, как известно, привязан к Якорю.

Но и здесь его ждал неуспех. Далеко не каждый Якорь – вселенский админ. Для младенца первым Якорем будет его мать, для фанатика – его пророк. В эту эпоху Якорями оказывались либо властные старики, главы семейных кланов, либо командиры и первый из них, сам Гэрэлхан. Единственный раз замаячил лучик надежды, когда Алей попытался определить Якорь своей жены. Им была некая могущественнейшая шаманка, старая принцесса чингизовой крови... но она осталась в Хар Хоруме, а войско с каждым часом удалялось от столицы.

Найти админа на русской стороне в сложившихся обстоятельствах было нереально.

Алей скрипел зубами от досады. Не то что слуги – даже нукеры порой шарахались от его взгляда. Это бесило уже Улаана: царевич знал, что славится как вещий, но одно дело дар прорицания, и совсем другое – дурной глаз. Позор воинам, боящимся порчи, и трижды позор, что порчи ждут не от какой-нибудь чёрной старухи, а от высокородного Улаана-тайджи.

Приходил старый Хурамша-нойон, даже днём, в жару, кутавшийся в кислую овчину, говорил что-то, поучая царевича, и Алей полностью превращался в Улаана. Улаан-тайджи подавлял зевоту, Алей же пользовался случаем, чтобы передохнуть, хотя бы ненадолго прекратив мучительный бесплодный поиск. Он даже испытывал благодарность. Славный всё же старик Хурамша, справедливый и незлой, хотя и испортили его нрав вечно ноющие старые раны. Воины его любят. Жить ему осталось недолго, пусть же гордится собой, наставляя вещего царевича... Улаан-тайджи превозмогал скуку, прислушивался к старому нойону, задавал вопросы.

В прочие же часы тягостные мысли глодали Алея.

Неужели он и вправду ни на что не годен без подпорок? Или это за последнее время он так привык ими пользоваться? Нет, без интернета он обходился только в детстве или когда искал сущую чушь... но человеческая память не может сравниться по ёмкости с компьютерной, ни один лайфхакер не смог бы полагаться только на себя! Памятуя, что его собственный админ обещал ему помощь, Алей пытался позвать Васю. Но он слабо понимал, как это можно сделать. К тому же, он не знал, способен ли Вася услыхать настолько отдалённый зов, и не спит ли он вообще беспробудным сном. На Васю можно было надеяться, но не рассчитывать.

В конце концов Алей вернулся к размышлениям об отце и его цели.

Иней сказал, что Ясень хочет победить Летена. Братишка мог и напутать... почему-то Алей был уверен: не напутал. Алею отец сказал, что хочет попасть к последнему морю. Но на пути к нему Ясеню обязательно нужно разбить Ледяного Князя урусутов.

Зачем?

Если Предел Летена он уже отрезал?

...«Летен и без Предела многое может», - думал Алей ввечеру, глядя в дымовое отверстие юрты. Прямо над ним горела звезда – золотая Небесная Коновязь, выкованная девятью кузнецами... Летен мог даже больше, чем полагал Алей до сих пор. Каким-то непостижимым образом Воронов отправился вслед за ним в эту параллель... Звезда задрожала, метнулась в сторону, вернулась на место и вдруг сорвалась вниз. Небесная дверь приоткрылась и луч благословенного света озарил землю. Позади Алеевых глаз вспыхнула короткая молния.

Проксидемон.

Алей оставил его на тумбочке в доме Рябины. После исчезновения своего гостя Рябина, несомненно, позвонила Воронову. Тот приехал немедля, и единственным, что он нашёл, была металлическая змея. Летену Истину не составило труда определить, что Алей не выходил из квартиры. О возможности перемещаться между мирами Летен уже знал.

Всё складывалось. Неясным оставался только последний ход. Как Летен попал сюда? Да ещё в обличье Ледяного Князя, грозного владыки, знаменитого по всей ойкумене?

Алей зажмурился и представил себе это. Вот Рябина второпях набирает номер Воронова, вот он, невозмутимо-спокойный и немного мрачный, переступает порог, осматривает комнату, выходит в коридор и возвращается, проверив, что все ключи на месте... Говорит Рябине, что Алей не выходил из квартиры – или не говорит, чтобы не тревожить её. Он замечает железную змею проксидемона. Летен наблюдателен. Конечно, он помнит, что змея была на запястье Алея во время путешествия, и он помнит, как Алей говорил о прокси-серверах, меняющих адрес пользователя и координаты пространства. Вот уже напрашивается вывод... Но как Алей отправился в путь без своего прокси-сервера?

И Летен берёт змею в руки.

«А у змеи на него свои планы», - вспомнил Алей и перевернулся на бок. Где-то за стенами юрты глухо звякало железо. Конь грыз удила?.. Проксидемон собирался развлечься, столкнув лбами двух исполинов, Воронова и Обережа-старшего. Последний был вовсе не против. А Летен Истин хотел найти Алея, но и брошенный вызов он, несомненно, принял бы... Железной змее оставалось только сделать то, для чего она была создана – перебросить человека в другую параллель.

«Всё понятно», - подумал Алей.

Следующей мыслью было, что ничего ему на самом деле не понятно. То, что они оказались здесь в телах уже существовавших людей, шло поперёк всякой логики. То есть чисто теоретически, конечно, это можно было как-то объяснить, притягивая за уши тысячи допущений, но Алей уже работал с проксидемоном и имел опыт смены параллелей. Во время прогулок по постапокалиптическим мирам он оставался самим собой.

Алей устал за день, рядом тихо дышала спящая Саин, и он мало-помалу впадал в забытье, достраивая цепочки рассуждений почти во сне. Последние звенья их он уже не осознавал.

Уснув, он упустил и забыл последний дар лайфхакерского инсайта.

Слово «постапокалиптика» в его мыслях не относилось к реальности, пусть даже реальности иномировой. Это был жанр. Разновидность компьютерной игры или фантастического романа.

 

 

Утром следующего дня великий хан-отец наконец вызвал Улаана к себе. Один переход оставался до берегов Немясты, и войско уже собиралось в ударный кулак.

Ночь выдалась холодной, и утро голосами ветра и мороси говорило о подступающей осени. Небо тяжело тянулось к земле, ветер гнал облака – отары низких, тёмных туч на фоне белой пелены, просвеченной далёким солнцем. Всё было влажным – одежда, оружие, шерсть боевого коня.

Великий хан поставил свой шатёр на древнем кургане. Золотой шёлк намок и стал тускло-жёлтым, он больше не притягивал взгляда издалека, как костёр во мгле. Белые хвосты Цаган-сульдэ отяжелели и обвисли. Под курганом протекала река. Туман застилал её всю и поднимался над водой, скрывая заросли ольхи и камыша по берегам. Элээ, предвещающие несчастье, вольно бродили в этом тумане. «Див сулит полночным кликом гибель Приднестровью» - откуда-то вспомнил Алей и всю оставшуюся дорогу мучительно пытался понять, где он вычитал эту строку; точно не в «Слове о полку», но тогда где?..

Казалось, по обе стороны кургана простираются огромные тёмные крылья, и чернело мощное тело раскинувшего эти крылья орла: то была Орда. За пару дней лошади съели всю траву в окрестностях - земля обнажилась.

Чистокровный туркменский скакун под Алеем досадливо и нервно фыркал, прядал длинными ушами, норовил вильнуть в сторону. Поход был для него лёгким, а ночью он хорошо отдохнул. Удерживать его стоило всаднику труда. Улаан почти не смотрел на сторонам, но острым боковым зрением всё же различал бесконечные колонны всадников. Они то терялись в тумане, то выныривали из него. Войско казалось бессчётным: точно игрок решил облегчить себе задачу и ввёл чит-код, снимающий ограничения на число бойцов на карте...

Ясень сидел на кургане. Он был в доспехах, но без шлема. Золотые серьги путались в седых косичках. Алей спешился и поклонился.

- Здесь оставим лагерь, - сказал отец, не взглянув на него. – Жён, скот и казну. Передовые наши отряды выгнали отсюда заставы московитов. Их полки уже строятся.

- Они перешли реку? – зачем-то спросил Алей.

- Само собой, - ответил хан. – Надо сказать, товарищ Воронов меня не разочаровал. Он перевешал моих соглядатаев. Урусутов до последнего не могли подсчитать, но сейчас ясно, что их заметно больше, чем требует того историческая достоверность.

Алей не удержался и сплюнул.

- Не дерзи, - сказал хан. – В первый вал я тебя не пущу, а дальше - посмотрим.

Алей подошёл и сел рядом с отцом. Он молчал: не мог подобрать слов. Гневные вопросы раздирали его, и непонимание, близкое к отчаянию, и неверие – слишком сильные и противоречивые чувства.

- Папа, - наконец, сказал он, - я не буду в этом участвовать. Я не могу тебя остановить, но я...

- Ты уже в этом участвуешь. И не потому, что командуешь туменом.

Алей втянул воздух сквозь зубы.

- Я программист.

- А я инженер.

- Я не годен к строевой.

- А по-моему, годен.

- Папа, я русский.

- Да я тоже русский, - сказал хан и указал рукоятью плети на запад, где за непроницаемой пеленой тумана собирались на битву полки Ледяного Князя. – Объяснишь это им?

Алей не ответил.

- Зачем ты всё это затеял? – убито спросил он после паузы. – Ну пускай тебе что-то нужно. Зачем так развлекаться? Зачем людей убивать?

- Историческая необходимость, - сказал Ясень, и по голосу его нельзя было понять, серьёзен он или по обыкновению извращённо шутит. – А по правде-то я самый гуманный и цивилизованный человек. Если есть возможность убить одной стрелой двух куропаток, с чего бы её упускать?

- Двух? Я не понимаю. Ты хочешь уничтожить Летена, но как это поможет тебе попасть к Морю Имён?

Ясень впервые взглянул на сына: коротко, насмешливо блеснули узкие чёрные глаза.

- Во дурака родил, - удручённо сказал он. – Ты о чём все эти дни думал? С гаремом баловался? Ну да, когда тебе ещё целый гарем выдадут, пущай и немытый. А ещё меня попрекаешь развлечениями. К Морю Имён, Алик, поведёшь меня ты.

- То есть как?

- Так же, как водил Воронова за мной, - сказал Ясень и подпёр рукой подбородок. – У тебя неплохо получалось. Видишь ли, я могу выйти к Реке, но не дальше. Чтобы добраться до устья Реки, нужен лоцман. Я пробовал добраться на Нефритовой Электричке, но не смог. Очень страшно. Особенно когда просыпаются проводницы.

- Папа, - оторопело выговорил Алей, - ты о чём вообще?!

- О дакини, - как ни в чём не бывало пояснил Ясень. – Проводницы Нефритового Экспресса – дакини.

Алей отвёл взгляд.

Он толком не понимал, чьё это знание – Улаана ли, сведущего в мифологии буддизма, или его собственное, он и об этом тоже где-то читал... Дакини, буддийские богини-демоницы, невыносимо страшные обликом танцовщицы Пустоты, пожирательницы плоти. Они являются к ступившему на путь Просветления, чтобы помочь избавиться от иллюзий и от привязанности к сансаре, прекрасной сансаре, полной дождя и тумана, огня и железа, душистых цветов и сладкого женского смеха...

Проводницы Нефритового Экспресса.

- Там спальный вагон только один, - сказал Ясень. – Но когда они просыпаются, это становится неважно... Серебряные рельсы, яшмовые шпалы. В конце пути они идут прямо по пляжу Последнего моря. Как в Феодосии. Но я пришёл к выводу, что проще найти лоцмана и проплыть по Реке.

Алей кривовато ухмыльнулся.

- Дакини не выдают белья?

- И чая не приносят, - подтвердил Ясень. – Кстати, к вопросу избавления от иллюзий. Алик, ты должен был по крайней мере понять, что это всё ненастоящее.

Он широким жестом обвёл степь от горизонта до горизонта. Всё попало под этот простой и немыслимый приговор – небо, земля, трава, закутанная в туман река, тысячи людей и коней. Ясень стал серьёзен и спокоен, и озноб пробрал Алея до костей. Смутно вспоминались былые странные подозрения и неуместные догадки. Они подталкивали бы к выводу, наводили бы на мысли, если бы...

Нет.

Невозможно в принципе.

- Ненастоящее – в смысле майя-иллюзия? – на всякий случай уточнил Алей.

- Ненастоящее в прямом смысле. Настоящего кровопролития таких масштабов я бы, пожалуй, не осилил. Говорю же – я самый гуманный цивилизованный человек.

- Папа, - безнадёжно начал Алей, - но люди - живые...

- Хватит, - оборвал его Ясень. – Должен же хоть кто-то говорить с тобой не загадками, пусть это буду я. Ты в курсе, что вода Реки Имён по сути является информацией - символами, понятиями et cetera. Вода Моря Имён – тоже. И сами Река и Море суть символы. У символов есть воплощения. Поскольку Река и Море – обобщения высочайшего порядка, то их воплощения могут быть как реальными, как и мифологическими. Шаманская река Энгдекит, текущая из Верхнего в Нижний мир. Небесный и подземный Нил. Реальные Нил, Ганг, Хуанхэ, Волга. Само время, кстати, тоже проявление Реки Имён. У неё так много проявлений потому, что она ближе к вещному миру и к человеческому сознанию. Попасть к ней сравнительно легко. Море Имён неизмеримо дальше. Эта сущность – надчеловеческая. Нечеловеческая. Разные философские понятия вроде вечности и бытия – только её частичные проявления. Если при определённой подготовке можно поплыть по Нилу и доплыть до Небесного Нила, то попасть к Морю практически нереально. Единственное условно-доступное его воплощение – это Последнее море монголов. Римское Mare nostrum не годится. Я проверял.

Алей слушал молча. Что-то он понимал, что-то – нет, но недостающие детали одна за одной встраивались в систему.

Ясень замолчал и внимательно посмотрел на сына.

Алей глядел мимо отца – вдаль, в туман, туда, где голубовато-белая дымка незаметно переходила в облака. Странная иллюзия преследовала его: казалось, что земля под ногами греется и гудит. Там, внизу, мчались, медленно пробивая себе путь к поверхности, огненные и железные адские реки...

- Дойдя до Последнего моря, - сказал Алей, слыша себя будто со стороны, - ты попытаешься уплыть по нему в Море Имён?

- Не совсем так, - сказал Ясень. – Во-первых, я не попытаюсь, я уплыву. А во-вторых, ты поведёшь меня.

- А если я откажусь?

- С чего бы? – вдруг улыбнулся Ясень. – Можем Иньку с собой взять.

- Иньку мама ждёт. И друзья.

Ясень фыркнул.

- Ты о времени беспокоишься? Не беспокойся. Время здесь отдельное, можно подвинуть. Ну-ну-ну, Алик. Зря я тебя, что ли, тренировал?

- Так ты меня тренировал, - медленно проговорил Алей.

- А ты не догадался, что ли?

- Догадался, - соврал Алей и помрачнел, хотя более мрачным, казалось, стать было нельзя.

- Не грусти, - сказал ему невозможный и непостижимый отец, - а то прыщи будут. Слушай вот лучше. Эх, жаль, гитары нет!

И он негромко, вполголоса, запел:

 

 

Небо молнии мечет, золотые вьются арканы,

беглым пламенем светят их искрящиеся края.

От зари утра до утра, с океана до океана

простёрлась воля моя.

 

Мир струится и каплет, озарённый до окоёма.

Поднимается Солнце над расплавленною волной,

И летят его сыновья от дверей лучистого дома

к зелёной ночи земной.

 

Сбить печати печали! И мечами блещут зарницы,

Встала радуга крепким луком, щит лежит ковылём.

Поднимайтесь! В путь! И заржут жеребята и кобылицы

над галькой Моря Имён.

 

 

Великий хан пел, а ветер всё усиливался, и низкие облака расходились, оставляя только сияющее белое полотно в вышине, так похожее на небо Старицы. Дождь кончился, рассеивался туман, всё явственней становились очертания войска, готового к бою. «Пойдём быстро и ударим с разгону, - сказал хан. – Первый вал должен смыть передовой полк». Алей почти не слышал его. Слова сливались с гудением ветра. Море Имён, последнее море, совокупность и источник любых понятий, любых явлений... тихий, чистый безлюдный пляж с жемчужно-белым песком и причудливо извитыми раковинами, ласковый прибой, пенные гривы волн. Серебряные рельсы проложены прямо по песку. Нефритовая Электричка, достигнув места назначения, замедляет ход. Многорукие, клыкастые, с кроваво-алой кожей, в ожерельях из отрубленных голов дакини выходят из неё и преображаются в прекрасных благих духов. Олицетворения Пустоты, которая сама лишь одно из частичных воплощений Моря...

Отец велел Улаану-тайджи отправляться к своему тумену. Спускаясь с кургана, Алей ощутил, как задрожала земля, когда десятки тысяч лошадей одновременно сорвались с места.

 

 

 

Глава десятая. Линкообмен

 

 

Всей битвы Улаан не видел. Его тумен шёл в бой с третьим валом Орды, а Хурамша-нойон меньше всего хотел докладывать повелителю о гибели наследника. Закованный в золочёную персидскую броню, окружённый нукерами, Алей смотрел на поле сражения со стороны, поднявшись на невысокий увал. Доспех оттягивал плечи. Лук в саадаке и меч в ножнах дразнили, тянули руки к себе. Желания Улаана-тайджи и желания Алея Обережа вновь противоречили друг другу: один страстно стремился в гущу битвы, другой хотел бы этой битвы никогда не видеть. Конфликт прерываний стал острее, чем когда-либо. В глазах темнело. Алей стискивал зубы, натягивал поводья так, что жеребец мотал головой и пятился. На поле боя трудно было различить что-либо даже намётанным взглядом Улаана-тайджи. Он понял только, что передовой полк так и не удалось сшибить одним ударом. «Летена так просто не одолеть... – и тут мысли Алея снова смешались, он подумал с досадой монгольского царевича: - Что он им сказал? «Ни шагу назад?» - опомнился и впился ногтями в ладони.

Когда он впервые увидел русский строй, длинник пехоты показался ему ослепительно-белым, он точно лучился светом. Невозможно ровным и ярким был ряд червлёных щитов, перегородивших поле. Нереально для Средневековья. Вообще нереально. Даже не фильм – мультфильм какой-то, притча, сказание. «Это ненастоящее, - вспомнил Алей отцовские слова и растерянно прибавил, возражая далёкому Ясеню: - Но люди живые, папа. Сталь настоящая. И кровь...» Потом он вспомнил почему-то о Пересвете и Челубее. Конечно, то была легенда; но коль скоро они находятся в пространстве сказки, странно, что обошлось без сказочного поединка. Ясень Обережь, великий хан Гэрэл неудержимо рвётся к своей фантастической цели и может отказаться от зрелищности, если считает нужным...

Алей на мгновение закрыл глаза.

По крайней мере, Иней был далеко отсюда. Он остался в лагере.

Не дожидаясь второй атаки, передовой полк слаженно отступил. Монгольская конница врезалась в полк левой руки, оттесняя урусутов к реке, - и откатилась, осыпанная градом стрел. Гремели боевые трубы. Далеко, очень далеко, не то за линией страшной рубки, не то в самой этой линии, вспыхивали золотые и серебряные блики, словно маленькие молнии лайфхакерских инсайтов. «То князья и бояре, - думал Улаан, - их драгоценные доспехи». Чёрные и алые знамёна с ликом урусутского бога высились ещё дальше. Пока угрозы им не было. Только чёрные стрелы падали изредка на излёте под копыта княжеских скакунов.

Не выдержав внутреннего раздора, Алей, наконец, попытался найти компромисс. В бой его не пустил бы, кроме прочего, старый темник Хурамша, а отвернуться, поддавшись цивилизованной природе, не позволял стыд. Улаан-тайджи желал хотя бы разумом унестись туда, где лилась кровь и слышались вопли страха и смерти, ненависти и отчаяния – так пусть это случится.

И нукеры почтительно затихли, глядя на царевича, застывшего в ледяной неподвижности.

Улаан-тайджи поднял руки и вжал кончики пальцев во впадинки на висках – так сильно и резко, как будто вгонял в разъёмы нейрошунты.

 

 

Он оказался совсем рядом с центром битвы: там, где готовилась ударить по большому полку урусутов первая тысяча тумена Улдая. Она едва ли на десятую часть состояла из ордынцев; их растянутый строй стеной стоял за спинами степного сброда, крикливого и пёстрого. Монголы готовились погнать вассалов перед собой. «Заградотряд», - подумал Алей. Его бессмертная душа-сульдэ, легко отделившись от тела, парила над землёй на высоте полуметра. Отсюда можно было познать весь ужас кровавой сечи, но нельзя было понять замыслов воевод, и Алей поднялся выше. Сейчас, в действительной полуреальности, он не мог воспринимать битву иначе, как столкновение войск в компьютерной стратегии; и несмотря на чрезмерные подробности отрисовки, это было нестрашно.

Высоко в небе описывали круги коршуны, почуявшие поживу. Пространство между строем белой пехоты и серо-гнедой конной лавой быстро сужалось. По нему металась в смертном отчаянии одинокая лохматая собака, невесть как оказавшаяся здесь... «Ур-р-ра-а-а!» - загремело с обеих сторон и белая сторона прибавила: «Слава!» Урусуты опускали тяжёлые копья, задние ряды готовились метать сулицы. И вот уже страшно закричали пронзённые лошади, всадники вылетали из сёдел и падали на мечи, корчились и хрипели, погибая. Но и белые ратники падали под копыта. Когда русские ряды сомкнулись плотнее и медленно пошли вперёд, на врага, многие шагали по телам товарищей.

Алей поднял взгляд. Полк правой руки выдвинулся вперёд и продолжал наступать. Конная дружина князя Белолесского-Белопольского минуту назад врезалась в противника, как один огромный булатный меч, и толпа степняков разлетелась пёстрыми ошмётками. Улаан хорошо различал князя. С ног до головы в железе, на огромном сером коне, в алой ферязи, этот кряжистый, страшно широкоплечий гигант был невероятно похож на Корнея. Алей даже заподозрил, что Летен и братву свою привёл за собой. Но князь обернулся, мелькнуло его тяжёлое усатое лицо, и стало ясно – нет, не Корней.

Вторая и третья Улдаевы тысячи пошли вслед за первой.

Монголов в них было больше, и они уже не ждали, когда рассыплются потрёпанные вассальные сотни. С монотонностью небесной воды падал дождь из стрел. Слышались крики раненых, и их заглушали боевые кличи. Новый удар ошеломлял, валил с ног. Вскоре стало ясно, что наступление московской рати не удалось, урусутов оттеснили на прежнее место и продолжали теснить. Тем временем тумен Бухи-сэчэна всей силой навалился на большой полк.

...Алей прерывисто вдохнул и вернулся в тело.

В глазах прояснялось медленно. Придя в себя, Алей увидел, что рядом с его туркменским жеребцом стоит горбоносый конёк Хурамши-нойона, а сам старый темник испытующе смотрит на царевича. «Вернулся, - подумал Улаан, - говорил с тысячниками». Сегодня нойон казался особенно старым. Он мёрз и сутулился, вечная овчина его намокла от мороси и воняла.

- Что скажешь, царевич? – спросил он.

Алей опустил глаза в землю.

- Ты стар и мудр, Хурамша, говори первым. Учи меня.

Нойон коротко, скрипуче хохотнул.

- Великий хан наказывал, чтобы я не спрашивал тебя о будущем. Но покойный отец темника Улдая был мне андой. Улдай мне почти племянник. Тумен его скоро выбьют совсем. Он уже бросил в сечу резервные тысячи. Так прошу тебя, Улаан-хан, скажи: умрёт ли Улдай, и если умрёт, то достойно ли?

Алей помолчал.

- Будет живым и достойным, но без тумена.

Хурамша уныло закряхтел, подтянул больную ногу и прилёг на своего конька, как на диван. Алей мимолётно даже полюбовался на это: поза человека, воистину родившегося в седле. Потом перевёл взгляд.

Мудрый Буха-сэчэн теснил большой полк Летена. Лошади шли по мёртвым и по живым. В стороне полка правой руки сеча почти утихла. К полку левой руки, истончившемуся под напором противника до двух рядов, быстро подходила подмога. «Интересно, засадный полк у Летена есть?» - подумал Улаан-тайджи, а потом задался вопросом, почему он до сих пор не сказал о засаде... ну хотя бы Хурамше? Потому ли, что о ней совершенно точно знал Гэрэл? Или... Алей не был уверен, что Летен последовал исторической расстановке сил. Летен знал, с кем сражается.

Тем временем ратники большого полка отчаянным усилием отбросили поредевший тумен Бухи.

И начали расступаться.

Белая рать хлынула в стороны, точно море из библейской легенды. Пешцы двигались быстро и слаженно, никто не остался на пути - на пути броненосной конницы, хлынувшей на врага широким валом смертоносной стали.

Какой-то боярин в сверкающих серебром доспехах прорубился к знамени тумена, и знамя упало. Следом повалился с коня, лишённый головы, и сам урусут, но воины Бухи уже утратили боевой дух. В отчаянной злобе устремлялись они в сечу, подбадривая себя криками. Их отбрасывали легко. Железные конники шли и шли. Они казались неуязвимыми. Стрелы свистели над ними, со скрежетом царапали броню, застревали в кольчужных бармицах и не причиняли вреда. «Ещё немного, - подумал Улаан, - и в строй третьего вала урусуты ударят первыми». Хурамша не по-старчески споро крутнулся в седле, сощурился, приложил ладонь ко лбу. С холме, где неподвижно стоял белый конь великого хана, поднимались чёрные сигнальные дымы. Качнулись цветные значки, вознесённые на копьях.

- Пора! – сказал Хурамша. – Увидим, царевич, помогут ли нам бурханы и тэнгри, с которыми ты знаешься!

Нойон хлестнул коня и во весь опор унёсся вперёд, к ровному строю своих воинов.

Тяжёлой конницы урусутов на поле становилось всё больше. Новые и новые стальные сотни шли через коридор, образованный рядами пехоты. Алей вспомнил слова отца: Летену удалось собрать больше войска, чем предполагала историческая достоверность. Он попытался вспомнить если не школьный учебник, то хотя бы какую-нибудь книгу о Куликовской битве. Кажется, к Дениславу не пришли тверичи и рязанцы, тверской князь Мороз Морянин за что-то обиделся на него... к Летену - пришли?

Невозможно обойти этот вал. Лошади урусутов огромны ростом, в Орде только ханские, кровные иноземные кони могут равняться с ними, но не кони простых воинов. Остатки тумена Бухи кинулись в отступление, сходное с бегством: их нагоняли и рубили нещадно. Витязи Летена неуклонно наращивали рысь. Кони их были одеты в броню, как и они сами. Всадники походили на горы, закованные в сталь.

Броненосная конница...

«У понятия высокой степени обобщённости, - подумал Улаан-тайджи, вытягивая из колчана стрелу, - тысячи вариантов воплощения. И эти бородатые старики на рослых конях – они тоже танки, пресловутые танки Летена Воронова, которые сметают всё и приносят ему высшую власть...»

Он не накладывал стрелы на тетиву: положил её на луку седла и несколько мгновений сидел так. Первые тысячи тумена, доверенного ему отцом, пошли в бой. Нельзя было различить овчину Хурамши: уж не пренебрёг ли старик заветами полководцев древности, не сам ли повёл воинов в битву? Темник берётся за меч лишь тогда, когда тумена его нет больше... Взгляды нукеров, устремлённые на царевича, светлели от боевой ярости и предвкушения крови. Они знали приказ, но не верили, что царевич останется наблюдателем.

- Улаан! – сказал наконец Ирсубай тихо, на выдохе: - Когда?..

Царевич закрыл глаза и открыл. Зрение обострилось, стало орлиным. В груди ощущалась такая лёгкость и пустота, как будто у Улаана более не было сердца.

- Сейчас.

Его сотня сорвалась с холма.

 

 

Стрелять начали на полном скаку. Улаан-тайджи издалека увидел, как валится с коня тяжкобронный урусут, убитый стрелой. Шлем с личиной не уберёг его, чёрная стрела вошла прямо в глазницу. Улаан поймал торжествующий взгляд Шоно-мэргэна и издал победный клич. Клич поддержали остальные. В тот же миг вороной жеребец Ирсубая поравнялся с конём царевича, и багатур сказал:

- Только не в сшибку, мой хан! Лошади перекалечатся.

Улаан придержал коня.

- Ты прав. К тому же нам нужны достойные противники.

Багатур сверкнул улыбкой. «О, Ирсубай!» - подумал царевич. Этого воина и в сменную гвардию взяли не столько за отвагу, сколько за умение дерзить ханам так, чтобы те оставались довольны.

Они замедлили ход. Остальные на полном скаку налетели на московитов с фланга, врезались в строй, рассекли его. Прорубились к тысяче Дэлгэра, от которой едва ли уцелели три сотни. Мгновение Улаан видел лицо тысячника: надежду и благодарность выражало оно, нойон уже отчаялся вырваться живым, когда пришла помощь. В следующий миг урусутский меч разрубил его от плеча до сердца. Улаан знал об этой смерти заранее и остался бесстрастным. Подскакал Ринчин – пол-лица забрызгано кровью. Коротко сказал: «Не моя». Вид у него был удручённый: он успел оторваться от товарищей, забыв о своём первейшем долге – охранять царевича. Шоно же, не теряя Улаана из виду, пускал стрелу за стрелой, и каждая находила цель. Мало кто мог бы стрелять так, как он, и он не упускал времени.

- Ты видишь Хурамшу? – спросил Улаан у Ирсубая.

- Вон он, перед четвёртой тысячей.

Улаан нашёл взглядом овчину.

- Неужели сам поведёт?..

- Может быть, - ответил багатур, и царевич тотчас увидел, что это и впрямь возможно. Половина Орды уже ввязалась в битву. Исход её всё ещё не был ясен, но уже близился перелом.

От стального сверкающего потока тяжёлой московской конницы отделились несколько витязей.

Шоно хрипло вскрикнул. Улаана сотрясла дрожь: это не был крик победы или крик досады. Обернувшись, он уже не увидел своего стрелка, седло его коня опустело. Урусут опустил арбалет. Тяжёлый болт, пробив броню, засел в груди Шоно-мэргэна. Тот уже не был живым. Ринчин схватил лук, выстрелил в арбалетчика. Стрела чиркнула по броне. Ирсубай потянул из ножен меч.

- Вот и противник, - сказал он с улыбкой, - жаль, не князья!

Улаан-тайджи закусил губу.

Течение времени замедлилось.

Звуки исчезли.

Огромные кони урусутов плавно, неспешно плыли над зёмлёй, что стала сейчас грязью, замешанной на крови. Широкие копыта тяжело ударяли в землю и так же тяжело поднимались, посылая вперёд и вперёд закованные в сталь тела. Отряд приближался. Трое дружинников опередили прочих: один на вороном, один на белом и один на гнедом. Улаан уже не видел друзей и не знал, с кем они рубятся. Три урусута надвигались. Они были громадны. Похожи на горы сверкающего металла. Улаан натянул лук, поджидая их. Трое – это было для него много, по крайней мере одного надо было убрать стрелой, а царевич не мог похвастаться великолепной меткостью. О, Шоно! Если бы звание мэргэна давалось дважды, он дважды носил бы его, убитый герой.

Улаан выстрелил в первого урусута, восседавшего на огромном вороном. Бармица закрывала не только шею и плечи дружинника, но и лицо: только ястребиные тёмные глаза смотрели из-под венца шлема. Царевич целился в правый глаз, но попал ниже. От страшного удара в скулу голова урусута дёрнулась, он откачнулся назад, но на коне удержался. Мгновение чудилось, что он вовсе не заметил раны. Всё же он отстал от товарищей и, горбясь, схватился за лицо. Улаан забыл о нём.

Он выстрелил ещё раз, целясь уже в гнедого коня: всадник его носил шлем с личиной, и попасть в узкую глазницу Улаан не сумел бы, а грудь и шею дружинника надёжно защищал доспех.

Но собственный конь Улаана дико заржал и поднялся на дыбы. Царевич попал всего лишь в пластину нагрудной брони гнедого и тихо выплюнул проклятие.

Одуревшее, полуобморочное от ужаса сознание Алея Обережа пробудилось вдруг в дальнем уголке разума и заметило, что трое атакующих невероятно, до сказочности похожи на трёх богатырей с картины Васнецова. Только доспехи их и коней их тяжелей и надёжней.

Ещё долю секунды спустя сознание Улаана померкло. Душа-сульдэ отделилась от тела и успела увидеть падающую стрелу, которая ударила царевича в шлем.

Стрелу с тупым наконечником.

Его брали живым.

 

 

В начале всего установилась золотая вселенная.

В пустое синее небо с десяти сторон повеял воздух и, мало-помалу сталкиваясь, образовал нерушимо твердый круг синего воздуха, называемый Дзиламахан. На поверхности его из семи озер ветра сделалось и вышло облако, называющееся золотым сердцем; из сильного дождя образовалась вода, опиравшаяся на воздух; внизу был великий океан. Воздух взбалтывал воду, и на поверхности её установилась золотая пыль, твердая, подобная пенке. Это и была золотая вселенная. Толщина ее была в тридцать два тумэна бэрэ, ширина ее была с водой наравне. Над нею непрерывно шёл дождь. Вода образовала Внешнее Море.

В небе возник весьма твердый воздушный светлый круг, который вращался по солнцу. На нём держались солнце, луна, звезды, и пребывали летающие по воздуху тэнгри. Солнце есть дворец солнечных тэнгри из огненного драгоценного хрусталя. Луна есть дворец лунных тэнгри из водяного драгоценного хрусталя...

...Когда душа Алея покинула небесные области вернулась в тело, течение времени уже восстановилось и более уже не замедляло свой бег.

Всё двоилось перед глазами. Шум крови в ушах заглушал звуки битвы. Алей попытался подняться и не смог, лишь заметил, как скачет прочь, не разбирая дороги, его жеребец с опустевшим седлом. Наперерез ему мчался Ирсубай-багатур. «Оставь меня! – хотел приказать ему Улаан. – Меня пощадят, тебя - нет!» - но нельзя было набрать в грудь воздуху, нельзя было разжать зубы, чтобы сказать слова, да и знал царевич, что ответили бы ему на этот приказ. «Я твой нукер, тайджи – умру, защищая тебя!..»

Ирсубай налетел на дружинника как чёрный вихрь. Конь его встал на дыбы, пытаясь загрызть белого жеребца урусута, ударил его копытами. Но сил недостало. Дружинник отмахнулся громадной булавой – казалось, небрежно, слишком медленно, и всё же мощи удара хватило, чтобы сбросить кэшиктэна наземь. Собственный конь, опускаясь на четыре, ударил багатура копытом в грудь и вышиб из него дух.

На грани беспамятства Алей услышал:

- Слышь, Поток! Которого вязать-то?

- Вяжи обоих, - распорядился Поток. – Князю...

Что нужно князю, Алей уже не узнал, потому что провалился в беспросветную чёрную шахту и полетел по ней, падая и взлетая одновременно, навстречу жемчужному сиянию облаков и зеленым-зелено пламенеющему лесу Старицы.

 

 

Улаана-тайджи обезоружили, скрутили ремнями и перекинули через седло белого коня.

- Быть тебе боярином, Месяц, - ухмыльнулся Поток, - не позабудь друзей, как в вотчине сядешь.

- Может, и не мне ещё, а тебе. Ну как князю не этот нужен, а тот, - сказал добродушный Месяц. - И на что князю этот?.. – прибавил он задумчиво, разглядывая не столько царевича, сколько его золочёную броню. – В чём душа только держится. Захилела татарва.

Раненый Беркут проклял татарву вдоль и поперёк, невнятно и с подвыванием, потом сплюнул в горсть кровь и зубы.

- Ты молчи, - посоветовал ему Поток, - куда болтать с поломанной скулой. А ты, Месяц, тоже хорош. Так захилела татарва, что теперь Беркут на правую сторону ни в жизнь жевать не будет.

Беркут погрозил Потоку латным кулачищем, и тот засмеялся. Поток накрепко привязал к седлу бесчувственного Ирсубая, взгромоздился на безразличного ко всему коня и пришпорил его, направляя к далёким знамёнам великого князя Летена Истина. Приказ был выполнен.

...Алей услышал разговор русских уже после того, как он закончился. Он пришёл в себя, когда Месяц сволакивал его с седла. Голова страшно болела от удара и тряски, к горлу подступала рвота, но та часть сознания, что отвечала за предельный поиск, была странно ясна. Алей увидел лицо Месяца, круглое, простое, почти наивное. Дружинник заметил его взгляд и вмиг переменился: сталью блеснули серые глаза, в них проступило холодное отчуждение, память былой лютой ненависти и злобы. Алей судорожно сглотнул и от страха, почти невольно считал информацию о тоннеле молодого дружинника.

Якорем его был даже не Ледяной Князь, а простой попик из родной деревеньки, отец Иоанн. Он крестил Месяца: христианское имя его было Андрей. Крестил и братца, и сестричку. Братца убили во время набега, когда деревеньку сожгли, а сестру увели в полон. И сам отец Иоанн, сгоревший вместе со своей церковью, давно лежал в земле, а доброта его всё ещё оставалась Якорем, определявшим путь Месяцевой души и средоточие сердца. Будь жив тот поп, ох и не понравилась бы ему божественная его должность...

- Что вылупился? – грубо сказал Месяц. В этот момент Алей прочитал его последние мысли и услышал разговор.

«Князь, - подумал он. – Летен приказал меня... да, этого следовало ожидать». Летен Истин пришёл сюда за ним и вот – Алея приволокли в его стан. «Если он ставит перед собой цель, то достигает её. Даже без Предела», - то ли подумал, то ли вспомнил Алей. Потом голова у него снова закружилась, он почти перестал видеть. Только образ Инея стоял перед глазами: маленький печальный мальчик на вороном коне, среди густых трав.

Подтащили обморочного Ирсубая, содрали с ордынцев доспехи и украшения, посадили их спиной друг к другу и скрутили локтями. Алей сморгнул, зажмурился, пытаясь прийти в себя. Пленных оттаскивали к обозу, за ряд огромных телег. Десяток или полтора их было здесь, молодых воинов в изорванных дорогих халатах. Великий князь знал, кого ищет, но дружина не знала. «Иней, - неотступно крутилось в мыслях Алея, - Иней...» Из-за телег ничего не было видно, но Алей уже знал, что за несколько минут его беспамятства в ходе битвы произошёл перелом. Нельзя было надеяться, что отец придёт сюда за сыном. Отец отступал, девятихвостое белое знамя покинуло своё место на холме. Теперь расчёт Алея переменился. Он надеялся, что броненосная конница Летена догонит отступающих, и Иней тоже попадёт в плен. Это был бы лучший выход. Ради этого можно было бы примириться со всем, через что он прошёл. Дружинники привезут второго ханского сына, и Алей примется за поиск вселенского админа на русской стороне... или попытается перехитрить проксидемона, если Эн находится при Летене... и все они отправятся домой.

Призрачной была эта надежда. Ясень в любой момент мог уйти в другую параллель и забрать с собой младшего сына. Но могло случиться и так, что он начнёт тянуть время, или не успеет скрыться с глаз своих кэшиктэнов, ведь нельзя исчезнуть, пока тебя видят. «Да, шанс есть», - заключил Алей и прикрыл глаза. От него уже ничего не зависело.

Он хотел забыться, но вместо этого вспомнил про Саин-хатун. Отчаянная тоска подкралась к горлу и остановила дыхание. Саин, его принцесса, погибнет в бою. Ей скажут, что муж её сгинул, и она не побежит от урусутов в степь вслед за свёкром. Она возьмёт в руки боевой лук и успеет натянуть его несколько раз... Алей поднял веки, окинул прочих пленников одурелым от боли взглядом. «Их всех убьют, - внезапно подумал он. – Летену нужен только я». Летену Истину нужен только Алей Обережь, а Ледяному Князю ни к чему пленные ордынцы, за них не будут брать выкуп, их не будут обменивать на русских. Пленных и рабов страшный московит освободит силой оружия, силой оружия возьмёт богатства. Он беспощаден.

Алей мучительно оскалился. «Нет, - сказал он себе. – Мне нельзя терять сознание. Мне нужно хотя бы...» Он не успел додумать. Позади судорожно вздохнул Ирсубай, и локти Алея перестало оттягивать назад – кэшиктэн попытался выпрямиться. Он поднял голову, но не мог удержать её прямо и уронил Алею на плечо.

- Улаан, - тихо сказал он, - ты это видел? Степь... сказала тебе?

Улаан помолчал.

- Да, - больше он ничего не мог ответить.

- Ринчин погиб.

- Знаю.

- Нас тоже ждёт смерть?

Алей закусил губу.

- Ну скажи, царевич, - в голосе кэшиктэна послышалась улыбка, - дай достойно подготовиться.

- Я должен увидеть Летена, - сказал Алей.

- Что ты ему скажешь? Заживо гнить в плену не хочу. Почему нас не добили на поле?

«Сказать?» - Алей поколебался. Он не знал, станет ли Летен слушать его сейчас. Он командует армией, которая перешла в наступление. Он занят.

- Ледяному Князю нужен я, - ответил он наконец. – Не знаю, насколько нужен.

Донёсся тихий смешок. Ирсубай шевельнулся, попытался размять затекающие руки.

- Люблю тебя, Улаан. С тобой весело.

«Если Летен станет меня слушать, - подумал Алей, - попрошу оставить Ирсубая со мной. И... когда мы будем уходить, дам ему коня. Саин скоро погибнет, не хочу, чтобы он тоже». Вслух он ничего не сказал – не хотел мучить друга надеждой.

Всё это он думал достаточно спокойно, оставаясь собой в иллюзорном мире, но эмоции Улаана-тайджи под конец прорвались на поверхность, и сердце его почернело от горя, как уголь в костре. Трое из четырёх его друзей пали. Любимая жена скоро покинет мир. Будь проклят этот ненастоящий мир с настоящими людьми и настоящим железом! Хорошо же отцу! Видно, за десять лет своей смерти он встречал столько ужасов и чудес, что может теперь беспечно играть тысячами жизней... или он всегда был таким? «Может, я ко всему отношусь слишком серьёзно, - подумал Алей. – Но я не хочу меняться».

- Вот он, - сказал вдруг Ирсубай. – Вижу его. Грозный урусут! Пожалуй, какой дурак перед ним и в самом деле мог помереть со страху. – Кэшиктэн снова засмеялся, но в веселье его отчётливы стали тоскливые нотки.

Алей резко втянул воздух сквозь зубы и повернул голову.

На громадном белом жеребце, с ног до головы закованный в железо, ехал князь. Полы его ослепительно-белой ферязи оставались недвижными, как будто он был изваян или выкован таким – цельным, неуязвимым, не знающим слабости. Лицо Летена закрывала личина шлема.

И точно повеяло ледяным ветром: Алей вновь ощутил ту жуть, которая исходила от Воронова в день их первой встречи. Веяние её стало стократ сильнее. Сила Воронова и прежде становилась физически ощутимой на расстоянии, заключённая в нём угроза и прежде бросала встречных в дрожь и пот, но тогда дело было в зелёных дворах спальных районов, в малогабаритной квартире глупого студента... Сейчас Летен уже не сдерживал себя. Он командовал сражением и руководил государством. Он держал в руках судьбы тысяч. «Атомный реактор», - вспомнил Алей свою давнюю ассоциацию. Великий князь Летен был похож на работающий реактор, который нельзя остановить в один миг. Часа не прошло с той поры, как под натиском его страшной воли, воплощённой в мечах и сулицах русского войска, повернулась и побежала Орда. «Он не станет меня слушать», - кусая губы, думал Алей.

Но вслед за этой мыслью так и не пришло отчаяние. Собственный ужас перед Вороновым Алей теперь ощущал как вызов. Бессилие и беспомощность перед загадками Ясеня стали некогда вызовом его разуму, теперь испытывалась на прочность его воля.

Князь поднял личину шлема. Повинуясь движению его брови, ратники, стоявшие в охране, кинулись к пленным. Похватали их, растащили в один ряд, поставили на колени, стали дёргать за волосы, поднимая лица. Ирсубай зашипел, заваливаясь на Алея: кто-то от души пнул его по сломанным рёбрам. Алей двинул плечом, помогая другу выпрямиться.

Летен легко соскочил с лошади.

Лицо его было отрешённым. Словно бы великий князь не знал упоения битвы и победы, а чувствовал лишь чудовищную ответственность за каждую из положенных ради этой победы жизней. Мнилось, землю схватывает морозом под его шагами. Даже ближние бояре держались на расстоянии от него. Алей заставил себя поднять голову, попытался найти взгляд глубоко посаженных голубых глаз, но Летен смотрел в сторону. Не верилось, что этот человек когда-то смеялся, по-детски радуясь возможности пострелять из автомата, что он отправился к «экстрасенсу» для развлечения своей невесты. Он был как ледник на вершине высочайшей горы: недосягаем.

Медленным шагом он прошёл вдоль ряда пленных, вглядываясь в одинаковые грязные лица, искажённые где ненавистью, где – страхом. Алей видел, как ханы и царевичи цепенеют при его приближении. Ледяной Князь казался страшнее всякого слуха, что ходил о нём в Орде.

Он остановился перед Улааном-тайджи. Тот едва сдержался, чтобы не облизнуть обмётанные губы.

- Этот, - сказал Летен и тронул подбородок Улаана рукояткой плети.

Ратник, стоявший у Алея за спиной, выхватил нож и в два взмаха рассёк ремни на его руках. Не сводя с Летена пристального взгляда, Алей поднялся. Но Летен уже не смотрел на него.

- А прочие? - спросил боярин, следовавший за князем.

- Кончайте.

Словно в каком-то тумане Алей перевёл взгляд. Кудрявый мужичок, освободивший его, уже снова занёс свой нож. Ирсубай откинул голову, улыбнулся своему царевичу напоследок.

В мгновение ока Улаан развернулся, перехватил запястье ратника и коротко сказал: «Нет». Урусут оторопел от такой наглости, даже не сразу вырвал руку, хлопнув глазами и нелепо открыв рот, и Алей успел возвысить голос, окликая уходящего князя:

- Летен Истин!

Он увидел запредельное, благоговейное почти изумление на лицах бояр и дружинников, когда Ледяной Князь остановился. Летен не глянул даже через плечо, только ухо обернул к просителю, но и того было достаточно.

- Что?

- Летен Истин! – отчаянно выдохнул Улаан. – Прикажите брать пленных!

Он шагнул вперёд, ещё, ещё, Летен вдруг оказался рядом, и царевич вцепился в рукав его ферязи. Алей хотел сказать что-нибудь внятное и вежливое, напомнить Летену, что он всё же не средневековый государь, а человек цивилизованной эпохи; Улаан считал, что было бы разумнее пасть на колени. От конфликта прерываний вновь закружилась и пронзительно заболела голова, мир пошёл цветными пятнами, в уши начал ввинчиваться тошнотворный комариный звон... Потом небо сверкнуло невыносимым светом, как будто высокая синева Тэнгри разродилась мириадами молний, а истоптанная твёрдая земля встала дыбом и провалилась в бездонную черноту. Это, опомнившись, ближайший ратник со всей силы пригрел Алея кулаком в висок.

...Ни тени гнева не скользнуло по лицу Летена. Он перехватил рухнувшего без чувств ордынца и прижал к себе. Покосился в сторону боярина Остеева и кратко распорядился:

- Пленных – брать.

Потом поднял Улаана на руки и пешком понёс за сотню шагов к реке, где среди полотняных шатров хозяйничали лекари.

 

 

В очередной раз Алей открыл глаза уже в княжеском шатре Летена. Снаружи шёл дождь. Полог был откинут, ветер задувал внутрь, принося пригоршни мелких брызг. Светлое полотно трепалось и хлопало. Алей пошевелился и беззвучно заскулил от боли. Каждая мышца, каждая косточка в теле ныла. В горлу подступала тошнота, во рту бродила сухая вязкая мерзость. Голова раскалывалась. Плечом и щекой Алей чувствовал чужое присутствие, но не мог повернуться, даже скосить глаза не получалось так, чтобы избегнуть нового прилива боли. Алей вдохнул влажный холодный воздух чуть глубже – и в глазах потемнело: вновь подступало беспамятство. Алей впился пальцами во что-то мягкое и мохнатое: он лежал на какой-то шкуре.

- Очнулся, нойон? – приветливо спросил Ледяной Князь. – Угораздило же тебя в ордынцы.

Улаан не ответил.

- Я боялся, живым не возьмут, - закончил Летен.

Что-то зашуршало и стукнуло, а потом Ледяной Князь урусутов опустился на колени возле простёртого на медвежьей шубе Улаана-тайджи и поднёс к его рту серебряный узкогорлый кувшинчик:

- Пей.

Тот послушно попытался поднять голову – и тихонько взвыл.

- Пей, - велел ему Летен Истин, - легче станет.

Улаан медленно вдохнул и выдохнул. Недосягаемо-прекрасное видение таблетки анальгина возникло в мечтах и рассеялось. Ненастоящий мир, настоящее железо, настоящая боль... Чёрт бы побрал всё это! Дома Алей забывал есть вовремя – забывал и о том, что можно выпить таблетку. Каждый раз пытался совладать с болью мысленным усилием: отделиться от неё, вообразить её ненастоящей и просто перестать её замечать. Он читал, что кому-то такое удавалось, но сам всякий раз сдавался... «Нет здесь никаких таблеток», - подумал он и тоскливо зажмурился.

Летен терпеливо вздохнул. Взял голову Улаана большими ладонями, бережно поднял, подложил что-то мягкое под затылок.

- Ладно тебе, - сказал он с долей насмешки. - Лекари сказали – жить будешь. Пей давай.

Улаан через силу разжал зубы.

- Это у в-вас к-коньяк? – без голоса спросил он.

Послышался смешок Летена.

- Был бы коньяк – я бы его сам уговорил. Травки это. Я пробовал, помогают.

«Римское Mare Nostrum не годится, - почему-то вспомнилось Алею. – Я пробовал». Серебряный кувшинчик ткнулся в губы так же, как когда-то фляжка из нержавейки с советским гербом – там, в иной параллели, в мёртвой чёрной деревне... Летен осторожно обхватил Алея за плечи, потянул на себя. Алей сел. В голове бухнул набатный колокол. Носом пошла кровь. Он шмыгнул, сжал пальцами ноздри, вытер кровь рукавом халата.

- В-ваши д-дружинники, - гнусаво пожаловался он, - х-хуже омоновцев.

Верхняя губа князя дрогнула, приподнялась бровь.

- Хуже, лучше, - сказал он, - а боевую задачу выполнили на отлично. Что ты глаза закатываешь, тебя же не били. Ну, помяли чуть-чуть.

Улаан с трудом сглотнул горькую водицу, помедлил и глотнул ещё раз, а потом уже взял кувшинчик из рук Летена и допил всё. Боль никуда не делась, но она перестала туманить сознание и не мешала двигаться. «От обезвоживания так сильно болело, - подумал Алей, - не от травмы. Хотя сотрясение мозга я наверняка получил... ну и чёрт с ним. Мог получить стрелу в бок...»

Он вернул Летену кувшин и откинулся назад, на его княжескую белую ферязь, собранную в тугую скатку. Медленно, медленно прояснялся взгляд. Свод шатра казался высоким, точно свод церкви. Грезились фрески, золочёные, цветные, но не святые и ангелы изображались на них, а бурханы и тэнгри... Алей подумал об админе, Якоре-управленце Руси, который называет себя иначе, и, возможно, даже не сознаёт, кем является. Как добиться от него помощи? И как его найти?..

И что ему за дело до этого Якоря, когда его друзья мертвы, когда войско отца разбито и бежит, когда тяжёлая русская конница разворачивается в лаву, чтобы смять отступающих, не дать им мгновения передышки, а вдали уже показались юрты куреней!..

Сердце Улаана сжалось и пропустило удар. Ужас поражения поднялся перед ним чудовищной тёмной фигурой, покрытой запёкшейся кровью подобно духу-элчи, нойону Эрлика. Один глаз элчи был белым, а другой – чёрным; челюсти же непрерывно двигались. Глаза Алея распахнулись, но он ничего не видел. Будто бы в судороге он приподнялся. Произнёс что-то, но не понял собственных слов. Казалось, сейчас душа снова отделится от тела и кинется туда, к куреням, проклиная свою беспомощность и бесплотность...

Летен нахмурился. Присел рядом на подогнутые ноги, положил тяжкую руку Улаану на грудь и велел:

- Закрой глаза.

- Что?!

- Делай, что сказано.

Алей обречённо откинулся на шубу и упрямо уставился в полотняный свод.

- Чем интернет отличается от веба? - вдруг спросил Летен.

- Формально интернет - это сеть компьютеров, а веб - сеть сайтов.

Алей выговорил это, не задумавшись, и удивился с запозданием. О чём он? Что это за слова, такие знакомые, такие чуждые и нелепые? Зачем они, когда волки и демоны-людоеды терзают трупы, а бесприютные души превращаются в оборотней и блуждающие огни?..

- Какой язык программирования лучше?

- Зависит от поставленной задачи. И от программиста.

- На какой оси подняты сервера Ялика?

- На Свободной Берклиевской.

- Чем контекстная реклама отличается от баннерной?

- Баннерная реклама – имиджевая, позиционирует брэнд на рынке. Контекстная нацелена на продажи.

И стало тихо.

- Ну что, - спросил князь с усмешкой, - успокоился, кодер?

Алей изумлённо молчал.

- Не дёргайся, - продолжал Летен. - Всё под контролем, - и добродушно прибавил: – А то повадился в обмороки валиться. Напугал меня.

Алей глубоко вдохнул. В виски, в глаза и под рёбра по-прежнему впивались тонкие раскалённые иглы боли, но его точно окатили ледяной водой: мысли прояснились, пульс пришёл в норму.

- Летен Истин, - выдавил он всё же, - что сейчас... происходит...

Ледяной Князь помолчал. Алей осторожно перевёл на него взгляд: лицо Воронова было невозмутимо-спокойным, будто бы обозначенным условно, в несколько грубых черт, как лицо монумента. Один миг великий князь сидел в неподвижности, а потом точно каменная статуя ожила: Летен откачнулся назад, глянул в вырез входа, словно мог что-то там различить.

- Тарусский, - сказал он, - Берег Стужин ударным полком командует. Велел ему зря кровь не лить. Не удержится. Лют. Белопольский-Белолесский должен был вести. Ранили его. Сами виноваты.

- Летен Истин!

Тот хищно улыбнулся, прищурил глаза.

- Гэрэлку мы не догоним. Если, конечно, его свои не прирежут. Он теперь до самого Каракорума будет мчать, как солёный заяц.

- Летен Истин, там мой брат! – забывая о боли, Алей приподнялся на локте. – Он остался в лагере. Если лагерь разгромят...

Летен посмотрел на Алея, хмурясь. В глазах его блеснуло понимание, он покачал головой и досадливо потёр давнюю небритость. Сказал:

- Я тебя одного искал. Эх, если б успеть... Гонца поздно посылать, не доскачет. Тяжело без связи! – он помрачнел, потеребил бляшки на ножнах меча. Потом быстро встал и вышел из шатра. Алей услыхал приглушённый рык: «Аникея ко мне!» Летен вернулся и встал посередь шатра, заложил руки за спину, глядя прямо перед собой задумчиво и недобро. Вскоре послышались шаги. Склонившись, в шатёр ступил окольчуженный белобородый витязь, выпрямился, глянул сурово орлиными пронзительными очами. Воронов едва заметно поклонился старику. Потом усмехнулся углом рта:

- Здравствуй, Волк Евпраксин. Не тебя звал.

- И ты здравствуй, княже. Прости, что не ко времени.

- Коли пришёл, значит, ко времени. Есть ли вести от Тарусского?

- Юрты татарские захватил и скот. Охрану поставил, как ты велел. Табуны отбил. Осталась Орда без запасных коней. Отправил гонца, когда коней меняли. Гонит дальше.

Летен беззвучно сказал что-то. «Тяжело без...», - прочитал по губам Алей, но так и не разобрал, без чего ещё тяжело Воронову. Он приподнялся, и седой боярин кинул в сторону Улаана-тайджи один жгучий угрожающий взор.

- По всей степи шайки ловить теперь, - сказал князь, - ну, что же. То иная забота. Добро! Скоро победу праздновать, боярин. Бочки выкатывать ратникам. Баранину у Орды займём, - он усмехнулся снова, но Волк Евпраксин остался хмур.

- Бояре спрашивают, князь, - сказал он, - на что тебе царевич ордынский. Говорят, то сын Гэрэлов, наследник.

Алей замер, боясь вздохнуть.

Глаза Воронова подёрнулись ледком. Всякая тень улыбки покинула его лицо, и даже бесстрашный старый воевода отступил на полшага.

- Не о том речь, Волк Евпраксин, - сказал вдруг Летен вполголоса, очень мягко и совершенно спокойно, - что он царевич. Колдун он. Мне колдун нужен.

Волка точно отмело в сторону. Лицо его окаменело и сравнялось цветом с его бородой. На Улаана он больше не смотрел даже искоса. Верно, боярин слыхивал уже что-то о колдунах Ледяного Князя. «Проксидемон, - понял Алей. – Эн ошивается где-то здесь и не считает нужным скрываться».

- Грех на душу берешь, княже, - проговорил Волк с укоризной.

Летен кратко ответил:

- Отмолю.

Волк Евпраксин скрылся. Не прошло и минуты, как на его месте стоял Аникей – совсем молоденький безусый монашек в чёрной рясе, подпоясанной грубой верёвкой. Такая же верёвка, только потоньше, перехватывала русые волосы. Монашек низко поклонился, перекрестясь, пробормотал что-то молитвоподобное и поднял голову. Лицо его показалось Алею смутно знакомым. Несмотря на юность, черты монашка светились острым и глубоким умом, и что-то злое проскальзывало в них, что-то странное – то ли старческое, то ли нечеловеческое вовсе... Взгляд же его оказался беспримерно наглым. Бледно-голубые, слегка навыкате, глаза бесцеремонно обшарили Алея, и монашек ухмыльнулся.

- Ух ты, - сказал он протяжно, - какой колдун. Гладкий колдун. Слышь, колдун, наколдуй мне бабу гладкую, вот как ты примерно.

На протяжении этой тирады глаза Алея становились всё шире и шире, и под конец её он взвился:

- Эн! Ах ты тварь поганая!

В глазах тут же потемнело от боли. Колокол между ушами забил так часто, что показалось, сейчас расколется череп. Алей упал навзничь и стиснул руками виски.

Проксидемон визгливо хохотал – до тех пор, пока Летен Истин не поднял ладонь. Тогда хохот прекратился вмиг, как будто Эна выключили.

Болезненно шипя, Алей извернулся по-змеиному, прижался виском к холодной ткани и нашёл позу, в которой мог почти непрерывно думать и иногда открывать глаза.

- Быстро, - сказал Летен проксидемону, - к Тарусскому. Пусть из кожи вон вылезут, но найдут.

- Кого? – смиренно спросил Эн.

Летен оглянулся на Алея.

- Мальчика, - прошептал Алей. – Десять лет, стриженый... Иней, Цан-тайджи, второй сын хана Гэрэла...

 

 

Инея не нашли.

Нечему было здесь удивляться, и Алей не удивился, но бессильное отчаяние сжало его сердце стальными скобами. Совсем недавно ему казалось, что путь окончен. Он отыскал Инея, добрался к нему на край и за край света, и Иней готов был уже отправиться с ним домой, к маме... Прошёл день, ночь, и что же? Алей отброшен к началу пути, а брат вновь затерян в безднах мультивселенной. «Я не знаю, на что ещё способен папа, - думал Алей. – Он развлекается. То так, то сяк. Пострелял из винтовки по мутантам, поводил кочёвые орды. Дальше что? Что будет, если он примется за дело всерьёз? Он хотел, чтобы я стал его лоцманом, повёл его к Последнему морю. Но теперь ему придётся продолжить игру...» Заняться предельным поиском Алей не мог физически – мешали тошнота и резь в висках. Оставалось только ждать. Летен предупредил, чтоб царевич не выбирался дальше коновязи, но Улаан и сам не рискнул бы. Стерегли его крепко. Конечно, лишь безумец рискнёт поднять руку на личного пленника Ледяного Князя. Только кто знает, не придумано ли уже в этой параллели убивать при попытке к бегству... Улаан сидел тише мыши.

Перевалило заполночь. Летен почти не появлялся. Когда только стемнело, он прискакал на взмыленном коне, тяжело слез с него и упал спать прямо в доспехах. Проспал он часа полтора, а потом явились два ратника. Один красовался посеребренной бронёй и заморским шлемом, второй был одет скромно, но держались они на равных. Летен покосился на Улаана, обменялся взглядами с тем воином, что выглядел попроще, и все трое молча вышли.

Зажмурившись, Улаан грыз пальцы от досады, горькой ярости и непрекращающейся головной боли, когда в княжеский шатёр вновь куницей проскользнул Аникей, поддельный монашек. Алей открыл глаза, наткнулся взглядом на медный крест на груди демона и снова смежил ресницы.

- Хорош? – поинтересовался Эн, зажигая свечу; голос у него был – как гвоздём по стеклу. – Нравлюсь? Вижу, что не нравлюсь. А ты мне нравишься, Улаан-тайджи. Глаза у тебя красивые. Хотя этим диким урусутам всё одно. Прибьют и не пожалеют красоты.

- Заткнись, - пробормотал Алей и смутно вспомнил, что разговаривать с проксидемоном опасно. «Был у меня какой-то метод, - мысль навивалась на раскалённый штырь боли, как нерв на иглу стоматолога. – Метод. Вопросы. Я разговаривал с ним вопросами...»

- Поздно командовать, покомандовал уже, - Эн захихикал. – Где твой тумен, царевич? Где великий хан-отец? Прекрасная Саин-хатун отдана на поругание злобной холопской своре. А тебе всё равно. Конечно, ты не хотел. Тебя заставили. Ты чистенький. А что успел женщине сделать ребёнка, так ведь она всё равно ненастоящая...

Алея так и подбросило, точно его кнутом хлестнули.

- А ты почём знаешь?! – рявкнул он.

С трудом собранные крупицы хладнокровия вскипели и испарились. Техники ведения бесед с демоном разом вылетели из головы.

Монашек сделал постное лицо.

- А что тут знать-то? – благостно проговорил он. – Бери да читай.

- Что?!

- Читать, - ласково объяснил Эн. – Книжку. Так и не догадался, что ли? Вроде папа тебе все мозги проточил. Но нет, нет. Какие там тайны мироздания, ты же чингизид, прямой потомок Угедэя. Нажраться кумыса, закусить кониной и завалить славянскую пленницу – вот все твои интересы. А ещё интеллигент, диссертацию писать собирался. Тонок налёт цивилизации!

Алей стиснул зубы. От злости даже голова перестала болеть. Лишь случайность позволила ему не отдать Эну всю полноту контроля, и он всё ещё скользил по лезвию бритвы...

- Тебе крест не жжёт? – через губу спросил он.

- А должен? – Эн удивился. – Я же не бес, а туннелирующая сервис-программа. Я чист перед православием! Никаких отблесков адского пламени.

- Аникей, - сказал Алей, - как ты в человеческое тело попал?

Демон радостно засмеялся. «Он явился сюда просто поиздеваться, - понял Алей. – Это даже хорошо. Если я возьму себя в руки, а я обязан взять себя в руки, я сумею с ним разобраться. На самом деле он глуп. Мне нечего бояться...»

- Ясный князюшко, - нежно сказал Эн, - Летен свет-Истин вас, козлов, не в пример милостивее. Я ему поклонился, он мне и разрешил. Что ему, бесовскую железную змею на шее носить, государю святорусскому?

Алей на миг зажмурился. Его трясло от бешенства, но мысли начали проясняться. Он уже видел, как можно пикироваться с Эном; не знал пока, как заставить его подчиняться.

- Уже государю? – спросил Алей с насмешкой, просто чтобы не терять инициативу.

- А то! – демон засмеялся снова, скаля неровные зубы. - И я не Аникей, - продолжал он с удовольствием, - нашёл Аникея! Я, милый мой, сейчас Нирманакая. По-твоему – Хутагт-гэгэн. Как считаешь, мне идёт?

- Тебе не кажется, что это нескромно?

- А чего стесняться? – просиял Эн. – Ты же царевич, а Летен так и вообще. Вымышленные миры – они пластичнее настоящих, прогибаются легко. В некотором смысле это лучший способ понять, чего ты стоишь. Летен и дома большой человек, но пока не особо. Здесь он – великий князь. А был бы у него Предел... – Эн мечтательно закатил глаза, - быть ему императором всея Великия, и Малыя, и Белыя, и Советския.

Алей потёр лоб. Голова болела, как будто мозг внутри болтался и толкал в стенки черепа.

- Значит, вымышленный мир?

- Вселенная так велика, что в ней есть место всему, - назидательно сказал Эн.

- Вымышленный где и кем?

- Да чёрт его знает, - лениво сказал демон и уселся на ковёр. – Неважно.

«Вот теперь всё понятно, - сказал себе Алей, - и другой ход истории, и другие названия городов». Стоило бы подумать ещё: может, отыскалась бы зацепка... Времени недоставало. Алей поколебался немного и закинул удочку:

- Значит, Ясень ушёл не в опорный мир этой книги?

- Грубо, - сказал Эн, - неаккуратно, не годится. Я пришёл не о Ясене поговорить, а о тебе. Пока великий государь с разведкой своей толкует и бояр стращает.

- И что ты хочешь мне сказать?

Эн подался к Алею и доверительно шепнул:

- Алик, а ты никогда не задумывался, какой у тебя Предел?

Несколько мучительных мгновений Алей искал, как можно ответить на это вопросом. Проксидемон лучезарно улыбался и терпеливо ждал.

- Тебе-то зачем? – наконец, выговорил Алей.

- Да я тут подумал, - прожурчал Эн, - должна же тебе быть от меня какая-то польза. Я всё же сервис-программа, не как-нибудь. Могу, например, тебя на верный путь вывести, цель указать. Что ты всё сводишь к приземлённому и обыденному! Я ведь и мировоззренческие, философские вопросы решать могу.

«Чтоб ты лопнул», - подумал Алей, но промолчал.

- Вот, скажем, - соловьём разливался демон, - нравишься ты Летену Истину. Он тебе всё прощает, оберегает тебя, носится с тобой как с писаной торбой. Думаешь, он в эту заварушку за Пределом своим полез? Шиш там! За тобой он полез, за своим мальчиком. А теперь подумай, Алей Обережь, какой у тебя Предел? Не придумывается? Не понимаешь намёков? Так я прямо скажу.

И Эн наклонился к нему, подняв свечу, приблизил лицо к лицу Алея так, что стало видно, какая неестественно ровная у демона кожа – без пор и неровностей, и без намёка на бороду и усы, будто у женщины.

- Хочешь быть правой рукой Вождя, Алик? – тихо спросил Эн. - Его главным советником?

Алей подавился воздухом. Этого он не ожидал.

Эн умолк и оценил выражение его лица; остался доволен. Выпуклые глаза его заблестели, на бледных щеках появился румянец азарта. Тесёмка на голове натёрла ему лоб: проксидемон оттянул её, с удовольствием почесался и блаженно вздохнул.

- Съёмная совесть отца народов, - проговорил он и мелко, мерзенько захихикал. – Неплохо для такого ничтожества, а? «Летен Истин, прикажите брать пленных!» Очень пафосно вышло.

- Искусителя изображаешь? – бесцельно уронил Алей.

Похоже, в этом раунде Эну доставалась чистая победа... Алей мог только смириться. В горле встал сухой ком; Алей судорожно глотал его и никак не мог проглотить. «Эн подчиняется Летену, - думал он. – Когда Летен вернётся, то разберётся с ним...»

- Зачем что-то изображать? – патетично вопросил демон. – Зачем лицемерить? Достаточно просто говорить правду. Кстати, это легко и приятно.

«Он может говорить правду, - вспомнил Алей. – Может врать. Но всё, что он делает, он делает с самыми худшими намерениями». И вдруг смутная, слабая искра промелькнула в мозгу. Измученный вконец, Алей упустил её и осознал только ассоциативный след, самый общий смысл. Но этого хватило.

Он перевёл дух.

- Эн, - сказал он вполголоса, - можно задать тебе философский вопрос? В некотором роде, мировоззренческий?

Демон вскинул брови, захлопал глазами и напустил на себя польщённый вид.

- Конечно, - сказал он с отеческим участием. – Конечно, Алик.

- Эн, чего ты хочешь для себя? В конечном итоге? У тебя есть цель?

Стало так тихо, что можно было услышать треск поленьев в кострах, горевших перед шатрами. Фыркали лошади, переговаривалась стража. В темноте лицо демона походило на мягкий, желтоватый круг сыра. Улыбка сошла с него, бледные глаза потемнели. Алей понял: пусть он не выиграл, но сумел свести поединок к ничьей. Победа ушла из цепких лап туннелирующей сервис-программы.

Эн так и не ответил. С минуту он смотрел на Алея впрямую, и недоумение на его лице постепенно сменялось ожесточением и ненавистью. Алей не мог бы поручиться, но ему показалось, что на миг черты проксидемона исказила боль.

Монашек Аникей вскочил на ноги. Облик его исказился, как отражение в кривом зеркале или неспокойной воде; силуэт стал плоским, подёрнулся рябью... И хлопнул полог шатра: он исчез.

 

 

Алей не слышал, когда вернулся Летен Истин. Вымотанный до полного бессилия, он упал на шубу и уснул как убитый, едва остался в одиночестве.

Летен разбудил его утром, уже к концу завтрака, сунув под нос миску с кашей. Алей чуть не опрокинул её со сна. Он заморгал, поднимаясь. Боль ушла – то ли подействовали местные травки, то ли сама отболела... Летен смотрел на своего пленника с благодушной улыбкой. Свежая рубаха на князе светилась белизной, на кованом золотом поясе переливались каменья. Против воли в памяти Алея всплыли слова проксидемона, и он потупился.

- Просыпайся, - сказал Летен, - ордынец. В Москву повезу.

Алей сел, скрестив ноги, помотал головой и взялся за ложку. Ложка была точь-в-точь сувенирная, резная, и есть ею было странновато.

- Летен Истин, - спросил он, - а вы... насколько планируете здесь оставаться?

- Я планирую, что это ты мне скажешь, - и Летен добавил в ответ на удивлённый взгляд: - Теперь мы опять ищем Инея, так?

Алей смущённо отвёл глаза.

Он запутался.

Он не понимал уже не только происходящее, но и себя.

Кем бы ни был Летен Истин Воронов, но за всю жизнь Алея никто не сделал для него больше. Он видел от Летена только добро, и Летен не собирался останавливаться... Да, началось с того, что Алей пообещал ему взлом Предела и не сумел выполнить обещание. Вроде бы Воронов помогал ему ради собственной будущей выгоды. Но сколько прошло времени – а он так ни разу и не напомнил Алею о его посулах. Летен не думал торопить его. Возьмись Алей предсказывать поведение Летена Воронова, бандита, убийцы и главаря убийц и бандитов, - предсказывать не через предельный поиск, а попросту, исходя из обывательского опыта, - так давно пора была Летену сказать что-то вроде: «Хватит шуток, Алей Обережь. Я достаточно вложился в эту цацку, и ты мне её добудешь». И тогда, пожалуй, Алей с холодным сердцем отдал бы ему фальшивую цепочку взлома, и промолчала бы его совесть, а если совсем честно – то Алей остался бы доволен собой: человек, по-настоящему спасший мир, избавивший его от очередного диктатора.

Но шло время, и мало-помалу решимость Алея таяла. Крепли сомнения в правильности такого поступка. Он узнал Летена ближе. Понял, отчего именно этому человеку достались высокая любовь-предназначение Поляны и простая, тёплая любовь Рябины. Он радовался за Поляну, но его собственный выбор становился всё тяжелей. Слишком ярким и страшным было видение военного переворота и культа личности, следующего за ним. Алей предпочёл бы сомневаться в своих способностях к визионерству. Насколько проще бы стало ему, окажись, что здесь он допустил ошибку! Но увы - он не был даже мастером предельного поиска. Он был лайфхакером. А лайфхакеры не ошибаются.

«Лайфхакеры не ошибаются, - подумал Алей, - но могут не до конца понимать свои цепочки. Я видел Нефритовую Электричку, но не понимал, что она такое и почему я её вижу. Я понял, что папа жив... и не понял этого. Не поверил и истолковал всё по-другому. Тоже правильно, кстати, истолковал. Каждое звено цепочки многозначно, и сами цепочки могут иметь множество смыслов». Тут же загорелась надежда, что он неверно истолковал видение грандиозного Летенова Предела; например, понял его буквально, в то время как было оно символическим. Алей ухватился за эту мысль, попытался продолжить цепочку...

...отец вышвырнул его в сверхпластичный ненастоящий мир, мир-лакмусовую бумажку. Эн привёл сюда Летена.

И Летен превратился в грозного государя.

«Эн, - вдруг подумал Алей. – И ещё кое-что. Я понял уже, что моя жизнь связана с жизнью Летена. Может, этот смысл больше, чем мне кажется? Эн не врал? И наши Пределы тоже связаны? Я должен достичь Предела, чтобы стать соратником Воронова? Чтобы научиться вовремя его останавливать?..»

Он прикусил губу. Невероятно. Слишком самонадеянно.

- Что молчишь? – спросил Летен Истин.

- Думаю, - честно ответил Алей. – Летен Истин, я хотел вам сказать...

- Что, - князь глянул на него испытующе.

Алей запнулся.

- Я хотел поблагодарить вас. И попросить прощения.

Летен прищурился.

- За что?

- Ну... – Алей низко опустил голову, - вы из-за меня ввязались в неприятности... и вроде как...

Он метнул на Летена быстрый взгляд и увидел, как брови Ледяного Князя ползут на лоб, а глаза наполняются весельем. Летен вытаращился на Алея, улыбнулся недоумённо и недоверчиво, а потом со стуком положил в миску обглоданную баранью кость и расхохотался до слёз. Алей и не представлял, что Воронов может так искренне и безудержно радоваться. Оробев, он пугливо покосился на князя и осторожно растянул губы в вежливой улыбке.

- Алик! – сказал Летен, утирая лицо шитым рукавом рубахи. – Алик! Какие неприятности, дурья твоя башка?! Да я никогда в жизни так не расслаблялся!

- А? – на Алея нашла оторопь.

- Алик! – сказал Воронов, улыбаясь во весь рот. – Да я же в сказку попал. Сначала Полянушка моя, потом Предел этот... как мы с автоматами по развалинам бегали? По иным мирам? Чисто сказка. А теперь? Играю в великого князя и счастлив, как дурак. Медведя на рогатину принял. Битву выиграл. Татар мечом рубил. И всё по-настоящему. Это тебе не корпоратив!

- Летен Истин... – пискнул Алей.

- Что, ордынец ты мой? – веселился Летен. – Вот отвезу тебя в Москву, пойдём в баню париться. А потом княжеский пир закачу. Эх, жизнь! Как ни живи, а красоту её никогда до конца не изведаешь. Я тебе благодарен, Алик, не передать как.

Он встал и хлопнул Алея по плечу – от души, так что тот скособочился.

- Доедай кашу, - велел князь, - а то с коня свалишься. По пути будешь думать, как брата искать. В этом ты больше моего смыслишь.

 

 

Коня Алею подвели рослого, тонконогого, с высокой шеей и сухой головой – должно быть, из захваченных ханских табунов. Караковой масти жеребец фыркнул, покосился огненным глазом и ухватил его зубами за рукав. Сбруя тоже была дорогая, искусной работы, на ней блестели золотые бляшки. Не конь – песня, улигэр... «Он подобен прекрасным небесным коням, оба глаза его подобны блеску солнца и луны. Пар его рта подобен протянувшемуся небесному туману, от кончиков ушей его словно радуга протянулась, красный язык его словно разгоревшийся огонь, а хвост его — подобен гриве льва...» Алей помедлил, прежде чем поставить ногу в стремя; помстилось вдруг, что чужая память покинула его, и он по-прежнему не умеет ездить верхом. Но нет, рефлексы сохранились: взлетев в седло, он точно прирос к нему. «Интересно, - подумалось ему, - когда мы вернёмся, все эти умения останутся? Не должны. А было бы славно».

Летен одобрительно смотрел на него, восседая на громадном вороном.

От воды поднималась прохлада. Едва трепетала листва в солнечной тишине. Уходили за край земли розовые лучи рассвета, умывая путь яркому золоту. Небо было высоким и ясным. Совершенно очистилось оно от туч, как будто зеркалом отражало происходящее на земле. Разразилась и истаяла нахлынувшая гроза, разбитый враг бежал, и солнце сияло над русской землёй, щедрое и весёлое. «Может, и так. Если это мультфильм или сказка, - подумал Алей, – любая метафора или параллелизм может воплотиться буквально». Стоило бы продолжить эту цепочку, но Алей слишком устал думать и решил отложить поиски.

По обочинам разбитых дорог длинными вереницами шагала пехота. Верховые огибали её и устремлялись вперёд, вперёд, к далёким домам. С надрывным скрипом ползли телеги. На передних сложили брони и оружие, усадили на них легкораненых ратников. Иных везли медленно и бережно, отставая от войска, и не слышалось здесь их стонов. Лекари не свернули своего лагеря, многие ещё оставались там: ждали, когда тяжелораненые достаточно окрепнут, чтобы выдержать путь, или умрут... Где-то переругивались, где-то пересмеивались, вдали затянули песню, звучавшую диковато, но всё же знакомо. Тысячи остались лежать убитыми, ещё много дней им будут рыть могилы на поле, но другие тысячи уходили по домам победителями.

Ледяной Князь тронул коня. Позади принялись сворачивать великокняжеский огромный шатёр. Завидев Летена, ратники закричали славу, и приветственный клич прокатился из конца в конец растянувшего строя, ещё раза три он отдавался эхом из-за леса, за которым скрылись передовые отряды. Летен не улыбнулся, но лицо его просветлело.

Алей подавил вздох.

- Летен Истин, - спросил он, - много ли взяли пленных? – и добавил, выговорив через силу: - Женщин?

- Много. Женщин не трогали. Не звери.

- Что с ними будет?

Князь склонил голову набок.

- Кто пойдёт под мою руку – пусть оседают на земле. В кочевья не отпущу. Что кочевник – то налётчик. Казнить станем нещадно.

Алей помолчал и сказал мрачновато:

- Вы, Летен Истин, как на годы закладываетесь.

В ответ Воронов улыбнулся почти мечтательно и ответил:

- Кто-то здесь был до меня. Уйдём, не разруху же ему оставлять.

Великий князь так и светился довольством. Растерял львиную долю своей ледяной суровости. Улыбался солнцу, лесу, воде, и ратники с теплотой оглядывались на государя.

Алей смотрел на него с печалью. Не шло из головы Летеново признание. Ясень Обережь развлекался, распоряжаясь людскими жизнями; для Летена Воронова битва с захватчикам оказалась способом расслабиться. «Стоят друг друга!» - подумал Алей с долей неприязни, но тотчас иная мысль пришла ему, и он устыдился. Поставив себя на место Воронова, он мог его понять. Даже если Эн и не сказал Летену, что мир ненастоящий, этот мир оставался по сути своей чёрно-белым. Дело государя-освободителя здесь было чище и в некотором смысле проще, чем бизнес и политика, которыми занимался Летен в родном мире.

...Колонна углубилась в лес, и на поляне, залитой солнцем, Алей увидал виселицу. Над повешенными кружились птицы. Лица уже расклевали. Тошнота подкатила к горлу, Алей уставился на гриву коня.

- Кто это? - шёпотом спросил он.

- Паникёры, - ответил Летен.

Алей прикусил губу.

Дорога была тягостной. Великий князь не отпускал Алея от себя – беспокоился, хоть и не показывал виду. Ирсубай ни на шаг не отставал от Улаана-тайджи, а Летеновы бояре старались держаться поближе к князю. Грозно топорщились седые бороды, неласково смотрели светлые глаза, когда русичи косились на пленных татар. Алею становилось оттого порой страшно, порой стыдно, а порой - нервный смех разбирал его: кажется, нерусью его до сих пор обзывал только Полохов и только потому, что знал слишком много ненужных и бессмысленных вещей, вроде Алеева генеалогического древа. Азиатская кровь ещё заметна была в Ясене, в детях его осталось этой крови всего четверть. Пускай волосы тёмные и жёсткие - а профиль у Алея славянский. Глаза... и что? У Инея глаза скошенней и уже, чем у старшего брата, а Иней всё равно русский мальчик. Листва - котёл народов. Трое бывших одноклассников Алея числили себя в скинхэдах, и все трое в школе набивались к нему в друзья. Грохот Синин, отец Торопа Чернышова, ещё возил их на дачу на своей машине, пока дача не сгорела...

Алей упросил Летена отправить людей, чтобы разыскать в ордынском полоне Саин, и её искали два дня, расспрашивали, обещали награду, но так и не нашли. Даже вести о женщине, сражавшейся как воин, не принесли.

После виселицы Алей почти не смотрел по сторонам: ехал, уставившись на золотую стрелку между конских ушей, плёл косички в гриве. Жеребец, послушно следуя за конём Летена, переходил на рысь и возвращался на шаг, опять поднимался в рысь. Тянулись вокруг леса, поля, реки, показывались вдали деревенские избы и пасущиеся коровы – всё то же, что видишь из окна электрички, выезжая с Савёловского или Белорусского. Только медленнее. Мало-помалу обоз таял: расходились пешие ратники, возвращались по домам – под Рязань, под Владимир... Оставались дружинники и те, кто шёл в Москву. «Туристический маршрут, - думал Алей с глухим раздражением, - Золотое Кольцо».

Конец его собственного пути отодвинулся в неизвестность. Будущее сулило новый труд и риск. Алей гнал от себя лишние мысли. Но порой воля его слабела, и тяжёлые чувства одолевали его. Алей скучал по своей работе - по монитору и клавиатуре, по строчкам кода, по проекту, который наверняка уже закончил Джипег. По зелёной лодке Ялика и реке запросов. По менеджеру Осени. По толкотне в метро и пробкам в час пик. Далеко, слишком далеко, в иной Вселенной через семьсот лет... «Я разыщу Инея, - говорил себе Алей, - и мы пойдём домой». Как бесконечно далёк стал час возвращения! Смутен, даже не вообразить его толком. Алей вспоминал приказ Воронова и пытался исполнить: вновь и вновь принимался за предельный поиск, определяя местонахождение брата. Вскоре ассоциативные цепочки стали повторяться: стартуя с мальчика на вороном коне среди золотых злаков, Алей выходил к образу Великой Степи, беспредельной и продолжающейся в мириадах параллелей, а от неё следовал по связке противоположности к иному образу – серебряному и зелёному лесу Старицы, маленькому закольцованному мирку, прекрасному, как шкатулка. Поначалу Алей думал, что его уводит в прошлое: рассказывал же Иней ему о том, как они с папой путешествовали по берегам Реки Имён. Потом Алей стал утверждаться к мысли, что в этой параллели брата уже нет. Отец увёл его. Поиск надо начинать заново и делать это из Старицы – только так можно найти человека в другой параллели.

Воронов не спешил. Государь возвращался в свою столицу. Дела ждали. Поднимая взгляд, Алей видел то широкую спину великого князя над крупом коня, то резкий грубый профиль совсем рядом... Он почти не разговаривал с Алеем. Как будто забывал об истинной своей личности, оставаясь только великим князем московским; отдавал приказы, вершил скорый суд, порой, отъехав в сторону, внимательно выслушивал бедно одетых людей на простых конях, которые после этих бесед мгновенно исчезали, растворяясь в окрестных лесах и болотах.

От Летена исходило ощущение надёжности и мира. Ему повиновались беспрекословно, он всё держал под контролем, никто не оспаривал его власти. Грозная потаённая сила его, та, что уподобляла его термоядерному реактору или пробуждающемуся вулкану, сейчас дремала в покое. Сытый лев на припёке, победоносный маршал на даче, Летен Воронов в отпуске. Алей думал об этом и грустно усмехался.

Ещё он думал о том, что для Летена совладать с проксидемоном оказалось так же просто, как для админа Васи. Летену, по сути, вообще не пришлось переламывать злую волю Эна или пытаться перехитрить его. Демон подчинился ему сам, чуть ли не с радостью. Конечно, он преследовал собственные цели: хотел столкнуть лбами Летена и Ясеня и посмотреть, что получится. Но интуиция подсказывала Алею, что дело не в этом. Дело в масштабе личности. То, что давалось Алею ценой огромного напряжения и риска, Летену было легко. И это распространялось не только на отношения с сервис-программой. У Воронова было всё, чтобы стать Якорем. Наверняка для кого-то он уже был Якорем – для Мая и Корнея, например...

И мысли Алея возвращались к отцу.

В пластичном вымышленном мире Летен несмотря ни на что одержал победу. Но сверхъестественные области не были ему доступны. Он не мог взяться за вселенские верньеры и подкрутить их – а Ясень мог. Что дальше? Алей знал, что папа не отступит. Ясень Обережь не сдаётся. Он хочет, чтобы Алей довёл его до Последнего моря.

И здесь Алей переставал что-либо понимать.

Ему ещё не удалось дойти даже до Реки Имён. Пусть рано или поздно удастся. Почему папа считает, что Алей способен дойти до Моря? Если даже у почти всемогущего Ясеня не получилось?.. То ли дело в Полохове? Вася мог подставить плечо? Но и сам полубог Вася о Море только грезил, а Ясеня просто боялся. Нет, искать ответы следовало не здесь.

И всё сильнее Алей хотел возвратиться – уже не домой, а в Старицу, чтобы начать новый поиск, выйти к Реке, поравняться с отцом и одолеть его на его поле. Это был единственный выход – и это был очередной вызов, которого Алей Обережь не мог не принять.

...Дня через три они услышали перезвон колоколов. Алей понятия не имел, почему звонят, но воины приободрились и разулыбались. Прислушиваясь к их разговорам, Алей понял, что звон праздничный и доносится из монастыря. Там ратников ждал отдых и отличная кормёжка. Названия монастыря Алей не разобрал.

Летен оглянулся на своего пленника, подмигнул ему и одними губами сказал: «Приехали». Алей не понял, но встрепенулся.

Леса расступились. Дорога пролегала через цветущие луга, благоухающее разнотравье. Сладкий медовый дух стоял здесь, травы росли плотно. Лиловые, жёлтые, малиновые гроздья цветов покачивались лепесток к лепестку, сливались в широкие мазки щедрой, богатой кисти. Словно горячие и пышные, только из печи, пироги были эти луга, и дорога разрезала их, как след хозяйкиного ножа...

Когда стены монастыря показались вдали, а князь ускакал вперёд, к царевичу приблизился Ирсубай.

Ирсубай следовал за царевичем молчаливо, как тень. Порой Алей вообще забывал о его присутствии, а кэшиктэн не привлекал к себе лишнего внимания.

- Улаан, - окликнул он.

Именно в это время Алей думал о структуре мультивселенной и семантических сетях: мурашки скатились по спине, когда ожила его вторая, здешняя личность.

- Слушаю, - ответил он по-монгольски.

- Теперь я понимаю, - сказал ему друг и впервые за много дней улыбнулся по-прежнему светло. Улаану приятно было видеть это, но печаль коснулась его сердца серым крылом: никогда не вернётся былое.

- О чём ты? – спросил он.

- Ты нужен Ледяному Князю и с каждым днём нужен всё больше, - сказал Ирсубай. – Не знаю, что ты делаешь, и как это получается у тебя.

Улаан поднял брови и повторил:

- О чём ты?

- О том, что ты не пленник ему, даже не почётный, - Ирсубай прищурился, - он смотрит на тебя так, будто ты его дорогой младший брат. Это видно, Улаан! Теперь я думаю: если бы Гэрэлхан прислушивался к тебе! Возможно, теперь Москва была бы нам союзником.

Улаан только покачал головой, усмехнувшись. Менее всего он ожидал услышать подтверждение слов Эна от Ирсубая. «Что же, - подумалось ему, - если я должен быть рядом с Летеном... это не худшее из предназначений», - и мысль эта не вызвала в его сердце ни протеста, ни страха.

Вечером остановились в деревне под стенами монастыря. Синие и сизые дымы поднимались из печных труб: жили богато, топили по-белому. В двухэтажной избе тиуна было тихо, как в могиле. Летен вызвал Алея к себе. Он был один, расхаживал по горнице, заглядывал в блёклые, затянутые бычьим пузырём оконца. Пахло травами и корешками. Из красного угла строго смотрели иконы. Беседу князь начал довольно странно. Алей понял так, что ему просто захотелось выговориться – о том, чего никто, кроме Алея, не мог понять здесь. Алей тоже не очень-то его понимал, но слушал покорно.

- Кино и немцы! – пробурчал Летен. – За что ни возьмись, ничего нет. Ни авиации, ни связи, ни бронетехники. Пушек, и тех нет. Хорошо хоть разведка налажена. А пехоте тяжко. Окопаться и залечь нельзя. Я бы здесь в пехотном строю стоять не смог. То есть стоял бы, конечно. Обосравшись.

Алей, сидевший на тиунском сундуке, диковато покосился на князя и ничего не ответил.

Летен помолчал, оглаживая короткую бороду. Красивая удавалась борода, но с нею он всё меньше походил на серьёзного человека со связями, и всё больше – на былинного витязя. Впрочем, кем и были былинные витязи, если не серьёзными людьми со связями?..

- Меня вот что удивляет, Алик, - сказал он. - Да, у меня есть опыт руководства. Но я сержант ВДВ. Я не могу уметь драться на мечах и командовать армиями старого образца. А я умею. С чего?

Алей вздохнул.

- Я никогда в жизни не стрелял из лука. То есть до этой недели. Я даже на лошади никогда не сидел. А Эн... который Аникей, разве не сказал вам?

- О чём?

Алей в задумчивости поскрёб ногтями оковку сундука. «Значит, всё-таки не сказал».

- Этот параллельный мир, он в некотором смысле... – не очень уверенно начал Алей, - ненастоящий. Вымышленный кем-то. Может быть, мир книги, может – фильма. Поэтому он пластичный. В нём возможно то, что невозможно в настоящих мирах. Например, такие вот... ролевые игры.

Летен хмыкнул.

- А я-то радовался, что всё по-настоящему. - Но известие явно не слишком его огорчило. Он подошёл, сел рядом с Алеем и спросил: - Если книга, то в книге нельзя описать всего. А здесь каждый из тысяч – живой человек. Это как?

Алей покачал головой.

- Я не знаю. Наверно, вымышленные миры сами достраивают себя по каким-то законам. Я бы и не догадался, что он ненастоящий. Мне папа сказал. А вам Эн не сказал?

Летен поразмыслил.

- А что это за тварь – Эн?

- То есть вы не знаете? – переспросил Алей, скосив глаза на Воронова.

- Я его не спрашивал. Не до того было.

Алей вздохнул снова, уставившись в плетёную дорожку на полу горницы.

- Эн – проксидемон, туннелирующая сервис-программа. Его написал Вася, вселенский админ.

- Какой-какой админ?

Алей потёр глаза, сжал пальцы на переносице. Он сам себе-то не мог с исчерпывающей полнотой объяснить, кто такой Вася, а тут – человек практически непосвящённый...

- Каждый мир, - сказал он, прижмурившись, - держится на некотором смысловом контуре. Ну... на понятиях.

- На бандитский жаргон можно не переходить.

- Я терминологии сам не знаю. Может, она вообще не разработана. К тому же, кое-чьи миры действительно на понятиях держатся... В общем, этот смысловой контур иерархичен и представляет собой огромное дерево, в смысле – связный граф. С самого верха до самого низа. В каждом узле ветвления стоит Якорь, который определяет... понятия. На нижних уровнях, где речь идёт о людях и их представлениях о жизни, это просто авторитет. Блик! Летен Истин, я не нарочно.

Воронов улыбнулся.

- Я понял.

- Чуть выше, - продолжал Алей, уставившись в бревенчатый потолок, - стоят настоящие админы. Полубоги, что ли. У них возможности больше. Вася, например, принял такой закон, чтобы в его мире честным людям везло чаще.

- Молодец.

- Ещё у него своеобразные отношения с информацией. Он как считывает её из воздуха. Может управлять временем, только умеет плохо. Может... ну как это... телепортироваться. Он написал программу, которая позволяет перемещаться из одной параллели в другую. Но он живёт в обычной квартире, днём спит, а ночью пасётся в интернете.

- Вот как.

- Он в самом низу иерархии, - сказал Алей. – Я не знаю, что или кто над ним. Думаю, что очень много людей... существ... неведомо кого, чья власть просто непредставима. Но у Васи уже есть доступ к интерфейсу, из которого админы управляют мультивселенной.

- К Старице? – вдруг спросил Летен.

Он произнёс это просто и спокойно, как ни в чём не бывало. Алей сначала попросту не понял его, потом не поверил ушам и, наконец, уставился на Воронова в замешательстве. Воронов приподнял брови, беззвучно спросил: «Что?»

Алей в смущении отвёл глаза.

- А вы там были? – осторожно спросил он после паузы.

- Был, - не стал отпираться Воронов. – Демон твой вывел. Хорошее место.

И Алей снова плотно зажмурился.

Он чувствовал, что разуму его недостаёт свободы и остроты - как будто часть его впала в спячку. Не хватало чёткости формулировкам, мысль ходила вяло, хватала по верхам; ассоциативные цепочки не напрашивались сами, как обычно. Это огорчало и настораживало. Алей знал, что это состояние ума - временное. Оно пройдёт – оно вызвано усталостью и перегрузкой восприятия. Помнить и сознавать две личности одновременно – тяжёлое испытание для мозга. Но как всё не вовремя! Сейчас Алей меньше всего мог позволить себе беспечность и невнимательность. Эн побывал в Старице. Почему-то это было важно. Лайфхакерская интуиция уже забила тревогу, но известие оказалось слишком неожиданным, чтобы Алей сразу понял, в чём дело.

- Как – демон – вывел? – раздельно спросил он.

Летен посерьёзнел.

- Я потребовал, чтобы он вёл меня к тебе. Он сказал, что для этого ему нужно попасть в Старицу. На это потребно моё разрешение. Я дал.

И ужас дёрнул Алея, как удар током.

- Блик, - прошептал он, - блик, блик!

- Что?

- Он может врать, - в приступе паники Алей вскочил с места, кинулся вперёд, не видя пути, наткнулся на холодный бок нетопленой печи, прижался лбом к изразцам. – Он соврал. А ведь Вася предупреждал меня!.. Блик! Блик!

Летен тяжело поднялся с сундука, подошёл, взял Алея за плечи и развернул к себе. Тряхнул слегка, приводя в чувство.

- В чём дело?

- Вася предупреждал меня, - выдохнул Алей. – Проксидемон не должен попасть к Старице. Это опасно. Но я не знал!.. Я думал, я сам его туда не возьму, и всё. Мне и в голову не могло прийти!.. Я не знал, что ему нужно только разрешение! Блик! Чёрт! Что теперь будет?!

Распахнутыми глазами, полными страха, он смотрел Летену в лицо. Взгляд великого князя оставался спокойным, но на челе его собирались тучи.

- И что теперь будет? – хладнокровно уточнил он.

- Не знаю! – вскрикнул Алей. С каждым мгновением ему становилось всё жутче. Он почти ничего не понимал даже в урезанной, демонстрационной версии Старицы, он не способен был работать с ней без вспомогательных программ и кодов. Он толком не знал, как выяснилось, и всех опций проксидемона. Летен мог подавлять Эна своей волей – но Эн мог Летена обмануть! Воспользоваться его неведением...

- Ти-хо, - вполголоса, совершенно спокойно сказал Воронов. Алей беспомощно трепыхнулся в его руках и отвёл взгляд.

А Летен сказал:

- Всё под контролем.

 

 

Великий князь отворил дверь горницы и нашёл за нею отрока-прислужника: судя по позе последнего, он изо всех сил подслушивал. Алей бросил косой взгляд на белобрысого подростка и мельком подумал, что тот много, конечно, понял в связных графах и мультивселенных... Алей сполз на пол возле печи и сидел, привалившись к ней спиной – отчаянно мечтал, чуть ли не молился о том, чтобы Вася проснулся и вспомнил о них. Всё оборачивалось как нельзя хуже. Ясень ушёл. Какие возможности обрёл демон, попав к Старице? Какие возможности у него вообще были? В сложившейся ситуации Эну не нужно особенно изощряться в подлости, достаточно просто бросить их здесь, и тогда... Алею не хотелось об этом думать. Где местный админ? И есть ли он вообще? Здесь есть Якоря. Но вполне логично будет, если у вымышленного мира вообще не окажется внутреннего админа, местный админ - вовне, он – автор... и, может быть, его уже нет в живых, как того отца Иоанна, который был Якорем дружинника Андрея-Месяца...

- Аникея сыщи, - велел отроку князь. – И скажи хозяину, чтобы баню стопил. В баню пойду.

Отрок поклонился и кинулся исполнять.

Летен прикрыл дверь и сказал Алею - точно между делом, почти небрежно:

- Алик, ты мне веришь?

У Алея холодок сбежал по спине. Он облизнул пересохшие губы и ответил:

- Да.

- Успокойся. Я разберусь.

Но в это Алей не верил.

- Летен Истин, - в тоске уронил он, - вы же не умеете...

- А тут уметь нечего.

Алей закрыл глаза и спрятал лицо в ладонях.

- Успокойся, - повторил Летен. – Ты не виноват.

- Мы можем застрять здесь, - монотонно проговорил Алей, ткнувшись лбом в колени. – У меня нет ни малейшего желания здесь оставаться. Я должен найти брата. Мне нужно вернуться. Мне нужно домой... - Он услышал сдержанный вздох Летена.

И князь пообещал:

- Завтра же будем дома.

Алей отнял руки от лица и недоверчиво уставился на Воронова.

- Ты же поисковик, - сказал ему Летен, улыбаясь. – Выведешь.

- Как?

- Через Старицу.

Алей дёрнул головой так, что ударился затылком о печь. Снова заныла голова.

- Летен Истин, - сказал он ожесточённо, - да, я могу попасть в Старицу. Только мне для этого интернет нужен, понимаете! А здесь нет интернета и не будет ещё семьсот лет!

- Нет, - легко согласился Летен. – Интернета нет. Но есть речные старицы и зелёные лодки.

Алей онемел. Некоторое время он смотрел на Воронова неверящим взглядом, потом медленно поднялся с пола, сжал руки, выпрямился. Каким непостижимым образом Воронов догадался о том, чего не мог знать? Или он знал? Понял, исходя из имеющихся сведений? Понял же он, что значит железная змея на Алеевом запястье. Такие люди, как Воронов, обязаны мыслить быстро и верно, иначе их просто съедят...

Летен усмехнулся, глядя на него.

- Знаешь что, ордынец, - сказал он, - поищи-ка ты его сейчас по-своему. А то есть у меня подозрение, что смиренного монаха Аникея мы больше не увидим.

 

 

- Я его уже дня четыре не видел, - прибавил он, - рыщет где-то. Но он и раньше пропадал. Возвращался, как собака. Я думал, и сейчас вернётся. Теперь не думаю.

Алей не слышал его. Он прислонился спиной к изразцовой стенке, скрестил руки на груди и закрыл глаза, сосредотачиваясь на образе демона. Попугай – змея – человек, странный и противоестественный путь эволюции... То ли ужас встряхнул Алея, пробудив его мозг, то ли наоборот – присутствие Летена и его уверенность успокоили, позволив всецело посвятить себя задаче, но Алей, не задумываясь, начал поиск в три потока. Прежде он так почти никогда не делал, а когда делал – быстро уставал, путался и выключал дополнительные каналы. Теперь же тройной поиск дался ему без малейшего напряжения.

Не было времени гордиться собой. Ассоциативный поток набирал скорость, как истребитель.

Попугай. Змея. Человек.

Клетка. Яд. Герпетолог.

На третьем звене потоки сошлись в один, но не слились, обещая вскоре разойтись вновь. Серпентарий, где навеки заключены змеи; их яд выдаивают, заставляя прирождённых убийц исцелять, приносить людям пользу. Проксидемон Эн подобен такой змее. Но он бежал из плена.

Птичьи крылья, ветер и свобода, синева поднебесья. Серо-золотые чешуи, прохлада жирной земли, потаённость нор. Человек, которого невозможно поймать.

Ясень Обережь, побежденный, но свободный, великий хан Гэрэл, закованный в чешуйчатую золочёную броню.

Алей стиснул зубы.

Эн бежал. Но бежал он не в пустоту. Сервис-программа не рвалась на свободу, не по рангу и не по сердцу была ей человеческая мечта о воле. Программа меняла хозяина, и в хозяева выбрала Ясеня.

- Плохо, - вслух проговорил Алей, - очень плохо.

Цепочка ещё не закончилась.

Три канала поиска, три золотозвенные цепи, три серебряные реки. Три живых существа, которые держатся вместе. Один из них неуловим, непостижим, почти всемогущ, как небесный дух-тэнгри; второй ядовит и изворотлив, как змея; третий же – человек, пленённый нечеловеческим небом и коварством норной твари, маленький человек, затерявшийся в мультивселенной, далеко от мамы и брата...

Иней с ними.

Странно сплетались видение брата и символ змеиной чешуи. Змея оплетала Инея, сковывала его, отравляла ядом и замораживала инъекциями ледяной крови. Сердце Алея захолонуло. Что-то плохое творилось с братом, и никто не мог охранить его. Отец, который обязан был встать на защиту маленького сына, гнался за своей высокой, невозможной целью, а Иней был при нём как инструмент. Манок, магнит. Не был он нужен отцу сам по себе. Ценной вещью становился он, украденной степняком чужой добычей, за которой ожидалась погоня.

Алей медленно открыл глаза.

Ясень Обережь продолжал свои игры. Зачем-то он прихватил с собой Эна. Алей не сомневался, что папа раскусит проксидемона и взнуздает его так, что тот уже не вырвется и не трепыхнётся. Мало не покажется... Эн предрекал когда-то, что Летен раздавит Ясеня, но сам-то Эн для Летена был как блоха под ногтем. А Ясень хорошо знаком с админским интерфейсом, не раз гулял по берегу Реки Имён. Зачем ему проксидемон? Всё, что умеет Эн, Ясень умеет и так. Стало быть, демона он прихватил с собой только затем, чтобы Алей лишился своей подпорки, даже такой ненадёжной.

Был тут ещё один смысл, который Алей уловил напоследок. Папа хотел сделать из него лоцмана. Папа тренировал его. И то, что он делал сейчас, могло оказаться не более чем следующим этапом тренировки. Даже Летен Истин догадался, как можно покинуть эту параллель и попасть в Старицу без помощи проксидемона. Алей не вполне представлял, как совершит этот шаг, но уже чувствовал, что сможет.

И он изумился точному, блестящему расчёту отца. Победа и поражение равно приближали Ясеня к его цели. Поэтому-то он не боялся проиграть битву. «Мне далеко до него, - признал Алей, кусая губу. – Он всё предусмотрел. Как бы я ни поступал, всё окажется ему на руку. И если Эн не врал, говоря, что Летен сильнее, то Летен... нет, это неважно. У меня своя цель. Мне плевать, что это тоже часть папиного плана. Мне нужно выручить Иньку. Всё остальное – не моё дело».

Летен не прерывал его размышлений – сидел на лавке, закинув ногу на ногу, и с интересом наблюдал за ним. Когда по лицу Алея стало ясно, что он вернулся к реальности, Летен сказал:

- Я так думаю, что Эн побежал за Гэрэлкой. То бишь за Ясенем Лазуриным. Прав?

Алей уже устал удивляться. Он только слегка обиделся: то, что ему открывалось через предельный поиск, Летен элементарно вывел логически.

- Правы, - сказал он. – А почему вы так думаете?

- А больше некуда, - сказал Летен. – Тварь прилипчивая. Ершится, а уйти не может. Возвращается и снова ершится. К хозяину он вернуться не захочет – похоже, лют хозяин. А больше здесь идти не к кому. Остальные-то все вымышленные.

Алей обречённо кивнул.

- И зачем я вам нужен, - пробормотал он, - у вас и так получается...

Летен добродушно засмеялся.

- Нужен, - сказал он. – Куда я без тебя. Я по Старицам ходить не умею.

Алей вздохнул.

- Летен Истин, Иней не в порядке. Что-то с ним не так. Можно, мы не станем задерживаться?

- Я обещал, что завтра будем дома, - сказал Летен.

В дверь постучали – осторожно и дробно, трясущейся рукой.

- А сейчас, - заключил Воронов, - в баню.

 

 

Тиун, маленький и кудлатый, приотворил дверь, просунул голову внутрь и точно обвился вокруг створки: не решался ни войти толком, ни даже открыть дверь на всю ширину. Великий князь смотрел на него с милостивой усмешкой. Как не своим, тоненьким бабьим голоском мужичок объявил, что баня стоплена, пар чуден, а веники нарублены всякие, и можжевеловые тож.

- Хорошо, - одобрил Летен и отпустил тиуна движением брови.

Потом обернулся к Алею и ухватил его за рукав.

- Пошли.

Алей рефлекторно попытался вывернуться из Летеновой хватки и не смог.

- Летен Истин, - жалобно сказал он, - не надо.

- Ты чего, - удивился Летен, - в Орде мыться отучился?

- Нет, - скал Алей, сгорая со стыда, - мне в баню нельзя.

- Это почему? Баня для здоровья полезна.

- Мне плохо станет. У меня давление пониженное.

- У татаро-монгольских захватчиков, - сказал Летен, - не может быть пониженного давления. Пошли. Если в обморок соберёшься, я тебя в холодную воду макну. Враз очухаешься.

Больше он возражений Алея не слышал и на слова его не отвечал, а вместо того перехватил за руку повыше локтя и потащил за собой силком. Алей протестующе пискнул в последний раз и сдался. Если Летену что-то взбредало в голову, сопротивления он не то что не терпел – не замечал. «Если мне нужно будет его останавливать, - безнадёжно подумал Алей, - мне точно надо ломать себе Предел. Иначе не выйдет. Да и с Пределом-то не факт...»

В предбаннике, густо застланном душистым сеном, Летен стянул рубаху. Алей неуютно притулился у стенки. Сено кололо босые ноги.

- Ну чего ждёшь? – ухмыльнулся Воронов. – Помочь?

- Блик, - безнадёжно сказал Алей и начал развязывать пояс халата.

Сунулся было банщик с ковшом. Летен ковш отобрал, а банщика выгнал, велел принести чистое и больше не соваться.

- У, блокадник, - укоризненно сказал он Алею, который зябко вцепился в собственные локти и смотрел на Летена как на врага. - В чём душа держится. Между рёбрами палец просунуть можно.

- Я знаю, - мрачно сказал Алей.

Сам Летен состоял из мускулов, крепко навитых на тяжёлые кости. Когда он открыл дверцу, из-за неё вырвался клуб пара. Алей нервно переступил с ноги на ногу.

- Хорошо топили, - сказал князь, - умельцы, - и шагнул внутрь.

Алей выдохнул.

В следующий миг Летен, уже покрытый испариной, высунулся наружу и одним уверенным рывком втащил его в ад.

В глазах у Алея потемнело. Впрочем, в бане и было довольно темно. Воздух тут можно было нарезать кусками и есть; дышать им не представлялось возможным. Алей поскользнулся на мокром полу, нелепо взмахнул руками, и тут Летен, как обещал, окатил его ковшом ледяной воды.

Воздух мгновенно оказался превосходным, жар – приятным. В голове прояснилось, а кости сладко заныли, вбирая тепло. Чувствуя себя полным идиотом, Алей осторожно пробрался к полку и сел, поджав ноги.

Второй ковш Летен опрокинул на раскалённые камни. Пар поднялся до потолка, нежно, горьковато запахло смолой. Алей помотал головой, запустил руки в волосы и стал неуверенными пальцами расплетать косички. Летен поднялся на полок выше и уселся там, расставив колени, похожий на довольного медведя.

- Ну что, ордынец, - хохотнул он, - нравится русская баня?

Алей подавил безнадёжный вздох.

- Я тебя ещё веником отхожу, - ёрнически пообещал Летен, и Алей содрогнулся.

- Блик...

- Ладно, не буду, - сжалился Летен и вытянул ноги.

Левую икру его бороздил глубокий шрам. «В битве получил?» – предположил Алей. Но шрам был старый и аккуратный, не средневекового шитья. Алей украдкой поднял взгляд. Ещё один такой же шрам проходил по рёбрам и животу справа. Оба – длинные, вроде как от ножа... На литом теле великого князя были и другие отметины. Алей не знал в точности, как выглядят следы пулевых ранений, но, кажется, это были они - на левом плече и левом подреберье.

Летен покосился на него, проследил за взглядом и расслабленно усмехнулся.

- Это меня дома порезали, - сказал он с каким-то пугающим удовлетворением, - в девяносто третьем. Разбирались кое с кем... Один зверёк ножом пырнул. Молодой был, глупый, – и Летен пояснил со смешком: - я. В печень урод целился. Хорошо, неглубоко прорезал. А то кто знает, где бы я сейчас был. Уронил я его... правильно так уронил, думаю, вырубил. А он мне ногу пропорол.

Алей опустил глаза. У него подводило живот – не от страха, а от какой-то странной неловкости. Вроде как неспроста, не ради красного словца рассказывали ему это, но зачем – он не мог понять.

- А здесь, - сказал Летен, ощупывая след от пули на плече, - на Первой чеченской снайпер расписался. Видишь, одну пулю выше сердца положил, другую – ниже. А я злой был как собака. Друга моего он убил. Раз – и нет человека. Полчерепа снёс. Я этому снайперу сначала шею свернул, только потом упал. Два месяца в госпитале провалялся. Думал: Господь Бог меня для чего-то избрал. Одна пуля выше сердца, другая ниже, а снайпер этот пристрелялся там на отлично. Сколько хороших парней в землю положил. А я живой.

Алей молчал. Бездумно он сунул в рот пальцы, впился зубами, не чувствуя боли, отнял руку и увидел кровь. Тогда он сказал:

- Летен Истин...

- Знаешь, что, Алик, – прервал его Воронов и наклонился с высокого полка, сощурил весёлые, блестящие глаза, - давай-ка ко мне на «ты» и по имени.

 

 

Отправились в путь рано утром, едва рассвело. Пели петухи в деревне. Летен отдал приказы заранее: его разведчики расспросили крестьян и нашли в лесу несколько речных стариц, волоком доставили к ним простые зелёные лодки. Никто не задавал вопросов. Алей не видел страха во взглядах, устремлённых на князя – только преданность и безграничную веру. То ли выучка замыкала уста, то ли привычка. «Князь знается с колдунами. Может, и сам колдун, - думали они, и так легко было Алею считывать их мысли, что получалось само собой. - Ничего не боится, поступает по-своему. Звонили в монастыре к заутрене – не пошёл, а с вечера ларь золота подарил отцу игумену, вызолотит отец игумен маковицы колоколен, чтобы далеко сияли во славу... Жертвует князь на монастыри и церкви, а задаст кто вопрос каверзный, так отвечает: «Отмолю». На то воля его, а простому люду не след мешаться...» Мелькнула мысль, что в пластичном мире, верно, и Якорем стать проще; великий князь Летен свет-Истин - надежда и опора для подданных. «Кто-то вернётся из этих стариц, - подумал Алей потом, - тот московский князь и тот ханский сын, которых сочинил автор этого мира. Интересно, как обернётся сюжет...»

Блестели тесовые крыши домов, зелёный мох поднимался по старым срубам. Пастухи выгоняли на поле скотину, увидели князя – стали ломать шапки, кланяться земно.

Ехали по лесу в сопровождении двух дружинников. Кони ступали по грудь в высокой траве, на которой жемчугами и алмазами блистала роса. Алей почти не смотрел на сторонам, но чутко прислушивался к лесу. Светлый березняк сменялся тёмным ельником, веяло сыростью, ягодами и грибами. Когда вдали завыл ветер, и зашумела листва, Алею почудилось, что там, за лесом, идёт поезд – по полотну, которое проложат здесь через семьсот лет. Морок пронёсся и сгинул, но осталось ясное, как свет, понимание, дарованное догадкой: из вымышленного мира уйти легче, чем из реального, потому что он подчиняется воображению. Когда Алей увидит крутые берега Старицы и зеленым-зелено пламенеющий лес над ними – кажущееся станет настоящим.

Нежно перекликались птицы. Прохлада светлым плащом опускалась на плечи, поила безмятежностью, точно горьким настоем целительных трав. Среди дерев косо стояли солнечные столбы. Едва шелестели листья. В тишине слышно было, как белки лущат шишки. Показался болотистый берег и лодка на нём. Летен остановил коня и сказал Алею, что лодок три и подходящих стариц три, но прочие дальше. Если Алею не нравится эта, они перейдут её вброд и будут ехать ещё час.

Алей отрицательно покачал головой и спешился. Немного помедлив, Летен обернулся к дружинникам и кивком отослал их. Хвосты их коней, серый и белый, скоро затерялись в солнечных пятнах. Соскочив наземь, великий князь вывел своего Орлика на место посуше и привязал к дикой яблоне. Похлопал коня по могучему плечу, огладил бархатный нос, и вдруг порывисто обнял за шею и вслух сказал: «Спасибо, дружище!» Орлик фыркнул, переступив на месте, в шутку схватил хозяина за плечо зубами. Алей смотрел на это с улыбкой.

- До чего ж звери славные, - сказал Летен. – Дома своего заведу.

- Да, - Алей потрепал гриву каракового. – Жалко оставлять.

- Из-под меча меня унёс, - сказал Летен, ослабляя подпругу, - вашего, ордынского.

Алей безнадёжно закатил глаза и вздохнул.

- Шучу, - сказал Летен. – А всё же извиняться тебе надо было не передо мной, а перед Беркутом. Метко стреляешь, программист.

Алей смешался и не знал, что сказать, но князь и не ждал ответа.

- Добычу богатую в Орде взяли! – продолжал он. - Одного золота... – он сдвинул челюсть набок, подсчитывая в уме, но так и не сосчитал, закончив: - телегами вывозили. И стада несметные. Если разворуют и пропьют – вернусь и перевешаю.

- Летен Истин, вы...

- Меня не двое. Ты чего? Я ж разрешил.

- У меня духу не хватает, - признался Алей, и Воронов хмыкнул. Алей облокотился о седло и сказал ему: - Ты, государь, грозный очень.

- Не отрицаю, - сказал государь. - Найдёшь мне потом ещё один такой мир, вымышленный. Я корешей позову, будем Казань брать. Или Астрахань. Тебя назначу опричником.

Летен говорил суховато и веско. Алей чуть было не испугался всерьёз. Но князь обернулся, глаза его искрились весельем. Он и впрямь шутил. Алей, рассмеявшись, ткнулся лбом в седло.

Привязав коня, он медленно, оскальзываясь на болотистой почве, пошёл к лодке, остановился перед нею. Попробовал столкнуть в воду, но не получилось. Подоспел Летен и помог.

- Грести ты, конечно, не умеешь, - сказал он, легко запрыгнув в лодку. – Показывай путь.

Вымочив сапоги на мелководье, Алей неуклюже перебрался через борт и сел на скамейку. Поднял глаза: белые облака потихоньку затягивали небо, заслоняя рассветную голубизну. Как будто Старица звала его, обещая принять без препон... Он улыбнулся, охваченный страстной надеждой.

- Летен, нам нужно к излучине, где не видно, что за поворотом. Вон... хоть туда, где ёлки на полуострове.

«Полуостров» был скорей кочкой. На глине и валунах плотной стеной встали, сплетаясь ветвями, молодые ёлочки. За ними высились огромные старые липы, сходясь в тенистый сырой лес. Лодка неторопливо заскользила по недвижной тёмной воде, от каждого касания вёсел расходились круги, с едва слышным всплеском нырнула с камня лягушка.

- Пахнет-то как, - сказал Летен, с удовольствием озираясь. – В таком лесу я на медведя охотился. А он малину жрал. Ну туша! Попёр на нас, как танк, лошади перепугались.

Алей почти не слышал его. Он смотрел в светящееся небо за узорной завесой лиственных крон. Солнечные лучи всё ещё низвергались из-за облаков водопадами золотого пламени – одаль, позади, в сосновом бору, который тянулся до самых стен монастыря. Алей задумался вдруг, как называется монастырь и есть ли он – был ли он? – в их настоящем мире... Ветер стих.

«Эн убежал к Ясеню, - подумал Алей. – Понятно, зачем папе может понадобиться Эн. Но зачем он демону? Эн глуп, но не настолько глуп, он знал, насколько Ясень могуч, а ему не нравятся сильные хозяева. Я его развлекал. Папа любит развлекаться. Может, Эн решил полюбоваться на его развлечения? Или... – тут Алея посетило неприятное чувство, - или это я прогнал Эна? Я нашёл болезненный для него вопрос. Я зацепил его. Конечно, раз я узнал его слабое место, я бы этим вовсю пользовался. Поэтому Эн решил отделаться от меня или просто обиделся... А! Пускай Вася ищет своего блудного попугая». Алей потянулся, хрустнув позвонками, и запрокинул голову.

Светлый частокол солнечных лучей истаял. Стало пасмурнее. Тихий зелёный лес виделся будто бы через очень прозрачное и чистое стекло. Свет небосвода достигал земли процеженным сквозь высокую сияющую пелену.

Несколько сильных гребков донесли лодку до излучины, и ещё минуту спустя за упругой колючей стеной ельника скрылся топкий берег и дикая яблоня, к чьему стволу они с Летеном привязали коней. Алей откинулся назад и прилёг на локоть, вывернул шею, напоследок прощаясь со своим караковым жеребцом.

Когда он обернулся, то увидел Осень.

Она стояла на зелёном склоне, над белым песчаным берегом Старицы и приветливо улыбалась.