Хроники Юного Юга

(отрывки)

 

 

 

О том, как алчини нашли спасение

 

 

Шесть дней назад до Искента дошли вести о том, что в степи окончилась очередная распря племён и победители ведут на продажу лошадей и людей.

Богатый искентский купец Алау-Мергит проснулся поздним утром и ещё долго лежал, слушая пение рабынь в прядильне. Эти известия его не касались. Рабов он покупал не на продажу, а только для собственного дома, - и все знают, что нет раба хуже, чем пленник, взятый в бою. В конюшнях Алау-Мергита стояли чистокровные скакуны из-за восточных морей и западных гор, его не интересовали полудикие степные лошадки. Караван Алау-Мергита, груженный северным серебром, ожидался в Искенте самое малое через дюжину дней. В его лавках управлялись оборотистые верные приказчики; он, конечно, намерен был проведать их и учинить ревизию, но, в сущности, на рынок сегодня собирался только затем, чтобы навестить своего двоюродного брата купца Хен-Туфара и напомнить ему о старом долге.

«Туфар нынче в мыле, - расслабленно размышлял Алау-Мергит, поглаживая пышную грудь старшей жены. – Пришёл его товар. Хорошо бы он уже продал пару десятков этих диких пастухов. Тогда он будет в хорошем настроении и при деньгах. Прижимист братец!»

О Хен-Туфаре и его торговле он продолжал думать за утренним туалетом и завтраком, и потом, когда на двор вывели его любимого, прекрасного, как летящая чайка, белого жеребца Айяра. Алау-Мергит похлопал его по крутой шее и взлетел в седло. День выдался хороший – ясный и нежаркий. Под лучами светлого солнца красив был город, и конь Алау-Мергита был красив, и сам Алау-Мергит был красив – высокий, широкоплечий, поджарый. Боец, а не купец! На праздничных состязаниях он порой выходил в рядах отборных борцов сражаться за награду хораннетского тейха, а победив, раздавал золото бедным. В Искенте он завоевал большое уважение. Уже год он подумывал, не переехать ли ему в столицу, Хораннет, и средства позволяли, и торговля бы только выиграла, но кто он в Искенте и кто – в далёком блестящем Хораннете?..

 

...Спустя полвека хронист напишет, что с самого утра благородный мудрец Алау-Мергит чувствовал себя неспокойно и словно предвидел, что станет рукой судьбы. Никто не скажет, что это ложь.

А пока Алау-Мергит едет по улицам Искента в сопровождении двух вооружённых слуг.

 

Хен-Туфар пил золотой аньский чай в задних комнатах своей лавки. Чай благоухал, сквозь резные ширмы проливался узорчатый свет, на толстых пальцах Туфара сверкали перстни. Распаренное, красное лицо его выражало озабоченность. Нелегко торговать рабами, а дрянными рабами торговать – сущее наказание.

- Половину приходится держать закованными, - жаловался он брату. – Кто купит раба, с которого нельзя даже сбить колодки? Только тот, кому жизнь не дорога. Я разорён! Хочешь убедиться? Пойдём, увидишь.

Алау-Мергит, слыша это, не изменился в лице, но мысленно выругал братца на чём свет стоит. Он понимал, к чему Туфар клонит. Где деньги Алау-Мергита? Рассеяны по полям и спущены вниз по реке. Ищи их, Алау-Мергит.

Он всё же поднялся и прошёл за Хен-Туфаром в огромный сарай, где держали рабов. Вид они имели и вправду премерзкий. От немытых тел несло вонью. Из-под спутанных волос блестели злобные и бессмысленные, как у диких зверей, глаза. По рядам проходили надсмотрщики, орали и орудовали дубинками. Со скукой Алау-Мергит окинул взглядом грязных избитых дикарей и подумал, что Хен-Туфар нарочно повёл его смотреть мужчин, а не женщин. Женщины всегда выглядят соблазнительней для покупателя, даже дикарки. А такую дрянь, кажется, Туфару точно не продать.

Нет, нажиться братец всегда сумеет, этого он никогда не упустит. Не сейчас, так позже продаст. Подлечит тех, кто плох, поморит голодом тех, кто буен. У него хорошие надсмотрщики и крепкие кнуты. Пройдёт месяц, и на помосте дикари будут стоять не только без колодок, но и без цепей...

Тут взгляд его остановился.

В первый миг Алау-Мергит не поверил своим глазам. Потом он вскинул брови и воскликнул «Ахо!», ударив рукой об руку. Хен-Туфар поглядел на него с удивлением.

Алау-Мергит обернулся.

- Погляди, - сказал он Хен-Туфару, - там, в углу. Как хорош мальчик! Ты мог бы продавать его как девочку и получить за него четверть его веса чистым золотом.

- Этот? – переспросил Туфар.

- Да.

Хен-Туфар подошёл ближе, нахмурился и похлопал себя по животу, разглядывая дикаря.

- Точно этот? – спросил он, будто насмехался над Алау-Мергитом.

- Клянусь грудями моей матери, Туфар, разве ты слеп, что не видишь? – недовольно спросил Алау-Мергит.

И Хен-Туфар расхохотался.

-  Я бы продал его тебе за мешок золота, - сказал он, - не двинув бровью, если бы ты не был сыном моего дяди. Погляди в его глаза, Мергит. Шаршанк, который привёл его, сказал, что этот мальчик зарубил насмерть пятерых взрослых мужчин, прежде чем его удалось сшибить с коня. Его можно использовать только для работы – такой, где раба приковывают за ногу один раз и до смерти.

Туфар думал остудить своего двоюродного брата, но в действительности лишь распалил его. Алау-Мергит не находил вкуса в нежных мальчиках, наряженных и накрашенных как женщины. Он любил молодых воинов, мускулы которых тверды, как неспелые яблоки, а возбуждённые мужские органы твёрже мускулов.

Мальчик-степняк, убивший пятерых, запал ему в душу. Алау-Мергит был очень умён и очень хитёр, он умел добиваться своего как силой, так и лестью, и потому не испугался, а раззадорился. Само Небо даровало достойную задачу его уму и телу!

- Как зовётся это племя? – спросил он у Хен-Туфара.

- Алчини, - ответил Туфар, - но более Небо не видит этого племени. Ни один из них не ушёл от шаршанков. Все умрут в рабстве.

Мальчик слышал эти слова. Глаза его переполнились ненавистью, а грязные кулаки над досками колодок сжались. «Ахо! - подумал Алау-Мергит. – Тут меня ждёт моё золото».

- Эй, алчинь, - обратился он к мальчику, - ты видел и слышал, какая судьба выпала твоему народу. Разве есть в ней что-то хорошее? Коли ты будешь умён, я избавлю тебя от этой судьбы и дам другую, о которой ты в степи не мог и мечтать.

- Что же ты мне дашь? - услыхал он в ответ.

Мальчик смотрел дерзко. Колодки содрали ему кожу на шее и плечах, вокруг загноившихся ран кружились мухи, но он словно не чувствовал этого. Он взирал на Алау-Мергита сверху вниз, будто был владыкой всей степи.

Алау-Мергит подбоченился.
- Лучшие доспехи, меч и конь с далёких островов, похожий на птицу, - пообещал он.

Молодой алчинь усмехнулся. Он глядел злобно и хищно, как дикий барс, и это нравилось Алау-Мергиту.

- Коня я уведу из твоей конюшни сам, а меч и доспехи сниму с начальника твоей охраны, когда задушу его, - так он сказал, а потом сплюнул, выражая презрение.

Но купец и не подумал отступать. Напротив, Алау-Мергит  почувствовал себя  крылатым дэвом из тех, что носятся над землёй в поисках добычи. Овладеть таким мальчиком! Это сулило необычайные наслаждения.

- Пусть так, - притворно согласился он. - Но когда это случится, мои собратья предпочтут задушить всех своих алчиньских рабов, опасаясь за свои жизни. А тебя вскоре поймают и казнят. Так закончится твоя история, и её вскоре забудут. Этого ли ты хочешь, алчинь?

Мальчик промолчал, и только посмотрел на Алау-Мергита с лютой злобой. Даже Хен-Туфар крякнул и предпочёл скрыться. Не был он борцом и не принимал вызовов иных, нежели вызовы кредиторов. «Ахо, - подумал Алау-Мергит, - братец мой слаб, и я стребую с него мои деньги. Кто сказал, что только воинское ремесло пристало мужу? Купля и продажа тоже требуют мужества. И ещё я получу своё с этого юного алчиня, не будь я сын своей матери».

- Много ли твоих соплеменников попало в плен? – спросил он.

- Немного, - ответил алчинь с гордостью. – Нас не берут в плен. Даже женщин смогли поймать только ранеными.

- Достойные жёны и сёстры воинов, - кивнул Алау-Мергит. – А что ты скажешь, алчинь, если я выкуплю всех и дам вам свободу?

Мальчик промолчал, но прекрасные чёрные глаза его расширились.

- Что, если я сделаю это, – продолжал Алау-Мергит, - а взамен потребую лишь тебя, и только на то время, которого мне будет достаточно? После же ты получишь подарки и свободу.

Он смотрел на мальчика, и сердце его радовалось, как никогда. На лице юного алчиня выражалась тяжкая внутренняя борьба. Крылатые брови его сдвигались, раскосые глаза темнели, чудно вырезанные губы искривлялись, будто тугой лук. Кровь Алау-Мергита мало-помалу закипала, и он не мог дождаться ответа.

Наконец, алчинь раскрыл рот:

- Если ты сделаешь это, купец, - сказал он так грозно, как только позволяли тяжёлые колодки на шее, - если ты и впрямь сделаешь это, тогда я поклянусь ни в чём тебе не прекословить. Но ты должен спасти от рабства мою мать Аялы-ханум и сестру Этиет-ханчи, иначе всё это мне ни к чему.

- Да будет так! – провозгласил Алау-Мергит. Он едва мог скрыть своё торжество и предвкушение наслаждений. – Небо свидетель, я сделаю это. Как тебя зовут?

- Я Жэнтэй, - сказал мальчик, - шаршанки называли меня Жэнтэй-Сун, Жэнтэй-Змеёныш. Но я не змей, я лев.

Алау-Мергит промолчал и только улыбнулся про себя.

Он взял мальчика у Хен-Туфара в счёт долга, и Хен-Туфар был очень доволен. Алау-Мергит видел брата насквозь. Хен-Туфар рассчитывал, что ночью Жэнтэй зарежет нового хозяина, и ему не придётся возвращать остаток долга. «Ахо! – думал Алау-Мергит и хохотал в сердце своём. – Кто не умеет считать деньги, тот не умеет и подсчитать человеческую благодарность. Беда тебе, беда, глупый Туфар, долговая яма!»

По приказу Алау-Мергита Жэнтэя посадили на коня, и они поехали по рынку, разыскивая проданных шаршанками пленных. Жэнтэй указывал на человека, а Алау-Мергит подзывал хозяина и выдавал ему расписку, обещая отдать деньги через два дня. Алау-Мергита очень почитали в Искенте, и никто не отказался от сделки, тем более, что цену он предлагал самую лучшую, какую можно было взять за дикого степняка, норовящего убить хозяина и сбежать.

Более ста рабов купил в этот день Алау-Мергит и почти три сотни рабынь. Полмешка золота уплатил он за них, и ещё полмешка – за одну лишь Этиет-ханчи, младшую сестру Жэнтэя. Ей было тринадцать лет и красотой она уступала только своему брату.

Потом Алау-Мергит отвёз Жэнтэя в свой дом и велел лекарю обработать его раны, а повару - накормить простой пищей кочевников. И покинул его, оставив спать в покоях, где стены были обиты шёлком.

Следующим вечером Алау-Мергит наведался к своему алчиню. Жэнтэй, держа клятву, ни в чём не прекословил ему. Он отправился вслед за Алау-Мергитом в баню и разрешил ему вымыть себя и расчесать спутанные волосы, никогда не знавшие гребня. Потом он выпил крепкого вина из рук Алау-Мергита и захмелел. Он не противился ласкам, и только когда Алау-Мергит захотел овладеть им, испугался и шарахнулся в сторону, легко сбросив с себя грузное тело купца. Но тот не встревожился и не оскорбился, а засмеялся и поманил юного алчиня к себе. Тело Жэнтэя уже дважды к этому мигу достигало наслаждения, покоряясь искусным рукам Алау-Мергита, и у мальчика не было причины отказывать ему на третий раз.

Так Алау-Мергит (по-алчиньскиАлагай-Мерге) спас племя алчиней от окончательного истребления в обмен на ласки Змеёныша Жэнтэя.

Спустя полвека хронист напишет, что мудрый Алагай-Мерге увидел во взгляде юного пленника его львиную душу и великое будущее и помог ему бескорыстно, провидя, как изменится мир.

 

 

 

О том, как Жэнтэй управился с делами

 

 

 Жэнтэй до полудня нежился в постели, раздумывая, что ему делать дальше.

Алагай-Мерге отбыл по торговым делам. Птицы щебетали в его саду, а под крышей его дома было прохладно. Жэнтэй не держал зла на искентца. Сказать по чести, ему нравился этот купец, такой весёлый и щедрый. Ночь оказалась радостной для них обоих. Однако Жэнтэй не намеревался смирно сидеть за узорными ширмами.

 

...Спустя много лет хронисты запишут, что суровые думы омрачали чело Жэнтэя Красивого, и честолюбивые замыслы переполняли его грозное сердце. Так велит им занести в летописи сам Жэнтэй, и никто даже в мыслях не посмеет усомниться в его словах.

Но в действительности тем утром Жэнтэй смеялся.

 

Поднявшись, он кликнул рабынь Алагай-Мерге и велел принести ему завтрак, а затем – шёлковые одежды, украшения и сурьму с белилами для лица. Женщины ничуть не удивились тому и охотно доставили новому мальчику хозяина всё, что требовалось для наведения красоты. Пользуясь их помощью и советами, Жэнтэй долго прихорашивался, а рабыни забавлялись с ним, будто с драгоценной игрушкой. Жэнтэй с улыбкой позволял им дерзости и прощал шутки. Вскоре очарованные женщины уже готовы были исполнить любое его желание.

Всё шло так, как он и замыслил.

Когда алчинь, разряженный и накрашенный, вышел в сад, стражники Алау-Мергита засмеялись и стали свистеть, будто при виде красавицы, потерявшей накидку. Безмятежно Жэнтэй подошёл к воротам, где они сидели в тени, развлекаясь игрой в кости.

Всё это были крепкие мужчины, умеющие услыхать шаг вора в глухой ночи. Животы их не помешали бы им догнать грабителя, а владения саблей хватило бы каждому, чтобы разогнать небольшую шайку. Но всё же они были стражниками, а не воинами.

- Где ваш начальник? – спросил Жэнтэй.

- На что он тебе, звездоликий? – отвечали стражники, посмеиваясь

Молодой алчинь склонил голову к плечу.

- Я обещал Алагай-Мерге, что сниму меч и доспехи с начальника его охраны, после того как задушу его.

Стражники рассмеялись ещё пуще.

- Уж не подушкой ли ты собрался задушить нашего доброго те-Кесмаля? – сказали Жэнтэю. – Пожалуй, он сам снимет перед этим свои доспехи. Но будет ли доволен господин Алау-Мергит?

- Не так, - возразил им молодой алчинь. – Я – новый начальник охраны Алагай-Мерге. Я не знаю никакой вины за добрым те-Кесмалем, но слово, данное мною Алагай-Мерге, намерен сдержать.

В ответ ему стражники не смогли выговорить ни слова. Они так хохотали, что повалились навзничь, а иных одолела икота.

Жэнтэй улыбнулся.

Метнувшись вперёд, он выхватил саблю из ближайших ножен. Взмахнув ею два раза, он рассёк на владельце сабли пояс и перевязь, так что штаны свалились на землю. Остальные не успели подняться, как Жэнтэй пронёсся над ними, подобно ветру чёрной пустыни. Ударив саблей по руке плашмя, он отобрал у второго стражника кнут, которым тот гонял попрошаек. Этим кнутом алчинь захлестнул его шею и умело перекрутил сыромятный ремень, чтобы противник долго не смог высвободиться. Третьего стражника Жэнтэй свалил ударом в лицо. Всю оставшуюся жизнь после тот показывал собутыльникам шрамы, оставшиеся ему от ряда перстней. Заломив ему руки, Жэнтэй связал их шёлковым платком, а после поставил ногу ему на лицо и, распрямившись, обратился к бесштанному:

- Позови те-Кесмаля, - приказал он.

Однако Имдир те-Кесмаль уже подоспел сам. Он услыхал шум в саду. Те-Кесмаль успел увидеть окончание схватки, но не знал, с чего она началась. Он весьма разгневался, но гнев его обратился в тот час на подчинённых ему стражников, которые оказались глупцами и неумехами. Жэнтэю он сказал:

- Чем так рассердили тебя мои воины, мальчик?

Жэнтэй отвечал:

- Я ничуть не сержусь. Всё, чего я хотел, я обрёл. Вот я вижу тебя, Имдир те-Кесмаль, и говорю с тобой.

- О чём ты хочешь со мной говорить?

- О том, что ты более не начальник стражи этого дома. Я займу твоё место. Я сказал Алагай-Мерге, что убью тебя. Но ты кажешься достойным человеком. Если хочешь, ударь оружием в оружие и склонись, как подобает бойцу – после того, как будешь побеждён в схватке. Клянусь, что отпущу тебя живым.

Имдир те-Кесмаль онемел от его слов. Что за дерзости говорил этот мальчик, облачённый в жемчуга и шелка! В иное время те-Кесмаль решил бы, что мальчик накурился дурмана и впал в безумие. Но он уже видел, как Жэнтэй обращается с саблей.

- Что же, - сказал те-Кесмаль. – Господин наш Алау-Мергит будет недоволен, увидев, что я умалил твою красоту. Но клянусь грудями моей матери, я излуплю тебя ножнами так, что ты не сможешь сидеть.

И он опустил ладонь на эфес.

Свистнула сабля в руках Жэнтэя. Так плавно двигался молодой алчинь, что подвески на его бусах и серьгах даже не зазвенели.

Много позже, уже после того, как имя Жэнтэя Красивого прогремело по всему Хораннету, те-Кесмаль клялся, что в тот миг успел вознести молитву богам и приготовиться к достойной смерти. В действительности же он просто обмочился.

Сабля Жэнтэя едва надрезала кожу на его горле. Те-Кесмаль лишился не головы, а лишь бороды.

 

...Жэнтэй хорошо просчитал свои поступки. Душа его желала убийства стражников, но он не забывал, что жизни множества алчиней по-прежнему находятся в руке Алагай-Мерге, купца из Искента. Потому Жэнтэй не стал нарушать законы города и навлекать на голову Алагай-Мерге гнев син-тейха. Он лишь убедился, что домочадцы Алагай-Мерге отныне полностью в его власти.

Закончив с этим делом, Жэнтэй смыл с лица краску, затянул на талии пояс с ножнами и приказал подвести себе коня. Рабы и слуги не посмели возразить ему, хотя господин их Алау-Мергит и не давал алчиню разрешения покидать дом. Конным и оружным Жэнтэй отправился в город – навестить свою достойную мать Аялы-ханум и сестру Этиет-ханчи.

 

И так Алау-Мергит обрёл нового начальника охраны.

 

 

 

О том, как Жэнтэй заполучил вороного коня Тенара, государя коней

 

 

Однажды искентский купец Алау-Мергит ехал через рыночную площадь, а рядом с ним ехал Жэнтэй. Сотни взглядов притягивал юный алчинь, и не только из-за несравненной красоты своей. Ведь был Жэнтэй закован в доспехи, украшенные чеканкой, и нёс на бедре превосходный меч, как подобает начальнику охраны богатейшего из купцов. Но шёлковые косы змеились по его груди, а в ушах звенели длинные серьги, как то в обычае у мальчиков для удовольствий. Головы поворачивались ему вслед. Многие не могли сдержать изумлённых возгласов и слов восторга.

Всем этим наслаждался Алау-Мергит, будто превосходным вином. Лестным находил он общее восхищение и много смеялся чужой зависти. Он хорошо изучил, насколько присутствие Жэнтэя ошеломляет людей. Мысли их приходили в беспорядок. И потому Алау-Мергит неизменно брал своего алчиня на торги и переговоры. Так он заключал сделки более выгодные, чем позволила бы ему одна только его торговая хитрость.

И с тем любовь и пристрастие его к Жэнтэю укреплялись.

Осматривая выставленные товары, наконец добрались купец и его спутник до тех рядов, где торговали лошадьми. Много места занимали эти ряды на рынке Искента. Крепкий дух конского пота и навоза стоял над ними. Не мог степняк остаться к тому равнодушным: Жэнтэй приподнялся в седле, ноздри его расширились, а глаза заблестели.

Алау-Мергит заметил это и улыбнулся. «Подарю моему красивому лучшего скакуна, достойного его», - решил он. Знать бы ему, чем обернётся неосторожное решение!

Жэнтэй и Алау-Мергит быстро миновали ближние ряды, где пастухи, чёрные от солнца, продавали вьючных и рабочих кляч. Здесь им не на что было смотреть. Дальше, под навесами изо льна и шёлка били копытами кони скаковые, прекрасные как птицы, и боевые, подобные львам. Чем дороже, чем резвей, сильней и породистей была лошадь, тем богаче её украшали. На иных блистали мониста из чистого золота. И шутили конеторговцы, что лучших скакунов берегут более, чем невест.

Но и драгоценные холёные кони не привлекли Жэнтэя. Словно завороженный, он направился в самый последний ряд. Там шатёр из белого шёлка укрывал от полуденных лучей не обычную коновязь, а огромную железную клетку. Жэнтэй остановился перед ней, не отводя взгляда. Он смотрел, приоткрыв рот, будто ребёнок.

Спустя минуту подоспел Алау-Мергит.

- Что за конь! – сказал ему Жэнтэй удивлённо. – Поистине, это конь богов и царей. Но почему он в клетке?

Алау-Мергит окинул вороного пристальным взглядом. Жеребец стоял спокойно, опустив голову, и казался смирным. Но по форме ушей и изгибу шеи купец тотчас узнал породу и усмехнулся.

- О! – отвечал он Жэнтэю. – Знаешь ли ты о конях восточной крови?

- Знаю только, что они высоко ценятся, а почему – не знаю.

- Так я расскажу, - кивнул Алау-Мергит. – Далеко, далеко на островах за Восточным морем, в скрытых горных долинах обитают золотые дэвы. Тысячи лет назад они властвовали всем миром. Ныне лишь руины остались от их королевств. Эти дэвы живут тем, что разводят хищных лошадей, белых как снег. У их лошадей огромные пасти и острые клыки, они не едят сена и овса, а охотятся на зайцев и антилоп. В беге они могут обогнать кого угодно и живут сто лет. Только дэвам они позволяют садиться себе на спину. Однако их жеребцы могут спариваться с обычными кобылицами.

- Так это полукровка хищной лошади? – спросил Жэнтэй.

- Нет, это квартерон, - объяснил Алау-Мергит. – Не так всё просто. Трудно свести белого жеребца с простой кобылой. Ведь он хищник, а она – добыча. Если жеребец почует в кобыле страх, то не покроет невесту, а загрызёт её. Потому люди, промышляющие конями дэвов, выводят и воспитывают крупных, сильных и смелых кобыл. Но даже если случка совершилась, только один из четырёх жеребят родится живым. Если будет кобылка, её забьют. Она бесплодна, больна, неукротима и зла, как все бесы Бездны. Жеребчиков же выращивают, и это дело требует ещё большего мастерства. Полукровки очень слабы, потому что уже не могут есть мяса, но не могут и вырасти на одной траве. Их выпаивают молоком, добавляя туда растопленный жир и кровь. И если такой жеребчик доживёт до восьми лет, то от него и обычных кобыл получают сильных и быстрых квартеронов.

- Вот как, - сказал Жэнтэй.

В этот миг вороной конь поднял голову и заглянул ему в глаза, словно человек – человеку. Надолго застыл Жэнтэй и отвёл взгляд первым.

- Отчего же его держат в клетке? – сказал он, потупившись. – Лишь за то, что его предки охотились на зайцев и антилоп?

- За то, что лишь железная клетка и железная цепь могут его удержать, - объяснил Алау-Мергит.

- Знаешь, что, Алагай-Мерге, - сказал Жэнтэй, - я хочу ездить на таком коне.

Он улыбнулся купцу, как улыбался, зная, что желание его будет удовлетворено. Но Алау-Мергит только вздохнул.

- Такой конь стоит столько, будто отлит из золота, - сказал он. – Не кори меня, алчинь мой. Не золота я жалею. Дивно хороши кони восточных кровей, всякий восторгается ими, но лишь тейхи ими владеют. Тейхи выпускают их на огороженные луга, приводят им сильных кобылиц и любуются их статями. Этот конь не для скачек и не для боя, а только для улучшения породы. Нужно быть великим героем или потомком дэвов, чтобы ездить на нём верхом.

- А что, если я укрощу его?

Алау-Мергит покачал головой.

- Опасное дело ты затеял. Такому коню ничего не стоит убить всадника.

- Я хочу попытаться.

- Не желаю, чтобы он ранил тебя, Жэнтэй.

Так сказал Алау-Мергит и развернул своего рысака Айяра, думая, что алчинь послушается его слов и отправится следом. Но Жэнтэй догнал его лишь затем, чтобы схватить Айяра за повод.

- Алагай-Мерге!

- Ох, - отвечал тот. – Ужели мне тебя не отговорить?

Жэнтэй взмахнул ресницами и подался к нему.

- Прошу тебя, Алагай-Мерге, драгоценность моего сердца. Исполню любое твоё желание. Не будет мне без этого коня ни покоя, ни радости.

Закряхтел Алау-Мергит. Боялся он, что алчинь не сумеет совладать с восточным конём, боялся он и того, что сумеет. Ох и тяжек был купцу выбор! Потерять целый сундук золота или потерять любимого алчиня, прекрасного, как звезда. Долго колебался Алау-Мергит, но заглянул Жэнтэй ему в глаза – и воля юноши одолела.

Алау-Мергит подозвал конеторговца и заявил, что готов купить вороного. Но прежде того он желает его испытать и убедиться, что конь и впрямь происходит от белых коней дэвов.

- Пускай алчинь, сын степей, поглядит на него, - сказал он.

Конеторговец пожал плечами. Он не стал лукавить перед известным в Хоране купцом и прямо ответил Мергиту, что привёл коня в Искент в надежде на казну и табун почитаемого син-тейха Джамариды. Однако прошёл день, а син-тейх не прислал на рынок своего слуги. Конь этот дикий и опасный, такого трудно держать у себя и трудно продать. Потому он охотно уступит его Алау-Мергиту. Но если мальчик повредит коню или конь – мальчику, Алау-Мергит в любом случае должен уплатить полную стоимость коня.

- Да будет так! – ответил Алау-Мергит и призвал соседних торговцев в свидетели.

Ударили по рукам. Конеторговец отпер клетку и дал Жэнтэю ключ от замка на цепях.

Сердце Алау-Мергита застыло в груди.

Жэнтэй вошёл в клетку вороного и разомкнул цепи. Конь не лягнул его и не укусил, лишь обнюхал. Жэнтэй стоял спокойно, пока вороной придирчиво осматривал его. Было это так, словно конь собирался покупать себе всадника. Наконец вороной ударил копытом оземь и отвернулся. Тогда Жэнтэй шагнул к нему ближе, стал вплотную и начал тихо говорить с конём по-алчиньски. Вороной не смотрел на человека, лишь подёргивал ухом. Казалось, будто слова алчиня пропадают втуне.

Купцы освободили загон, обнесённый каменной стеной, и собрались кругом, желая зрелища. Они думали, что предстоят бешеные скачки. Сотни и тысячи раз видели конеторговцы, как укрощают диких лошадей. И они ждали, что вороной конь, потомок коней дэвов, будет вставать на дыбы и лягаться, кататься по земле, биться плечами о стены, кусаться и скакать боком, стремясь сбросить и убить всадника.

Возвысив голос, алчинь потребовал приготовить узду и седло, а затем похлопал вороного по плечу. И конь вышел из клетки следом за ним, так послушно, будто Жэнтэй вёл его за повод.

Столь же смирно вороной позволил алчиню взнуздать и заседлать себя, а затем прошёл под ним шагом и рысью, повинуясь малейшим движениям его рук и ног. Лишь когда торговец, что привёл коня в Искент, переполнившись изумлением и восхищением, подошёл к нему слишком близко, внук хищного коня дэвов мотнул головой, вырвал повод из Жэнтээвых рук и откусил бывшему хозяину два пальца.

Конеторговец завопил. От боли от повалился наземь, но ярость тотчас подняла его на ноги. Он потребовал, чтобы Алау-Мергит восполнил его телесную потерю золотом. Однако договор был заключён, и все свидетели подтвердили: ни конь, ни мальчик не понесли ущерба, а слов об ущербе торговцу не произносилось. Так что Алау-Мергит должен за коня не более чем один сундук золота.

Алау-Мергит изрядно повеселился, наблюдая за этим, и даже не слишком сожалел о сундуке. Тем паче что Жэнтэй сиял счастьем и улыбался во весь рот, а это сулило Алау-Мергиту много хорошего.

- Я назову его Тенаром, - сказал Жэнтэй. – Так зовут коня, на котором повелитель грома скачет по золотым небесам.

- Да будет так, - ответил довольный Алау-Мергит.

 

...Лишь когда косы Жэнтэя и гриву Тенара тронула седина, Жэнтэй поведал своим полководцам, как завоевал доверие вороного. «Тенар – не конь, - сказал он, - но конь и тигр вместе. Простые кони пугаются, если из под копыт вылетит куропатка. Тенар был оскорблён тем, что его пытались укротить как простого коня. Он затаил зло в сердце. Я же обратился к нему как к тигру и тем утешил. Оттого Тенар принял меня и поклялся мне в верности. С тех пор я почитаю его, а он несёт меня навстречу победам».

И так Жэнтэй велел записать.

 

 

 

О том, как Жэнтэй ушёл из Искента

 

 

Прошло три года. Алчини зализали раны и обзавелись хорошим оружием и лошадьми. Убедившись, что племя его и род приблизились к процветанию, Жэнтэй сказал:

- Наскучила мне такая жизнь. Я рождён в степи и тоскую по её просторам.

Эти слова слышали другие алчини, и все они согласились с Жэнтэем. Тот продолжал:

- Моя сестра находится в цветущем возрасте. Её необходимо выдать замуж за вождя многих племён. Этого нельзя сделать, пока она живёт в Искенте. Кроме того, моя мать сохранила красоту. Ей также следует найти достойного мужа из числа вождей.

Тогда заговорил один из старших алчиней. Он был жестоко искалечен в бою с шаршанками, и потому его уже не почитали как воина, но он обрёл почёт как мудрый советчик. Он сказал:

- Ясно, к чему произнесены слова!

- Так ли? – улыбнулся Жэнтэй.

- Ты желаешь привести наше племя не к богатству, но к славе и власти, - кивнул старик. – Клянусь стременами громовержца, это достойно алчиня.

- Так, - согласился Жэнтэй. – Отныне я называю себя вождём. И если кто не согласен с этим, пусть скажет сейчас, чтобы я убил его.

Никто не возразил ему. И после алчини с гордостью говорили, что никто не возразил даже в мыслях. А старого калеку Жэнтэй приблизил к себе и прислушивался к его словам.

Спустя несколько дней большой караван Алау-Мергита отправлялся из Искента на север, к вратам ледяного града Меренакесты. Хоран посылал в Меренгеа аньские шелка и золотой чай, южные ковры и драгоценные камни, а из Меренгеа вёз серебро в слитках, стальные мечи и наконечники стрел и копий. Путь же каравана пролегал через полупустыни и степи Северного Хорана и Южного Нийярай.

- Я не могу больше видеть городские стены, Алагай-Мерге, - сказал Жэнтэй купцу. – Дай мне обрадоваться виду чистого горизонта.

И хотя Алау-Мергит подозревал неладное, он согласился, чтобы Жэнтэй не тосковал более.

Жэнтэй сделал так, чтобы все алчини ушли с караваном – как будто ради его охраны. Удалившись от больших городов, степняки приставили ножи к горлам слуг и приказчиков Алау-Мергита. Алчини обратили их в рабов, захватили богатства и отправились в степь – искать славы и власти, но прежде всего – отмщения ненавистному племени шаршанков.

 

...Много легенд записано о том времени, и ещё больше их передаётся изустно. Они повествуют о страхе и крови, лжи и коварстве. Десять лет алчини скрывались в степях, собирая силы и покоряя мелкие племена, а после явились миру в ужасающей мощи, словно дракон из тёмного логова. Годы от взятия Цнитарана до штурма Чёрного Улена называются в хрониках Красным временем, ибо часто в ту пору речные воды несли потоки крови невинных.

Рассказывают, что в Цнитаране Жэнтэй увидал нищенствующего мудреца, который громко плакал и убивался. Жэнтэй подозвал телохранителя и велел спросить, отчего убивается святой человек, который не имел ни собственности, ни родных, и потому не мог их потерять.
- Мои глаза увидели тебя, Жэнтэй Красивый, и теперь не видят никакого другого света! - воскликнул мудрец. – Как мне жить дальше?!
Жэнтэй расхохотался и сказал:
- Дать ему золотых монет с моим изображением – достаточно, чтобы видеть свет до самой смерти.

А ещё рассказывают, что Жэнтэй выдал сестру за смелого молодого вождя, но когда вождь не подчинился приказу шурина, убил его. Потом Жэнтэй велел колдуну изгнать из чрева Этиет-ханчи зачатое дитя и восстановить её девственность, чтобы выдать её за другого.

В Искенте же знают и другие сказания, какие редко можно услыхать за пределами города. Говорят, что тот, первый караван был единственным, который довелось потерять Алау-Мергиту. Степи Северного Хорана всегда были опасны для путников, но с тех пор, как разбоем занялись алчини, торговля Алау-Мергита процвела пуще прежнего. Во всём Хоране только он точно знал, что его люди и товары доберутся в Уарру беспрепятственно. Такова была воля вождя алчиней, и горе ждало тех степняков, что осмелились бы его ослушаться. Прочим купцам приходилось нанимать целые вооружённые отряды, рисковать товаром, а то и головой. Поэтому вскоре Алау-Мергит сделался богатейшим человеком на Юном Юге. Сам хораннетский тейх просил у него денег в долг.

 И потому, хотя Алау-Мергит огорчился расставанию со своим алчинем, он не особенно на него сердился.

 

 

 

О том, как Искент остался несожжённым

 

 

Ещё сказано в хрониках о том, как Искент остался несожжённым.

Было это за год до окончания Красного Времени. Жэнтэй Красивый объединил под своей рукой кочёвые племена и ездил в золотом седле. «Степь полна голодных рыжих волков, - так он говорил и велел записать. – Алчини станут львами среди них». Жэнтэй поставил свой штандарт в Триречье, у западных пределов страны Ань, и там собирались войска.

Узнав об этом, государь страны Ань послал в Триречье двести тысяч солдат. Во главе армии стоял прославленный Кимге Мара. Аньский полководец поклялся государю доставить ему Жэнтэя живым, в клетке, как дикого зверя. Прослышав о клятве, Жэнтэй улыбнулся.

- Аньские солдаты умеют только пахать землю и так бедны, что не едят мяса, - сказал он. – Хватит нескольких волков, чтобы разогнать это стадо.

Однако его мастера изготовили тысячу тысяч особых стрел, чтобы пробивать аньские доспехи. Кроме того, Жэнтэй отправил вглубь страны Ань множество разбойных отрядов. То были самые дикие и ненадёжные из степняков, желавшие только грабежа. Жэнтэй велел им поджигать по ночам обозы и истощать страну на пути Кимге Мары. Так и случилось, что в день большой битвы аньские пехотинцы были голодными.

Воины Жэнтэя разбили аньцев и захватили в плен самого Кимге Мару. Жэнтэй выехал к нему на своём вороном коне Тенаре, сверкавшем золотой сбруей.

- Я слышал о твоих победах, - сказал он. – Присягни мне, и я сделаю тебя правителем страны Ань.

- Раб искентского купца раздаёт троны? – отвечал на это Кимге Мара. – Я скажу богам, что перед смертью хорошо посмеялся.

Тогда его четвертовали, а голову отправили аньскому государю в корзине.

После этого Жэнтэй собрал алчиней на совет и сказал так:

- Страна Ань слаба и богата. Я назову пять мужей-львов и дам каждому по десять тысяч воинов, чтобы растерзать её. Сам я поведу остальных перегрызть горло Юному Югу.

Пятеро военачальников заплакали.

- За что такая немилость? – сказали они. – Не видеть ни достойных врагов, ни твоего светлого лика. Разве мы купцы, чтобы утешаться аньским золотом?

- Не стоит говорить дурного о купцах, - ответил Жэнтэй и засмеялся.

 

Три месяца степняки осаждали Хораннет. Осада была трудной. «Алмазные», гвардия хоранского тейха, славились как лучшие воины Юга. Говорили, что в бою «алмазный» способен одолеть даже рескидди. О, то были не слабосильные аньские землепашцы! Везиры тейха оказались мудрыми людьми: городские стены успели укрепить, а хранилища – заполнить зерном. На третий месяц жители Хораннета уверились, что кочевники скоро снимут осаду и уйдут.

Но Жэнтэй не собирался отступать. Он ждал начала сезона засухи. Его воины пригнали к Хораннету тысячи рабов и пленников; далеко за скалами, скрытые от глаз горожан, те строили дамбу. Наконец пришли дни, когда человек, утром прикованный под палящим солнцем, умирал к вечеру. Река Хораннай, питавшая город, обмелела. Тогда рабы завершили дамбу. Хораннет остался без воды.

Через два дня Жэнтэй приказал идти на приступ.

Целую неделю, изнемогая от жары и жажды, жители мужественно обороняли Хораннет. Но когда пересохли самые глубокие колодцы, иссякли и силы защитников. Город пал. По обычаю Жэнтэй отдал его на разграбление своим воинам, а когда те насытили тела и души бесчинствами, велел сжечь Хораннет дотла.

- Уважения достойно упрямство этих людей, - сказал Жэнтэй и велел записать. – Но более я не желаю встречать такого упрямства.

Прознав о воле Жэнтэя, городской совет Сахларда решил вынести завоевателю ключи от города на бархатной подушке. Жэнтэй принял послов благосклонно. Ворота города отворили, и Жэнтэй въехал на главную улицу верхом на Тенаре. Столь ярко солнце пылало на сбруе его коня, что прекрасный алчинь казался окутанным пламенем. Говорили, что в тот час у фонтана на площади сидел Фарклим, безумный художник. Когда горожане пали ниц к копытам Тенара, Фарклим, напротив, забрался на ограду фонтана, чтобы лучше видеть.

- Ахо! – громко воскликнул он в тишине. – Это Жэнтэй, поистине Жэнтэй Красивый! Но сколько огня! Как я нарисую его, ведь мой холст сгорит... Слишком много огня! Горе, горе тебе, Сахлард, ты пылаешь!

Потом Фарклим завопил так, словно ему уже подпаливали пятки, и убежал. Когда он скрылся из виду, Жэнтэй сказал:

- Кто предал самого себя, обречён предавать вечно. Этот город проклят. Сжечь его.

Но говорили, что за Фарклимом он отправил десяток воинов, велев проследить, чтобы безумцу не причинили вреда. После художника привели к Жэнтэю, чтобы он написал его портрет. Жэнтэй отпустил безумца с дарами, но портрета того никто никогда не видел.

 

Прошло полвека, и полтора века, и ещё век, а горожане в Искенте ещё вспоминают благородного мудреца Алау-Мергита и поднимают чаши в его честь. В последний год Красного времени орды безжалостных степняков залили Юный Юг кровью. От Огненных озёр до княжества Нийярай и от гор Лациат до зелёных полей страны Ань уцелел тогда лишь один-единственный город, и то был Искент.

Вот как это случилось.

Когда известия о гибели Хораннета и Сахларда достигли Искента, лучшие мужи города собрались во дворце син-тейха и погрузились в размышления. Ни у кого не оставалось сомнений: скоро степняки покажутся и под стенами Искента. Как быть? Как уцелеть? Станешь обороняться – погибнешь; не станешь – тоже погибнешь.

Присутствовали в совете и богатый купец Хен-Туфар со своим двоюродным братом, богатейшим купцом Алау-Мергитом.

...Спустя десятилетия хронисты напишут, что благородный Алау-Мергит исполнился глубокого сострадания к обречённым жителям Искента. Мудрость подсказала ему решение, а беспредельная доброта повелела принести себя в жертву. Никто не скажет, что это ложь.

А пока Алау-Мергит кряхтит и разминает затёкшую ногу.

 

- Конец нам, конец, - горестно сказал Хен-Туфар. – Если Змеёныш Жэнтэй так обошёлся с Хораннетом и Сахлардом, где ему не причинили никакого зла, то как же он поступит с нами? Ведь проклятые шаршанки в Искент привезли его продавать в рабство. Слыхали вы? Всех шаршанков, две тысячи человек, алчини посадили в ямы и заморили голодом и жаждой. Не пощадили ни детей, ни женщин. А я... А я...

Тут он повалился на брюхо и заплакал.

«Беда тебе, Туфар, - подумал Алау-Мергит, промачивая горло вином, пока брат его смачивал бороду слезами. – По твоему слову Жэнтэя забивали в колодки. И ты обещал продать его тому, кто посадит его на цепь раз и до самой смерти. Может, лучше б так и случилось».

- Я бы первый советовал тебе: беги, Туфар,  - сказал добрый син-тейх Джамарида. – Но куда бежать? Юный Юг пылает. Даже если ты удалишься в пустыни и там станешь вести жизнь простого пастуха, тебя отыщут алчиньские прихвостни.

Хен-Туфар только рукой махнул.

- Стены наши худы, - сказал Керун, начальник городской стражи. – Говорят, у Змеёныша появились уаррские стенобитные машины.

- Да хотя бы и восточные боевые драконы, - сказал син-тейх. – Нам всё равно не отбиться оружием. Думайте, мудрецы, как отбиться словами.

- Предложить дары? – заикнулся кто-то и сам умолк от стыда.

«Какие уж дары, - подумал Алау-Мергит. – Он возьмёт город, и всё здесь будет его».

Редко когда он прежде так досадовал на Жэнтэя. Обычно случалось, что каждый удар Змеёныша, каждый причинённый им убыток Алау-Мергит легко мог обернуть к своей выгоде. Так было и когда Жэнтэй принялся разбойничать в степи, и когда разорил страну Ань, и даже когда сжёг Хораннет. Сначала Алау-Мергиту окольными путями доставалось награбленное, потом аньцы стали менять шёлк на зерно вместо серебра, а под конец Искент перестал платить налоги великому тейху. Но теперь всё кончено. Юный Юг разорён, торговля почти прекратилась, и много лет потребуется на то, чтобы страна поднялась из пепла. «Что за мальчишка! – подумал Алау-Мергит.  – С него станется рассажать нас на колья. Истинно ли было время, когда я сажал его на свой кол каждый вечер, или мне приснилось?» Вспомнилось ему, до чего хорош был Жэнтэй в его покоях, на подушках и покрывалах, и Алау-Мергит не сдержал улыбки.

- Послушаем Алау-Мергита, - сказал тут син-тейх Джамарида. – Он улыбается: верно, что-то придумал.

Алау-Мергит тяжко вздохнул. «Ахо, - подумал он, - не нравится мне всё это, но другого пути к спасению сами боги не измыслят».

- Что сказать! – отозвался он. – Много лет минуло с тех пор, как Жэнтэй жил в моём доме. Я не чинил ему обид. По его слову я выкупил пленных алчиней. Полмешка золота я отдал за Этиет-ханчи, его сестру. Напомним ему о том, что в Искенте он видел не только зло. Быть может, тогда он помилует нас.

Сам Алау-Мергит в сказанное мало верил. Но мужи совета зашумели, подтверждая согласие. Лицо син-тейха осветилось. Мергит, напротив, мрачнел всё больше. Ясно ведь, кому придётся отправиться к шатрам степняков, чтобы пасть ниц к копытам Тенара! А если Жэнтэй не помнит добра? Или затаил что против Алау-Мергита? Тогда хорошо, если Мергита просто убьют. Мастеров-палачей, по слухам, степняки вывезли из страны Ань. Те умеют сделать так, чтобы человек неделю жил выпотрошенным.

Алау-Мергит поёжился. «Лучше б ты и вправду умер на цепи, Змеёныш, - подумал он. – Сколько бед случилось от того, что один искентский купец решил потешить свой член». Но время давно утекло, прошлого не воротить. Злой выбор стоял ныне перед искентцами: погибнуть – или, возможно, погибнуть.

Так Алау-Мергит принял золотое ожерелье и тюрбан посла, распорядился сыскать в городской казне достойные себя дары и с ними отправился к алчиням, всякую минуту проклиная свою доброту, глупость и мужскую ненасытность.

 

Не сразу могучий владыка степей принял послов. Три дня пришлось им прождать, разбив свои пышные шатры среди грубых палаток воинов Жэнтэя. Не встретили они большого почтения к себе, однако никто не оскорблял искентцев и не посягал на их добро. Надежда же человеку, как говорят, слаще вина, и скоро послы стали надеяться на лучший исход. «Быть может, останемся живы! – говорили спутники Алау-Мергита. – Вернёмся целыми к нашим семьям». Алау-Мергит, слыша это, только хмурился.

Когда вернулся Жэнтэй, объезжавший свои войска, то не удостоил их даже взгляда. Но в лагере начали резать кобылиц и баранов, разжигать костры. Готовился пир. «Ахо! – думал Алау-Мергит, перебирая жемчуга, предназначенные степнякам в дар. – Что-то будет».

Те сто алчиней, кого он некогда выкупил из рабства, были последними мужчинами племени. Жэнтэй нарёк их Сто Мужей и наделил большой властью. Теперь все должны были склоняться перед ними. Когда один из Ста Мужей, в окружении свиты, блистающей золочёными доспехами и драгоценными украшениями, подъехал к шатрам искентцев, Алау-Мергит не знал, чего и ждать.

Алчинь спешился. Был он однорук, и потому Алау-Мергит вспомнил его. Большую злобу питали к нему шаршанки. Великий воин, он убивал их десятками. В сражении ему отрубили руку, державшую меч, и сбросили с коня. Шаршанки не добили его на месте из одной жгучей ненависти: они хотели напоследок унизить воина, сбыв его купцам как товар. Конечно, за полумёртвого калеку никто не дал бы и ломаного гроша, и потому шаршанки попросту отдали восьмерых за цену семерых. Об этом рассказал Алау-Мергиту купец; а сам купец получил от него за этого алчиня целую медную монету.

Теперь один шлем доблестного воина стоил с полмешка золота, а сколько стоил кровный восточный конь, Алау-Мергит и думать боялся.

- Здравствовать тебе, Алагай-Мерге, - сказал алчинь, усмехаясь.

Алау-Мергит поклонился.

- Да будут светлы твои дни.

- Не бойся, - сказал алчинь. – Знай, что алчини помнят зло сто лет, но добро помнят сто лет и ещё сто раз по сто. Господин мира зовёт тебя и твоих спутников на пир. Пусть ваши души успокоятся и возрадуются.

- Благодарю, - ответил Алау-Мергит.

Спутники его возвеселились, слыша это, но сам купец остался хмур и задумчив.

Кто знает, что считает добром Змеёныш Жэнтэй!

 

Немного радости сыщут на степном пиру горожане, привыкшие к золотому аньскому чаю, тёмному вину и соревнованиям певцов. Тем паче, если горожане ждут решения своих судеб, а решение то откладывается снова и снова. Всё же искентцы пригубили пьяное молоко и поели жаркого, не желая обидеть хозяев, не желая и показаться напуганными. Гомон и хохот стояли кругом: степняки хвастались подвигами, конями, красивыми пленницами и дорогим оружием, снятым с трупов «алмазных» Хораннета. Тягостно было это слушать искентцам, но они хранили спокойный вид.

Трудней же всего приходилось Алау-Мергиту. Распорядитель пира усадил его точно напротив трона Жэнтэя, вырезанного из драконьей кости и украшенного золотом. Так и глядел Алау-Мергит на этот пустой трон. Каждую минуту ожидал он, что появится Змеёныш, а появившись, объявит, что забавы окончены.

Когда же и вправду, подняв полог золотой стрелой, вступил в шатёр господин мира, перехватило дыхание у купца. Захлебнулось биением сердце Алау-Мергита, и не только разум и рассудительность, но и самые страхи покинули его. И едва не воскликнул он, точно безумный художник Фарклим: «Это Жэнтэй, поистине Жэнтэй Красивый!»

Но не воскликнул, потому что лишился речи.

Разом и степняки и искентцы повалились ниц. Жэнтэй прошёл мимо них мягким шагом. Звенела бармица его шлема, изготовленная из хоранских золотых монет. Мерцали драгоценные камни на широком поясе и на перстнях, унизавших красивые пальцы. Жэнтэй уселся на трон и подал распорядителю знак продолжать. Многоголосые здравицы загремели в честь господина мира.

Тем временем Алау-Мергит опамятовался и украдкой стал изучать лица степняков-соседей. Как он думал – так и было. Многие дикие и грубые воины, как из числа Ста Мужей, так и из союзных племён, избегали смотреть на повелителя, а если глядели искоса, то отводили глаза, и простые лица их омрачались тёмной печалью. Ох как знал Алау-Мергит эту печаль. Много раз прежде он видел её на лицах своих жён, гостей, телохранителей, слуг, случайных встречных, и смеялся тогда, потому что печаль та была о молодом месяце, а месяц принадлежал Алау-Мергиту и в его руках сверкал.

Не стоило вспоминать былое. Чего доброго, забудешься, позволишь себе дерзкий взгляд, - и неделю продлится смерть твоя в ласковых руках аньских палачей.

- Слушайте, - сказал внезапно Жэнтэй.

И тихо стало так, что комариный зуд слышен. Жэнтэй встал с трона, поднял чашу.

- Здесь, с нами, - продолжал он с усмешкой, - наш добрый друг Алагай-Мерге, купец из Искента. Некогда орудием богов он стал, и стал золотой ступенью, с которой я шагнул к трону. Почтим же его.

Алау-Мергит только глазами хлопнул. После такого уж точно Змеёныш отправит его на дыбу.

Поднесли пьяного молока, Мергит опрокинул кубок. Пожалел он о том, что молоко некрепкое, не упиться. Сколько жить-то ему осталось?

Жэнтэй улыбался.

- А теперь, - сказал он, - оставьте нас.

Диво было, как толпа пьяных степняков вывалилась из шатра – в миг единый, точно метлой их вымели. Ещё на миг задержались слуги: свалили в мешки объедки, унесли блюда. И остались в шатре двое: Алау-Мергит и Жэнтэй Красивый.

 

Жэнтэй снял шлем. Упали девичьи шелковистые косы. И знал Алау-Мергит, что написано на лице его вожделение, и хотел скрыть его, но не мог. Чуть повременив, Жэнтэй подошёл к нему и положил руки ему на плечи. Во рту у Мергита пересохло.

- Боишься? – сказал ему Жэнтэй. – Сейчас не бойся. Я тебе рад.

Алау-Мергит собрался с духом.

- Я пришёл просить за Искент, - сказал он.

- А! – Жэнтэй отпустил его и своими руками разлил пьяное молоко по чашам. – На, выпей.

- Выпью за твоё здоровье. Но скажи мне прежде, алчинь мой красивый, останется ли город Искент на свете?

- Хочешь быть великим тейхом, Алагай-Мерге?

Алау-Мергит поперхнулся пьяным молоком.

- Нет, - ответил он, вытирая подбородок. – Избави меня боги от такой судьбы!

- Почему? – спросил Жэнтэй. – Или не хочешь принимать трон в дар от своего раба?

И второй раз поперхнулся купец, так что закашлялся.

- Ты Жэнтэй Злой, - пожаловался он и сел. – И совсем меня не любишь.

Жэнтэй залился хохотом.

- Повеселил ты меня, - сказал он, отсмеявшись. – Нет, я не трону Искента. Пусть Искент поставит моему войску две тысячи лошадей, годных для похода, а ты, Алау-Мергит, поставишь доспехи и оружие для двух тысяч воинов.

И в третий раз поперхнулся купец. «Две тысячи! – подумал он в ужасе. – Ахо! Я разорён!» Но в тот же миг изворотливый разум его взял верх над жадностью. Ведь он сохранит и лавки, и караваны, а пользуясь благосклонностью Жэнтэя, скоро станет богатейшим человеком на Юном Юге! «Такая судьба мне по нраву!» - решил Алау-Мергит и сказал:

- Поставлю, Жэнтэй. И можешь казнить меня как вора, если хоть один доспех или меч окажется с изъяном.

Жэнтэй сощурился.

- Не боишься?

- Не буду я великим тейхом, Жэнтэй, - сказал Алау-Мергит. – Моё дело – купля и продажа, а не управление странами. Но что до купли и продажи, то в них я хорош!

- Я знаю.

- Что уж лебезить, - сказал Мергит. – Ты разорил Юг. Много ли дохода с пустынь и пожарищ? Доверь мне куплю и продажу, векселя и звонкую монету, товары и караваны. А я позабочусь, чтобы страна твоя процвела.

Улыбка Жэнтэя стала шире.

- Не зря я полюбил тебя, Алагай-Мерге, - сказал он. – Торгуй и богатей свободно. Вооружишь мне большое войско. Я иду на север, на князей Уарры. От Огненных озёр до Ледяного океана будет страна, вверенная твоим заботам. Сможешь?

- Ох, - только и ответил Алау-Мергит.

Стоило вообразить, что серебряные рудники Меренгеа попадут к нему в руки, как его прошиб пот. Что за дела он будет вести! Что за прибыли получать! Ах, не зря, не зря потратил Алау-Мергит когда-то целый мешок золота, скупая на рынке Искента пленных алчиней...

- Погоди мечтать, - смеясь, сказал ему Жэнтэй. – Сегодня время отдыхать от дел. Сохранил ли ты крепость тела, купец, какой гордился прежде? Найдёшь ли силы порадовать меня, как бывало?

«Клянусь сосцами моей матери!.. – мысленно воскликнул Алау-Мергит. – Ни одного купца с начала времён не осыпали столькими милостями».

И тогда он схватил Жэнтэя в объятия и привлёк к себе крепко, точно в последний раз, а Жэнтэй поцеловал его в губы. Пол в шатре устилали ковры и звериные шкуры, а на них громоздились груды мягких подушек. И Алау-Мергит, воспылав, охваченный радостью, опустил Жэнтэя на спину там же, где они и стояли. Тело его за годы стало тяжелей, но сохранило всю мощь, и Жэнтэй изогнулся, заметавшись под ним, словно леопард, впивающийся в горло буйволу. Лопнули жемчужные нити, украшавшие его пояс, и рассыпались, прячась в мехах. Жарко пылали факелы над троном из драконьей кости, и столь же жаркой была страсть у  его подножия.

 

Но хронисты об этом, конечно, ничего не писали.

 

 

 

О том, как закончилось Красное время

 

 

Его называли Жэнтэй Красивый, пока его войска не взяли Хораннет. После этого его стали называть Жэнтэй Кровавый.

Двухсоттысячная конная лава, пришедшая с Юного Юга, затопила сначала Южный, потом Северный Нийярай. Два месяца военачальники Жэнтэя осаждали Чёрный Улен и в конце концов, не в силах взять его, сожгли город дотла. Князь Улентари спасся, выбравшись подземным ходом. Он бежал на запад, в Кестис Неггел, и просил убежища у князя Данари.

В то время уаррские князья были язычниками. Только Эртаи Данари принял арсеитство, потому что был женат на высокородной рескидди Итарит.

И на зов княгини из-за гор Лациат явились десять тысяч рескидди.

Вместе с ними, вместе с остатками отступивших в Данари дружин соседних князей, вместе с  ополчением землепашцев – всего воинов Эртаи насчитывалось не более восьмидесяти тысяч. Но золотые колесницы рескидди, запряжённые демоническими конями, несущие на колёсах серпы и мечи, могли устрашить даже небесное войско, не только войско земное. Княгиня Итарит сама повела в бой своих родичей. Рескидди наголову разбили передовые отряды Жэнтэя.

Но не это поражение остановило его.

Кочевники увидели златокудрых женщин, ростом и силой превосходивших степных богатырей, и златобородых мужчин, ростом и силой превосходивших матёрых быков. Они столкнулись в бою с верховыми драконами и с магами, владевшими силами природы. «Мы подошли к краю мира, - сказал Жэнтэй. – Дальше лежит другой мир. Он нам чужой и мне не нужен. Поворачивайте коней».

Князь Эртаи направил войска вслед отступавшим завоевателям. И так началась в Уарре эпоха Собирания Земель.

 

 

8.08.2012