Дикий Порт



Екатерине Ерёменко




Глава первая. Заклятие крейсера.



По руинам бежала собака.

Холод шел из черных щелей, холод и все запахи холода. С неба свет, и тепло, и смерть. Собака чихала, когда кислота и гарь били особенно резко. Спотыкалась, поджимала левую заднюю, встряхивала ушами, неуклюжая по-щенячьи: не волчья сестра овчарка, не огромный дог или мастино — толстый, веселый, балованный английский коккер. Черная тина покрывала ее от ушей до купированного хвоста, уже подсохшая, но все еще липкая. Цементная крошка въедалась меж пальцев. Бежать было неловко.

Но очень нужно.

С неба свет, и тепло, и смерть.

Душноватые, тянущие, как поводок, запахи остановили ее. Собака всю жизнь прожила в доме, обоняние у нее было наполовину отбито, и она привыкла во многом полагаться на зрение и слух. Сейчас не шумели машины и люди, один только лес вдали, и видно было совсем не то, что раньше. Приходилось спрашивать нос: нос отвечал, что она пришла на место.

Пусто, никого. А с неба свет.

Собака задрала морду.

Четыре луны светили — мелкие, вроде теннисных мячиков. Мимо них, быстро затухая, неслась вверх одинокая искра.

Вдруг напал чих. Порыв ветра принес кисло-горький кусок запаха, острый, как сломанная ветка под лапой. Но вместе с ним шел и другой, нежный, тающий… Собака встряхнулась, гавкнула пару раз, поскребла землю.

Она. Хозяйка. Миска, щетка, сладкая голая рука. Тепло. И с неба тепло.

Пробраться в щель оказалось непросто. Мешали раскормленные бока-подушки. Собака едва не застряла, но все же вырвалась, ободравшись, злая и кричащая от боли. Милый запах стал сильнее, в нем слышалось теперь другое, будто повернутое вкось, но собака не умела этого понимать. Она была очень домашней.

Она попыталась лизнуть руку хозяйки, но наткнулась на кость и мясо. Такая кормежка выпадала нечасто, несмотря на всю хозяйкину доброту и щедрость. Жадный рык поднялся внутри. Давний голод разом обжег желудок и подкатил к горлу. Здесь было совсем темно, но все равно хотелось оттащить мясо в сторону, чтобы никто не отнял. Только поняв, что мясо очень большое, и с места его не сдвинуть, собака легла, урча, и начала грызть. От сытости ей стало тепло, страх истаял, и короткая память очистилась. Больше не было страшного, от которого она, не выдержав, побежала в липкое черное болото за край поселка. Собака не видела самого страшного, но были грохот, и паника, и яркие вспышки, а потом появился запах. Вкусный, вязкий, жаркий, он и сейчас оставался кое-где, не торопясь уходить. Собака зафыркала, уловив его, уже исчезающий.

И запахи людей исчезали тоже. Но было мясо.

Если бы собака умела думать, то подумала бы, что ее тошнит.

От страха.

С неба свет, и тепло, и смерть.

В небо все люди.

Бросив свой кусок, собака вылезла наружу. Небо на востоке светлело, одна из лун уже пропала за горизонтом. В серой заре поднимались тонкие нити дыма — что-то горело, и оттуда пахло кислым. Еще пахло лесом, чужим лесом, в котором не было и не могло быть волков.

От черной тины все чесалось. Люди ушли, все люди, которые были. До последнего. Больше нет.

Собака села. Понюхала воздух.

Завыла.



В ходовой рубке ракетоносца, выполняющего тактическую задачу, по уставу не положено находиться посторонним. Исключения не предусмотрены.

Первый пилот молчал. На мониторе перед ним вместо звездной карты или хотя бы заставки с галактиками и туманностями восседал в лотосе длинноухий идам. Монитор имитировал гигантский овальный иллюминатор, и оттого казалось, что идам снаружи, из космоса, заглядывает в рубку. Это могло бы наводить на мысли, но в рысьих пилотских глазах стояло лишь отражение божества и ничего более.

Первый был буддист и нарушения устава переносил стоически. Зато второй пилот ненавидел морковку. Сопя злобно, он ерзал в кресле, вцепившись в сальные подлокотники. Надежды, что визитер удалится тихо, почти не оставалось. Встречаться с ним глазами было опасно, но не коситься украдкой через плечо второй не мог. Нервы. Свербела мысль, что даже капитан, будь он в рубке, не решился бы связываться с чудовищным гостем.

Нарушитель устава мучения второго пилота игнорировал и с таким вкусом хрупал своей чертовой морковкой, что выносить это становилось совершенно невозможно. Даже первый, явно пытавшийся замедитировать, периодически вздрагивал и с укоризной косился на идама, не выполнявшего своих прямых обязанностей.

Идаму, впрочем, было без разницы.

Второй не вынес.

Что ты все морковь жрешь?! — заорал он, развернувшись вместе с креслом так резко, что едва не описал полного круга. — Ты что, заяц?!

Да, — флегматично ответил нарушитель и посмотрел сначала на початый корнеплод, а потом на пилота. — Я заяц-убийца.

Первый вздохнул. Если Лакки Джек хочет быть боевым зайцем, он им будет. Это все знают. Возражать Лакки — как пытаться раскрутить колесо сансары в обратную сторону: толку-то?

То ли второй вывел Джека из равновесия, то ли Джеку надоело стоять и смотреть. На какой-то неприятный миг второму показалось, что сейчас Лакки усядется в капитанское кресло, но кощунства не случилось.

Вышло хуже.

Джек прошел к центральному монитору и хозяйственно пощупал предмет, свисавший перед тем с потолка.



Первый пилот сморгнул и выключил идама.

Второй пилот задумался, не засветить ли Лакки в морду: будучи с ним одного роста, но вдвое хлипче, он рисковал попасть в медотсек, причем не своим ходом, и все-таки…

Это что за бублик? — тем временем продолжал Лакки.

Не трожь! — по-гадючьи прошипел второй.

Чего? — удивился Джек.

Повеяло нехорошим.

Сержант, — мирно сказал, вставая, первый пилот, — не надо другому человеку трогать удачу. Ее тратит, понимаешь?

Джек поскреб небритость.

У меня в детстве тоже такой был, — сообщил он, толкая большим пальцем игрушечный «Миллениум Фалкон». — Только побольше. С метр в поперечнике. И еще надувной Чубакка.

А надувной Амидалы у тебя не было? — злобно спросил второй.

Лакки посмотрел на него, и второй печально заткнулся.

Серый пластмассовый кораблик слабо покачивался над головой сержанта.

Патрик, — ласково сказал Джек, — не горюй. Не отъем я твою удачу. Он меня ей только польза прибудет — я знаешь какой удачливый? Я от таких скорбей живой остался, что черти в аду копыта съели с досады. Во!

И Лакки выпятил подбородок, предъявляя знаменитую художественную роспись — вражескими когтями по физии.

«Это его медаль», — подумалось Патрику.

Наград сержант не имел.

А из офицеров тебя все равно разжаловали, — заметил первый пилот, поддерживая беседу в избранном Джеком тоне.

А за общую аморальность, — с удовольствием сказал Лакки. — Я ею, может, горжусь!.. — но распространяться на этот счет не стал.

Издерганный Патрик прежде уже пытался подавать рапорт насчет бесчинств Лакки. Капитан выслушал его, установил тяжелый квадратный подбородок на сплетенных пальцах и сказал, что не примет. А когда пилот задохнулся от возмущения, скучным голосом объяснил.

После эвакуации Первой Терры лейтенанта Лэнгсона представляли к награде. Всех представили, кто уцелел из терранского гарнизона: немногих. Но Лакки хорошо знал, по чьей вине ему пришлось проявить героизм. И, к несчастью, этому уважаемому человеку случилось проходить мимо него по коридору.

Лейтенанта укатали быстро. Даже история о RHH-40/8-2, где Счастливчик со своими парнями сумел захватить рритский корабль без помощи биологического оружия, скрутив врагу грандиозный кукиш, исчезла из сетевых архивов армейских журналов. Помнить-то ее помнили, но…

Патрик устало напомнил себе, что сержант Лэнгсон опасен не только для своих.

Оптимизма не внушило.



Первый пилот занимал стратегическую позицию в кресле вполоборота, следя за тем, чтобы маньяк Лакки не облапал еще раз священную посудину Хана Соло.

Гады, сволочи, — сказал Лакки беззлобно. — Погоны сняли, а насчет резьбу с рыла убрать — на это, говорят, страховки нет.

Не замечал, что б ты жаловался.

Девки млеют. Видно же, что когтями приласкали… — и Лакки тепло улыбнулся чему-то своему, нутряному. — Только бриться неудобно.

А ты кремом. Депилятором.

Что я, баба?

Первый отметил, что увлеченный беседой Лакки постепенно теряет интерес к драгоценной удаче, и, мысленно извинившись перед идамом, с головой окунулся в сансару.

Любят тебя девки, а? — это вышло не слишком естественно, но Лакки сошло.

Ага, — хмыкнул тот, оттаивая. — Где поймают, там и любят…

А чего сюда пришел? Устава не нарушал давно?

Ты это к чему? — двинул бровью Джек.

А рыжая-то?

Какая рыжая?

Как какая? Венди.

Джек демонстративно сплюнул, жутковато поиграв шрамами на лице.

Стер-рва. Ходит, сиськами светит…

Не дала еще? — ядовито спросил Патрик.

Щас я тебе дам, — щедро посулил Лакки. — В бубёл. С руки. И будешь ты у меня наместо надувной Амидалы. Рыжая там со своим животным милуется, а я к различной фауне, вот беда-то, равнодушен. И зоофилок тоже не очень уважаю.

Ну ты это… не надо, — вклинился первый. — Она оператор, ей положено.

Зоофилить-то? Или над людьми измываться?

За животным следить.

А тебя как звать-то? — вдруг обнаружил Лакки провал в памяти. — Забыл. Ты ведь япошка у нас? От япошек все зло.

Я не японец, — со сверхчеловеческим спокойствием ответил первый пилот. — Меня зовут Маунг Маунг Кхин.

Ты меня что, тупым считаешь? — гавкнул Джек. — Чего повторяешь два раза?

Не считаю. Имя такое.

Лакки хмыкнул и отгрыз кусок морковки. Первый пилот думал о том, как полезно уметь контролировать собственный пульс, и что техники существуют, но где же взять время, да и без наставника ничего не добьешься. Кажется, уже семнадцатый дубль: сержант забывает, как Маунга зовут, подозревает в нем ненавистного «япошку» и обдает шутливой агрессией. Утомило адски. Кхин искал утешения в мысли, что хотя бы серьезно настроенного Лакки ему видеть не доводилось.

Человек, способный сойтись с ррит в рукопашной и остаться в живых.

И даже в относительно целых.

Джек Лэнгсон по кличке Счастливчик.

Не зли его.

Маунг подозревал, что на самом деле Счастливчик так выражает свою симпатию. Лакки не хотел его смерти и даже как-то напился пьяным в компании своего закадычного дружка Крайса по кличке Крайс-воздвигнись, старшего офицера Морески и Кхина.

Лакки, — тоскливо сказал Патрик; Маунг едва не прицыкнул на него вслух: не к месту, не вовремя! — Ну Лакки, ну что ты шляешься-то сюда? Я понимаю, Венди достала уже. Ну сходил бы на кухню, к кэпу бы в гости сходил, на тренажеры бы сходил...

О’Доннелл допускал ужасный, гибельный промах. Он считал Лэнгсона тупым агрессивным психом и разговаривал с ним сообразно своим представлениям о психах. Он даже не понимал, что Маунг сделал бы такого типа на счет три, — но Джек был не просто умен, он был дьявольски умен.

И агрессивен.

Насчет психа у Кхина имелись сомнения.

Лакки не только знал много умных слов — он ими выражался. Длинными, художественно выстроенными фразами. Даже ругался он театрально и так замысловато, что порой сказанное не усваивалось с налету. Джеку нравился имидж психа и придурка, потому что вообще нравился чужой страх. Но если он понимал, что личина больше не внушает веры, и если его это не тревожило, то мог расслабиться и заговорить на нормальном для себя языке. То есть на трех языках сразу. Двумя из них были человеческий и матерный, но третий…

Джек Лэнгсон, отморозок и сквернослов, знал латынь.

По морде тебе сходить могу, — предложил отморозок и медленно моргнул. На иссеченной роже расплывалась чеширская улыбка. Светло-серые глаза, словно раскаленные добела, смотрели с бугристой маски двумя ножами.

«Драки хочет», — в тоске подумал Маунг и тут же понял, что ошибся. Если б Лэнгсон хотел размять мышцы, то сцепился бы со своими, такими же могучими и страшными космопехами. Уж нашел бы повод.

Сейчас Счастливчик хотел безнаказанно поиздеваться.

«Это Венди его достала», — решил первый пилот.

Не надо, — сказал он буднично.

Чего? — удивился Лакки.

Ну вот побьешь ты Патрика, — предположил Маунг. — Ляжет он в медотсек. А у нас бой, насильственная стыковка. Упаси удача. И финал всем, Джек.

Умный ты, Маунг, — сказал Лакки.

Есть немного, — смиренно отвечал пилот.

Кхин читал выложенные в общий доступ отчеты военных ксенологов. Судя по ним, общение с пленными ррит во многом напоминало его попытки совладать с Лакки.

Ну ладно, — сказал Джек. — Пойду, убью кого-нибудь.

На самом деле у него просто кончилась морковь.

Кхин проводил Лэнгсона взглядом. Когда двери за его спиной сошлись, Патрик издал тихий стон.

Заткнись, — сквозь зубы велел Маунг.

Удачу залапал, — почти всхлипнул Патрик. — Ну зачем, зачем мы его пустили?

А как бы ты его не пустил? — хмуро спросил Кхин. — У него красный маркер.

Патрик беззвучно сплюнул.

Маунг вздохнул и отвернулся к мертвому монитору. Лучше не думать о возможных последствиях. В конце концов, из колеса сансары ему еще долго не вырваться. Это тело — лишь одно из многих.



Ракетоносный фрегат «Миннесота» покидал сектор KLJ-58/8. За кормой оставалась планета того же номера, единственная в секторе пригодная для жизни. Месяц стандартного времени назад там располагалась колония, по документам — с «большим потенциалом». До войны планета претендовала на звание Терры-4. Она и сейчас могла бы претендовать, — изобильная водой, с прекрасным климатом, — но вот потенциала не было, потому что колония кончилась.

Маунг Маунг Кхин, первый пилот, вернулся к созерцанию идама в окне-мониторе. Неожиданно для себя он задумался о погибшей удаче рейса, и было это очень неприятно. Кхин не чувствовал себя готовым к перерождению. Тогда он подумал о еще одной удаче, которой Авалокитешвара в своем невероятном милосердии осенил «Миннесоту», и немного успокоился. К последнему оружию нельзя обращаться попусту, по мелочи, но если перед кораблем и впрямь поднимется смерть, то ей противостанет она. С тем Кхин закрыл глаза и обратился мыслями к «Сутре сердца».

Патрик О’Доннелл, второй пилот, по-прежнему мучился предчувствиями. Бесстрастный сосед окончательно ушел в себя. Маунга Патрик уважал так, как мало кого на свете, даже больше, чем капитана и маму, и если бы первый смилостивился, сказал что-нибудь успокаивающее, так ОДоннелл и сам бы посмеялся над дурной приметой. Но Маунг молчал. Второй помялся в кресле, запустил вне расписания проверку доступной сканерам зоны и принял, наконец, решение: отправился жаловаться капитану.

Джек Лэнгсон, командир приписанного к «Миннесоте» взвода космопехотинцев, шагал по центральному коридору к жилым отсекам.

Капитан корабля, Ано Карреру, писал рапорт. Ему только предстояло услышать от второго пилота дурную новость, поэтому сейчас на сердце у него было легко. Все прошло спокойно, насколько может быть спокойной эвакуация вырезанной рритскими войсками колонии. Карреру остался бы безразличным к гибели всех на свете колоний: он не был плохим, бесчувственным человеком, но его волновало лишь то, что непосредственно принадлежало ему. Судно, экипаж, семья на Земле. Тем, кто попадал в категорию собственности, жилось как за каменной стеной — ради них капитан Карреру готов был расшибиться в прах.

Старший офицер Морески спал.



В медицинском отсеке стояло тихое жужжание: моющий аппарат ездил по полу, разворачивался, тыкался в углы. Сама корабельная медичка вытирала пыль, сквозь баюкающий ровный звук следя за дыханием единственного пациента. Паренек лежал без движения, приоткрыв губы. Глядел в потолок. Стимвит-Х пришлось вводить внутривенно. Подходить к мальчику с иголкой очень не хотелось, но он просто не в состоянии был ничего проглотить. Как будто отключился рефлекс.

Ничего особенного.

Шок.

Он насмотрелся особенного, этот Тери Уивинг. Должно быть, Тери: он не мог выговорить ни слова, не отвечал жестами, и писать, когда ему дали планшет, тоже не стал. Пришлось проверить списки жителей колонии, они же теперь — списки погибших. Уивинг единственный подходил по возрасту.

Медичка подошла к раковине, сполоснула тряпку и вымыла руки. Скользнула взглядом по зеркалу, поправила волосы и с неудовольствием подумала, что левый глаз все еще заметно красный. Вспомнила, что еще можно закапать, но ни рецимина, ни ферона-Т в ее аптеке не хранилось. Все необходимое, ничего чудодейственного.

Смарт-пылесосик отъехал к себе на место и умолк. Медичка прошла в пустой лазарет, села на одну из коек, затянутую целлофаном. У нее была своя каюта, как у офицеров — сущий ящик рядом с рабочим местом, отгороженный листом пластика, — но туда не хотелось. Тери Уивинг едва слышно дышал через рот. Женщина посмотрела на пальцы его правой, видимой руки: если только скомкал простыню, хотя бы взялся за нее… не было даже тремора.

Сквозь полуоткрытую дверь сладко-черешнево темнела гитара. Наклейки на передней деке, крепления под ленту, чтобы играть стоя; ласковый хозяйский взгляд замер на выгибе обечайки. Женщина облизала губы, точно сражаясь с соблазном. Вздрогнула, резко выдохнула. Отвернулась.

У нее были маленькие тонкопалые руки, похожие на двух паучков.

От входной двери раздалось покашливание. Оно пыталось казаться деликатным, но выходило непохоже.

Медичка встрепенулась.

Да?

Айфиджениа? — начали неуверенно. Не потому, что смущались, а потому, что казарменная глотка не приноровлялась сходу к стерильной тишине лазарета.

Джек?

В ответ ввалился Лэнгсон. Его появление изменило структуру пространства: медотсек стал очень маленьким и очень тесным. Хозяйке он был по размеру, а гостю жал.

Айфиджениа улыбнулась.

Привет, — сказали ей. Медичка машинально скользнула взглядом по келоидным рубцам на лице Джека и в очередной раз нелестно подумала про того, кто это шил. Разгладит теперь, конечно, только хирург. Могли и не уродовать так человека… Щетина у Лэнгсона росла в разные стороны, как дикая трава.

И впридачу — тик, подавленный чудовищным усилием воли. Айфиджениа подмечала профессиональным взглядом: левая бровь и скула, и, должно быть, уголок губ, растянутых в постоянной ухмылке.

Я узнать зашел, — продолжал Джек. — Как она, работает? — Голос прозвучал гулко, как из бочки, потому что в этот момент Лэнгсон, скрючившись в три погибели, озирал заднюю стенку диагност-камеры и наполовину влез между ней и стеной.

Вроде, да.

Эти драные разъемы как на две недели делают, суки, — во всеуслышание объявил Джек, что-то с хрустом дергая, — Топчи их конем… черт.

Он вылез из щели, сел на корточки и отряхнул руки.

Айфиджениа смотрела с укоризной, склонив набок птичью маленькую головку. Слишком большие глаза для такого узкого, кукольного лица. Слишком черные. Очень длинные брови. Тощая. Безгрудая. Некрасивая женщина.

Извини, — спохватился Лэнгсон. — Забылся.

Та вздохнула.

Спасибо, Джек. У меня все работает.

Это у меня все работает, — ухмыльнулся Лэнгсон с долей облегчения. — Как увидит, так от страха сразу заработает.

Медичка засмеялась.

А с тобой чего случилось? — спросил Джек грубовато, радуясь, что нашел предмет для разговора и можно забыть про оплошку.

Она удивленно моргнула.

Ничего. А что?

С глазами у тебя что?

Сосуд лопнул.

Лэнгсон так выразительно скосился на неподвижное тело у стены, что Айфиджениа отрицательно замотала головой. Почти испуганно.

Ну ладно, — мрачно сказал Джек. — Привет, в общем.

Некрасивая. Словно девочка-подросток, которая начала увядать, не успев вырасти. Не то что Венди, рыжая-как-с-обложки, с ногами, с губами, нахальная стерва…

Ладно, — сказала медичка. — Ты-то как? Мазь есть еще?

Кончилась.

Давай я сама сделаю, — предложила она.

Лэнгсон без лишних слов стащил рубашку и плюхнулся спиной прямо на целлофан.

Я бы простыню постелила, — упрекнула Айфиджениа.

Плевать, — буркнул Джек.

На груди и животе раны были длиннее и глубже. И казались свежее. Тяжело заживали.

Так и виделось: он сумел уклонился от удара в лицо, выгнулся назад, и когти соскользнули, разрывая кожу, — а рассчитывал бивший снять все мягкие ткани и выдрать глаза. Но второй удар, сильней и точнее, пришелся по напряженным мышцам торса.

Почему Лэнгсон оказался без защитного костюма, он не рассказывал. Зато рассказывал, почему его съездили когтями. Один из ритуальных ножей рритского воина в это время торчал в стене за джековой спиной, а второй — в джековом же бедре.

Второму ножу, аккуратно обточив рассчитанную на когтеносные пальцы рукоятку, Джек определил быть при себе вместо мачете.

Айфиджениа склонилась над широкой грудью. Природа скроила Джека не очень-то ладно, зато сшила накрепко, и грубой физической силы ему было не занимать… От Лэнгсона пахло. Он вымылся, прежде чем идти сюда, сероватые блондинистые волосы не успели высохнуть после душа, и подворотничок на отброшенной куртке блистал снежно, но от кожи пахло солдатом. Это держится долго. Можно отмываться часами, можно одеть штатское и сбрызнуться парфюмом, и все равно даже за неделю жизни в собственном доме рядом с чистоплотной женщиной запах не выветрится.

Джек расслабился. У Айфиджении были легкие руки, дергающую боль сменял медицинский колкий холодок, а от самой медички шло тепло. Лакки чувствовал себя ручным волком, которому чешут брюхо, а он валяется лапами кверху и разве что не поскуливает от кайфа. Это было здорово — и кайф, и волчье самосознание тоже.

А я слышала, — между делом проговорила Айфиджениа, колдуя над ним, — что в таких случаях клыки выдирают и на шее носят…

Это от слабости, — совершенно другим голосом ответил Джек. Отрешенные глаза ясно поблескивали. — Они так боятся ррит, что прячутся от этого страха в презрение. Вроде как это не они на нас охотятся, это мы на них охотимся. А я не боюсь. Я — равный.

Медичка ловко и бесцеремонно расстегнула на нем штаны и стянула ниже. Шрамы доходили до паха, и там-то выглядели хуже всего.

Ёпть, женщина, предупреждать надо! — неожиданно сконфузился Лэнгсон.

А ты неужто стеснительный?

Я подтаял, — обиделся Джек. — И у меня интеллектуальная фаза.

Я заметила, — сообщила Айфиджениа, — мне нравится.

Лэнгсон вздохнул.

Всем нравится яйцеголовый, никто не ценит Лакки… — пробормотал он, застегиваясь и поднимаясь с койки. Сморщился, когда целлофан отлипал со спины. — А ведь если б не Лакки, всем яйцеголовым давно настал бы пинцет…

Ты только личностью не расщепляйся. Этого не хватало.

Не буду. Раз не велишь.

Женщина улыбнулась, принимая шутку.

Джек посидел напротив, глядя в пол, и вдруг сполз с койки, устроившись у медичкиных ног.

Айфиджениа, — задумчиво проговорил он. — Дочь Агамемнона и Клитемнестры, принесенная в жертву Артемиде для того, чтобы поход греков на Трою осенила удача.

Она тихо засмеялась.

Джек, зачем ты помнишь столько ненужных вещей?

Не знаю, — Счастливчик пожал плечами. — Я не нарочно. Мозги так устроены.

Это просто мода, — с сожалением объяснила медичка. — Мода на имена. Она проходит волнами. То девочек зовут Мэри и Сюзи, то Глэдис и Дейдра, а то вдруг Эланор и Арвен. Вот только мода на одежду меняется каждый сезон, а людям с именами жить всю жизнь.

Лэнгсон скривился.

Мне еще повезло, — весело сказала Айфиджениа. — У меня родители греки. И греческое имя. Если б меня звали, скажем, Алатириэль — не знаю, как бы я жила. Я же просила, не надо меня называть полным именем. Я Ифе. Или майор Никас, если уж хочешь официально.

Не хочу официально, — откровенно сообщил Джек.

Ифе смотрела на него сверху вниз. Так хорошо, по-доброму, что хотелось положить ей голову на колени, и чтобы гладила. «Эх ты, Птица», — думал Джек. Он хотел знать, отчего у нее покраснели глаза. Плакала? Мучилась над полутрупом в углу, пробуя гитару? Лэнгсона злило, что Птица тратит себя по мелочи. Лучше бы мелкий эвакуант сдох. Лакки в свое время был в его положении и на самом деле желал парню добра.

Во вселенной ррит не существовало мирного населения, нонкомбатантов, дипломатической неприкосновенности, Красного Креста, перемирий, пленных, оставшихся живыми после допроса, обмена ими, завершения войны чем-то помимо тотального физического уничтожения противника. Многого другого тоже. К примеру, категории «женщины, дети и старики» в человеческом понимании. Ррит не знали дряхлости, не щадили собственный молодняк, а самки их были крупнее и сильнее самцов. Иное устройство чужой расы их смешило. Казалось глупым и неудобным. И не становилось поводом для послаблений.

Они могли оставить мальчишку в живых нарочно. Чтобы боялся, нес страх как заразу. Люди боялись все меньше и меньше, и, судя по действиям противника, сейчас ррит хотели исправить именно это. Иначе зачем был нужен дикий прорыв, который заведомо не мог окончиться занятием постоянных позиций? Стратеги объяснить не могли; объясняли ксенологи.

Уже второй. В прошлый раз они дошли до самой Земли. До третьей линии обороны.

В этот — их не подпустили даже к «области сердца».

Прогресс налицо.

Вот только жалко, планшет умер, — сказала Ифе.

Джек встряхнулся, выцепленный из размышлений. Он успел чуть ли не задремать. «Подтаял», — раздраженно подумал он.

То есть — умер?

Волнами идет. Ничего не видно. Придется на браслетнике теперь все делать. Но планшет, он же одноразовый, его не починишь.

Не бывает ничего одноразового, — авторитетно заявил Лакки. — Давай сюда. Даже презерватив можно употребить вторично…

Джек! Я тебя прошу.

Что?

Здесь же ребенок!

Ребенок спит, — отрезал Счастливчик. — А даже если и нет — не маленький уже.

Джек. Ему плохо.

А кому хорошо? — безобидно проворчал Лакки, вытягивая у нее из рук планшет. — Мне? Тебе? У тебя вон глаза красные.

Так сильно заметно? — погрустнела медичка.

Н-ну… так. Скальпель дай, — сказал Лэнгсон.

Айфиджениа встала. Потрогала по пути лоб молчащему парню.

Джек, — глухо спросила она, — что там было?

Лэнгсон посопел. Он понял вопрос, что там было не понимать. Повествовать желания не было.

На Кей-эль-джей, — мягко, но настойчиво уточнила медичка. — Ррит…

Черт-те что было, — нехотя ответил Лакки. — Не надо тебе этого.

Джек, ты что, не понимаешь?

Понимаю. Не надо этого женщине видеть.

Я на своем веку видела много трупов. Я их, извини, потрошила. Там вряд ли было что-то для меня новое, Джек.

Лэнгсон, хмуро пялясь на собственные колени, взял протянутый скальпель. Провел маленьким лезвием по едва заметному шву на боковой грани планшета.

Мне нужно знать, — продолжала медичка. — Я должна понять, что говорить мальчику, когда он очнется.

Ты ему не говори, — посоветовал Джек, снизив голос до шепота.

Ифе построжела.

Я лучше разбираюсь.

Лакки вздохнул.

Видишь эту сволочь? — и он показал острием скальпеля на какую-то нитку. — Это детонатор.

Что?! — изумилась медичка.

У этих сук динамика продаж рассчитана, — объяснил Лакки. — Не реже, чем раз в год человек должен покупать новый браслетник и новый планшет. А иначе невыгодно. Но если их хрень станет ломаться чаще, то они прогорят. Так что делают все равно с запасом прочности — и ставят внутрь детонатор. Постоянную рекламу и моду на новинки оплачивать дороже. Понимаешь?

Ой.

«Ой», — передразнил Лакки, уткнувшись в коварный механизм. — Все равно это гниль. Может, еще год протянет. Месяц точно… если б они это дело программировали, то любой ребенок бы мог поменять прошивку. Поэтому — железка. Железку не всякий полезет мацать.

Спасибо, — Айфиджениа встала. Места в отсеке было немного, отойти она смогла только к диагност-камере. Постояла, пальцем протерла темные пуговки индикаторов. — Джек, но ты все-таки расскажи мне…



Борткомпьютер приветствовал капитана «Миннесоты».

Карреру кивнул первому пилоту, сел. Откинулся на подголовник.

До сеанса галактической связи оставалось шестнадцать часов. Карреру подумал, что успеет еще и выспаться, и перепроверить рапорт.

Он был чудовищно ответственным человеком. Ответственность теснила, как атмосферное давление, отовсюду, неотступно, и другой в его роли давно превратился бы в законченного невротика. Но не Карреру: тот ею жил. Спокойный, полный пожилой человек, устойчивый душевно и телесно, он и смахивал на какое-то большое млекопитающее — слон, морж, бегемот. Простота и приземленность, которые лет сто назад назвали бы деревенскими.

В глазах Карреру стояла застарелая усталость.

Дизайн рубки рассчитывали психологи. В ней должно было сгореть слишком много нервов, и потому цвет стен менялся от глубокого, бархатного серого к лиловато-зеленому; черные и серебристые рейки складывали контур. Человека, не слишком зацикленного на собственном внутреннем мире, дизайн должен был успокаивать и умиротворять. На Ано, во всяком случае, действовало, и он мысленно помянул проектировщика добрым словом.

Черно-серебряная, на мониторе просияла звездная карта. Капитан покосился вправо и обозрел точеный профиль Маунг Кхина, золотистый на фоне хвойного цвета панели. Вид азиата, безмятежного, как храмовый истукан, успокаивал. Тип людей, к которому принадлежал Маунг, всегда вызывал у капитана симпатию. Ано носом чуял, что Кхин сделан из титана, что он не подведет, не выдаст, выдержит, что на него можно даже переложить часть собственной ответственности — высшая степень доверия.

Профессионал.

Мастер своего дела.

Ориентировочно через полчаса мы должны принять сводку от группы «Шторм». — Голос первого звучал приглушенно. — Разрешите вызвать пилота О’Доннелла?

Карреру мысленно поморщился. Второй пилот, на горе втянувшийся в затяжной конфликт с морковкой вообще и сержантом Лэнгсоном в частности, добавил ему головной боли.

«Миллениум Фалкон» из набора игрушек ко второму римейку «Звездных войн».

Курам на смех.

Нет необходимости, — как можно ровнее ответил Карреру. — Пилот О’Доннелл явится через пять минут.

Капитану не нравились пилотские суеверия. Человек довоенной закалки, он не разделял их, к тому же был религиозен в старом, уже почти смешном смысле этого слова. Он бы с удовольствием выбросил игрушку, которая болталась над капитанским экраном, — его, в сущности, личным пространством! — и только взгляд Маунг Маунг Кхина не дал ему в свое время это сделать. Потом Карреру сдался.

Приметы, амулеты, талисманы… капитан мог не любить Кхина, но в здравомыслии отказать ему не мог. Что там, узкоглазый был хладнокровен до полной отмороженности.

И он тоже верил в пластмассовую игрушку.

Карреру больше беспокоил кошмарный Лакки. От всего его взвода проблем было меньше, чем от одного психа-сержанта. Ано читывал истории о таких людях: они появляются из войны и в ней живут, опасные для врага, друга и себя самих… увы, старые байки не предлагали решений. Кроме единственного. Рано или поздно бешеные гибли.

Но до этого надо было еще дожить самому.

Кхин молча опустил ресницы. Сухие темные руки взлетели над пультом, как над клавишами рояля. Или плашками вибрафона. Дочь Ано играла на вибрафоне, потому он знал, с чем сравнивает. Минимум прикосновений. Только палочек нет, а так похоже…

Прикосновение. Экраны ожили, начали мерцать, выбрасывая в деловитую тишь рубки показатели, карты, схемы, отчеты сенсоров. Интенсивность освещения снизилась. Звуковой сигнал — включение дополнительного голосового интерфейса — прозвенел мелодично до сладости во рту. Вибрафон. Иренэ Карреру, музыкантша, любимица-гордость, записала для отца подборку звуковых файлов. Ано почувствовал тепло и немного успокоился. Какая-то часть его существа любила такие моменты — за красоту, за действенность, которая сменяла тупое ожидание. Весь остальной Карреру их ненавидел. Тупое ожидание сменялось ожиданием нервозным, дикой надсадой, вызванной попытками заглянуть в будущее и увидеть, не случится ли в нем какой-нибудь пакости.

Излучая хмурые мысли, вошел О’Доннелл.

Бортовой компьютер готов к работе, — сказала под потолком искусственная женщина, голосом, подогнанным под голос Иренэ; так по-домашнему, будто сообщала, что готов обед. — Целостность hardware и software — девяносто девять и пять десятых процента. Данные о местоположении устарели приблизительно на двадцать минут.

Внеплановую запускал? — сухо спросил Кхин.

Рефлекторно, — неохотно ответил О’Доннелл, пристально изучая схему палуб ракетоносца.

Начинаю тестирование систем жизнеобеспечения.

Ресурс вырабатывается, Патрик.

С одного раза не выработается.

Маунг Маунг обернулся ко второму пилоту, смерил цепенящим своим взглядом. «Жарко здесь, — думал Карреру. — Зачем температуру подняли?..»

Системы жизнеобеспечения работают нормально.

Небесное тело номер пятьдесят восемь дробь восемь, Кей-эль-джей, покинуло зону сканирования. Истекали минуты, боевая группа «Шторм» ждала возвращения «Миннесоты», скромной сестры милосердия, засвидетельствовавшей смерть. Эвакуация предполагалась, выступала поводом рейса, но ни Карреру, ни сам командующий флотом не думали, что найдется кого эвакуировать после двадцати восьми условных часов присутствия ррит. В колонии на момент захвата оставалось семьдесят шесть человек, и тот единственный, которого «Миннесота» несла сейчас подальше от планеты-могилы, получался довольно высоким процентом выживших. Даже если рассматривать его как полчеловека; что-то осилит там медицина…

Квартет лесных кукушек подал нежные голоса, и Иренэ сказала:

Связь установлена. Принимаю информацию. Дефект канала, внимание, зарегистрирован дефект канала…

Маунг Маунг сложил ладони и поднес их к губам. Карреру тщетно пытался не смотреть на стриженый затылок, но в глазах плыло, и первый пилот казался единственным островком уверенности в мире сумбура и хаоса.

«Он откуда?.. черт. Я знал, я забыл. Корея, Малайзия, Вьетнам?.. нет, не то…»

Сводка принята, капитан.

Доложите обстановку.

Группа ушла по направлению к DFP-55/0. Со связью перебои. Уровень опасности оценивается как высокий, судя по всему, имело место столкновение с противником. Нам необходима корректировка курса. Срочно.

У Карреру упало сердце. Потянуло вперед и вниз.

«Я так и знал. Так и знал. Это все предчувствие. Он тут ни при чем. Это предчувствие…»

Подготовить двигатели к запуску, — он не узнал собственного голоса. «На подбор», — явилась и завертелась между ушами дурацкая мысль: Карреру смотрел, как руки двух пилотов мечутся над пультами — узкие темнокожие кисти азиата и широкие, как лопаты, белые — ирландца... Галстук душил, неприятно проскальзывая во взмокших пальцах.

Начинаю тестирование ходовой части.

Начать сканирование прилегающей зоны, — холодно велел Кхин.

Третий раз подряд?! — слишком громко уточнил Карреру.

Встретил непроглядно-темный взгляд первого пилота и, сжав губы, коротко кивнул.



Ты заходи почаще, — сказала она под конец, прислонившись к вогнутому косяку. Улыбалась, чуть приподняв брови.

Надоем, — хмыкнул Лакки.

Если надоешь — я скажу.

Ладно.

«Можно подумать, я в своей жизни не видела трупов. Изуродованных. Сколько угодно, — сердито говорила Ифе. — Джек, я врач!» — и Лакки забирала тоска. Ну как можно — ей? Когда там и без судмедэкспертов ясно все было, как день, и страшно, как война…

А в их мире нет понятия зверства. Они не зверствовали, гордые ррит.

Они развлекались.

Отрубить руки и ноги. Еще живой, хлещущий кровью мешок — швырнуть. Взяв за голову. На дальность. Соревнуясь. Это замечательно весело, это даже, наверное, спортивно. И, должно быть, это научно, — выяснять расположение и функции внутренних органов, потроша живой экземпляр…

женщину. Толстую, лет пятидесяти. Лица не тронули, и в смертном покое оно почему-то стало таким, как при жизни, точно добрая усталая тетка не умирала в непредставимых муках…

А когда кровь алая — все вообще понарошку. У них, у людей, она черная. Если быть пунктуальным, иззелена-темно-коричневая.

На коже х’манка рритская кровь пачкается, как одуванчиковый сок.

Лакки это знал практически.

Гордился.

Он шел по тому же коридору, от рубки, лазарета и офицерских кают к родной койке. Айфиджениа мало что сумела из него вытянуть, в конце концов он подумал, что утомил и разозлил ее, и тогда решительно попрощался. Лакки отлично знал, до какой степени он не ангел и какие чувства у окружающих вызывает. Обычно это смешило, но мысль, что он может замучить Птицу, вызывала ужас. Джек крайне редко испытывал ужас.

Не испытал и секунду спустя, когда с сухим треском навстречу, взмывая под потолок, рванулся дракон.

Фас! — донеслось уже задним числом.

Лакки преспокойно упал, вписываясь в вектор драконьего прыжка. Когти вонзились в покрытие с двух сторон от него, нижнечелюстные выросты, острые, как ножи, остановились над глазами, потом сдвинулись, и жуткая потусторонняя морда, покачиваясь из стороны в сторону, вознамерилась обкапать его слюной.

Дракон Фафнир, вообще-то, был очень положительное существо и настоящий мужик. Это принцесса дракону досталась не та.

Держать так, насовсем не убивать! — распоряжалось стервозное высочество, уперев руки в боки. Зажатый драконом Лэнгсон видел только ярко-рыжий костер на голове Венди и красивую белую руку под закатанным рукавом.

Ты меня заикой, что ли, сделать хочешь? — спросил Лакки, ухмыляясь, и потянулся почесать Фафниру горло. — Так прицеливайся аккуратней, а то я ведь и сам могу кого хочешь заикой сделать.

Дракон зашипел, выражая недовольство то ли прямой угрозой хозяйке, то ли тем, что посторонний самец уделяет ему интимные ласки.

А ты не чирикай, мурло хвостатое, — посоветовал Лэнгсон. — Ты лучше свою бабу в узде держи. Ошалела совсем, не видишь?

Венди хмыкнула и уселась Фафниру на спину. Четырехметровый ящер не шелохнулся. Джек, распростертый под живой пирамидой, вздохнул. Сколько он видел на своем веку экстрим-операторов, Венди была самой красивой и самой психованной. В силу последнего, видимо, и поперла в самую дикую из военных специальностей.

Давай я тебя трахну, — предложил Лакки совершенно серьезно. — Легче станет.

Это я тебя трахну. Фафниром, — ледяным голосом сообщила Венди.

«Дура», — подумал Джек. Лейтенант Вильямс не заслуживала даже цитаты из Фрейда.

Ну Ве-е-енди!.. — жалобно завели где-то со стороны фафнирова хвоста, — ну ты чего-о?..

Отставить гугнеж, — строго сказал Лакки. — Лейтенант Вильямс, вам тяжко?

Ч-чего? — задрала брови та.

Маньяк маньякА видит издалека, — сообщил сержант. — Вы мне сейчас оружием угрожаете, вы в курсе? Чревато взысканием. И нехреновым. Ваше начальство будет вас долго огорчать в неудобной позе.

Да пошел ты знаешь куда… — сходу Венди даже не придумала.

Лакки счел, что пора действовать.

Кра-айс! — благим матом заорал он, и неожиданно тихо докончил, — воздвигнись.

И Крайс воздвигся.

Как бульдозер, выехавший из-за угла.

Он был большой.

То есть действительно большой.

Джек рядом с ним был как Айфиджениа рядом с Джеком. Крайс-воздвигнись не уступил бы в габаритах какому-нибудь ррит помельче. Разве что мелкий ррит двигается со скоростью разъяренной мангусты, а настолько крупный Homo sapiens далек от проворства.

Хватай ее, — распорядился Лэнгсон.

Венди с готовностью заорала.

Ну-ну-ну, — воркующе сказал Крайс.

Голос у него не соответствовал всему остальному совершенно. Голос принадлежал молодому менеджеру субтильной наружности. Из хорошей семьи. Джек представил, как где-нибудь в хорошей семье стекла содрогаются от утробного рыка, принадлежащего Крайсу, и хихикнул.

В этот момент Фафнир мотнул головой, выясняя, где находится подруга и куда ее тащат. От резкого движения с его пасти сорвался шматок слюней и украсил джекову щеку.

Лэнгсон истек ядом. В том, что он сказал, никто ничего не понял.

Большой мальчик тебя не обидит, — честно обещал Крайс, утаскивая Венди в охапке. Рыжая вопила и брыкалась, гигант кряхтел, принимая немилосердные пинки в живое тело, но упорно волок ее к корме.

Ну чего стоишь? — с ненавистью простонал Лэнгсон дракону. — Иди, спасай бабу!

Дракон неуверенно засвистел.

Вниз головой ее покрути! — остервенело рявкнул Джек подельнику.

Фа-афнир! — тут же огласил жилую палубу экстатический визг.

Лакки шестым чувством ощутил над собой пустоту еще до того, как сорвалась с места шипастая тень. Тут же вскочил, отфыркиваясь, не намеренный пропускать смертельного номера.

Крайс, как куклу, швырнул Венди прямо в дракона.

Та ухитрилась сгруппироваться в полете, вписываясь меж растопыренных конечностей и живых лезвий своего оружия, — ухватила Фафнира за плечевые выросты, — крутнула сальто, падая ему за спину, — и поймала осиной талией захлестывающий хвост.

Дракон приземлился. Самортизировал падение оператора, плавно доведя ее до поверхности, и отпустил.

Венди села на пол. Потом встала. Ее шатнуло.

Ух! — очумело выдохнула она, держась за хладнокровного, как всегда, Фафнира. Потрясла головой. Под встрепанными рыжими лохмами сияла широчайшая улыбка. — Класс!

Ну ты! — с долей восхищения сказал Лакки. — В-вот маньячка…

Крайс неодобрительно вздохнул.

Я вам что, тренажер — синяки на мне ставить? — пожаловался он.

Тебе, слону, поставишь, — проворчала Венди. — Фафнир меня нежнее держит. А у него броня, между прочим.

Вот Фафнира и лупи. А то повадилась, — укорил Крайс.

Из дверного проема в коридор высунулась голова.

Голову высовывать уже можно? — предметно поинтересовалась она, то есть он, предъявив лицо рядового Переса.

Нельзя, — ответил Лакки. — Тут убивают.

Кого? — встрепенулась Венди.

Вообще, — сказал Джек. Устрашенная голова скрылась, и он ощутил сухость во рту. — Вообще убивают. Намордник надо животному надевать.

Венди заливисто расхохоталась. Как ведро ионов серебра выплеснула в воздух.

Эта прелесть, — она обняла дракона за шею, — может стенку бетонную пробить ударом хвоста. А ты говоришь — намордник!

Слюнявчик, — отрезал Джек. — Эй вы там! Чай есть?

Есть, — за находившихся там ответил Крайс. — Тебя дожидались.

Лэнгсон проводил глазами его могучую спину и почесал темя.

Венди, — ласково сказал он, когда Крайс скрылся. — Я тебя понимаю хорошо: сам такой. Сам тоскую и над людьми измываюсь. Только ты не над теми людьми веселишься, чуешь? А то ведь всякое может случиться.

А над кем мне? — неожиданно логично спросила Вильямс. — Над теми же, что и ты? Нагрузку надо равномерно распределять. Патрика вон ты и в одиночку до нервного срыва почти довел. Я, конечно, могу медичку покусать…

«Только попробуй», — пронеслось в голове и мгновенно закаменели мышцы.

— …но ее же жалко, — рассудительно закончила Венди, не дав Лакки рассвирепеть. — Как ребенка обидеть.

Ну-ну, — неопределенно сказал Лакки, подумав, что Айфиджениа слаба и беспомощна только лицом к лицу. Таких, как она, надо либо лелеять и нежить, либо убивать сразу, и второе тоже ой как рискованно: что-то станется с тем, кто убьет Черную Птицу…

Впрочем, дура Венди этого не чувствует, а одними мозгами — не понять.

Радуйтесь, что я веселая, — сверкнула зубами Вильямс. — Пошли чай пить.

Джек ухмыльнулся. Экстрим-операторша словила свою дозу экстрима и теперь какое-то время будет паинькой. Обстановка собиралась перейти в домашнюю, атмосфера — в приятную, чай тоже в перспективе сменялся чем-то большим…

И вдруг тошнотно завыл аларм.



Мама… — прошептал О’Доннелл.

Кхин закрыл глаза.

На всех трех экранах, красуясь в неторопливом вращении, хищно выгибался чужой корабль. Его единственный представляла модель: малую долю, матку адского роя, ждущего во тьме. Зримость пугала, но в строчках цифр по низу экранов ужаса крылось больше.

Се-ренкхра, «одаряющий смертью», — род облегченного крейсера, — вел за собой «большую свиту».

Ударный флот.

Второй пилот подался вперед, привстав, — корабль был опознан.

«Йиррма Ш’райра».

В начале эры посол Объединенных Наций летел на Анкай, чтобы представлять расу Homo. Вежливо приветствовать, присоединиться к тысячелетним конвенциям, с должным трепетом подписать договоры, бывшие ровесниками фараонов и зиккуратов или рубил и скребел, — все расчислено, взвешено, взято до нас, — поблагодарить тех, в чьей психике существовал механизм благодарности за оказанную честь.

Тогда к золотой Анкай от державной Кадары направилась дипломатическая миссия. У ррит не бывает гражданских судов, и посольство явилось на се-ренкхре: гарантий безопасности не давали, достаточно, что не демонстрировали агрессии. Тогдашний посол теперь стал верховным командующим, а «Йиррма» — флагманом одного из его командармов. Его правой руки и «второго лезвия».

Все нетайно. Все ясно, и ярко, и беспощадно, как вспышка сверхновой. К чему скрывать славнейшую силу, доблесть, не ведающую равных?

Т’нерхма аххар Цаши аи Н’йархла направляет удар.



Патрик даже помнил, что означает название корабля. Ш’райрой звали героя рритской легенды, неимоверно древней, старше любых земных сказок, — великого героя, исполина, страшного для чужих и своих. Кто разузнал, как докопались — неведомо, но в репортажах о том анкайском саммите уже рассказывали. И про то, что йиррма — это украшение для волос, тоже. И се-ренкхра…

«Серьга Кухулина», — зачем-то перевел про себя О’Доннелл. — «Смертедар».

М-мать… — шепотом сказал капитан.

Если мы сейчас развернемся, то успеем уйти из зоны огня, — сказал первый пилот. Спокойно, как всегда; лишь чуть быстрее. — Почти.

Патрик втянул легкими безвкусный воздух.

Нахлынул и раздавил непомерный, противоестественный страх.

Да скорее же… — непонятно кого попросил Карреру. Пилотов? Бортовой компьютер? «Миннесоту»?

Ему ответили.

Тестирование ходовой части закончено, — мягко проговорила Иренэ. — Готовность к запуску — ноль процентов.

Молчание.

Что?! — взвизгнул Карреру, точно издалека или сквозь вату услышав собственный голос.

На долю секунды, казалось, оцепенели даже числа в строках.

Готовность к запуску — ноль процентов, — повторил камень, которым стал Маунг Кхин, продолжив голосом осыпающегося песка, — гравигенераторы отказали, капитан.

К-какие? — глупо спросил О’Доннелл, и глупость эта подействовала вдруг как подзатыльник, отрезвив и встряхнув.

Ходовые, — равнодушно ответил Маунг. — Патрик, если бы «жизнь» рухнула, мы бы уже не разговаривали.

К-как?..

Месяц назад, когда нам астероидом прилетело, — услышал себя Карреру. Он плавал в поту, не чувствуя рубашки, глаза заволакивал красный туман, но ответственность держала как экзоскелет, не позволяя согнуться, сдаться, упасть. — Так бывает. Проверка ничего не дает, потому что рассинхронизация идет по минимуму. Последствия запаздывают. Вот аукнулось.

Это все Лакки, черт, он удачу лапал! — выкрикнул Патрик.

Не ори, — уронил первый пилот.

Почему оно сейчас аукнулось? Почему не вчера?!

Отставить, — приказал Карреру.

Второй замолк словно выключенный.

Сгенерировать аварийный сигнал. По всем типам связи. Подготовить и отправить адресное сообщение группе «Шторм», с просьбой о помощи.

Пауза.

Сделано.

«Это бессмысленно», — подумал О’Доннелл. Один из показателей на капитанском экране, — крупные цифры, отмеченные красным, — перестал изменяться.

Численность «свиты».

Мозг Патрика отказывался ее воспринимать.

Есть ответ, капитан.

Пауза.

Пилот?

«Шторм» требует изменить курс и идти по направлению к DFP-55/0. Высланы точные координаты.

Мы же доложили об аварии, — механически произнес Карреру.

Я отправил сообщение вторично.

Хорошо.

«Они не могут повернуть»: мысль — застывающий клей, льется и льется из бочки в черный колодец. «Они не могут ломить против «большой свиты». Никакая долбаная группа». Патрик глотал и глотал комок. Горло начинало саднить.

Они должны уже ответить.

Они молчат, капитан.

Карреру понял.

Первый пилот обернулся, и Ано люто, по-черному позавидовал Маунгу. Спокойствие и едва уловимая грусть на лице азиата не были маской, плодом самообладания и притворства. Он не боялся. И все. Просто не боялся.

Каков курс в данный момент? — прикосновение ледяного взгляда оказалось приятным, как компресс.

Идем прямиком в «Йиррму», — ответил Кхин, пожав плечами.

Что, на таран угадали? — фыркнул Патрик.

Нет, конечно. Но с сохранением теперешнего курса пройдем на расстоянии в пару тысяч километров.

Если будет еще чему проходить… — пробормотал О’Доннелл.

Отставить панику, — хрипло сказал Карреру.

Это не паника, капитан, — внезапно обнаглел второй пилот. — Это факт.

Отставить… хамство.

О’Доннелл захихикал.

Вы в порядке, капитан? — обыденно спросил Кхин. — Выглядите нездоровым.

Правильно, — вслух подумал О’Доннелл, — здоровеньким помирать обидно…

Патрик, заткнись.

Спасибо, Маунг.

Я… — Ано подавился словом, — у меня, должно быть… я в порядке, — «Зачем спрашивает?» — мелькнуло раздраженное.

Капитанский экран вспыхнул золотыми панелями, они на миг озарили рубку и погасли. Перелив певчего дерева, сыгранный для отца любящей дочерью, зазвенел в воздухе. Смолк, тонким эхом таясь по углам.

Первый пилот скосил глаза на капитана. Потом на экран. Вызов предназначался Карреру, но тот, похоже, был не в состоянии даже прочитать принятое, не то что среагировать адекватно.

Впрочем, на такое и Маунг не смог бы легко ответить.

Лицо О’Доннелла перекосила улыбка.

Капитан, нам помощь нужна? — надтреснуто, со смешком выдал он.

Что? — прохрипел тот.

По общей линии сообщение от противника. Они спрашивают, не нужна ли нам помощь.



Карреру резко сгорбился. На миг Кхин заподозрил худшее. Потом понял, что тот насильно заставляет разладившийся организм работать снова, губя необходимейшие ресурсы, выжигая нервные клетки… европеец не владел никакими техниками, его сила воли была — буквально — грубой силой, расходуемой настолько неэкономно и неразумно, насколько вообще возможно. И все-таки капитан распрямлял себя, готовясь в последний рывок.

Маунг почувствовал уважение. Он был свидетелем подвига.

Какого черта?... — взрыкнул, наконец, Карреру, поднимая взгляд.

Патрик заледенел лицом. Отчеканил:

Получено требование визуального контакта.

Капитан вдохнул и выдохнул — шумно, глубоко. Маунг смотрел на него с болью. Порой человек способен поделиться собственной силой, но как делиться своим умением? Ему можно только учить. Долго. Кхин колебался, не предложить ли Карреру заменить его, когда тот спокойно приказал:

Принять. Включить переводчик.

Данные о местоположении уже устарели на несколько минут. Все это время корабли мчались друг другу навстречу — как далеко сейчас се-ренкхра?

Связь установлена, — шепнула Иренэ.

Маунг стиснул зубы и подобрался в кресле. Напомнил себе, что в сансаре все иллюзорно, что благие дакини и Махакала имеют зримый чудовищный вид. Что корабль осенен небесной удачей. Что до се-ренкхры более пяти парсек, броня и орудия «Миннесоты» исправны, и проклятая группа «Шторм» все-таки близко, близко, почти совсем рядом, и…

что это не он сейчас смотрит в золотые вражеские глаза.

В центральном экране, ослепительный и грозный как молния, стоял ррит.

Изображение плыло, но гранитной неподвижности врага не скрадывали помехи. Маунг быстро читал отличительные знаки инопланетянина, снизу вверх — от тяжелого пояса и рукояток священных ножей в ножнах. От широкой груди: завораживающе красивых насечек, черных по желтоватому металлу брони, странно похожей на древние людские доспехи. От длинной гривы, заплетенной в множество кос с зажимами и подвесками, от крупных парных браслетов, громоздкого ожерелья-воротника из тысячи причудливых звеньев — до серег. Скромных, розовато-белых серег из кости.

Из костей. Из чьих-то маленьких пятипалых рук.

Ррит смотрел недвижно, словно позволяя любоваться собой.

«Это он. Сам, — думал Маунг. — Это Т’нерхма».

И дальше мысли соскальзывали, точно под откос по обледенелой тропе — что у ррит три сердца, и оттого они намного выносливее людей, что до войны люди успели освоить три планеты земного типа, что слишком многие расы Галактики используют для дыхания кислород, и что значат украшения рритского командарма: зажимы в косах, браслеты и ожерелье… что означает ожерелье?

Все равно. Только не думать о том, как капитан сидит под взглядом врага, встречая его молчаливый смех.

Глаза ррит, озера кипящего золота в черной кайме, сузились, тонкие губы дрогнули, открывая белизну природного оружия. Как они сумели сохранить зубы и когти не атрофировавшимися за время разумности, вчетверо большее, чем у людей?.. пятипалая, почти человеческая ладонь огладила левую височную косу, и из кончиков пальцев мягко, наполовину вытекли янтарные острия.

Т’нерхма что-то сказал — минуту назад. Звука не было, только картинка, а потому слова врага произнес переводчик голосом Иренэ.

Х’манку нужна помощь? — спросила девушка, и безумной насмешкой почудилось в речи компьютера — участие.

«Они понимают, что у нас неисправны двигатели», — мельком подумал Маунг.

Карреру с усилием поднял лицо: как самого себя вздернул за подбородок.

Мы признательны за беспокойство. Нам не нужна помощь.

За время ожидания командарм не шевельнулся — даже блики на украшениях не дрогнули.

Неужто х’манк отважен? — челюсти Т’нерхмы разошлись, открывая, насколько в действительности длинны клыки ррит, жесточайших воинов во Вселенной.

Бледный до желтизны Карреру улыбнулся.

Спокойно и гордо улыбнулся в ответ.

Кхин вздрогнул. Выпрямился в пилотском кресле и одними губами начал произносить мантру. Ощущение тупого дурмана медленно отступало.

Еще.

Снова.

Ом.

Обладает ли ррит природой Будды?

Смотри сейчас кто-то на Маунга, увидел бы, как каменеет и светится внутренне-ясным его лицо, словно останавливается в жизни, и четкие губы складываются в чужую улыбку.

Ррит более не удостаивал червей-х’манков членораздельной речью. Лишь рыком, упреждающим жертву о часе смерти, — чуть склонившись к экрану со своей стороны, будто грозя прыгнуть сквозь и тотчас самолично разорвать глотку. Закачались косы, отягощенные металлом, легкие серьги мотнулись, когда он выпрямился, собирая броней свет командного пункта «Йиррмы».

И Ано Карреру захрипел и сполз в кресле, царапая грудь.

Только теперь Маунг услыхал вой тревоги.



Двери рубки разошлись. Вбежал Морески, заспанный и оттого какой-то одичавший. Следом, дыша ему в спину, появился Джек Лэнгсон. «Млять!!» — по обыкновению вопил последний, уже разобравшись в ситуации не разумом, но чутьем. Маунг не шелохнулся.

Истекла минута, требовавшаяся для того, чтобы «Йиррма» получил изображение с «Миннесоты».

Ррит засмеялся.

Это мало напоминало человеческий смех, но сомнений не оставалось; да и как он мог не смеяться, гордый воин, — такое стоит рассказывать в кругу сородичей, похваляясь и хохоча за пиром победы: х’манк, жалкая тварь, умер от страха, увидев его клыки.

Пинцет, — негромко и по-детски обиженно сказал О’Доннелл. — П-подгадал…

Счастливчик шагнул вперед, деловито вытащил повисшего мешком Карреру из кресла и сунул в руки ошалелому Морески. Стал перед капитанским экраном, вздернул подбородок.

Воин увидел воина.

Kyrie eleison! — выдохнул Лакки и внезапно светло и дико улыбнулся ррит; в широко раскрывшихся глазах просияло безумие.




Глава вторая. Райские птицы.



Ветви качнулись.

Солнце бликовало в каплях росы. Соцветие ложной вишни уронило белый бархатный лепесток, он заскользил вниз и замер в остях зреющего колоса. Невдалеке, за серыми лаковыми стволами, дышал океан: перекатывал гальку, зачинал новый прилив. У Древней Земли спутник непомерно велик, и приливы там высоки; у Земли-2 тоже есть Луна, но она много меньше. Места, где приливная волна заметна, можно пересчитать по пальцам. Здесь — видно.

Лес наполняли глухие мелодичные клики. Близилась пора гона. Псевдоптицы Терры-без-номера вили гнезда, крылатые ящеры дурели и носились у самой земли.

Нуктовые дети визжали от счастья. Соревновались, кто больше поймает.

Лилен смеялась. Она залезла на высокую ветку: хороший обзор и вокруг — сплошные цветы, из которых она, почти не глядя, плела венок. На берегу какой-то ретивый малыш сумел оседлать безмозглого крылача и теперь пытался удержаться у него на загривке. Психованный птеродактиль даже не пытался улететь, так и бегал по камням, изредка вспархивая. Вопли ящерят казались почти осмысленными.

Почти.

Нуктам не свойственно выражать мысли звуками.

Лилен вздохнула.

Все-таки противно мотаться из одного климатического пояса в другой: здесь весна и впереди целое лето — а по универсальному времени август, скоро в университет…

Она надела венок и подставила лицо солнцу.

Птеродактиль на берегу вырвался из дитячьих коготков, унесся, скрипуче жалуясь. Нукты унюхали идущих от рифа акул и ринулись наперерез. Не то чтобы они особенно не любили акул, но хищная тварь с пастью, в которую полугодовалый нуктенок может влезть целиком — игрушка позанятней очумелой весенней птахи.

Не поздоровится той акуле, что разинет пасть на маленького дракона.

Не акулы. Не птеродактили. Не вишни и не секвойи, в конце концов; флора северного материка Терры-без-номера фантастически походила на земную, едва не повторяла ее, но здесь, в тропиках, близких подобий встречалось мало. Имена роздали без особого резона, никто не изобретал их, нужное придумывалось само собой, — как, к примеру, названия промысловых рыб.

Которые, строго говоря, и не рыбы вовсе.

Провожая ящерят мыслью, Лилен вдруг вспомнила, что в детстве ее здорово интересовал вопрос: а если с нуктой подерется тиранозавр, кто кого поборет? Папа упорно отвечал, что будет ничья, а потом звери подружатся. Когда пришла мама, то сказала, что динозавры давно вымерли, но, судя по способу охоты на аналогичных животных, сначала нукта вышибет ему глаза, а потом посмотрит по обстоятельствам.

Этот ответ Лилен понравился гораздо больше, и она лишь много позже поняла, отчего папа так рассердился и потом, закрыв дверь, долго, тихо ругался на маму.



Чуть более века назад, на излете докосмической эры, много говорили о терраформировании. Адаптация земной флоры, коррекция климата, изменение плотности и химического состава атмосферы. Даже создание атмосфер при необходимости. Немыслимо сложные, чудовищно дорогие, столетиями длящиеся процессы, — но, казалось, если человечество всерьез хочет занять место среди космических цивилизаций, альтернативы им нет.

Пятьдесят лет спустя Ареал человечества, самый молодой и самый крупный в Галактике, уже не нуждался в разработке таких технологий. Победоносная война с ррит, закончившаяся официальным уничтожением древнейшей расы и полной аннексией ее Ареала, дала людям столько пригодного для жизни пространства, что они смогли выбирать.

Безатмосферные и некислородные планеты разом выпали из сферы интересов. Миры с пригодной для дыхания атмосферой делились на четыре категории. «Номерные» — низшая: неудобные или просто недостаточно обаятельные, чтобы быть заселенными. Рудники, промышленность или пустое пространство, долгосрочный резерв. «Именные» — удостоенные настоящего названия; категория присваивалась по разным причинам. Маргарита славилась исключительно туризмом: модный курорт. Альцеста, чья звезда располагалась очень далеко от плоскости галактического диска, стала научным центром. Локар, Аштра, Кунасири… Высокая категория «Терра» присваивалась за максимальную схожесть с Землей. Лишь девять Терр, «жемчуга Ареала», были по-настоящему населены. «По-настоящему» — то есть насчитывали хотя бы сотню тысяч человек.

Есть дом желанней, чем Древняя Земля, драгоценная колыбель?

Терра-без-номера, единственная носительница четвертого, высочайшего ранга, и с ним гордого имени «Земля-2», никогда не принадлежала ррит.

Рии-Лараат, бывшая колония анкайи.

Homo sapiens, победители, доминирующая раса Галактики, обнаружили ее случайно, спустя несколько лет после окончания Великой войны, Первой космической.

Война с анкайи даже не удостоилась именоваться Второй.



Все это Лилен старательно вспоминала, пока плела венок и смеялась нуктам. Родителям она ничего не сказала, а запуганный Майк клялся молчать как рыба — впереди у Лилен мрачнела переэкзаменовка по истории.

Нет бы достался вопрос про Рии-Лараат. Про Терру-без-номера, настолько похожую на Древнюю Землю, что колония казалась придуманной нарочно; впрочем, для Лилен скорее Земля походила на близняшку-Терру, потому что на Терре она родилась.

Теперь-то она все выучила. Пришлось. От истории воротило с души. Только бы злобная тетка Эрдманн забыла, чем грозилась в гневе: кроме билета подробно спрашивать о начале Первой космической. Оно мало того что грустно и учить противно — о поражениях, уничтоженных колониях, потерянных крейсерах, жертвах — так еще запутаться легче легкого: с тех пор поменялись названия половины планет. Какой смысл в факте, что Терра-4 была когда-то Кей-Эль-Джей-три цифры?

Никакого.

Берег был пуст, и только вдали, среди белых барашков, наметанный глаз Лилен различал гладкие черные головы.

Ее отец был мастером по работе с биологическими вооружениями. Здесь, в терранском нуктовом питомнике, Лилен провела детство.

Малыш, мамино табельное оружие, долго служил ей живой игрушкой.

Самки нукт, самовластные матери прайдов, пускали ее в гнезда, принимая как свою дочь. Лилен умела разговаривать с нуктами так же хорошо, как с людьми — и куда уж лучше, чем с нкхва или лаэкно; боевые псевдоящеры катали ее от края к краю залива, на берегу которого раскинулся питомник, не боялись уронить, гигантским прыжком вылетая из воды на скалы мыса Копья, втаскивали на вершины огромных деревьев Терры, чтобы она могла полюбоваться видом на океан. В диком южном лесу Лилен чувствовала себя дома.

Она все детство была уверена, что станет экстрим-оператором.

Некстати вспомнилось о Майке Макферсоне, которому Лилен так удачно навешала на уши лапши. Макферсон, счастливый обладатель любительской студии, делал в ней «живые» короткометражки, последний писк моды среди креативного сетевого сообщества. Само по себе это не подвигло бы Лилен на труд искусительницы, но, выражаясь языком старого блоггера qwerty_№_n54, который читал им культурологию, на челе Макферсона запечатлело поцелуй небо.

Выражаясь языком другого профессора, Майк действительно мог кино.

Призовые места на конкурсах, рукопожатия великих на конвентах, несмолкающие восторг и ругань Сети. Несколько мелких киностудий уже приглашали его на работу. Доучивался Майк по инерции, ожидая предложения от серьезных людей.

Сокурсницей завладел азарт.

Азарт охватил и самого Макферсона — в первую минуту. До того он больше внимания уделял работе, чем девушкам, но не был наивен и хорошо понимал, чем вызван интерес первой красавицы университета. Майка сразила внешность, но не так, как это случается с обычными парнями.

Он хотел снимать Лилен в кино.

Лилен ответила на его чувства.

Только азарт и нежелание бросать начатое удержали ее, когда на съемках Макферсон зверел, превращаясь из лопоухого, чуть приторможенного зайки в свирепого плантатора. Только так и никак иначе, сорок раз посмотреть вниз, повернуть голову и поднять взгляд. «Тридцать минут всего в фильме! — орал Майк. — Одна трехсотая всего фильма, а ты говоришь — сойдет?!»

Отфыркиваясь и украдкой смахивая злые слезинки, Лилен делала, что велено. И снова делала. И снова, с ненавистью глядя, как Майк, поджав губы, меняет настройки и ругается с осветителем. Выходя из себя, Макферсон становился похож на очень тощего нэцкэ. На хворого эльфа. Болотного духа с камерой.

На что-то не совсем человеческое; и сквозь злость Лилен травинкой пробивалось восхищение.

Макферсон, в свою очередь, обнаружил к полному удовольствию, что златокудрая Фрейя играет заметно лучше рисованной куклы, и, затратив определенные усилия, от нее можно добиться недурного результата.

Он доснял «Кошек и колесницу», смонтировал, обработал — и влюбился в Лили Марлен.



«Тебя даже подрисовывать не нужно, — говорил Майк, глядя на нее своими унылыми северными глазами. — Ну, почти. Иногда. Только когда этот урод напортачил со светом. В жизни бы не поверил».

Так он признавался в любви.

Лилен была Фрейей. Майк вне съемочной площадки не тянул даже на нибелунга. Одно недоразумение. Лилен вполне устраивали деловые отношения, которые были раньше, ей нравилось заниматься интересным, нравился собственный успех, возможности, которые открывал перед ней Макферсон. Не то чтобы Лилен страстно желала быть актрисой, жизни без этого не видела. Она просто не хотела быть социальным психологом. Очень не хотела, и оттого не могла послать Майка на все десять сторон света, включая зенит и надир.

Работа с наушной лапшой, к несчастью, зашла чересчур далеко. Майк навязался лететь вместе с Лилен на Землю-2, впаривая ей что-то о фауне, натурных съемках и новых впечатлениях, а по прилету заявил, что хочет познакомиться с ее родителями.

Лилен пришла в ужас. В особенности от того, что родителям Макферсон мог очень даже понравиться. Хорошо воспитанный, умный, перспективный.



«Настоящий мужчина — тот, кто способен ухаживать за экстрим-оператором под ревнивым взглядом живого оружия», — думалось с неприязнью.

Так говорила мама.

Но Лилен не была экстрим-оператором.

Напугать жениха личным оружием не могла, а нукты, вежливо попрошенные отцом, близко к поселку не подходили. Потешались, ехидные твари. Женщины еще и понимали соль ситуации, парни веселились просто за компанию. Лилен представила, как мама поит Майка чаем, улыбаясь краешками губ, а папа расспрашивает про конъюнктуру, последние тенденции в искусстве и творческие планы.

Тьфу.

Нет, чаем не поит. Хотя бы.

Ассистент главного мастера терранского питомника, старший преподаватель Академии Джеймсона, бывший экстрим-оператор Янина Вольф шла по берегу, сопровождаемая вечным эскортом. Неугомонный Малыш тоже внял просьбе и оставил на время даму сердца, удалившись в джунгли. Он честно старался не показываться на глаза, но тосковал так, что даже Лилен это чувствовала. Малыша было жалко. Зачем его мучают?

Все из-за Майка, чтоб ему пусто было.

Сейчас Малыш излучал безоглядное счастье. Прямо светился им, как лампочка. Хорошая снова рядом! что еще нужно?..



Янина остановилась и огляделась. Она беззвучно разговаривала с Малышом: тот, зловредный, наверняка докладывал ей о местонахождении беглой дочери.

Мам! — окликнула Лилен, наклонившись с ветки сквозь цветочное облако. — Мам, я здесь!

Та всплеснула руками, подняла голову.

И как ты там оказалась?

Влезла, — хихикая, сказала Лилен.

Сама?

Это ты привыкла, что тебя всюду подсаживают! — обиженно сказала дочь, повисая вниз головой на одних коленях. — А я бедная, несчастная. Никого у меня нету.

Янина рассмеялась, свистнула по-разбойничьи и упала, словно подкошенная, на антрацитово-черную спину меж плечевых лезвий. Пару секунд спустя она сидела рядом с Лилен. Под тяжестью Малыша ветка жалобно скрипнула, но устояла.

Что ты вытворяешь?

Что?

Привезла молодого человека знакомиться, а сама...

Я привезла?! — взвилась Лилен. — Он в меня вцепился, как клещ! Я даже не собиралась с ним встречаться!

Ничего себе.

На узком загорелом лице Янины Вольф не дрогнула ни одна черта; давняя привычка. Она родилась без мимических мышц, сделали их ей поздно. Порой привычка создавала значительные неудобства для окружающих. Например, для дочери. Непонятно, что думает мать: то ли посмеивается, то ли сердится…

Вы столько сделали вместе.

Вот именно, — мрачно сказала Лилен. — И все. И ничего больше. Мне нравится работать.

Янина вздохнула.

Хорошо. Но, знаешь… мы бы тебе посоветовали внимательнее присмотреться. Он замечательный человек…

Мама, ты его позавчера первый раз увидела.

По-твоему, я ничего не понимаю в людях?

Не знаю, — выдавила Лилен, угрюмо глядя вниз, на песок далеко под ногами.

Мать вздохнула.

И как я дожила до своих лет?..

Не как, а с кем.

Что ты себе позволяешь?

Правду говорю.

Еще вздох. Янина сплела пальцы. Лилен невольно посмотрела на руки матери — через тыльную сторону кисти, наискосок, от указательного пальца к запястью шел длинный шрам. Боевой. Лилен закусила губу: дочь двух мастеров биологического оружия — и учится на соцпсиха.

Тьфу.

Хорошо, — сказала Янина, — больше не буду об этом. Но все-таки, Лили, некрасиво получается. Пожалуйста, иди домой. И, осмелюсь напомнить, ты жаловалась, как много задали на лето, а в файле с эссе — ровно три строки… — мать чуть улыбнулась, поднимая глаза.

Лилен зарычала. Малыш подумал и тоже зарычал.

Вот! — объявила Лили Марлен Вольф. — Даже Малыш со мной согласен.

Зато мы с отцом не согласны. У тебя еще неделя. Лили, я серьезно! Мне не нравится, как ты относишься к учебе.

А мне не нравится эта учеба! — огрызнулась Лилен. — Я не хочу быть социальным психологом.

Хорошо, — бестрепетно сказала Янина. — Кем хочешь?

Не знаю.

Не сомневалась, — в голосе матери звякнула усталая сталь, — я тебе еще раз повторю, что ты прошла тестирование, тебе рекомендовали деятельность, связанную с межличностными коммуникациями, ты станешь психологом, сможешь пройти любые курсы и заниматься любой работой с людьми. Отличные коммерческие профессии, хорошие перспективы. Хотя вариант Майкла мне тоже нравится.

Не хочу работать с людьми, — буркнула Лилен больше для проформы.

Янина усмехнулась.

Мы тебе предлагали идти в медицинский, на ксенолога.

Я не хотела в медицинский. Я никогда не хотела быть врачом. Что за бред? И вообще, какая связь между врачами и ксенологами?

Анжела тебе десять раз объяснила.

Я поняла уже на первый. Но это все равно бред.

Психиатр — врач, — терпеливо повторила Янина. — Ксенология из всех наук ближе всего к психиатрии. Нельзя быть психиатром, не имея медицинского образования. Поэтому и ксенологом тоже.

Лилен досадливо тряхнула головой и спрыгнула с ветки. Приземляясь, она не видела, какая тревога вспыхнула в глазах матери, но даже заметив, не поняла бы, чем она вызвана.

Малыш сиганул следом за «дочкой».

Я хотела быть оператором! — крикнула она снизу. — И хочу!

Тебе уже поздно, — ответила мать. — И счастье, что поздно.



Майкл уехал в поселок, — сказал Дитрих. Он стоял у дверей коттеджа, ироничный и невозмутимый. — Вернется часа через три. Весьма достойный молодой человек. Мне не нравится, как ты себя ведешь. Марлен, я полагал, что моя дочь не истеричка! Как мы, по-твоему, должны были объяснять твое отсутствие?

Лилен молча раздула ноздри.

Отец улыбнулся.

Знаешь, за чем поехал твой бойфренд? Сюда забрался нукта-подросток, как обычно, ты же знаешь, совладать с ними невозможно. Майкл увидел его и загорелся снимать. А память камеры оказалась забита под завязку. Он поехал за дополнительной картой.

Лилен шумно выдохнула.

И вы разрешите ему снимать нукт?

А почему нет? — удивилась подошедшая мать. — Устраивать режиссерские съемки мы, конечно, не позволим, но Майкл попросил только натурный материал.

Он мне нравится, — сказал отец. — Целеустремленный юноша.

Пап! Ты ему еще дифирамб спой.

Уже.

Пап!

Ну, ты все-таки с ним поласковее, — отец чуть усмехнулся.

Вот я Нитокрис попрошу, — злорадно сказала Лилен, — устроить ему натурный материал. Пусть порадуется.

Родители застыли. Переглянулись. Малыш тихонько, едва слышно засвиристел.

Лили, — наконец, раздельно проговорила Янина, — пожалуйста, не надо этого делать. Во-первых, это очень непорядочно, а во-вторых… просто не стоит.

Тогда прекратите мне его сватать, — бросила Лилен. — Все. Это недоразумение. Я хочу получать роли, и не более того.

Молчание.

И ты думаешь, что это легче и веселее, чем быть социальным психологом? — вдруг спросил Дитрих.

Я уже снималась, — парировала Лилен. — Я знаю, как это легко.

Мастер покачал головой, глядя на нее пристально.

Речь не о том.

последний конкурс, выигранный Майком — вместе с Лили Марлен. Первое место заняли их «Кошки и колесница». «Дистиллированный миф», по отзывам критиков.

Лилен, конечно, видела другие работы с конкурса: те, что рекомендовал Майк. Сам он отсмотрел всё.

Четвертое место. «Вся красота мира».

Дерьмецо был фильм. Пошлому названию соответствовал вполне. Старая как мир и до тошноты политкорректная идея: показать красоту разумной жизни. Всерьез заинтересовать она могла только вчерашнего клипмейкера, коим режиссер и являлся. Подбиралась красота, естественно, под человеческое восприятие, об этом творец додумался предупредить сразу. Отдельные трактовки могли показаться инопланетным расам оскорбительными, но цель ставилась конкретная — снизить уровень ксенофобии в обществе Homo sapiens.

Красоту клипмейкер понимал исключительно двояко: либо как сентиментальную умильность, либо как сексуальную привлекательность, отчего фильм попахивал ксенофилией. Прилизанные пейзажи материнских планет чужих, природа и города; инопланетянам в объективе пришлось походить либо на людей, либо на земных животных; от всех рас по одному ракурсу, одному движению, строго отобранному. Чувствовалась рука мастера рекламы: карамель, патока, мармеладный гламур. Нежная женщина анкайи, космическая бездна в огромных глазах лаэкно, танцующие цаосц. Чийенки — тут удачно обошлись кадрами хроники. Одобрения заслуживал, пожалуй, момент с нкхва — купающиеся дети. Несмотря на малоприятную внешность нкхва, отрывок вызывал симпатию.

Главным эффектом предполагалось другое.

Режиссер «Всей красоты» понимал, что нового слова в искусстве ему не сказать. Поэтому решил выехать за счет шока. Ужасов и трэша он по душевной несклонности снимать не стал, тем более что шокировать этим еще век назад было трудно.

После нкхва появлялась молодая человеческая женщина. Известное лицо — Эдлина Реймар, символ-модель, призрачной, потусторонней какой-то внешности шатенка. Всю красоту человеческой расы она сыграла отменно.

Протяженность фильма строго ограничена условиями конкурса. Идут последние минуты.

Солнце.

Скалы. Руины — невесть где, на Земле, скорее всего… В ярком, слепящем солнечном свете — скрадываются очертания, меняются оттенки — стоит молодой мужчина. Кадр: плечо и локоть, мощный трицепс, часть торса. Кадр: волосы — густые, до середины спины — летят по ветру, типичный рекламный ракурс... Кадр: сзади, с отдаления, фигура целиком. Широкоплечий, узкобедрый, длинные ноги, гибкий треугольный торс, — красавец медленно поворачивает голову и вот-вот зрителю откроется лицо… миг затемнения.

Вблизи. Не лицо — часть лица, в профиль: висок, лоб, бровь. Ресницы опущены. Это человек. Только что была женская красота, а теперь мужская.

камера отлетает, словно в испуге, свет меркнет, позволяя различить детали; мужчина раскидывает руки, резко выгибается назад. Плещет грива, видна грудь, лишенная сосков, с чужим расположением мускулов…

The end.

Никаких стандартных ракурсов, кадров-ассоциаций, привычных с детства: ни оскала, ни вылетающих из пальцев когтей, ни классической позы — на корточках, с метательными ножами.

Всего лишь часть красоты мира.

Крик поднялся страшный.

Правду сказать, даже сам этот козырный прием был обкатан рекламщиками лет пять назад. Тогда вышел ролик, в котором две горничные, зажав зубами булавки, помогали европейской аристократке девятнадцатого века облачаться в церемониальное платье. Лица дамы камера не показывала. Золоченый подол, обнаженные плечи (сзади и чуть сверху), жемчужные нити в кудрях, край ожерелья — алмазный блик… Когда горничные заканчивали и поднимались с колен — дама оборачивалась.

Анкайи. Три пары ключичных выступов в декольте старинного человеческого платья. И слоган: «Выйди на новый уровень!» — ролик рекламировал следующее поколение процессоров. После выходили и другие клипы в том же духе.

Но здесь дела обстояли серьезней.

Намного.



Великая война закончилась, по документам, лишь вместе с тотальным истреблением противника. Сама материнская планета расы, Ррит Кадара, была уничтожена: распалась на части под огнем обезумевших от ненависти землян. Знаменитые кадры этого пира гибели видел каждый.

Среди сотен номерных планет затерялся промышленный мир AMR-88/2. Чуть позже, став популярным среди экстремалов-туристов, он получил имя.

Фронтир.

На Фронтире добывали нектар местных цветов, который использовался в косметологии, фармацевтике и парфюмерии. Очень ценное вещество. Кемайл.

Недолгое противостояние с анкайи, подарившее человечеству лучшую, самую прекрасную из колоний Ареала, не удостоилось названия Второй космической войны.

Во Вторую космическую люди снова сражались с ррит.



Об этом? — переспросила Лилен и пожала плечами. — Ну и что? Их и во второй раз всех не перебили. И Кадара цела. Каждый пень знает. При чем тут я и Майк?

Ты действительно не понимаешь? — настороженно спросил отец. В глазах его промелькнуло сначала недоверие, потом сомнение в умственных способностях дочери, и Лилен разозлилась. — На Терре-без-номера нет серьезной киностудии.

Лилен шумно выдохнула.

Папа, — сказала она. — Не говори загадками. Я тебя прошу.

Дитрих удрученно отвел взгляд. На скулах проступили желваки; Лилен почти испугалась, увидев, как отец стягивает с запястий браслеты. Самый плохой знак из всех.

Марлен, — ровно сказал он. — Я понимаю, что для юной девушки противоестественно интересоваться политикой. И все-таки немного следует. Как взрослому человеку.

Я всегда читаю новости. Когда проверяю почту.

Ты читаешь заголовки, — уточнил отец.

Лилен дернула углом рта, но возражать не взялась.

Ты представляешь себе, что сейчас происходит?

Пап, я отвечу, когда пойму, о чем ты.

Отлично, вот тебе конкретный вопрос: куда и зачем улетел Игорь?

На Урал, — машинально ответила Лилен. — По делам, — и замолчала надолго. — Хорошо, — наконец, созналась она. — Не знаю и не представляю.

Отлично, — сказал Дитрих, хотя по его лицу легко читалось, что «отлично» здесь совсем не значит «хорошо». — Тогда тебе придется просто поверить. Поверишь папе, Марлен?

Лилен с шумом выдохнула. Янина засмеялась, негромко и ласково.

Кофе будете?

Муж и дочь одновременно кивнули, неотрывно глядя друг на друга одинаковыми глазами.

Лилен смотрела. Растрепанное живое солнце небрежно стекало на плечи; облегающие джинсы и короткий топ подчеркивали фигуру. В карих глазах вспыхивали золотые искры: теплый камень авантюрин. Дитрих Вольф, мастер по работе с биологическим оружием, подумал, что мало кто умеет так смотреть. Странноватое, хотя и привычное чувство: подняты другие, бесплотные веки, смотрит она не столько хрусталиком, роговицей, нервом, сколько собой, всей, от макушки до пальцев ног, и внимательный взгляд похож на обволакивающее облако.

Так смотрят женщины нукт.

Они сели пить кофе и сжевали по два крекера, прежде чем Дитрих заговорил. Лилен успела настроиться на отцовскую волну, и могла читать то, что было под словами.

Сейчас не самое мирное время, — сказал отец. — Правда, видно это далеко не всем. Землетрясение началось, или вот-вот начнется, но до появления цунами должно пройти еще некоторое время.

Папа, не говори загадками. Я же просила.

Я и не говорю.

То-что-под-словами выглянуло на миг ярко и неприкрыто — и у Лилен по коже подрал мороз. Конечно, она знала, она и прежде сталкивалась, и находила романтичным… шрамы на маминых руках, белые полосы на броне Малыша; бесчисленные фильмы и книги, и старые песни, голоса тех, кто давно умер, оставив одну горделиво-светлую славу...

Папа… — шепнула она, морщась. — Ну все-таки не настолько…

Ты меня знаешь, Марлен, я оптимист.

Ну… пап, это ты так думаешь. Это тебе так кажется, но не значит, что так оно и есть!

Лили, я не помню, чтобы твой папа когда-нибудь ошибался.

Мам, и ты туда же!

Янина медленно моргнула.

Он может чего-то не знать, — по-прежнему неторопливо продолжала она. Дитрих поднял бровь. — Но по части того, что кажется, у него дар.

О-кей, — деловито сказала Лилен. — А вы что-нибудь знаете или вам только кажется?

Игорь улетел на Седьмую Терру. Возможно, скоро там будет второй питомник.

Лилен сглотнула.



Макферсон вернулся часа через три, веселый и довольный. В поисках карты памяти к камере миддл-профи класса пришлось обегать весь поселок, но нужная все же сыскалась. «Хорошо, что я взял эту, а не хай-профи, — смеялся он, — к ней бы точно ничего не было».

Лилен молчала и улыбалась, разглядывая траву. Майк вскинул камеру, огляделся, и родители как один покосились на него с уважением.

А можно? — трепетно спросил Майк.

Дитрих щелкнул пальцами — так картинно, что Макферсон засмеялся. «Вот же тьфу, — подумала Лилен, — а говорят еще, что отцы не любят парней их дочек…»

Сверхновая звезда и надежда высокого кино Майкл Макферсон был чуть выше среднего роста, худ, лопоух и мышиноволос. Вместо того чтобы сходить к специалисту и выправить уши, он предпочитал носить шевелюру до плеч. Уши сквозь негустые волосы все равно торчали, что смотрелось еще хуже. Лилен, как ни пыталась, не могла понять, почему Майк, обладающий безупречным вкусом в отношении кадрирования, мизансцены, цвета, жеста, освещения и тому подобного, настолько бестолково распоряжается собственной внешностью. Постригся бы в ёжик и носил цепи, как папа — вышел бы нормальный творческий человек.

На плечо Янине забрался двухнедельный ящеренок. Поднял голову, пискнул. Макферсон восторженно открыл рот.

Ну, это же несерьезно, — сказала та. — Хотите, проводим вас в джунгли, вы там сможете снять их почти в естественных условиях.

Майк вежливо засмеялся.

Местра Вольф, знаете, один мой коллега уже снял короткометражку о нуктах. На их родной планете. Так что насчет естественных условий вы меня не обманете…

Лилен не без злорадства следила, как сменялись выражения на отцовском лице, пока Дитрих не овладел собой. Какое-то время папа определенно собирался сказать все, что думает о режиссерской братии. Планета-то засекречена, и если на нее сумели попасть какие-то молодые психи, то более серьезные и потенциально опасные путешественники тем более сумеют.

Лилен и этот фильм видела. Не стала рассказывать о нем родителям. Хороший фильм; правда, скорее, документальная запись. Высший шик — без подрисовки, без эффектов, минимум монтажа. Майк тихо завидовал: сам он обычно брал искусством и работой, такого материала у него не было.

свет лиловой звезды отфильтрован завесой никогда не рассеивающихся туч; в атмосферном щите бушует чудовищная гроза. Жирные, жидкие, словно ленивые молнии опадают и растекаются по земле. Лиловый, коричневый, серый; известняк, туман, камни. Яркий голубоватый свет электричества. Призрачное солнце растворено в тучах.

Гром шевелится в воздухе. На горизонте извергается гряда вулканов, черные дымы огромными столбами уходят в небо, смешиваясь с облаками, и даже отсюда видно, что лава заливает склоны сплошь, как ковром, — горы светятся ясно-огненным.

По обожженной степи, устланной плотным туманом, летит прайд. Дикие драконы огромны; чуть жутковаты домашние, страшны боевые, но это точно сама смерть, летящая к цели. Врезаются в почву мощные лапы, поблескивает броня, покачиваются острия естественных лезвий на боках, лапах, морде… В Первую Космическую диких использовали как живые мины.

Они мчатся за кем-то — на одних задних лапах, — от носа до кончика хвоста прямая горизонтальная линия, идеальный баланс. Длинные хвосты служат рулями. Несмотря на гигантские размеры и огромную силу тяжести, эти ящеры легки и почти изящны, намного превосходя тех, что топтали когда-то Землю. Они как нелетающие птицы…

уносятся, и переводишь дыхание.

Макферсон снимал Малыша. Тот валялся на спине, смешно растопырив лапы, и блаженствовал — хозяйка чесала ему шею. Сородичи, любопытствуя, разом собрались со всей округи, словно только съемок и ждали.

Может, и ждали. Нукты распознают свое отражение в зеркале и свой вид на экране. Если им объяснить, конечно.

Будучи, как ни крути, психологом, пусть и социальным, Лилен не могла понять, почему их не считают разумной расой.



Янина, — спросила Анжела, когда Дитрих увел юную парочку в лес, — почему?..

Я сегодня снова видела, — тихо ответила та. — Старый секвойид рядом со скалами. Помнишь? Там самая нижняя ветка — около пяти метров над землей. Она спрыгнула с нее и побежала. Даже дыхания не перевела.

Почему это тебя так беспокоит?

Я не хочу, чтобы она хоть чем-то отличалась от нормальных людей.

Не «нормальных», — сказала Анжела. — Обычных. Она выросла в питомнике. У нее с младенчества такая физическая подготовка, что десантникам не снилось. Она идеально здорова. Это прекрасно, Яна, и ты совершенно зря сходишь с ума. У меня ни Сашка, ни Улянка тоже не болеют ничем страшнее насморков и расстройств желудка, и я, наверно, плохая мать, но очень этому радуюсь. Яна, это же лучше, чем как у Эстер…

Где они?

Кто?

Эстер и Томми.

Уже прилетели. Наверное, я на днях съезжу навестить. — Анжела помолчала и добавила с горечью. — Я ведь ей говорила. Приглашала. Поживи на Земле-Два, пока ребенок не родится, вдруг с синдромом Мура будет? Пятая Терра по статистике хуже всего. Сглазила…

Ты ей не напоминай, — посоветовала Янина. — Лучше напомни, что шанс есть.

Само собой… так что, Яна, не сетуй: ты счастливая мать.

Анжель… — Янина сначала только посмотрела ей в глаза, потом вспомнила о чем-то и подняла брови. Врач-ксенолог питомника грустно подумала, что даже два десятка лет с полным комплектом нервов и мышц и не приучили подругу пользоваться мимикой. — Никто никогда не подозревал, что ты генетически модифицирована… Да и не о здоровье я.

А о чем? — нарочито удивленно спросила Анжела.

Ты знаешь. Это началось только в переходном возрасте. Я боюсь.

Что она снесет яйцо? — сыронизировала Анжела.

Нет, — тихо проговорила Янина. — Мы с Дитом всегда старались, чтобы она как можно меньше общалась с нуктами. А она лезет и лезет к ним…

Ты хочешь, чтобы она не лезла к нуктам? Яна, кто ее мать и кто отец?!

Та вздохнула.

Я не хочу, чтобы она долго оставалась в питомнике. Пусть снимается в кино. Пусть работает на Земле, на Урале, где угодно, чтобы ее занимало дело. Общение с нуктами развивает человеку лишние способности. Ты видела, как она утихомиривает Улянку? Ты полночи промучаешься, а Лили пошепчет чего-то, и она уже спит.

Анжела засмеялась.

Да я только рада. Об одном жалею: сама так не могу.

Анжель…

Малыш, поняв, что больше его никто тормошить не станет, поднялся, отряхнулся и подошел к женщинам. Янина опустила ладонь ему на темя. Хвост Малыша заключил подругу в сплошное кольцо.

Она водит как Кесума, — неожиданно сказала экстрим-оператор. — Даже лучше. Но Кесума училась этому много лет. Потом много лет летала. Кесума участвовала в боях, от ее летной техники зависела ее жизнь. Лили год назад получила права!

У нее талант. Яна, я тебя не успокаиваю. Я правда думаю, что ты преувеличиваешь. Сравни Сашку с любым его сверстником — да он же бык, мужик, таких подростков не бывает! И я думаю, что он тоже может вот так спрыгнуть с дерева.

У него нормальная скорость реакции.

Ему всего пятнадцать. И матери прайдов не впускали его спать в гнездо.

Янина опустила веки.

Вот это хуже всего.

Лицо Анжелы мгновенно стало серьезным, почти сумрачным.

Яна, ты ведь и сама… — она замялась, — и твоя дочь… Почему ты отказываешь Лили в способности…

Отказать Лили в способности нельзя, — сухо сказала Янина. — Но я слишком хорошо понимаю, что она означает.



Майк лучился счастьем. Даже стертые в кровь ноги и расцарапанное колючками лицо не портили ему настроения. Зато настроение портилось у Лилен: неумение парня ходить джунглями ее убивало. Сама она едва не прыгала по веткам, нукты с энтузиазмом помогали, и половину свежекупленной майковой мнемокарты занимала Лили Марлен, Диана-охотница, Фрейя в компании сотни Фафниров, юная Кали со сворой адских собак.

Макферсон сравнивал ее и еще с кем-то. Но об этих духах и божествах на лекциях по культурологии не читали, и языколомных имен Лилен не запомнила. Майк приходил в бешеный восторг, вспоминая новые мифы, озвучивал громогласно, чуть не захлебываясь. Лилен делала постное лицо, но минуту спустя забывала о том, что собралась дуться. Приятно, конечно. И все-таки лучше б не надо.

Ей неожиданно пришлось решать все и за всех.

«Мы твои родители, — тихо, очень ровно сказала мама. — Мы всегда на твоей стороне».

Что-то в этих словах звучало странное. Стальное.

Не семейное.

Сторона, которую принимают мастера биологического оружия…

«Если ты действительно хочешь быть актрисой… боюсь, другой режиссер Уралфильма не предложит тебе контракта. Тебе придется пытать счастья на Земле».

«Почему Уралфильма?» — недоуменно спросила Лилен.

«Так он тебе еще не сказал?»

Проклятый Макферсон получил приглашение от семитерранской студии. И принял его. И словом не обмолвился Лилен.

«Он собирался, — примиряюще говорил отец, пока она кипятилась. — Как раз сейчас».

Лилен дулась до сих пор. Нукты чуяли ее настроение и метались вокруг иссиня-черным шипастым вихрем, рычали и свистели, пытались дознаться, отчего маленькая мягкокожая женщина так зла. Не следует ли доставить ей удовольствие, кого-то убив?

Папа с Майком пришли к полному взаимопониманию.

Я работал в чистой цифре, — рассказывал Майк, пока камера в его руках оглядывала окрестности. — Лет в шестнадцать. Это очень увлекательное занятие для подростков. Конечно, есть интересные работы, Бо Лонг, к примеру, уже тридцать лет не выходит за рамки чистой цифры, но для этого нужно иметь определенный склад характера. И определенную эстетику. Я понял, что для меня это тупиковый путь…

Дитрих что-то спросил, солидно и благожелательно. Лилен не разобрала слов, занятая довольно кровожадной безмолвной беседой с альфа-самцом прайда Ладгерды.

Конечно, полностью живое кино давно в прошлом, — ответил юношеский тенорок Майка. — Но оно должно выступать как цель. Которую невозможно и не нужно достигать. Плодотворен только синтез. А можно подняться как-нибудь над ветками, чтобы взять радиус по максимуму?

И потом он рассказывал, как снимали в прошлом — не трехмерное пространство на несколько метров вокруг, а один плоский прямоугольник, и даже редакция угла была невозможна, не говоря уже о замене объектов внутри кадра. Приходилось переснимать, делать множество дублей, но это было высокое искусство со своей спецификой. А ограничения, которые накладывает техника, только стимулируют воображение. Дитрих слушал с интересом, уточнял.

«Мы хотим, чтобы ты смогла реализовать себя», — сказала мама.

Лилен всегда полагала, что самореализация человека — это его личное дело. Теперь она чувствовала себя отвратительной эгоисткой: чтобы избежать проблем и не ставить родителей в зависимость от своих желаний, она должна была бросить так замечательно начавшуюся карьеру и провести остаток жизни соцпсихом.

«Решай», — сказали они.

Понимаете, — соловьем разливался Майк, — в любом случае приходишь к необходимости создания персонажа. Сначала делаешь внешность. Потом понимаешь, что у него есть характер. И в итоге получаешь ту же символ-модель, только неживую. Нарисованную. Сколько символ-моделей ты можешь создать, не повторяясь? Природа куда изобретательнее тебя… с пейзажами так же. Можно сделать ярче, четче, но разве придумаешь новое небо? На Альцесте или на спутниках Сатурна, но прототип обязательно найдется…

Лилен фыркнула. Вспомнилось, как один незамутненный сокурсник рассказывал про ночное небо Альцесты. Вытаращив глаза: «Там полнеба звезды, а другие полнеба — х**!»

Впрочем, если уж так хочется увидеть Галактику извне, можно отправиться к Магеллановым облакам.

Лилен прыгнула на спину альфы, вцепилась в гребень и попросила поднять ее на секвойид — тот, огромный, с высохшей веткой у самой вершины. Майк внизу благоговейно ахнул, провожая ее двумя взглядами — собственным и запечатлевающего сенсора.

Порыв ветра едва не столкнул Лилен с ветки. Альфа, обвив хвостом истончившийся ствол, поддержал ее лапой. Отсюда, с высоты, открывалась панорама залива — мыс Копья, полоса пляжей, коттеджный поселок, лес.

«Вся красота мира» — отдаленное, искаженное эхо страха. Раса ррит давно и безнадежно выпала из разряда опасностей космоса. Ареалу человечества грозят другие опасности.

Древняяя Земля. Homeworld, колыбель цивилизации, драгоценное Сердце Ареала.

Седьмая Терра, Урал. Могущественнейшая колония.

Лилен всегда гордилась тем, что ее родители — не обычные люди, что они одаренные, незаменимые, мастера по работе с биологическим оружием, и пусть, как кажется, питомник находится в сущей глуши, но их работа имеет значение для всего человечества.

Она впервые сожалела об этом.

«Ты можешь ехать с Майком, — сказал папа. — Работать на Уралфильме. Тогда мы с мамой будем предпринимать шаги в том же направлении, к Терре-7, будем заодно с Игорем. Но тогда может случиться, что Земли больше никто из нас не увидит. Никто не знает, сколько продлится противостояние и чем оно кончится... Ты можешь расстаться с Майком и попытать счастья как актриса на Земле. Это сложнее и тяжелей, но после «Кошек» у тебя есть что предъявить. И тогда, соответственно, мы займем нейтральную позицию. Я, конечно, не предам Игоря, но своим делом он будет заниматься один».

В голове не укладывалось, что от нее, соплюхи, может что-то зависеть. Тут, на любимом насесте над полуостровом, Лилен казалось, что все это не всерьез. Ну не может так быть. Южный материк Земли-2, глушь и тишь, море и солнце… тоже мне, большая политика.

Папа помахал ей снизу рукой — «спускайся».

«А вы сами как хотели?» — спросила тогда Лилен, глядя пасмурно.

Дитрих вздохнул.

«Мы пока только думали, — ответил он. — Я ничего не имею против уральцев, Игорь — мой друг, местер Ценкович лично сделал много добра твоей маме. Но это другая культура. Другой образ мысли. Древней Земле противостоит не еще одна Земля, а нечто совершенно иное… Нам трудно принять решение».

Другая культура.

Альфа учуял соображения Лилен и не понял их.

Та усмехнулась.

Майк сделает ей имя и славу. Майк носится с ней как с писаной торбой. Никто больше так не будет. И без квелого этого эльфа куковать Лили Марлен на ролях бесчисленных блондинок… Она не из тех, кто безраздельно предан искусству и согласен корпеть на рутинной работе. Она хочет блеска.

«Но тебе не предлагали индикарты. Приглашение стать семитерранином получил только Майк. Чтобы отправиться с ним, тебе придется выйти за него».

Лили Марлен нахмурилась. О том, насколько сложно получить вид на жительство у семитерран, она слышала, но как-то забыла.

«А может... дядя Игорь поможет?» — с надеждой спросила она.

«Может, — бесстрастно кивнул отец. — Если за это возьмется Игорь, индикарта у тебя стопроцентно будет. Но ты представляешь, что почувствует Майк, если ты выкинешь такое коленце? Захочет ли он с тобой работать тогда?»

Какой смысл рисовать символ-модель? — вдохновенно спрашивал Макферсон. Над ним вниз головой висел нукта и сосредоточенно разглядывал сенсор камеры, портя Майку запись. Любопытствующие драконы повылезли все, лес кишмя кишел ими — когтистые лапы, шипастые хвосты, лезвия на плечах, челюстях, голове, острые гребни — полный боекомплект живого оружия…

Майк не боялся. Дитрих видел это и проникался к нему симпатией.

Но Макферсон не был очень уж отважным и сильным духом. Он просто был слегка чокнут, и все.

Отец не понимал этого. Или, скорее, не желал понимать. Нарочно.

Хоть ты тресни.



Вечером злая, как дикая кошка, Лилен вытащила из-под кровати веревочную лестницу, мирно пылившуюся там года четыре. Не то чтобы она не могла просто выйти из дома. Но мало ли… кто-нибудь проснется, и тогда надо будет объяснять, куда и зачем она идет. Зачем ей блуждать ночью по джунглям, залезать на деревья, нырять со скал, играть с опасными хищниками, ведь она уже не ребенок…

Тьфу.

Лилен с легкостью спрыгивала со второго этажа. Но под окнами расцветали астры тети Анжелы, и их было жалко.

Первым побуждением было отправиться в гнездо к Нитокрис и нажаловаться той на мать. Лилен вовремя вспомнила, что действительно уже не ребенок, а взрослую женщину, пусть маленькую и мягкокожую, глава прайда под боком не приютит.

Тогда она ушла к океану, разделась и долго плавала на спине, глядя в небо, по которому шествовала Луна.

Луна-дубль, маленькая, отливающая голубым.

Терра-без-номера.

Лилен вспоминала, как смотрела на огромный спутник Древней Земли впервые, разинув рот. Казалось, что тяжелый шар в небе сейчас сорвется и рухнет. Мурашки по спине бегали. Потребовалось немало ясных ночей, чтобы привыкнуть.

Больше не увидеть Земли.

Ну и что? Она родилась на Терре-без-номера.

Выйти замуж за нибелунга?

Кукиш вам. Нужно обстоятельно подумать, вот и все…

Лилен раскидывалась на воде и входила в транс. Звездный полог опускался ли к морю, или сама Лилен поднималась из волн, чтобы стать ближе — прохладные искрящиеся светила окружали ее, погружались в йод и соль океанских волн, чтобы стать еще яснее и серебристей. Пелагиаль жила; теплое море, как сердце, билось о скальные ребра земли, и дыхание тропосферы, еще не осознавшей присутствие человека, было чисто и безмятежно.

На берегу, в глубине леса, дремало биологическое оружие.

Где-то очень далеко, так далеко, что вне транса Лилен никогда бы не услышала и не ощутила этого, прошел экраноплан. Не по расписанию. На секунду Лилен удивилась, но тут же вода вымыла из нее это чувство вместе с остатками дневного раздражения, усталости и печали.

Наконец, руки ее сделали гребок, ноги утонули, и пловчиха направилась к берегу. Полотенца с собой она не захватила, и немного посидела на камне обнаженной, ожидая, когда ночной ветер соберет влагу с ее тела. Кто-нибудь другой немедля словил бы простуду, но Лилен не ведала о таких неудобствах.

Потом она ушла в лес и забралась в свой старый детский домик на дереве. Отец рубил его с расчетом сиживать там всей семьей, да в компании Малыша, и места хватало. Дерево выросло даже для Терры огромное…

В домике Лилен чаще приходили дельные мысли. И спать здесь она любила.

Над джунглями пронесся беззвучный зов. Вскоре сквозь большое окно без рамы проскользнула глянцевитая шипастая тень.

Нукта, дельта-самец прайда Итии, мало общался с людьми и имени не носил. Идентификации как четвертого мужа ему хватало, а Лилен звала его Дельтой. Как вышло, что они оказались в дружбе, Лилен не помнила, потому что была слишком маленькой. Мама рассказывала, что Дельта однажды имел ожесточенный спор с Малышом на тему воспитания детей, после чего решил, что надо ему послеживать за Лили Марлен, ибо Малыш, сам молокосос, мог что-нибудь упустить или чему-нибудь очень напрасно попустительствовать, а Дельта имел по этой части огромный опыт.

Лилен смеялась до икоты и в историю не поверила.

«Привет, Дельта».

Хвост нукты обнял ее привычным движением. Морда ткнулась в лицо.

«Постережешь? Я буду спать здесь».

Дельта, не отвечая ни одним из возможных способов, отошел и свернулся в кольцо у стены. Лилен улыбнулась и последовала его примеру, укрыв плечи собственным детским одеялом. Ногам в джинсах было тепло и так.

Проспала она недолго.



Майк шел по лесу. Бездарно шел. Запинался о корни, нервно шарил здесь и там лучом слабого фонарика и оттого еще больше слеп. Ругался. Он разбудил Лилен за минуту до того, как Дельта тронул ее мордой между лопаток, сообщая, согласно уговору, что кто-то идет.

Лилен беззвучно выругалась. Додумался же… кто ему сказал, где она может быть? Не иначе родители.

Тьфу.

Лилен! — позвал Майк. — Лилен, ты здесь? Ты в домике?

«В домике я, в домике, — с нутряным смешком подумала та. — Чур, не играю». Выглянула, скорчила раздраженную гримаску.

Кто тебя привел?

Никто, — быстро сказал Майк.

Лилен нарочито громко вздохнула. Скрылась на миг в чернильной темноте и вынырнула под днищем гнездышка, спускаясь вниз по канату.

Ты зачем пришел?

А ты зачем ушла?

Погулять. — Лилен подумала, что сейчас вполне может прийти в ярость.

Ночью?

Люблю гулять ночью.

Майк опустил глаза. На виске темнела царапина: днем, шарясь по кустам с камерой, налетел на шип. Злополучный творец вздохнул, сунул большие пальцы за пояс брюк, вытащил.

Лилен, — сказал он. — Я тебя люблю. Ты только, пожалуйста, помолчи.

Возлюбленная гневно раздула ноздри, но повиновалась. Больше из любопытства, чем из уважения, и все же не сказала ни слова.

В общем, так, — Майк проглотил комок в горле. — Прости, что я не сказал насчет Урала. Я собирался. Долго. Я просто… понимаешь? Ну, я боялся. Боялся. Что ты… не захочешь. Я не знаю, как я буду там без тебя. Понимаешь, у меня девять сюжетов, я им представил — для полнометражек! — им интересно, два уже пошли в работу на сценарий, но они все для тебя! Я не смогу это снимать без тебя. Ты понимаешь?! Ну да, я псих, я чокнутый, я ничего не вижу, кроме своей студии, но я не могу без тебя!

Лилен молчала. В темноте ее глаза были совершенно черными, а волосы лунно светились. Майк не смог удержаться от мысли, что кадр бы вышел немного сладкий, но очень красивый, особенно с таким выражением лица, как у нее сейчас — устало-льдисто-бесстрастным, как у лесного духа…

И проклял всё.

Лилен.

Ресницы, длинные и густые, точно у анкайи, медленно взмахнули.

Ну скажи что-нибудь!

Что-нибудь.

Майк застонал, дернувшись.

Что я должна сказать? — очень спокойно спросила Лилен. — На какой вопрос ответить?

Ли…

Она оборвала его, подняв ладонь.

Подсказываю: ты хочешь, чтобы я поехала туда с тобой или поехала туда сниматься?

Майк смотрел на нее несчастными глазами.

Я хочу, чтобы ты поехала туда со мной, чтобы сниматься у меня.

А если я буду у тебя сниматься и все, тебя это устроит?

Майк зажмурился. Запустил пальцы в длинные волосы. Лилен отстраненно подумала, что посоветовала ему хороший шампунь, и теперь хоть пряди не слипаются. Уставилась в землю, пнула носком кроссовки лысый терранский кактус. Макферсон оскалился, всхлипнул и выговорил:

Нет. Не устроит.

Лилен пожала плечами.

Но я все равно хочу, чтобы ты поехала, — сказал Майк.

Заухала ночная птица. Лучились крупные терранские звезды.

О-кей, — сказала Лилен.



В детстве Лилен от дома до гнезда на дереве носили нукты — минут за двадцать; могли и быстрее, но берегли всадницу. Отчаянный Майк шел сюда часа три, петляя по ночному лесу. Он вымок от росы и пота, потом замерз, несколько раз упал, исцарапался насмерть, был с головы до ног искусан мошкой и дико устал. Прочти Лилен о чем таком в романе про любовь — восхитилась бы преданным парнем. Но Майка ей даже не хотелось жалеть.

Она много раз пыталась проникнуться к нему хоть какими-нибудь чувствами. Ей это даже удавалось — ощутить благодарность, нежность, умиление, словно над щенком… лишь до того, как она снова видела Майка вблизи.

Съемки. Еще он нравился ей на съемках, — злой, безжалостный, в ауре ясного необыденного огня. Но он не умел быть таким всегда, и оттого повседневный Майк казался еще противней. «Почему к его мозгам не прилагается нормальная внешность?», — с тоской думала Лилен, но тут же мелькала мысль, что даже если Макферсон пострижется, подкачается и вправит уши, быть с ним она все равно не сможет.

Подсознание. Физиология.

Он как-то спросил, откуда взялось ее имя. Лилен машинально ответила «Не знаю».

У тебя оба родителя немцы, и ты не знаешь, почему тебя зовут Лили Марлен? — изумился Майк.

Мама хотела назвать меня Лили, а папа — Марлен. Вот и все, — сказала Лилен и мрачно добавила, — я плохо говорю по-немецки.

Я знаю немецкий, итальянский, французский, испанский, основной нкхварный и прим-лаэкно, — улыбнулся Макферсон.

А я говорю по-русски, — отрезала Лили Марлен. — Второй родной.

Заслуживает уважения, — согласился Майк; непонятно, с подначкой или всерьез.

И вдруг запел. Голос был тихий и глухой, но чистый. Макферсон в детстве ходил в музыкальную школу и имел привычку импровизировать на рояле блюз, когда размышлял. Из слов Лилен понимала едва половину, только припев повторялся и не оставлял сомнений.


Deine Schritte kennt sie,

Deinen zieren Gang

Alle Abend brennt sie,

Doch mich vergaß sie lang

Und sollte mir ein Leids gescheh'n

Wer wird bei der Lanterne stehen

Mit dir Lili Marleen.


«Моя Лили Марлен…»

Лили Марлен смотрела на светящееся изнутри лицо Майка, и ей было противно.

В нем горел огонь не той природы. Он был гений, а она хотела — воина.



Дельта ждал. Он чувствовал, что Лилен новоприбывший не по вкусу. Девушке стоило допустить единственную мысль, и Макферсона ждала бы незавидная участь. Никаких лишних соображений у Дельты не имелось.

Обратно дойдешь? — хмуро спросила Лилен.

Дойду, — тихо сказал Майк.

Тьфу на тебя. По канату залезешь?.. А, Дельта!

Со спины Дельты он, конечно, едва не упал. Дельта зашипел в том смысле, что настолько мягкокожих самцов еще не встречал, и Лилен укоризненно насчет Дельты подумала. В помещении Макферсон все-таки очутился. Лилен вытащила из тюка еще одно одеяло и толкнула тюк Майку.

Спи, — сказала она. — Тебя шатает. Завтра пойдем домой.



Ушли они ни свет ни заря, сквозь плотный туман. Майк чихал. На боли в мышцах не жаловался, хотя Лилен ощущала их физически. Нитокрис говорила, что ее телепатические способности только самую малость не дотягивают до отцовских. Все километры Лилен отшагала на своих двоих. Она бы попросила нукту и пролетела весь путь наездницей дракона, цепляясь за выросты брони и затаив дыхание, но не могла бросить Майка, которому это наслаждение было недоступно.

Договоренность, задуманную Лилен, они заключили. Игорь, мастер-семитерранин, возвращался через пару недель, и начинающая актриса собиралась выпросить у него содействие в получении уральской индикарты. Работа ее ждала.

Поселок, укутанный туманом и тишиной, казался призрачным. Распарывая шагами глухое беззвучие, двое прошли к коттеджу Вольфов, и Лилен протянула руку в браслетнике к замку.

Компьютер пискнул и моргнул синим.

Дверь была отперта.

Лилен пожала плечами. «Подумаешь, забыли запереть, кому тут это надо, посреди питомника…» Вошла. Майк сопел ей в спину.

Вчера отец допоздна сидел за компьютером.

Он и сейчас за ним сидел, откинувшись на подголовник высокого кресла, открыв рот, уронив руки. Экран светился заставкой: сменялись фотографии маленькой Лили Марлен, молодой Янины, самого Дитриха в обнимку с женой, видов океана, терранских и земных цветов крупным планом…

Лилен через силу выдохнула. Заставила себя снова глотнуть воздух.

Местра Янина, — прошептал Майк где-то в бесконечной дали. — Местра…

Наверное, время было не такое уж позднее. Мама несла отцу поднос с чаем. И куском любимого молочного торта. Когда она упала, поднос оказался под ней. На слишком гладкой для пятидесяти лет коже Янины Вольф успел за прошедшие часы выделиться биопластик. Бледная пленка, точно тонкий полиэтилен.

Лилен долго стояла на коленях, глядя на лицо матери, полускрытое рассыпавшимися волосами; по-всегдашнему неподвижное лицо. Потом встала и деревянной походкой вышла на улицу. Туман стал похож на песок, в нем невозможно было дышать, но Лилен вдохнула поглубже, обернулась к лесу и закричала, — давясь рыданиями, мгновенно сорвав голос. Вопль пронесся над кронами, и далеко-далеко закачались деревья, когда из-под их сени поднялось, чернея в блеске рассвета, нечто ужасающее.

Нитокрис!!



Глава третья. Дикий Порт.



Хейальтаэ идет по коридору, пересекая зоны света и тени.

Огромные глаза подобны двум окнам в ночь, и так же полны звезд. Переливчатая пленка, стекающая с благородно узких плеч, тоньше очаровательного намека, брошенного мастером. Походка — как течение равнинной реки… несмотря на двойную против нормальной гравитацию этого проклятого мира, из-за которой он чувствует себя больным и ущербным. У него хватает физической силы, по делам часто приходится бывать не только здесь, но и на трижды проклятой Цоосцефтес, и все же тело Хейальтаэ уже сейчас страстно желает возвращения на корабль.

Вопрос можно решить и без личной встречи, но Хейальтаэ вынужден принимать диктуемые условия.

Он в заведомо проигрышной позиции. Хотя бы оттого, что идет высказывать недовольство и гнев тому, кто выше его в иерархии, при этом опаздывает… вернее, подходит минута в минуту, в то время как этикет велит являться сюда с изрядным запасом времени. Он торопится, невольно припоминая все счета, которые выставляли друг другу когда-то его раса и раса хозяина этой планеты. Захлестывает страх; невозможно прогнать мысли о том, что должно стереть из памяти: от двадцатилетней давности сделок до последней операции консорциума «Аткааласт». Если это вынырнет из небытия — поистине, лучше смерть.

Обмен веществ недопустимо ускоряется.

Что же, у Хейальтаэ достаточно опыта, чтоб и из этой позиции сыграть достойно.

Он — совершенство. Красавец, утонченный интеллектуал и ценитель прекрасного, мастер игр и великий игрок. Глава седьмого высокого рода Лэтлаэк, министр, ученый и сердцеед, корсар и любитель риска. Великолепный, достойный восхищения представитель расы, в основе психики которой — любопытство и игра.

Он лаэкно.

Случись Хейальтаэ разволноваться всерьез, его серая кожа начнет ровно фосфоресцировать. К этому идет дело, и презрение к себе отяжеляет душу корсара.

Он успевает к назначенному часу, входя в приемную тем же неспешным шагом. Несколько секунд ожидания, кивок секретарше из расы х’манков, и высокая золотистая дверь выпускает нечто, которое Хейальтаэ опознает как полномочного посла Цоосцефтес. Дверь мягко притворяется. У цаосц нет обычая приветствий, поэтому Хейальтаэ только провожает его взглядом, не поворачивая головы. Направление взгляда лаэкно способны отследить лишь сородичи; посол, ногастая дылда, не замечает внимания.

Хейальтаэ быстро прогоняет в голове информацию: официальное лицо на неофициальной планете, цаосц после х’манков больше всего страдают от пиратства, но, в отличие от х’манков, имеют с него мало выгоды, поэтому последняя инициатива Начальника Порта встретила их горячую поддержку. Настолько горячую, что они готовы признать Дикий Порт государством до того, как прочие расы обсудят и примут решение, и в межцивилизационные договоры будут внесены коррективы.

Или не будут.

Это может стать большой ошибкой.

Пусть ошибаются цаосц.

Хейальтаэ входит в сердце Порта, малый конференц-зал главной резиденции пиратского короля.

Одна из стен зала целиком выполнена из стекла, и сейчас открывает вид на индустриальный рассвет. Свежая алость солнца озаряет лиловое небо Дикого Порта, в нем купаются звездные корабли всех космических рас галактики, и аэромобили. Последние — преимущественно х’манкских моделей.

Начальник Порта сидит спиной к окну, черты его лица в тени почти неразличимы.

Он светлокож и светловолос, облачен в белое.

Он молчит.

Хейальтаэ внутренне стонет. Конечно, он не ожидал беседы наедине, он великолепно знает этикет Порта, истоки которого лежат в ритуальных играх самих лаэкно. Но он все же надеялся, что Начальник предпочтет манеру общения собственной расы. За спинкой кресла стоит заместитель, говорящий от лица владыки… и с этим заместителем Хейальтаэ совсем не хочет играть. Официально не более чем глава охраны, в действительности тот — второе лицо на Порту, несмотря на то, что с некоторых пор представителей его расы не подпускают с высоким должностям. Вообще — никуда — не пускают. И как бы ни был привязан Начальник к своей личной армии, даже он не может ТАК оскорбить собственных сородичей…

Чего хотят х’манки, то нужно отдать быстро и с поклоном.

Мы ожидали вас, почтеннейший Атк-Этлаэк. — Первый заместитель щурит глаза, пылающие желтым огнем. Как бы он ни цедил слова, когда говорит, между губ все равно мелькают длинные лунно-белые острия. На фоне окна его фигура кажется черной, но в гриве играет свет, а бриллианты серег рассыпают непозволительно яркие блики. Рука заместителя лежит на спинке кресла, и агатовые когти слегка прихватывают обивку.

Хейальтаэ пытается не переводить взгляд ниже, туда, где недвижен в высоком кресле силуэт Начальника Порта.

Мне был назначен прием, — говорит он.

Мы ознакомились с заявлением и представленными документами. Увы, в них обнаружились некоторые юридические неувязки.

Хейальтаэ складывает руки на груди. Водяная, колодезная мгла его глаз подергивается льдом. Искрится.

Я требую объяснений.

Клыки ррит сверкают в усмешке.

Согласно действующему Праву Порта, ответчиком в экономическом иске может быть только юридическое лицо. Грузовая шхуна «Дикое яблоко», равно как ее капитан, таковым не является.

Это не так, — уверенно и зло отвечает Хейальтаэ. — Судно принадлежит Айлэнд Инкорпорэйтэд, эта компания представлена на Порту концерном «Фанкаделик».

Судно — собственность капитана, который является членом касты «кроликов». Он был нанят Айлэнд Инк, и четверо суток назад освобожден от контракта.

Значит, я могу разделаться с ним сам?

Можете. Если достанете его на Древней Земле. Этот счастливый х’манк отправился на родину, чтобы окончить там свои дни.

Но это невозможно.

Невозможно, — соглашается ррит, откидывая за спину длинные косы.

«Даже вы в свое время не смогли достать Землю, — злорадно думает Хейальтаэ, — не то что юридически, а и физически…» Его злость беспомощна.

В настоящий момент вырабатывается другое законодательство, соответствующее межцивилизационным конвенциям, — как бы между прочим сообщает ррит. — Если оно вступит в силу, мы удовлетворим ваш иск.

Вне зависимости от действующих или не действующих конвенций, вы обязаны разрешать конфликты между представителями разных рас, — наотмашь бьет Хейальтаэ. — Я нахожу, что такой конфликт возник и требую принятия мер!

Начальник Дикого Порта поднимает голову и смотрит на него. Узкие черные зрачки похожи на проколы в бледной синеве глаз. Немигающий взор. Хейальтаэ с ужасом осознает: это взор лаэкно, а не х’манка… Мелькает мысль, что сейчас ноги подломятся, и местная гравитация впечатает его в пол.

Ваши претензии не имеют под собой оснований, — говорит Рихард Люнеманн. — Я вынужден отказать.

И умолкает.

«Проклятый х’манк!» — думает Хейальтаэ. От ярости его кожа сияет так, что им можно освещать улицу.

Тем не менее, я, как представитель расы, испытываю неловкость из-за поведения своих сородичей, а как вышестоящее лицо — ответственность за ваше благополучие. Кроме того, любезнейший Хейальтаэ, мы с вами коллеги… и старые друзья, — Люнеманн улыбается, его взгляд снисходителен и лукав. — Поэтому я готов возместить вам ущерб из собственных средств. И закрыть глаза на кое-какие детали…

Он чуть подается вперед.

Вы мой должник, Хейальтаэ, — доверительно говорит Начальник.

Лаэкно клонит голову к плечу. Уголок безгубого рта чуть вздрагивает.

При разном восприятии времени, при разной мимике подопечных рас — Люнеманн слишком долго просидел в своем кресле, чтобы не выучиться бегло читать по лицам.

Атк-Этлаэк, Мастер игр, растерян.

Я не принимаю ваше предложение, — наконец, говорит он.

Возражения не рассматриваются, — глядя в сторону, произносит ррит за спиной Начальника Порта. Вытягивает мускулистую руку в тяжелом браслете и резко выпускает коготь на указующем пальце. — Вы явились сюда за решением вопроса и возмещением ущерба, почтеннейший. Ущерб будет возмещен, решение принято. Вы неудовлетворены?

Я неудовлетворен, — твердо произносит Хейальтаэ.

Мы ни на шаг не отступили от Права Порта, — кивает ррит. — Мы искренне желаем присоединиться к межцивилизационному праву, но пока это невозможно.

Хейальтаэ опускает руки вдоль тела и откидывает голову. Сияние его кожи медленно гаснет. Люнеманн молчаливо улыбается. Наконец, лаэкно изящно копирует эту х’манкскую гримаску.

Вы рассчитываете, что Анкай вновь предоставит дворец менкетаинри для саммита?

Более того, я уверен, — низкий голос х’манка мелодично вибрирует.

Ррит, склонившись над креслом, неотрывно смотрит на хозяина. Тот слегка щурится.

И Хейальтаэ понимает, что дал им согласие.



Начальник Порта провожает взглядом удаляющуюся фигуру. Струящиеся одежды, сетка люминесцентных нитей поверх; слишком крупный череп, слишком тонкие и длинные руки — на взгляд х’манка лаэкно выглядят жутковато, похожи на человеческих детей, страдающих дистрофией. Но привычка заглушает инстинктивное отвращение: Рихард умеет видеть красоту по канонам любой расы. Хейальтаэ — истинное произведение искусства.

Люнеманн кладет ладони на край стола. У него крупные белые кисти с длинными пальцами и аккуратными ногтями; кончики пальцев чутки, как у слепого, хотя Рихард никогда не жаловался на зрение. Он кинестетик: чувство осязания развито у него сильнее, чем обычно случается у людей, и наслаждение миром приходит через прикосновения.

Он любит красивые вещи, но предпочитает подбирать их не по цветовой гамме, а по фактуре поверхности. Цвет не должен бросаться в глаза, и только; гладкость эмали, холод металла, разные сорта бархата и сукна, жемчуг, дерево, друзы кристаллов, чернь и скань, скульптура — этим Люнеманн балует себя, собирая фантастические интерьеры в покоях своих дворцов. Обстановка конференц-зала скромна, если не сказать — скудна, но и здесь, на огромном столе, пара-тройка безделушек радует его пальцы.

Раковина каури подставляет черепашью пятнистую спинку; холодная и твердая, она все еще хранит эхо сгинувшей жизни.

Глава охраны наклоняется к плечу Люнеманна, и одна из его кос соскальзывает Рихарду на грудь. Волосы и кожа ррит излучают запах очень дорогих человеческих духов. Это неудивительно, если знать, что такое кемайл.

Рихард, — спрашивает заместитель, — все в порядке?

И только тогда Люнеманн начинает смеяться. Безмятежно раскинувшись в грозном вольтеровском кресле, он хохочет со вкусом, с удовольствием, со знанием дела, как человек, всерьез намеренный заменять минутами смеха не дозволенные ему выходные и отпуска.

Рихард? — от изумления в речи заместителя обостряется акцент, и имя звучит подобно рритскому — «Р’йиххард».

Ты знаешь, что случилось на самом деле?

На самом деле? — ррит встревожен. — Хейальтаэ представил ложные сведения?

Он был вынужден. Он знал, что я прощу, — все еще со смехом произносит Рихард, сжимая пальцами переносицу.

Я допустил просчет, — сокрушенно говорит заместитель.

Люнеманн ловит его за косу, не позволяя выпрямиться.

Я же сказал, что прощу, — Начальник Порта в превосходном настроении, он давно не был в настолько добром расположении духа. — Он Атк-Этлаэк! Гроссмейстер! Он не может проигрывать недостойно! Представь Хейальтаэ ситуацию такой, какой она была на самом деле, его бы оплевали свои. И лишили титула.

Понимаю. Но я должен был знать.

Серокожий мог доверить такие интимные детали только мне, — кривит губы Рихард. — Хорошо. Ты знаешь, что еще в начале тысячелетия лаэкно напропалую нарушали конвенцию о невмешательстве.

Они играли, — кивает ррит.

О да. Они нас дразнили, — Люнеманн щурится почти мечтательно. — И потом выплатили изрядную сумму за сокрытие неприятных сведений. Капитан «Дикого яблока» как раз перед отлетом на Землю случайно на эти сведения наткнулся. А поскольку он уже начал праздновать выход на пенсию, и к тому же был истинный «кролик Роджер», то решения принимал быстрые и жесткие. «Дикое яблоко» — «левиафан-7703L», тяжеленькое корытце. Капитан приметил на поле две рядом стоящие «тарелки», сел на них сверху и раздавил.

Это была не случайность?

Рихард хмыкает.

Никоим образом. Для Хейальтаэ и случайность унизительна, но неслучайность значит, что он проиграл игру, притом не личную и не родовую, а игру рас.

Ты отпустил капитана.

Он милейший человек. — Люнеманн осторожно, без стука, перекладывает раковину на стопку электронных листков. — Во сколько назначено Чиграковой?

Еще четыре минуты.

Но она уже ждет?

Восемь минут.

Начальник Порта касается сенсорной панели и просит секретаршу пригласить.



Их трое, сестер-близнецов Чиграковых. Об этом знают немногие, и Начальник Порта — в их числе. Таисия, Ксения и Анастасия. Однажды Люнеманну довелось видеть всех вместе. Зрелище сродни джунглям Терры-3, гоночным трассам Маргариты или сафари на Фронтире с боевыми нуктами, но менее безопасно для наблюдателя. Втроем сестры представляют собой команду ксенологов-дипломатов, специализирующихся по экстремальным ситуациям и пограничным состояниям.

А еще они, дипломаты, представляют смутную и величавую громаду Седьмой Терры, окутанную туманом жесточайшей закрытости. Тайны влекут; Рихард предпочитает отметать все домыслы разом, чтобы не погрязнуть в них, ища истины. Но нельзя не признать, что три привлекательные, русоволосые и черноглазые женщины, находясь рядом, кажутся выведенными искусственно. И вовсе не из-за подчеркнутой похожести друг на друга…

Она сейчас одна. И просто хороша собой.

Ррит застывает черным силуэтом на фоне окна. Люнеманн кожей чувствует его беспокойство: ему не нравится Чигракова, он чует в ней странное, непривычное, то, чего нет в прочих известных ему х’манках.

Рихард не видит причин для тревоги. Это семитерранка, и семитерранка из особых структур. В чем и заключается весь секрет.

Местра?.. — любезно начинает он.

Чигракова, — удивляется та. — Разве вы…

Простите меня, местра, — сейчас Начальник как никогда похож на добродушного старика, — я все же хотел бы знать, с которой из вас разговариваю.

Она встряхивает кудряшками — милым детским жестом, демонстрируя, что тоже искушена в мастерстве масок.

Анастасия.

и все же они отличаются от жителей прочих колоний. Никто не распознает сразу колониста со Второй или Восьмой Терры, но Седьмая, она же — Урал, накладывает на человека печать. Замкнутые, самоуверенные, остро чувствующие грань между своим и чужим, уральцы доброжелательно-холодны, но что-то в них до странности влечет к себе. То ли уверенность эта, непререкаемый дух победы, то ли проблеск тайны, загадочной семитерранской души, к которой никогда не будет допущен сторонний…

Рад приветствовать, — Люнеманн поднимается, собственноручно отодвигает пару рядом стоящих стульев у левой стороны П-образного стола. Анастис не более чем связной, но и связной Урала многого стоит. Конференц-зал спланирован так, чтобы внушать посетителю должный трепет перед Начальником. Попытка внушить трепет Анастасии была бы глупа до несмешного.

Чигракова проходит непринужденно, смотрит по сторонам. Оформление зала сдержанно, но изящно и оригинально — излюбленные лаэкно люминесцентные нити, характерный для анкайи орнамент, зауженные формы цаосц, неожиданно смыкающиеся с земной готикой.

На стене слева, в затененной нише висит старинное трехмерное фото: юная, очень миловидная азиатка широко улыбается в камеру, растопырив пальцы у щек в двойном V-sign. На голове у нее красуется что-то невообразимое, настоящая фантасмагория, взрыв из бескомпромиссно торчащих прядей, выкрашенных во все цвета радуги и некоторые дополнительные.

Вы заинтересованы? — бросает Люнеманн.

В некоторой мере, — с обаятельным смущением улыбается Анастасия. — Такой забавный портрет в конференц-зале. Кто эта девушка?

Люнеманн выгибает бровь.

Это не девушка, местра Чигракова. Это мой уважаемый предшественник на посту Начальника Порта, местер Терадзава Сигэру. В возрасте семнадцати лет.

Анастасия останавливается.

демонический старец, единым словом обрекавший на жизнь и смерть, железной рукой правивший преступным миром Галактики. Тот, чье вступление во Вторую космическую войну предопределило ее исход…

Чувствуете экзистенцию? — подняв палец, спрашивает Люнеманн, и улыбка мудреца нисходит на его губы.

В вас можно влюбиться, — покачивая головой, смеется семитерранка.

Как вы прямолинейны.

Она садится рядом.

Биопластиковый костюм на Начальнике Порта напрягается, схватывает тело упругим доспехом. Квазижизнь костюма не обладает даже подобием разума, а значит, приближение особистки насторожило Люнеманна больше, чем кажется ему самому. Чигракова женственна, привлекательна, молода, это может обмануть рациональное восприятие, но подсознательно…

Улыбаясь Анастасии, отвечая дежурными комплиментами, Рихард прислушивается к себе. Он корсар и остался корсаром, на его счету сотня абордажных рейсов, тысяча тяжелых переговоров, и покушения на свою жизнь Люнеманн считает десятками. Его интуиция остра, как скальпель нейрохирурга.

О, Анастис хороша, дивно хороша и очень опасна.

Но не более.

Пластик теряет упругость.

Перейдем к делу, — без лишней жесткости предлагает Рихард.

Насколько я знаю, переговоры закончились ничем? — с нотой участия спрашивает Чигракова.

Это только начало, — пожимает плечами Люнеманн. — Я не надеялся на быстрый успех. И намерен продолжать работу в этом направлении.

Я знакома с материалами саммита, — Анастасия на секунду умолкает, чтобы добавить, — как по-вашему, что в действительности стало причиной… неуспеха?

Есть много причин.

Я хотела бы услышать вашу версию событий.

Начальник Порта сплетает пальцы. Некоторое время разглядывает свои перстни. Он хорошо понимает: несмотря на «я» в устах Чиграковой, сейчас разговор идет с человеком по имени Иван Кхин, бессменным премьер-министром Урала.

Эту планету колонизировали несколько тысяч лет назад, — говорит Люнеманн. Анастис изумленно вскидывает глаза: она не ожидала, что разговор начнется настолько издалека. Но особистка не прерывает Рихарда, и выслушивает с неослабным вниманием. — Чийенкее и лаэкно, по преимуществу. Вначале только как место, где можно передохнуть и отремонтироваться. Потом, естественно, пришла торговля… Никакая раса никогда не претендовала на присоединение Порта к своему Ареалу. Дикий Порт — отдушина. Место, куда можно сбежать. Место свободы. Такое место всегда должно быть.

Анастис кивает. Вид у нее сосредоточенный и спокойный.

Государственность Порта создал лаэкно. Около трехсот лет назад. Это был Яльнемаэ Атк-Этлаэк Синна. До него начальники Порта всего лишь заведовали хозяйством, а правили на планете расовые концерны. Впрочем, тогда Порт был куда тише и малочисленней, чем сейчас… Местер Терадзава очень много сделал для укрепления власти. Но он совершил одну исключительно благородную ошибку, последствия которой я вынужден расхлебывать.

Он вступил в войну, — заканчивает Чигракова.

Он втянул в войну Порт, — жестко поправляет Люнеманн. — И Порт перестал быть беспристрастным ко всем. Прежде здесь забывали не только имя, но и расу. Авторитет на Порту зарабатывался заново каждым. Но люди выиграли Вторую космическую, и последствия…

Вы — второй подряд человек во главе Порта, — едва слышно напоминает Чигракова.

И это тоже, — признает Люнеманн. — И все же я думаю о своем государстве, а не о чужом. Поймите верно, я человек, и человечество — моя раса. Но Древняя Земля для меня — чужое государство. Агрессивное, могущественное, и не слишком доброжелательное.

Это наживка. Жирная, сладкая до оскомины. Но это не первая наживка, которую он бросает семитерранам.

Они уже приважены.

Возьмут.

Анастис сдержанно кивает.

Но обстоятельства не могли сложиться иначе, — говорит она, — ведь именно Порт сыграл ключевую роль в подготовке Второй войны. Хотя основные силы копились в Ареале чийенкее, главный штаб и учебные лагеря находились здесь.

В голосе Чиграковой парадоксальным образом нет осуждения.

Поэтому после войны здесь началась травля ррит. Тех, кто уцелел. Я хорошо помню то время. Это было страшно даже по меркам Порта. — Люнеманн отрешен и строг. — А у местных жителей весьма крепкие нервы.

Анастис, не удержавшись, бросает короткий взгляд на люнеманнова заместителя. Тот стоит изваянием, скрестив руки на груди. На левой серьге дрожит ослепительный солнечный блик.

Чигракова мысленно отмечает, что про травлю чийенкее Начальник упомянуть забыл.

Если доминирование Земли будет усиливаться, Порт просто исчезнет, — продолжает Рихард. — Он превратится в колонию и тихо угаснет, чтобы где-то возник еще один Порт. Колония в этом секторе никому не нужна. Но Дикий Порт нужен всем. Как идея и как ее воплощение.

И вы намерены?..

Я намерен сохранить Порт, выведя его на новую ступень эволюции. До сих пор в межцивилизационном праве космическое государство было синонимом расы. Порт представляет собой всерасовое государство фактически. Я хочу официального признания.

Семитерранка чуть нетерпеливо кивает.

Я-то хочу услышать, что вам мешает.

Мне — ничего, — Люнеманн вновь улыбается. — Вот, скажем, Айлэнду мешает «Фанкаделик».

Но это филиал самой корпорации Айлэнда.

Именно. Обладающий всеми свободами пиратского концерна. А индустрии Мэдизы Мэйсон мешают ррит.

Чигракова смотрит вопросительно.

В случае внесения в межцивилизационное право соответствующих дополнений, — менторски повторяет Люнеманн прописные истины, — граждане Порта получат индикарты, зоной действия которых будет вся Галактика.

Семитерранка поднимает золотистые брови.

В чем же проблема?

Люнеманн встает.

Как вам известно, — тяжело роняет он, — в настоящее время расы ррит официально не существует.

Анастис на миг забывает о всякой этике и в упор смотрит на заместителя Начальника.

Ррит бесстрастнее статуи.

Проблемы возникли и при обсуждении вопроса экстрадиции, — прежним деловым тоном продолжает Люнеманн. — Я твердо придерживаюсь мнения, что экстрадиция с Порта вообще недопустима. Иначе придется вручать чьему-то правосудию абсолютно всех. Начиная с меня.

Чигракова чуть улыбается.

Я полагаю, это второстепенный вопрос.

Вы правы. Но таких вопросов много. Не думайте, что проблемы возникают только у людей. Так всего лишь проще объяснять. Вот, скажем, пример на пальцах: двойные налоги. Тот же Фанкаделик передо мной безупречен. Но Айлэнд Инкорпорэйтэд должна платить Земле, и конкретно правительству Йории…

Вы уходите от темы, — замечает особистка. — Вы начинали с дипломатических проблем, и вдруг перешли на экономику.

Первого не существует в отрыве от второго.

Оба выдерживают паузу. Обмениваются понимающими взглядами.

Вы знаете, что Урал поддерживает вашу инициативу, — бархатно говорит Анастасия. — Наша стратегия остается прежней. Специалисты Седьмой Терры наметили несколько путей решения спорных вопросов, и хотели бы обговорить их с вашей командой.

Конечно. В ближайшее время.

Люнеманн некоторое время сидит, прикрыв глаза, потом возвращается в кресло Начальника. Чигракова встает.

Аудиенция закончена, — мягко произносит Люнеманн.

Анастис легко кланяется. Она немного разочарована: настоящий разговор придется отложить. Люнеманн бросает ей чуть снисходительный, почти отеческий взгляд.

Это малый конференц-зал главной резиденции. Пытаться выгнать отсюда внешнюю разведку хотя бы одной из шести заинтересованных рас…

просто невежливо.



Рихард смотрит на узкую спину молодой женщины. Кажется, это последняя мода, ее легкий плащ до пола и сверкающий серебряный пояс на бедрах... Золотисто-русые кудри мягко колышутся на черной коже плаща. Люнеманн сказал бы, что у Анастис походка танцовщицы, не знай он точно: это походка боевика.

Он откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Отдает мысленный приказ. Глухо постанывает, когда квазиживое вещество, обтекающее его тело невидимым скафандром, начинает разминать мышцы, поднимать тонус кожи, приводить в норму давление, стимулировать биотоки. Поистине, пластик стоит своей головокружительной стоимости, недаром за него готовы платить еще и еще дороже. Из-за квазицитов, сырья для его производства, человечество не раз стояло на грани междоусобной войны.

И, похоже, снова движется к этой грани.

Начальнику Порта — шестьдесят. Двадцать лет назад он надел полный квазиживой костюм, намереваясь не расставаться с ним до самой смерти, и с тех пор физиологически постарел не более чем на пару лет. Но некоторых процессов не может отменить даже биопластик.

Двадцать лет назад Люнеманн был блондином.

Теперь он сед.

Размышления Начальника прерывает мелодичный сигнал. Рихард вынужден разлепить веки. Он бросает взгляд на часы: ровно два пополудни, как он и распоряжался. Из сервис-центра. Можно пренебречь визуальной связью.

Местер Люнеманн, — стерильная корректность интонаций напоминает голос компьютера, но Рихард знает, что с ним говорят лично. Не тот уровень. — Это Фирелли. Ваша яхта «Ирмгард» подготовлена к перелету. Мы уже вывели ее на площадку. По вашему указанию, зона пассажирских кораблей, альфа-сектор.

Хорошо.

Успешного перелета, местер Люнеманн.

Рихард перегибается через подлокотник, чтобы глянуть на своего заместителя. Тот смотрит в окно. Насмешливо поводит правым ухом, теребя височную косу.

Отсюда видно, — вполголоса произносит ррит. — Похоже, проверка уже закончена… Оцепление встало.

Несчастного местера Фирелли грызет совесть. Свойство странное для человека, всю сознательную жизнь проведшего на Диком Порту, но он многим обязан Рихарду, а чувство долгов — не абстрактного долга, именно долгов, весьма вещественных — очень развито у корсаров. И вот он, главный мастер сервис-центра, которому доверяет свои корабли сам Начальник, вынужден сотрудничать с врагами не только лично Люнеманна, но и всего Порта… У Фирелли семья, его взяли на банальный шантаж. О том, что это известно Люнеманну в мельчайших деталях, он не знает. Жестоко, но так удобнее.

У Начальника Порта прекрасная, исключительно компетентная охрана, перекупить которую невозможно.

Ррит оборачивается к хозяину. Подходит ближе.

Если хорошим тоном считается не замечать наблюдения за конференц-залом, то на своем корабле Начальник этого терпеть не намерен. Все поставленные в сервис-центре «жучки» сняты.

Завтра в одиннадцать, — повторяет Рихард, похлопывая по колену ладонью.

Ты действительно хочешь лететь без охраны? — в который раз с неудовольствием спрашивает ррит. — Это опасно.

Я полечу с охраной. Анастасия будет сопровождать меня.

Она?!

Люнеманн усмехается.

Если выражаться некорректно, то Чигракова — это подарок мне от Кхина. Лучший телохранитель. Не столько боевик, сколько документ. За подписью семитерранского триумвирата о том, что я их союзник…

Ррит недовольно встряхивает гривой, тяжелые косы хлещут по плечам.

Это дразнит Землю.

Вот и хорошо.

Р’иххард.

Если мне нужен будет твой совет, я попрошу, — обрывает Люнеманн.

Ррит молча склоняет голову. Начальник Порта хмыкает и дружески касается плеча главы охраны.

На сегодня ты свободен.

Тот недоволен; в желтых глазах тень тревоги. Недоволен, что посвящен в детали, но не знает общего замысла, встревожен тем, как неосмотрителен х’манк, какому риску готов подвергнуться ради осуществления своих планов… Забота ррит о хозяйской безопасности небескорыстна, но Рихарду это даже нравится. «Я знаю его двадцать лет, — думает он. — Я знаю, что означает каждый завиток чернения на его броне, каждая коса, каждый камень в браслетах…»

До завтра, — на человеческий манер говорит первый заместитель. Сами ррит не здороваются и не прощаются, у них очень острое обоняние, и настолько простые понятия выражаются оттенками запахов, а не словами.

Станешь следить? — добродушно усмехается Рихард.

Если ты не прикажешь иначе.

В одиннадцать будь на яхте. Я отдам кое-какие распоряжения.

Ррит кивает. Этот приказ его радует. Покидает зал он стремительно и бесшумно, точно золотой призрак.

Начальник Порта остается один.



грива вздыбливается прежде, чем удается определить коснувшийся ноздрей запах. Легкое, почти приятное колотье течет по спине вниз, заставляя мышцы встряхнуться. Под кожей вздуваются мускульные бугры, и когти вылетают из пальцев рук, потянувшихся к священным ножам.

Шорох.

Тени.

Тени могут не издавать звуков и скрыться с глаз, но не издавать запаха не способны. И запах этот, слабым облачком втекающий в ноздри воина, заставляет его ощутить нечто, близкое чувству жалости.

Слабы, больны и бесстрашны.

Первый нож мечет еще не он сам — отточенный рефлекс, заставивший выгнуться, сделать кувырок назад, запачкавшись пылью, и еще один в высоком прыжке, пока три сияющих лезвия, теплых от ненависти, проносятся мимо, чтобы бессильно, но грозно прозвенеть, падая.

Враг оседает на колени, мутными глазами встречая холодный золотой прищур атакованного. Нож потерян, но не впустую — чужие руки цепенеющими от боли пальцами обхватывают рукоятку — лезвие глубоко ушло в плоть.

В левое сердце.

Воин резко падает и откатывается, предоставляя второму из промахнувшихся реветь от ярости. Теперь у него один нож, об этом нельзя забывать. Выдернуть лезвие из чужого тела? — не успеть, есть риск получить от раненого удар когтями, левое сердце не главное: не смертельная, пусть и тяжелая, рана.

уклон, нырок и — назад, разводя руки в крылатом ударе, любимом приеме наставника — тому выпало погибнуть, так не вкусив вражеской крови — в горло когтями, выпущенными до предела. Мгновение кажется, что сейчас останешься без когтей, но тяжелое тело врага, падая, становится тушей. Даже величайшему из бойцов не драться с разорванной шеей.

Прыжок.

Отсюда, с гремящей гаражной крыши, можно посмотреть и задуматься. Противников трое. Тому, что ближе всех, потребуется не меньше секунды для нападения.

Забудь, забудь, что это твои братья, что людей во вселенной не более миллиона, что над головой солнце чужого мира. Пятеро на одного — стало быть, радуйся, воин, ибо тебя признают вождем ревнители древней чести.

«Я не хотел. Видит небо, я не хотел. Я не дразнил их».

Еще прыжок, вперед, с расчетом на сшибку, и встретившись в воздухе, визжа и рыча, переплетенные тела падают вниз. Вернее, визжит нападавший, пока воин вкушает его кровь, молча сжимая клыки на горле.

Двое.

Тот, с ножом в сердце, по-прежнему, стоя на коленях, смотрит. Взгляд мутен, но в нем не только боль и ожесточение.

Воин небрежно прядает ушами, выпрямляясь. Звенят серьги. Двое оставшихся припадают к земле, глухо рыча. Им недостаточно доказательств. Возможно, так; но, возможно, почетная смерть в бою желанна их истерзанным душам…

Добрую тысячу лет будущего вождя предупреждали о нападении. Порой ритуал проводили его же сторонники, и тогда достаточно было легкой раны, даже царапины от когтя, чтобы нападающий свидетельствовал о мощи вождя — словами, а не собственной смертью.

Но это не ритуал.

Это попытка убить — так, чтобы даже твои друзья почтительно склонили головы перед твоими врагами.

Неудачная попытка.

Воин поднимает с земли чужой нож. Оскаливается. Его волосы заплетены в косы, и кос этих больше, чем у любого из атакующих, мертвого или живого.

Тот из противников, что крупнее, прыгает — по-звериному, из упора на четыре конечности. Он выше атакуемого едва ли не на две головы, но воин без малейшего сомнения выбрасывает вперед руки с ножами — и подымает врага в воздух, насаженного на клинки. Издает торжествующий клич, глядя в глаза оставшемуся.

И последний прижимает уши, свидетельствуя, что узрел мощь.



Л’тхарна аххар Суриши аи Р’харта! — провозглашает Эскши аххар Кьинши аи Р’хашйа, примурлыкивая от удовольствия. — Ймерхаиррит! Ар-ха!

Цмайши рычит, тихо и страшно, без осмысленных слов, и показывает собравшимся широкую спину, пересеченную нитями костяных бус. Л’тхарна, резко выдохнув, отшвыривает еще живого противника и ударяет взглядом в затылок уходящей — главы женщин, великой старейшины. «Она, сестра моего отца, ненавидит меня».

Цмайши медлит.

Эскши отвечает старухе рычанием, куда более звонким и грозным. Наглым. Скалится во всю пасть, скорее в насмешку, чем в угрозу, и солнце блещет на ее молодых клыках.

Старейшина оборачивается.

Л’тхарна стоит, застывший как изваяние, обоняя жгучий аромат крови и страха. Смотрит на соперничество женщин. Не воину вмешиваться в это. «Эскши, мать моего выводка, верю твоей мудрой дерзости». Кровь с ножа капает в пыль. Чужой клинок давно брошен. С плеча к запястью бежит ручеек крови. Л’тхарна удивляется, что не чувствует раны, и через мгновение понимает: волосы тяжелы от влаги жизни врага.

Ймерх-аи! — говорит Суриши, мать, негромко и хрипло.

«Великий отец».

И Л’тхарну сотрясает дрожь.



Он обводит взглядом место битвы — полу-дорогу, полу-пустырь между домами кланов. Что за тень застила глаза? Казалось, нет никого, кроме врагов… Да здесь не меньше двух сотен человек, и четверть из них — женщины. И пятеро женщин — из совета.

«Они думали посрамить меня и разнести весть об этом».

Эскши беззвучно смеется. Д’йирхва, «второе лезвие», припав на четвереньки, скалится одобрительно. Мать и сестра сидят истуканами, но мать произнесла именование, и значит, все же решилась пойти против великой старейшины.

Л’тхарна двигается с места. Подойдя к коленопреклоненному М’рхенгле, он вырывает из его груди нож и перетекает за спину вечного ненавистника. За волосы, вздернуть голову, приложить лезвие к горлу, дав ощутить его холод…

Резать? — мурлычет он.

Обоняние говорит, что у М’рхенглы вся кровь прилила к голове, он ничего не видит, и ноги с руками у него трясутся в такт вспоротому левому сердцу.

Пасть врага открывается, но горлом идет кровь, и нельзя разобрать слов.

Л’тхарна выпрямляется и толкает М’рхенглу коленом. Тот мешком валится вперед, в песок, и из-под тела начинает растекаться кроваво-черная лужа.

Не умрет. Это только левое сердце.



Начать с того, что им не стоило вспоминать, кем был зачат во чреве Суриши выводок Л’тхарны. «Аи Р’харта!» Им не стоило вспоминать, потому что это свидетельствовало об ущербности их ума.

Сторонники древней чести. Ар-ха. Они находили великими воинами тех, кто обратился в пепел под бомбами х’манков, и тех, кого сожрали нукты, и прочих, обретших подобную смерть. Так много доблести, столь достойные судьбы.

В действительности у них была только Цмайши, старая, сама ставшая хитрой точно х’манк за все те годы, когда человеческая колония на Диком Порту существовала благодаря ей. Сестра Р’харты, которой, по слухам, побаивался когда-то сам грозный брат. Навряд ли юной она мечтала о таких заслугах, какие обрела после поражения, но она была одной из тех, кто поднимал человечество из праха.

Лишь ради того, чтобы сжечь последние силы в новой войне.

Древняя честь. Пора бы понять, что от нее остались лишь старые кости.

Тогда, за два дня до нападения, совет мужчин бушевал, а Л’тхарна сидел неподвижно, прикрыв глаза, и думал о Р’йиххарде. О том, долго бы длились споры, намерься Р’йиххард, могущественный х’манк, изменить слову, данному Л’тхарне. Изменить слову и вновь ввести патрулирование над колонией, вернуть орудия в гнезда по периметру, отнять у людей индикарты… М’рхенгла, малоумный, у тебя есть индикарта? Она дана х’манком, ну же, избавься от такого позора!

— …тысячи поколений героев! — завершал тот свою речь, и Л’тхарна должен был отвечать.

Что проку в славе твоих прадедов? — медленно сказал он тогда, глядя прямо перед собой. — Чего стоят теперь их победы? Где их добыча, где их оружие? Обращены в прах — и это лучшая из судеб. Что до худшей… знаешь, что есть у х’манков такое слово — «музей»?

Ты знаешь все х’манковские слова, без сомнения, — плюнул М’рхенгла. — Как же иначе ты поймешь, что тебе велят? Х’манк будет недоволен таким глупым человеком. Л’тхарна аи Р’харта! Вспомни о нем, о твоем отце! Он любил х’манков, о да, за их кости, белые и гладкие!

Зрачки сына Р’харты стали двумя вертикальными чертами в море кипящего золота. Он резко выпустил когти и снова втянул, но в прочем остался невозмутим.

Мой отец носил украшения из костей х’манков, — тяжело проговорил Л’тхарна. — Он доблестно проиграл войну, торжественно погиб и с честью погубил человечество, положив конец нашей власти в Галактике. Я не намерен уподобляться моему отцу.

Кому же ты желаешь уподобиться? — насмешливо спросил М’рхенгла.

А ты не заботься об этом, — низко прорычал Л’тхарна. — Не заботься. Достаточно, что я позабочусь о мясе для женщин и для детей. Я позабочусь о мясе и стали, о малоумный, и о спокойном небе, и о многих вещах, которые не вместятся в твой разум. В моих мыслях х’манки и люди, Хманкан и Кадара, а в твоих только груда старых костей, из которых ни одну ты не добыл сам.

М’рхенгла зарычал, обнажив клыки и подавшись вперед.



«Теперь у него только два сердца».

Двадцать девять, о клинок в моих ножнах, их двадцать девять, — урчит Д’йирхва, переплетая волосы Л’тхарны в соответствии с числом его почетных побед.

Ты заслуживаешь любого почета! — с наслаждением говорит Эскши.

Л’тхарна бы не отказался сейчас посмотреть на своих детей. Но в этом Эскши, увы, предпочитала следовать древним правилам. До инициации имени отца им не знать. Тем более теперь, когда он стал вождем не только на деле, но и на словах.

Д’йирхва заканчивает и сгребает его косы в горсть. Л’тхарна коротко взрыкивает, ноздри его нервно дрожат: собственные волосы неприятно пахнут чужой кровью. Он бы с удовольствием вымылся, но переплести косы следовало до того.

Кровавоволосый, — говорит Д’йирхва, легко проводя кончиками когтей по его плечу. — Теперь мы словно наши отцы, ибо твой был вождем, а мой — его «вторым лезвием». Можешь укусить меня, если прогневаешься, но ты и впрямь точно воин древности.

Помнишь, как это сказала моя мать? — напоминает Л’тхарна. — Ты был тогда рядом.

Помню.

Она полагала меня гордым, как воин древности.

Пусть о твоих достоинствах скажут те, кто ест у тебя из рук, — недовольно цедит Эскши.

Сегодня я одержал победу над теми, кто воистину был подобен воинам древности.

Эскши презрительно фыркает и выпрямляется во весь рост. Она в полтора раза выше Л’тхарны, и пусть намного уступает в росте старейшинам, заставшим еще времена процветания на родной Кадаре, но она не менее яростна, а в быстроте и ловкости никто не осмелится с ней состязаться.

И ты заслуживаешь почета! — грохочет она. — Д’йирхва! уйди и дай мне искусать моего мужчину.

Д’йирхва смеется.

Никакого почета, — отвечает Л’тхарна, глядя, как занавеси сходятся за соратником. — Я не видел выхода. Это не был честный поединок.

Любой, кто видел, подтвердит!

Эскши, мать моего выводка, вспомни, за пятнадцать лет ложилась ли ты спать голодной? Был ли день, в который ты не видела мяса? Знавала ли ты унижение?

Нет, отец моего выводка. Я правильно выбрала отца для новых людей.

Л’тхарна фыркает и оскаливается. Встает, расхаживает по широкому и пустому покою. Эскши, сидя на четвереньках, следит за ним искрящимися зеленоватыми глазами.

Я брал мясо с руки х’манка, ты знала это и ела.

Все ели. Многие ли из них были бы живы сейчас, отказавшись?

М’рхенгла отказался. И последний раз он ел досыта на Кадаре, тридцать лет назад. Он только кажется сильнее меня. Все его нутро — сплошная болезнь.

Зря ты его не убил.

Слышу голос женщины, — Л’тхарна передергивает ушами. — Это постыдно.

Убить слабого?!

Он ослабел, храня древнюю честь. Он смел. Меня превознесли как победителя, а я не заслуживаю такой славы.

Зато теперь станут говорить, что ты мягок сердцем.

Я слышал о себе и худшие вещи.

И все это — правда.

Л’тхарна останавливается, разворачивается к ней. Разлетаются косы, тяжелые серьги глухо брякают. Эскши пригибает голову, встречая его взгляд, но на ее губах нет и намека на гневный оскал, лишь понимание и горечь. Сын Р’харты молчит.

Люди научились лгать, — говорит женщина. — Хорошо лгать. Но такую ложь смог бы измыслить только х’манк.

Ты молчала пятнадцать лет.

Я каждый день ела мясо.

Молчи и дальше.

И он уходит. Эскши долго смотрит ему в спину, а потом на занавеси, сомкнувшиеся за ней. Отец ее выводка редкостно красив, в придачу ко всему прочему. У него волосы цвета артериальной крови, волосы сказочного убийцы. Второй мальчик приплода унаследовал их. Жаль, что не Уархши, девочка. Впрочем, этот ген может передаться потомству Уархши…

Разговоры о бесчестии ранят только мужчин. У Эскши свои, женские мысли. От легенд о Ш’райре до новейшей истории все, нарекаемые героями, ногами ходили по любой чести. Людей осталось так мало. Для женщины преступление — не продолжить в детях мудрость, доблесть и силу. Он великолепен, ее мужчина, Л’тхарна аххар Суриши аи Р’харта.



Анастасия, Анастис Чигракова, ксенолог-дипломат, представитель Урала на Диком Порту, танцует. Ночной клуб из разряда «only for humans», в элитном районе, но не фешенебельный: завязывание знакомств с нужными людьми — это работа, а сейчас Анастис просто хочет повеселиться.

он удивительно похож на нее саму, и первый взгляд притягивает именно этим. Не так уж часто встречаются светловолосые люди с черными глазами. Но если у нее голова всего лишь русая, то волосы парня цветом напоминают люнеманнову гриву. Белые. И брови того же цвета. Анастис оглядывает танцора с головы до ног, и у нее делается сладко во рту. Бывают же такие красавцы… Анастасия — боевик, и в мужчинах ей нравится нежность.

На миг яркий луч озаряет лицо — тонкое, эльфийское, ангельское, со странно знакомыми чертами, — и она встречает дочерна-синий взгляд из-под снежных ресниц…

Это похоже на сказку. На мечту девчонки-подростка. В полутьме, на дне океана отблесков, звуков, движений, в толчее брошенных условностей, в цветном, пока еще не слишком пьяном тумане, под клубами дыма — от табака, тий-пай и акары, — в призрачном искусственном свете к тебе подходит истинный ангел.

«Смерти», — иронизирует Чигракова и чуть улыбается: скорее она сама может выступить в этой роли.

Привет, — говорит она в ритме танца.

Привет… — прекрасный юноша улыбается, и что-то внутри уже тает, сладко трепещет…

Я Настя, — она чувствует себя школьницей на первой дискотеке. — А тебя как зовут?

Молчаливая, ласковая улыбка в ответ. Он поднимает руки над головой, сцепляет в замок — полы рубашки распахиваются, открывая сухощавое, гибкое, в меру накачанное тело. Серебряная гривна на шее. Подвеска сползла за плечо.

Ты кто? — настороженно смеется Анастис.

Я синий птиц, — медленным полушепотом, прорезающим грохот музыки, отвечает ангел, встряхивая белыми перьями волос, — приношу счастье…

Ты к нему не лезь, — скучно замечает над ухом чей-то бас. — Не видишь, он упыханный в жопу?

Анастис подавляет желание врезать локтем в брюхо нависшему за ее спиной бугаю, и одновременно в великом изумлении опознает голос.

Шеверинский?!

Ну, — грустно говорит Шеверинский, пока Чигракова новыми глазами смотрит на «ангела».

Димка! — смех и разочарование, — я тебя не узнала. Богатым будешь. Ну вы даете, люди. Мир тесен, а? Надо же было во всей галактике…

И вдруг она понимает, что Васильев не слышит ее неловких шуток.

Он ее даже не видит.

Я же тебе сказал, он упыханный, — вздыхает Шеверинский и берет ее под локоть. — Пойдем, поговорим, что ли…

Анастасия послушно идет.

Вот сижу тут, — Шеверинский обводит рукой столик, угол с какой-то невнятной вазой, край барной стойки. Танцпол отсюда далеко, но хорошо виден. — Остохренело знаешь как? Даже поговорить не с кем.

Как не с кем? — изумляется Анастис, садясь. — Вы же с Димкой так дружили всегда…

Эта мразь жрет водку, курит акару и устраивает фейерверки, — почти без гнева сообщает Шеверинский. — У него сердце не пашет, а он акару курит. Он себя загнать хочет.

Разрываясь между вопросами «а что с ним?» и «а вы двое куда смотрите?!», Анастасия чувствует, что большего изумления в нее просто не вместится. Она со школы помнит Димочку, тонкого-звонкого, умного и делового, самоуверенного, избалованного вниманием, вечно в компании амбала Шеверинского и серой мышки Ленки. На самом деле мозговым центром у этих троих всегда работал Шеверинский, при взгляде на которого не скажешь, что у него вообще есть какие-то мозги, но Васильев делал команде лицо, и лицо это было — спасайтесь, девушки.

А где же ваша Ленка? — наконец, спрашивает Анастис.

В отпуске.

Как в отпуске? Вы здесь, а она в отпуске?!

Ее Алентипална отпустила, — тихо говорит Шеверинский. — Она замуж выходит.

И все становится ясно.

За Полетаева? — только уточняет Анастис.

За него. Димыч совсем с катушек... того. Вот говорят, между прочим, что в хорошей тройке обязательно будет один придурок, так смотри, вон он, сволочь...

Кто говорит?

Алентипална.

А у них троих кто придурок? Или они исключение?

Борода у них придурок.

С ума сошел! — таращит глаза Чигракова.

А что? Он просто очень умный. Просто нечеловечески умный мужик. А так, когда они моложе были, Батя ему каждую неделю рыло чистил… — уныло пожимает плечами Шеверинский. — Да и хрен с ними! Они счастливые люди…

Следующие полчаса Анастасия сидит и слушает Шеверинского. Потому что тому очень нужно, чтобы его выслушали. Потому что большому страшному человеку тяжело. Он горюет. Он жалуется на того, кто ему ближе брата, дороже друга, с кем ничего, ну ничегошеньки нельзя поделать — на рёхнутого Синего Птица.

Так уведи его отсюда! — наконец, конструктивно предлагает Чигракова. — Запри, на цепь посади! Ты что, не можешь?

Что я с ним сделаю?! — Шеверинский подскакивает на месте. — У тебя что, корректора никогда не было? Иди, подойди к нему, увидишь, что будет… Думаешь, чего я тут сижу? — с внезапной тоской спрашивает он. — Думаешь, я слежу, чтоб его никто не обидел? Я слежу, чтоб он никого не обидел! Я раньше не сидел. Не люблю я такие места. Один только раз пришел посмотреть, где это он ошивается. Смотрю, а он убивает…

То есть как убивает?!

Легко… Ты посмотри на него! — внезапно срывается Шеверинский. — На что он похож! Вихляется тут, обкуренный, расстегнутый весь… К нему мужики клеятся! Бабы так прямо на танцполе готовы дать. А это парень, который любит единственную девчонку на свете. И до смерти будет ее любить…

Как убивает, Север? — очень тихо спрашивает Анастис, и кодовое имя заставляет Шеверинского вздрогнуть и понуриться.

Он женщин ласково отодвигает, — отвечает гигант, выстукивая что-то пальцами на столешнице. — Ну, мигрень у нее сделается, зуб заболит. А мужиков он убивал. Раньше. А чем они виноваты? На нем же большими буквами написано: «Трахни меня»… Так вот, я пришел первый раз, вижу, Димыч с каким-то парнем танцует. Думаю: елы-палы, неужели гей? Ну, с виду может, и похож, но он же так девок всегда любил. И Ленка, опять же… Я ж не понимал тогда, что он вообще ничего не видит. Ну вот.

Шеверинский бросает короткий взгляд туда, где медитативно покачивается закрывший глаза Синий Птиц. «Бедный Север», — думает Анастис.

Вот, — косноязычно повторяет умнейший Север. — Тот его и поил, и акарой угощал. Потом целовать полез. А Димыч очнулся слегка, видимо, и давай свое.

Что — свое?

Я Синий Птиц, — размеренно, глядя в сторону, выговаривает Шеверинский, и мороз подирает по коже. — Приношу Счастье…

И замолкает.

И чего?

Тот чего-то залопотал в ответ… и вдруг его рвать начало. Аж скрутило. Димыч встал себе и пошел в сортир брюки отчищать, а у того судороги. Пока сообразили, пока кто-то чего-то делать начал… в общем, помер мужик. Захлебнулся. Насмерть.

Ни хрена себе… И сколько он так?

Я его поймал, по морде дал, говорю — ты скольким уже смерть спел, падла? Молчи-ит… — Шеверинский ложится грудью на стол и утыкается лицом в скрещенные руки. Чигракова сидит и смотрит на него, чувствуя себя выбитой из колеи.

К Бороде его надо, — в сердцах говорит она. — На кушеточку. Пусть полечит. Зря, что ли, великий душевед?

А он только что от Бороды, — безнадежно бросает Шеверинский. — Нас поэтому и послали сюда, без Ленки… Борода сказал, он нормальный. Просто ему очень плохо.

Анастис сутулится и смотрит в сторону Васильева. Почти со страхом.



У Начальника Порта есть небольшая, дорогостоящая, вполне достойная человека его положения слабость. Он интересуется яхтенным спортом. Разумеется, не водным, это слишком сложно и далеко от его основной деятельности.

Малые суда стали страстью Рихарда еще во времена корсарства, когда интерес был во многом утилитарным. Он следит за новинками, хотя меняет яхты нечасто. Со времен «Элизы», последнего заатмосферника и последнего корабля, который участвовал в настоящем деле, сменилось четыре корабля. Рихард дает им женские имена и помнит все. «Кримхильда», «Лотта», «Ева», и вот — «Ирмгард».

«Элиза» была верной боевой подругой, нетребовательной и надежной. Рихард не смог убить ее, распилив на металл. Старая шхуна по-прежнему на орбите планеты, спящая, но готовая проснуться и служить вновь. «Кримхильда» оказалась покорной смиренницей, — он пользовался ею, но так и не смог по-настоящему ощутить ее. «Лотта», буйная возлюбленная, валькирия, едва не предала хозяина во время локальной войны между «Фанкаделик» и «Аткааласт», и Рихард поторопился избавиться от нее. «Ева» была горячей, но скучной, Люнеманн оставался с ней недолго. Начальника Порта принято благодарить за исполнение обязанностей, и когда Айлэнд подарил ему одну из двенадцати эксклюзивных яхт, сконструированных его инженерами по специальному заказу, дикарка «Ирмгард» быстро завоевала сердце Начальника Порта.

Произнесенное вслух «в одиннадцать» в действительности означает «девять тридцать». В одиннадцать явится Чигракова, а этот разговор не для нее. Рихард, прикрыв глаза, полулежит в низком кресле; он кажется дремлющим, но Л’тхарна знает, что мозг его работает сейчас на полную мощность. Салон освещен лишь несколькими бра. Голографический экран висит над стеклянной столешницей, отражаясь в ней и в фарфоре кофейной чашки перед Люнеманном. На экране — документ. Приказ Начальника Порта.

Л’тхарна сидит напротив Рихарда, механически царапая когтем браслет. Он не может не думать о том, насколько рискован этот приказ, и как тяжело будет его исполнять.

Твое доверие мне радостно, Р’йиххард, — неуверенно говорит вождь людей, — но все же… Я мог бы вести «Ирмгард». Не покидать ее.

Я лечу на Терру-без-номера, — отвечает х’манк. — Это почти сердце Ареала человечества. Даже я не могу привезти тебя туда. И там, Л’тхарна, ты все равно не мог бы меня защитить. А здесь — можешь.

Как?

Защищая мои интересы, — усмехается х’манк. — Ты единственный, в ком я совершенно уверен… А чем, кстати, вчера занималась Чигракова?

Сейчас уже едет сюда, — отчитывается ррит, пропуская косы между пальцами. — Все время провела в районе only for humans… Тамошней агентуре я не могу доверять вполне, камеры покрывают не все пространство.

Безразлично.

Некоторое время гуляла по розничным рядам. Покупала украшения. Четыре раза предлагали подделки. Не взяла. Потом до трех ночи танцевала в клубах. «Серебряный блюз», «Локус», под конец «Америка» при одноименной гостинице. Там переночевала.

Рихард хмыкает. Однако, семитерранка выбирала недурные места. Интересно, сколько ей платит Урал? Перекупать ее так же неразумно, как и пугать, но все же…

Кто она? — со скрытой тревогой спрашивает Л’тхарна. — Ты сказал, подарок…

Люнеманн смеется.

Анастис вообще девица не подарок, а в особенности — от Кхина. Триумвират не раздаривается своими особистами.

Они следят за тобой.

Конечно. Но пока наши цели совпадают, я спокойно могу доверить им свою безопасность.

«И они корректны», — про себя добавляет Рихард, отдавая уральцам дань. Прислать в качестве своего представителя и наблюдателя красавицу-эскортистку с их стороны очень любезно.

Для меня будут особые указания? — вполголоса спрашивает Л’тхарна.

Да. — Люнеманн отпивает кофе. — С Цоосцефтес до сих пор не было проблем. Следи, чтобы они и не возникли. Сделка по продаже северного завода не должна состояться. Покупатель — только прикрытие «Фанкаделик», а меня эта контора уже злит. По возможности поддерживай лаэкно, но не «Аткааласт», а «Атк-Таэр».

Понимаю.

Ничего особенного, — чуть улыбается Рихард. — Уверен, ты в курсе дел.

Ррит опускает лицо.

Я не смею выпытывать твои мысли.

И впервые улыбка достигает глаз Начальника Порта.

Все будет хорошо.

В верхнем углу экрана открыто окно, в котором идет запись внешней камеры. Чигракова, улыбающаяся и свежая, с туристической сумкой через плечо, идет через взлетную площадку к «Ирмгард».

Новый пассажир поднимается на борт, — чеканит компьютер яхты.

На несколько секунд Рихард задумывается о том, откуда у его кораблей берутся характеры. Почему стандартные интонации бортовых компьютеров даже при полной идентичности тембров нельзя спутать. Конечно, на машинах стоит блокировка, спонтанное возникновение искусственного интеллекта невозможно, но вдруг — лазейка?..

Л’тхарна встает.

Рихард тоже готовится встать, ища глазами золотые кудри семитерранки или ее блестящий пояс.

Новый пассажир поднимается на борт, — зачем-то повторяет «Ирмгард».

И, опередив Анастасию, пред очи Люнеманна является еще одно действующее лицо. Вернее, врывается, оглашая каюту в изрядной мере напускной злостью:

Достали меня уже твои твари! Какого хрена?! Там они, здесь они… они уже у меня индикарту требуют! — взвывает лицо. — У меня! Ты мне вот что скажи — какого хрена у меня там до сих пор написано, что я Кнехт? Какой я, к чертовой бабушке, Кнехт? Я, слава яйцам, пока еще Люнеманн!

Рихард, облокотившись о стол, пристроив чисто выбритый подбородок на сплетенные пальцы, добродушно щурится в его сторону.

В проеме поднимается Чигракова, слегка ошарашенная таким поворотом дел. Рихард ловит ее взгляд и ободрительно подмигивает.

Разрешите представить, милая местра, — флегматично говорит Начальник Порта. — Местер Гуго, мой младший брат. Гуго, местра Анастис.

И здесь эта морда?! — гневно орет Гуго в ответ.

Выражение лица Анастасии не поддается описанию.

Люнеманн-старший едва сдерживает смех: братец, рассвирепев и, невзирая на раннюю пору, уже слегка выпив, не слушает Рихарда и не замечает девушки у себя за спиной.

Не волнуйтесь, местра Чигракова, — бархатным голосом объясняет Л’тхарна, глумливо наставив уши торчком, — это мне.

Блевать меня тянет от твоей хари!

Л’тхарна невозмутимо приподнимает верхнюю губу, демонстрируя клыки.

Мы с ним как двуликий Янус, — куртуазно объясняет Рихард Анастасии. — Люнеманн ксенофильствующий и Люнеманн ксенофобствующий…

Гуго бурчит что-то про двуликий анус.

Фу, Гуго, — говорит старший брат. — Здесь дама!

Родственник уставляется на него исподлобья.

Правый глаз буяна изжелта-сер и многоопытен, а левый светится чистой младенческой синевой. Это неспроста: лет тридцать назад левый глаз Гуго Люнеманна был утрачен последним при героических обстоятельствах, и вот чудотворцы Седьмой Терры вырастили его заново.

Глаз видит? — заботливо спрашивает старший брат.

Искусственный лучше видел.

Еще бы, — хмыкает Рихард. — Там-то была наводка на резкость…

Собачье дерьмо!

Если не нравится, могу выбить, — по-братски предлагает корсар.

Гуго заходится хохотом.

Мало мне своих нкхва, еще и у тебя юморок! — и внезапно делается смертельно серьезен.

Рихард! — хмуро говорит он. — Объясни мне вот что. Я прилетаю весь в мыле. У меня есть что тебе сказать и это серьезно. Я прилетаю и узнаю, что ты уже месяц, оказывается, планируешь сегодня отбыть! А я об этом ни сном, ни духом!

Начальник Порта обреченно закрывает глаза. Братья Люнеманны всегда работали раздельно. Мало кому могло прийти в голову, что джентльмен Рихард Ариец и бандит Одноглазый Гу состоят в близком родстве. Иногда это оказывалось полезно… но почти всегда — неприятно.

Сейчас — в особенности.

Гуго, — сухо спрашивает местер Люнеманн, — а почему я должен тебе докладывать?

«Почему ты не сподобился явиться хоть на пять минут раньше? — таится за этой сухостью. — Сколько раз мне повторить, что разговаривать сейчас нельзя? Здесь женщина, посмотри на нее, вспомни, что я не вожу с собой шлюх!»

Но Гуго корсар из корсаров. И закончит как истый корсар — спившись…

А почему я всегда думаю о твоей выгоде, Рихард? — ярится он. — А тебе на меня срать?

Гуго, разуй глаза, коли теперь уж их у тебя две штуки. Здесь дама.

Да посрать мне на твою девку!

Чигракова усмехается. Она понимает, что Начальника злит не грубость брата, и даже не то, в каком свете перед ней выставляет Рихарда дикарь Гуго.

Дерьмо, дерьмо! — вдруг шипит Гуго и начинает ожесточенно тереть синий глаз. — Эта сволочь еще и чешется, как… дерьмо!

Рихард вздыхает.

Вы наверняка забыли про капли, местер Гуго, — мягко встревает из угла Анастасия.

Гуго, ты привез с Урала капли?

Какие, к дьяволу, капли?! Водку я оттуда привез, — рявкает Гуго, продолжая страдать. — У меня полный корабль русской водки!

Болван.

Так же внезапно Гуго прекращает шуметь и дергаться. Складывает руки на коленях. Разные глаза часто смаргивают, и вид у свирепого пирата почти испуганный.

Рих, — шепотом говорит он. — Я уже неделю… не могу. Я не алкоголик, ты же знаешь. Ну… пока не алкоголик. Но это точно. Я не могу. Спать не могу, есть не могу. Мне страшно…

Delirium tremens, — сталь звенит в голосе Рихарда, но мысль: «Только этого не хватало...» — проносится, полная почти отеческой грусти.

Я же сказал, я не алкоголик! — взвизгивает Гуго. — Эти суки промыли мне мозги!!

«Было бы что промывать», — отчетливо, хором думают Рихард и Анастис.

Ты бы видел его бороду! — свистящим шепотом выговаривает Гуго, ежась. — Он черт, Рих, говорю тебе, черт! Я лежу под лампой в фиксаторах, а он ходит! Ходит!

И смотрит? — ледяным голосом уточняет Рихард.

Ну.

Так ты, значит, закупил водки?

«Белый Кремль», строго для внутреннего потребления, — гордо докладывает Люнеманн-младший. — Алмаз жидкий! Рихард! Я ее не пил! Он знал, что я Люнеманн! Борода!

Прямо так и сказал — «я, Гуго, знаю, что ты Люнеманн»?

А вы не местера Ценковича имеете в виду? — снова улыбчиво журчит из угла Анастасия.

Ну да, — злобно косится Гуго. — Ценкович.

Как вы догадались? — поднимает лицо Начальник Порта.

Чисто случайно, — Чигракова пожимает плечами, на лице у нее написано, что ситуация стала ясна и незанимательна. — У местера Ценковича неповторимая борода. И он, как министр здравоохранения, вполне мог бывать в центре, где лечился ваш уважаемый брат, любезнейший местер Рихард. Элия Наумович обладает фантастической харизмой, и порой… — она неопределенно разводит руками, — может показаться странным.

«…его спьяну перепугаться можно», — сообщает выгнутая бровь особистки. Люнеманн-старший убирает за ухо прядь волос, подтягивает к себе листок одноразовой электронной бумаги, перекидывает на него документ с зкрана. «Однако, — думает Рихард, — плотно же они за меня взялись». Он слегка ошарашен. Братцем Гуго интересовался один из членов семитерранского триумвирата.

Хорошо, — резюмирует он, обменявшись с Л’тхарной скользящим взглядом, — надеюсь, я уделил тебе достаточно внимания, Гуго. К твоему сведению, «Ирмгард» должна была подняться десять минут назад. Я все понял. Не задерживай меня больше.

Когда ты вернешься?

Не знаю. Если у тебя дело к Начальнику Порта, то мое кресло не пустует.

В каком смысле? — буркает Гуго.

Рихард безмятежно допивает кофе.

Я помогу вам решить возникшие проблемы, — урчит ррит. Пламенеющие глаза сужаются, зрачки сходятся в нить и словно истаивают в золотой лаве. Л’тхарна улыбается на х’манкский манер: обнажая лишь мелкие передние резцы, а не весь набор белых лезвий.

Рихард косится на Анастасию. Вид у той немного настороженный, но она явно любуется картиной.

Ррит красивы.

Люнеманн-младший оторопело таращит глаза.

Наконец, до него доходит.

Ты его!.. — без голоса шипит Гуго, — его! Это… умордие! Оставляешь — в своем — кресле?!

Гуго, — нежно отвечает Люнеманн-старший, — я люблю тебя, брат мой. Но если ты делом ли, словом, хоть мыслью помешаешь Л’тхарне работать, учти: я официально разрешил ему тебя убить.



Глава четвертая. Заклятие крейсера.



Как я вас, тварей, люблю! — восторженно сообщил Лакки блистающему в яром величии рритскому командиру. — Это ж словами не передать!

Патрик дернулся, по коже подрал мороз.

И вдруг — отпустило. «Йиррма Ш’райра» еще не получил этой секунды записи, Т’нерхма еще смеялся, и «Миннесоту» по-прежнему уносило навстречу гибели, но Джек излучал в пространство посыл: в присутствии Лакки бояться можно только его.

Никого и ничего больше.

Киса! — нежно продолжал ужасный Лэнгсон; и вновь делалась заметна едва уловимая схожесть морды ррит с кошачьей, и над этим можно было улыбнуться, даже зная, что тебя вскоре убьют. — Слушай сюда! Ты едримый фелиноид, а я бешеный примат!

Счастливчик радовался по-своему.

Маунг Маунг смотрел на него искоса, светло улыбаясь чужой улыбкой. Из тьмы его взгляда пела пустота. От этого Патрику могло бы стать страшно, не стой между ним и Кхином веселый Лакки.

Вот — командир.

За ним. Да, — за Родину, маму, жену, и во имя Земли.

Но прежде всего — за ним.

В дверях, совершенно загородив проем саженным разворотом плеч, воздвигся Крайс.

А я злобный гоминид, — с готовностью предложил он вариант, взирая на Лакки почти влюбленно.

Это ты гоминид, а я примат, — гордо ответствовал Лэнгсон, не оборачиваясь. — Я боевой макак! Макак-агрессор, улучшенная модель. Слышишь, киса, я люблю тебя! Так люблю, что порву нахрен!

Ну все, — вслух подумал Крайс. — Лакки поперло.

Я ведь такой! Я убью и съем!

Ррит недоуменно склонил голову набок — видимо, услыхав через переводчик, или просто узрев Джека с первой репликой. Толстая височная коса скользнула по выпуклым пластинам нагрудной брони. Ухо дрогнуло, и затрепетали кости пальцев руки-серьги.

Иди ко мне! — страстно воззвал Лэнгсон. — Я почешу тебе за ушком!

Ррит недовольно тряхнул гривой, повернулся к кому-то, — и связь оборвалась.

Джек, как завороженный, смотрел в опустевший экран. Маунг думал о своем. Точнее, он не думал вовсе, принимая взявшееся откуда-то знание и следя лишь за тем, чтобы вовремя дышать. Тело отказывалось исполнять даже безусловные рефлексы.

Нет тревоги, нет шелухи страха, только легкая, звонкая ясность и строка Дхаммапады: «Того, кто смотрит на мир, как смотрят на пузырь, как смотрят на мираж, того не видит царь смерти».

Сансара иллюзорна. Что проще, что естественней замены одного миража на другой?

Лэнгсон стоял перед капитанским экраном, не позволяя бояться, вселяя уверенность, делясь силой, которую стягивал в себя непонятно откуда — из другого измерения, из пустоты… Он был словно вольфрамовая нить в лампе накаливания. Маунг почти физически видел, как в мускулах, нервах, жилах Счастливчика бродит энергия, готовая выйти взрывом.

Но этого недостаточно.

Неведомая сила стиснула Джеку виски и заставила повернуть голову. Повернуть — и встретиться глазами с первым пилотом.

Там, внутри взгляда Маунг Маунга, было очень тихо и холодно.

За Крайсом уже толпились опоздавшие к концерту, спрашивали, что стряслось. Алек Морески из-за чего-то сцепился с Патриком, и они ругались некрасиво и глупо. Еще секунд десять, прежде чем вспомнят, что нужно общекорабельную боеготовность и врача капитану…

Я так понял, ходовая сдохла? — больше прогневался, чем спросил Лакки.

Маунг молча кивнул.

Вы двое! — тут же рявкнул Лэнгсон. — Переход в боевой режим! Вызов бортинженеру, вызов техникам, пусть пляшут с бубном! Чтоб поехало!

О’Доннелл звучно клацнул зубами, и тихо зашипел, прикусив себе щеку изнутри. Маунг с наслаждением подчинился Лакки. Вызвал сенсорную панель, тронул пару светящихся нервов. Зазвучали тихие предупреждения Иренэ. Старший офицер и глазом не моргнул, слыша, как командование кораблем в его присутствии принимает сержант-десантник…

Впрочем, такой ерундой Лакки заниматься не собирался. «Позовите Никас!» — как раз проснулся Морески, и Джек аккуратно продолжил, — «Не надо ее звать».

Возражать ему казалось немыслимым.

Все равно потом надо будет капитана тащить в медотсек, — совершенно спокойно объяснил Джек. — Так что я отнесу. Крайс, Шон, бегом. Боеготовность.

Погодил немного, пока Крайс сметет собой прочих явившихся, и вышел следом за ним, бережно держа обморочного Карреру.

Наконец, двери в рубку сомкнулись.



Лакки покрутил башкой, перекинул капитана через плечо и вразвалочку побежал по коридору. Толстяк Карреру сползал, да еще копошился, шумно сопя. Жить хотел.

Джек фыркнул.

А недурен был броник на кошачьем командарме, ой недурен. Что ж хуманам свои яйцеголовые таких никак не придумают? Разным экзоскелетам сто лет в обед, конечно, но все дерьмо, с рритским доспехом рядом положить стыдно… Лэнгсон зарился не на блеск, он хорошо представлял себе уровень рритских технологий и знал, какое воздействие на организм дает столь допотопно, на человеческий взгляд, выглядящая броня.

Ррит и без того превосходят людей по всем физическим параметрам, а в этой красоте…

Твари. Кошки драные.

«Они не знают, на что нарвались», — злорадно подумал Джек.

И остановился.

Счастливчик не верил ни в бога, ни в черта, ни в «Миллениум Фалкон». Он знал, что есть Птица: если ее обнять, успокоить и попросить, то она споет тебе жизнь. Но Айфиджениа и так успела замучить себя вконец — страданиями над занюханной Кей-эль-джей, кудахтаньем над коматозным пацаном, еще икс знает какой ерундой, а ей сейчас надо будет объяснять, что рухнула ходовая, что впереди се-ренкхра, и если Ифе не удастся спеть жизнь, то все просто сдохнут.

Героями, более-менее.

Если вдобавок доложить ей про визуальный контакт и вручить помирающего капитана, Птица сойдет с ума от тревоги — это во-первых. А во-вторых, она не сможет оставить его без помощи. Что много хуже. Ладно если только засунет в реанимашку, но если ради этой дубины она схватит гитару — а она может, она его очень уж уважает… майор Никас образцовый офицер, будет действовать как положено, и поставит капитана на ноги.

Чтобы через час его зарезали как свинью.

И хрен бы с ним. Дороже собственной шкуры Лакки только шкурка Ифе. Вместе с черными перышками. «Миннесоте» нужно чудо, а уставшей, перепуганной, изнервничавшейся Птице на чудо может не хватить сил.

«Если ты Птица, — подумал Лакки, — то сиди на высокой ветке и не смотри вниз!»

Отволочь Карреру в его каюту и пусть валяется там? Когда Джека будут расстреливать, он даже не придумает, что сказать в свое оправдание.

Лэнгсон хмыкнул. Он решил. В сущности, он решил уже давно.

Счастливчик стряхнул Карреру с плеча на пол и стал на четвереньки, заглядывая капитану в лицо.



Голова у Ано шла кругом. Он осуществлял визуальный контакт с противником, выполнял свой долг, был на высоте… вдруг все исчезло, пошло мутью, как в мучительном гриппозном сне, и он оказался дома. Иренэ что-то говорила нежным голосом, музыкальней собственного инструмента. Тихо ходила рядом, и Карреру чувствовал, как от дочери пахнет косметикой; сам он дремал на диване и пытался вспомнить, почему у него дома оказался сержант Лэнгсон. Сочетание Иренэ и Лакки ему смутно не нравилось, но Ано очень устал, трудно было даже думать об этом, не то что протестовать… потом Джек подошел ближе.

Смотри сейчас на Лакки кто-то сторонний, его бы охватил ужас. Рубцы налились красным, широчайшая улыбка волчьим весельем растянула изуродованное лицо. Белые зубы блестели. Веки раздвинулись, открывая радужку целиком — та, светлая до прозрачности, схваченная черным кольцом по внешнему краю, горела раскаленным металлом.

Ано не чувствовал ужаса. Только покой и покорность. Он видел глаза Лэнгсона — умные, ясные, университетские какие-то глаза…

Сдохни уже нахрен, — обыденно велел Джек.

Выждал пару секунд. Потом встал и взвалил труп на плечо.

Черная Птица била крыльями — в теплом серебряном горле рождалась песня.



В медотсеке по-прежнему стояла тишь. На экранах ломались разноцветные линии, что-то монотонно пикало, тушкой лежал в углу малолетний эвакуант, быв бледнее, чем налепленные на него пластыри с датчиками. Ифе сидела за столом и смешивала какое-то зелье, нахохленная, сосредоточенная. Когда Джек вошел, она сметала в горку просыпанный порошок, рассерженно шипя себе под нос. Не заметила его.

Айфиджениа, конечно, слышала тревогу и испугалась до дрожи, но в рубку не понеслась. В соответствии с уставом она находилась на посту. Джек вдруг представил себе Ифе-школьницу, маленькую правильную девочку, отличницу-замухрышку, незаметную и несмелую. Слабо затомило в груди.

Черная Птица.

Военный врач.

Ифе, — тихо позвал Лакки.

Джек! — вскрикнула она, обернувшись, и вскочила. Рвалась медичка не к сержанту, разумеется, а к капитану; Лэнгсон свалил того на ближайшую койку и сухо сказал:

Все.

Айфиджениа подлетела и резко прижала пальцы к шее Карреру, ловя пульс.

Сердце не выдержало, — рискнул предположить Лакки. Она отмахнулась свободной рукой, не глядя.

Джек вздохнул. Сказал негромко, без малейшей иронии: «Requiem aeternam dona eis, Domine». Ифе яростно на него воззрилась.

Раздень его, — приказала. — Быстро. Сейчас я реанимашку заведу!.. — тут же побежала заводить. Лакки проводил ее тоскливым взглядом. Руки у медички дрожали, стеклянная дверь лекарственного шкафчика зазвенела, когда она сунулась его отпирать; звук вплелся в глухой гул реанимационного комплекса, тестирующего себя самое.

Et lux perpetua luceat eis, — задумчиво продолжал Джек, глядя на Айфиджению. — Et ad te omnis caro veniet…

Сейчас!.. — сообщила Ифе, щелкая ногтем по игле шприца. — Я его вытащу!

И кинулась к мертвецу.

Лэнгсон поймал ее за лацканы и притянул к себе.

Нахрен его! — ласково сказал он Птице, глядя сверху вниз в бледное личико. — Нас вытаскивай, дура!

Она разок трепыхнулась в его руках, и замерла.

Что?

Ходовая нае… — Джек смолк, поправился и продолжал уже с оглядкой на птицын разум, — двигатели отказали у нас, майор Никас. И смотрим мы носом в «большую свиту», а там «Йиррма Ш’райра», там «Рхая М’йардре», там черт с рогами. И «Шторм» нас кинул. Нас часа через три достанут. Может, расстреляют, а может, и руками зарежут. Для своего удовольствия.

Ифе замерла. Распахнула и без того большие глаза до неправдоподобной, кукольной ширины.

И повисла на Лакки.

Уцепилась за него так, словно он был единственным спасением. Джек облизнул губы: неприятно, унизительно было понимать, что в действительности точно наоборот.

Ну… чего… — промямлил он и торопливо подытожил, — беда, в общем.

Птица всхлипнула — беспомощно, жалко.

Джек растерялся. Он честно старался рассказать как можно короче и спокойней, так, как представлял себе сухое изложение информации. Виделось: вот Айфиджениа часто заморгает, она всегда так делает, когда на нее находит решимость. Закусит губу и пойдет в свой закуток за гитарой. А вернется уже — Черной Птицей, кого не стыдно бояться даже самому Лакки.

Но Птица прижималась к нему, запрокинув голову и открыв рот, растрепанная, бледная, с покрасневшим глазом, несчастная и беззащитная.

Безмолвная.

«Да что же делать с тобой?!»



В рубке Маунг Кхин провел по лицу ладонью. Повторил изречение Гаутамы, и оно рассыпалось в его мыслях ледяной солью.

«Смотрит…»

«…царь смерти».

Алек Морески, принявший командование кораблем, сощуренными глазами изучал трехмерную карту, которая устаревала с каждой секундой. Судя по данным последнего сканирования, рритские корабли не собирались вести огонь. Хищники по происхождению, ррит любили живую охоту. «Миннесота» была добычей забавной и легкой. Их возьмут на абордаж и убьют руками.

Патрик О’Доннелл развалился в кресле, заложив руки за голову.

Несмотря на очевидность будущего, все трое ощущали безмятежный покой.



Джек стоял столбом и пытался сообразить, что сделать с Птицей. Что вообще делать, когда нельзя приказывать и пугать, и глумиться нельзя, и сальность какую-нибудь вякнуть для смеха, и за шкирку взять-потрясти нельзя… только — успокаивать, уговаривать, просить.

Он погладил женщину по голове, и Ифе ткнулась лицом ему в грудь. К мучительной нежности примешивалось другое, странноватое чувство; словно бы чужое, но идущее изнутри: «Я — сила. Я сталь, свирепость и свет, энергия Ян; я мужчина, способный убить. Направляй же, приказывай, распоряжайся; как вручить тебе мощь, не причинив вреда?..»

Лакки медленно опустился на колени, по-прежнему обнимая Айфиджению. Наклонил голову к плечу, глянул снизу в полускрытое рассыпавшимися волосами личико. «Когда я умру, — подумал он медленно и отчетливо, словно произнося вслух, — Птица унесет мою душу себе в гнездо. На самую высокую ветку, высоко над миром. Где ветер».

Ифе сглотнула. Он видел, как чуть дрогнули, шевельнулись нежные связки, хрящики серебряного горла. Пусть всякий нож затупится о него. «Унеси нас, Птица».

Холодные пальцы коснулись его щек. Провели по долинам между шрамами, взъерошили серые волосы, от висков огладили книзу... Джек бережно взял Ифе за руки и, закрыв глаза, начал целовать, отогревая дыханием — пальцы, ладони, синие жилки на изнанке запястий, маленькие птичьи косточки. Ледышка моя, зимний соловушка…

Помоги нам, — сказал он, — всем. Пожалуйста.

Под его губами ее пальцы дрогнули и напряглись. Лакки, не размыкая век, потянулся к Айфиджении.

Ну я-то… — задыхаясь от слез, прошептала она, — я-то что?.. могу…

«Да».

отлегло от сердца, и стало, наконец, можно открыть глаза и заглянуть ей в лицо.

А ты песню спой, — сказал Джек, — как ты умеешь, — и ободряюще улыбнулся.

Птица моргнула. Отстранилась.

Спою.



Я тебе нужен? — шепотом спросил Лакки, прекрасно зная ответ.

Нет, Джек.

Лэнгсон подавил вздох. Он все еще сидел на полу, на подогнутых коленях. Черная Птица стояла перед ним. Тонкие пальцы держали гитару за гриф, как за ошейник держат опасную, но ручную тварь.

Полуопущены ресницы, нежные по-детски губы сомкнуты. Она не более чем воплощение стихии. И как стихия, ужасающа и светла.

Ну, я пошел, — буркнул Джек, поднимаясь. Невыносимо хотелось остаться и сидеть истуканом, глядя на нее, слушая ее, ощущая…

Птица молча кивнула.

Проводив Джека, Айфиджениа уселась на койку, подальше от тела Карреру, и пристроила инструмент на колени.

Она плохо играла. У нее были слишком маленькие и слабые для гитаристки руки; роскошь удара, буйный ритм под компанейскую песню, многоголосное сплетение переливов — не для нее. Только простые аккорды, мелодии, короткие арпеджио… Она и петь-то не умела толком, Черная Птица Ифе, тихоголосая, с коротким дыханием. Это неважно. Она могла бы сидеть и молчать, и все. Петь казалось удобнее, потому что впервые у нее получилось, когда она пела.

Айфиджениа потрогала струны. Только потрогала, ничего больше; нейлоновые, слабого натяжения, единственные, на которых она могла играть…

Не единственные.

эти струны, они светятся холодным цветным огнем, как химический факел. Их много. Их страшно трогать: они всегда разные, и тянутся неизвестно куда. Зажать в ладони и потянуть — могут поддаться, могут разрезать тебя на части. Сыграть на них, услышать звук и изменить неслышимую гармонию…

Ифе взяла аккорд и поморщилась — басовая струна спустила. Пока она подкручивала колок, на ум пришла первая строка. Обычно их бывало шесть-восемь, но эта музыка должна была получиться длинной и сложной, послать вибрацию тысяче разных струн. Не только близким, светящимся, но и самым глубоким, толстым, словно канаты, словно тысячелетние деревья, скрытым во тьме…

Ладья моя солнце стремит свой упрямый бег, — тихо сказала Айфиджениа.

Она чувствовала, что сможет.

И тогда искристая, теплая, звездно-золотая волна подхватила ее и понесла.



Венди Вильямс, экстрим-оператор, затягивала защитный костюм, сидя на Фафнире. Создавая драконов, Природа использовала более экономичные технологии, чем для земной фауны: у великолепного живого оружия не было ни жира, ни крупных мышц. Сжавшись в комок, четырехметровая тварь занимала удивительно мало места.

Фафнир безропотно изображал табуретку. Даже встревожившись и перепугавшись, не шевельнулся. Зато подругу его чувства точно ошпарили, заставив подскочить и завертеть головой.

Укололась? — хмыкнул Эванс. Ни у кого в голове не укладывалось, что на утыканном шипами драконе можно с комфортом сидеть.

Иди на… — сказала Венди. — Фафнир чего-то учуял.

Так он же как сидел так и сидит.

Ему велено — он сидит.

Откуда ты знаешь, какие у него мысли?

Я оператор, кретин, — выдохнула Венди и согнулась в три погибели, поправляя шнуровку на икрах. Фафнир поднял голову: тихо засвистел, застучал хвостом по стене. — Знаю. Драконы мыслями разговаривают.

А чего он свистит тогда? — не унимался Эванс.

От страха.

Что, уже абордаж? — почти без напряжения спросил Крайс.

Оператор дернула плечом.

Фафнир драки не боится. И о стыковке докладывал бы компьютер.

А чего тогда?

Венди замерла, прислушиваясь то ли к тишине, то ли к мыслям дракона.

Хрень какая-то происходит, — наконец, сказала она.



Смотри сейчас кто-то на майора Никас, увидел бы малорослую женщину тридцати двух лет отроду, которая за три часа до смерти решила спеть под гитару. В одиночестве, не считая общества спящего и мертвеца. Почти в темноте: в медотсеке светятся лишь несколько мониторов.

В рубке Кхина выгибает дугой, но до этого никому нет дела. Морески и О’Доннелл неотрывно пялятся на экраны — там стараниями техников готовность двигателей к запуску колеблется от двух с половиной до четырех процентов.

Лакки в коридоре сползает по стенке.

Так грустно, так страшно, так зябко — Тери спит на тонкой радужной пелене, затянувшей поверхность небытия, капитан Ано смотрит на мальчика удивленными глазами — снизу, и на бескровное лицо его падает ледяная радуга…

Светят звезды.


Соловьиные долины далеко.

Проливают с неба зимы молоко.

Нетекучая вода -

реки сахарного льда

засыпают в колыбелях облаков...


Здесь тихо, здесь хорошо, и кажется, что певунья плутает без цели, выйдя к побережью Моря Нежности из страха и тьмы, но это не так — она знает, куда идет, что ищет, ей нужно подкрутить колок басовой струны и выправить строй.

Неописуемо далеко, под огненным рассветом Кадары, мира царствующего, владыка войны Р’харта нетерпеливо встряхивает гривой, заплетенной в тридцать семь кос. Он ожидает, когда установится связь с «Йиррма Ш’райрой», флагманом его драгоценности, его правого сердца и «второго лезвия», Т’нерхмы. Со связью разлад, и гнев томит главное сердце владыки, но в левом сердце его радость битв, а в правом — любовь, и потому он счастлив, как может быть счастлив воин.

Он вспоминает узор на доспехе Т’нерхмы — там герои легенд, Ш’райра и Л’йартха, сплетенные в поединке наполовину смертоубийственном, наполовину страстном; нет краше доспеха, нет краше его обладателя… и х’манки смешны владыке, и веселой игрой будет сражение у Ррит Айар, которую по глупости своей они нарекли Третьей Террой.

«Ймерх Ц’йирхта», собственный корабль владыки, ждет на орбите. Великолепнейший из великолепных, названный именем верховного бога мужчин, он достоин рук Р’харты, он прекрасен, как все, что окружает вождя воинов, и все же он — непарный клинок. Достаточно «Йиррма» cо свитой охотился на суденышки х’манков, достаточно времени «второе лезвие» провел вдалеке. Пора стягивать войско для радости. Даже ничтожный ирхпа рассвирепеет, если умело его дразнить; мягкотелые х’манки в неистовстве, они рвутся к Айар большой стаей, и встреча обещает быть жаркой.

Т’нерхма нужен ему там.

«Отпускают в небо лучшую из звезд…» — шепчет слабая жалкая х’манка в полутьме медотсека, в маленьком уязвимом суденышке, трогая струну, и другую, и третью, роняя слова, как перья: «Поднимайся и сияй…»

В глазах темнеет, но Айфиджениа улыбается, допевая последние строки. Она слышит, как по-новому звучит мир.

Ей нравится эта песня.

и наперерез се-ренкхре, отгораживая собой едва живую ракетоноску, на крейсерской скорости идет «AncientSun», прекрасный, как заря и любовь, первый из десяти близнецов-Тодесстернов, — сорвавшийся с лунных верфей, как с ветвей, еще незаконченный, достраиваясь на ходу, он идет! корабли сопровождения идут за ним, и перед ним, и по четыре стороны от него, ярая стая, ощеренная установками сверхсветового огня, и титанические мобильные доки, и вихри искр-истребителей. Сама Победа прокладывает ему курс.

«…Древнее Солнце!» — выкрикивает Ифе безмолвно, одними нервами, пересохшие губы не слушаются ее, но это уже неважно, потому что — все, она сделала все, что могла…

Адмирал Луговский ведет Первый ударный флот.



Морески уронил челюсть.

О’Доннелл сказал что-то на родном языке.

Маунг Кхин зажмурился и потер лоб. Его точно придавило сверху чем-то большим и тяжелым, но мягким: изнеможение и уют. Даже по сторонам смотреть не хотелось. Встать удалось бы лишь ценой сверхчеловеческих усилий. Впрочем, вставать Кхин и не собирался. Мысли по-прежнему текли быстро и ясно: судя по курсу Первого флота, ремонтникам не составит труда поймать «Миннесоту» в грависеть и отправить в один из доков. Действий пилотов не потребуется еще несколько часов.

Опасность оставалась. Что мешало ррит атаковать ракетоносец, невзирая на приближение более мощного, опасного и достойного противника? Просто расстрелять, не тратя времени?

Но Маунг был уверен, что этого не произойдет.

Он полулежал, утопая в дремотной слабости, когда голоса Морески и второго пилота, по десятому разу обсуждавших чудеса в решете, рояли в кустах и тому подобное, стихли, и устав вновь был нарушен. «Лакки пришел», — ощущая достойную Белой Тары любовь ко всему миру, подумал Маунг.

Ого! — сказал сержант. Кхин, не размыкая век, представил, как тот, осклабившись по обыкновению, читает показания сканеров через голову Морески, и Алеку даже в голову не приходит одернуть Лэнгсона, тем более — выставить из рубки… Маунг почти улыбнулся, услыхав знакомый звук: Лакки грыз морковь.

Сейчас очередное внеплановое закончится, — жизнерадостно сообщил Патрик. Он тоже был преисполнен симпатии к бытию в целом, включая морковку и сержантов.

Ну-ну, — одобрил Лакки.

«А ведь он не удивлен, — подумал Маунг, — он и ждал чего-то подобного, похоже…»

Неожиданно первый пилот понял, что сам — тоже ждал. Несколько минут он чувствовал себя странно и нехорошо, а потом пришли безмятежная уверенность и покой. Увидев на экранах флагман Луговского, Кхин почувствовал облегчение и усталость, но не изумление, как второй или Морески. Маунг думал о загадках человеческой психики, когда сканирование завершилось и координаты стали точнее.

Морески присвистнул.

Любопытство пересилило: Кхин открыл глаза, но первым делом все же глянул на сержанта. У Лакки был вид вернувшегося с приключений кота: дикий, но довольный.

Ite, missa est, — сказал Джек Лэнгсон, глядясь в экран, и тем же тоном священника, отпускающего грехи, закончил, — идите нахрен, дети мои.

«Большая свита» меняла строй. Сканеры зафиксировали самое начало перегруппировки, но и по этим данным становилось ясно: ррит уходят.

Уходят, даже не выстрелив.

Ну вот, — обиделся Лакки. — Сваливают… Очко взыграло. А я ожерелье хотел!

Какое ожерелье? — изумился Морески.

Т’нерхмино, — объяснил сержант, ухмыляясь. — Форменное ожерелье командующего армией. За него знаешь сколько денег бы отвалили!

Морески закрыл глаза и помотал головой, не в силах определить словом как Джека, так и джеково отношение к миру.

Приближался «AncientSun».



В медотсеке, в полной темноте сидела Айфиджениа Никас, обняв гитару. Молча, неподвижно, в предельной усталости, и с одной стороны от нее был человек всего с половиной жизни, а с другой — человек, который уже умер.

Струйка крови побежала из левой ноздри. Почти тотчас — из правой. Айфиджениа знала по опыту: после игры на ТЕХ струнах кровотечение могло продлиться много часов. Если без медикаментов. Поэтому нужно встать и затампонировать ноздри, и выпить кровоостанавливающего… Выше сил было даже поднять руку и вытереть ручеек, капающий на обечайку гитары.

Собраться. Положить гитару на пол. Прилечь. На пять минут. Потом встать и пойти за таблеткой. По пути проведать Тери. Только потом лечь… глаза закрывались, на разум ступала тьма, черные капли стекали по лазерным наклейкам на передней деке. Ифе, чудом сохраняя равновесие, сидела — с полуоткрытым окровавленным ртом, в глубоком обмороке.

Она пела жизнь и спела ее.




Глава пятая. Райские птицы.



Ты чего? — прошептал Майк, сгорбившись над девичьим плечом.

Он не кинулся сразу вслед за Лилен; Майк был шокирован, растерян, испуган, но с самого рождения внешние события касались его сознания только вскользь; перехватить дыхание и стиснуть сердце когтями могло лишь чувство, родившееся в самом Майке. Вдохновение, ярость, любовь.

Проще говоря, Макферсон отличался изрядной толстокожестью.

Удивительно, как быстро Лилен поверила в самое худшее. Он подумал, что сам на ее месте сначала попытался бы разбудить, прощупать пульс, проверить зрачки на реакцию… у местера Вольфа, конечно, потому что на местре Вольф биопластик, а он не считает нужным отделяться от кожи еще спустя три часа после смерти.

Но Лилен рухнула разом в самую черную уверенность. Майк не знал, почему. Не знал, отчего так сразу и безоговорочно поверил. Что с этим делать, тоже не знал; он оказывался хорошим психологом там, где речь шла о достоверности актерской игры и теоретических выкладках, но за пределами игр был беспомощен.

Мучила неловкость. Майк очень любил Лилен, но не мог разделить ее чувства и не мог отстраниться, оставив с ними наедине. Он уважал старших Вольфов с тех пор, как впервые о них услышал, и успел проникнуться к ним симпатией — но родителями они приходились Лилен.

Человеческая смерть вообще не вызывала у Майка сильных эмоций. Таким уж он уродился: у него отняли одни дары, чтобы заменить другими.

Лилен сидела на земле. Волосы закрывали лицо, падали на сложенные руки, и Майк ненавидел себя за то, что даже сейчас видит кадр.

Ты чего? — повторил он и, не находя других слов, спросил: — Что значит — Нитокрис?

Сам увидишь, — бесстрастно ответила Лилен. И вдруг заорала, — она должна была знать! Она не могла не знать! Это она допустила!

Майк обнял девушку — торопливо, бережно, словно нервного зверька, и Лилен чуть не отшвырнула его, резко вскочив. Обернулась в сторону пляжа.

Проснулась, — яростно прошипела она. — Куда она смотрела?!

Майк моргал. Мало не видеть, он даже ничего не слышал.

Нитокрис, если и приближалась, то приближалась бесшумно.

Ну ладно, — почти спокойно сказала Лилен. — Час так час. — И, косо глянув на спутника, пояснила, — они спали. Проснулись, и теперь она кормит мелюзгу. Это для нее важнее.

Нитокрис — Великая Мать? — трепеща, осмелился переспросить Майк.

Где ты этой ерунды нахватался? — буркнула Лилен. — Самка и самка. Старая. А вот где Малыш? Он-то где был? Где Малыш?!

«Откуда ты знаешь, что делает Великая Мать?» — прыгнуло Майку на язык, но он, давясь любопытством, проглотил вопрос.

А где он обычно бывает?

Бегает, — неопределенно повела рукой девушка.

Он мог далеко убежать?

Только за кем-то.

А ты не можешь его почувствовать? Как экстрим-оператор?

Я же не мама!

А следов нет?

Мы их затоптали.

Ну что ж, — со вздохом сказал Майк. — Остается поступить глупо. — И завопил во всю глотку: — Малыш!!

Лилен подпрыгнула.

Она услышала. Проклятый Майк, сообразивший поступить глупо. «Я просто одурела», — ревниво подумала Лилен, точно кто-то уличал ее в тупоумии.

Малыш звал. Уже давно. Звал хоть кого-нибудь, умоляя, жалуясь, плача — инстинкт гласил, что на этот зов, разъяренная, явится мать рода во главе своих мужей и детей; но единственная принцесса этого дракона никогда не могла защитить его, а теперь не могла и утешить…

Лилен зачарованно побрела к нему.

В дом.

В залу, где с вечера сидел Дитрих Вольф, где сох ковер, на который Янина выронила полную чашку чая, а дисплей мерцал фотографиями цветов и скал.

Майк шагнул следом, неловкий, сопящий и ничтожный. Лилен спиной чувствовала, что режиссер думает, и думает не просто так — анализирует, собирает детали в паззл, решает задачу; она одновременно была благодарна ему за это и ненавидела его. В глубине души казалось противоестественным искать решение: его надо было почуять. Она чуяла — горлом, диафрагмой, маткой — но решить не могла.

Потом она увидела нукту.

Малыш вышел, постоял, глядя на нее, и пошатнулся. Майку невдомек, а Лилен не могла не заметить этого.

Ей вдруг стало так страшно, что потянуло лечь наземь и сжаться, обнять колени, в позе эмбриона… эмбриона-без-утробы, рыхлого комочка, которому можно только умереть. Совсем, ужасно одна, в комнате, где лежат два мертвых человека, и эти тела когда-то были ее родителями, и даже Малыш, неуязвимый, невероятно опасный боец, идет и плачет по-своему, тихо, Майку ни за что не услышать, а у нее болит голова от этого плача…

Нет-нет-нет. Ну пожалуйста.

Лилен открыла глаза.

Надо вызвать полицию, — сказал Майк.



Дальнейшее проходило мимо нее. Майк отвел ее в прихожую, усадил на стул, сказав, что все сделает сам. Позвонил в Джеймсон, в полицейский участок. Побежал по соседским домам. Вернулся. Ушел снова, деловитый, быстро соображающий, уверенный. Лилен отрешенно думала, что только Майк, для которого кино было жизнью, а жизнь — кино, мог спокойно заниматься чем-то рядом с двумя… двумя бывшими живыми людьми…

Он забыл закрыть дверь в залу. Лилен боялась повернуть голову. Увидеть.

Ребята?

«Тетя Анжела».

Та вошла, оглядываясь с озадаченным видом. Лилен смотрела тупо, сложив руки на коленях, как кукла.

Что случилось?

Тетя Анжела, — вырвалось невольно. — А ты не умерла?

Уже начинало казаться, что на всем свете остались только она и Майк. Лилен не видела, какими глазами уставилась на нее Анжела.

Вы тут вопили… — наконец, выговорила та заготовленную фразу.

Ну да, — сказала Лилен. — Мама умерла. Папа тоже. Малыш лежит и дохнет. Майк думает. Нитокрис обещала прийти. Я уже совсем не знаю.

Анжела долго молчала. Потом опустилась на корточки и заглянула ей в лицо.

Лили, — сказала она, — с тобой все в порядке?

Лилен хихикнула.

Что значит — умерли?

А что это еще может значить?

Оба?

Лилен молчала.

Одновременно?

Откуда я знаю…

В дверном проеме обнаружился Майк.

Местра Мариненко, — бодро начал он, и Анжела приложила палец к губам.

Местра Анжела, — шепнула она. — Потише.

Не трогайте ее, — с профессиональными интонациями посоветовал Майк. — Шок.

Анжела смерила его тяжелым взглядом. Они вместе прошли в залу, и Майк тихо, скоро отвечал на ее вопросы. Голоса сливались в неровный гул. Лилен сомкнула веки. Во рту было сухо и вязко. Что-то дрожало в животе, и сердце болело…

Лилен… Лилен! — Анжела грубо трясла ее, ухватив за плечи, — да очнись же! Вставай. Пойдем на кухню, я сделаю что-нибудь поесть, кофе, чаю сладкого… В доме есть шоколад? Майкл, помнишь, где мой дом? Иди смело, дверь не заперта, найди в столовой коробку конфет!

Зачем? — тупо сказала Лилен.

Ты должна прийти в себя, — отозвалась Анжела уже из коридора. — Прямо сейчас.

Зачем?

Понимаешь, — спокойно сказала ксенолог терранского питомника, — нужно поговорить с Малышом. Для начала. А кроме тебя это теперь сделать некому.



Лилен сидела, вяло жуя. Вкуса у еды не было, и проталкивалась в горло она с усилием, как картонная. Майк сидел напротив, смотрел блестящими глазами, часто моргал и с явным усилием думал, что сказать. Не находил.

Анжела стояла у дверей кухни, словно отгораживая собой то, что было вне этих четырех стен. Руки скрещены на груди, взгляд сух и сумрачен.

Они двое были живые. Жизнью веяло, точно ветерком в прогорклой, застоявшейся духоте, и Лилен чувствовала, как приходит в себя. Этого не хотелось. Так скоро. Нечестно. Она еще не оплакала, не отстрадала…

Для начала, — вдруг сказала она, заставив Майка вздрогнуть, а Анжелу — податься вперед. — А что потом?

Потом ты посмотришь на маму, папу и мамин биопластик и попробуешь что-нибудь почувствовать, — деревянным голосом ответила ксенолог.

Я не могу.

Почему.

Потому.

Ты должна. Ты сможешь найти то, чего не найдет никакая полиция

Отстаньте от меня все.

Возьми себя в руки.

Не хочу.

Анжела шагнула вперед и дала ей пощечину.

Ну да, — совершенно равнодушно сказала Лилен. Помолчала и добавила, — Пусть Нитокрис ищет. Я переведу.



она шагала в полосе прибоя. Волны, набегая одна за одной, сглаживали ее следы. Старейшая самка терранского питомника, Великая Мать, высидевшая и вскормившая сотни единиц вооружения, отзывалась на мольбу приемной дочери. Без торопливости, ибо у нее были другие срочные дела; но теперь Мать покончила с ними и шла на жалобный зов, к жилищам маленьких, мягкокожих думающих существ.

Прибрежные воды, пресные озера и скалы, трава и деревья джунглей принадлежали ей. Она ощущала их так же, как траву и ветки своего гнезда. Ничто не могло от нее скрыться. По ее власти, в соответствии с ее желаниями плодилась дичь, сменялась листва. В кругу своих мужей и детей она не нуждалась в имени, быв единственно Старшей, Старейшиной, Матерью, но для мягкокожих, поступивших под ее опеку, этого недоставало. Крохотные существа дали ей имя Нитокрис. Замысловатое сочетание звуков, которое произносили тоненькие голоса, нравилось. Мать принимала.

Уловив тревогу их мыслей, Старшая удивилась. Ее покровительство всегда было самой надежной защитой. Зря ли наставляла мужчин своего прайда? Напрасно ли гордилась ими? Погрузившаяся в глубокий сон Мать должна быть уверена, что никакая опасность ей не грозит. Иначе гибель. Таков закон жизни.

Приближаясь, Старшая все яснее понимала, что произошло, и недоумение ее возрастало. Склоняясь над крышей маленького белого гнезда, она уже осознавала все, что могла осознать; мысли, подобно дотошным детям, едокам молока, обшарили обстоятельства, вытащили на свет догадки.

Нечто неизвестное посетило ее владения; и Мать была гневна.



Нитокрис стояла над домом, точно дикое дерево — обугленное, накренившееся, в поблескивающей черной смоле. Длиннейший хвост огибал коттедж, тяжко лежал на цветущих травах, пересекал дорожку; он сам по себе казался отдельным драконом. Жуткие заостренные шипы топорщились, поднимались и опускались, точно дышали.

Двадцать девять метров от носа до хвоста огромной самки псевдоящера. Старая, гордая и могучая, она даже с Яниной не разговаривала никогда, только с Дитрихом и Игорем. И с Лилен.

Лилен когда-то сглупа надеялась, что чокнутый Макферсон испугается хотя бы Великой Матери.

Ошибалась.

Макферсон пришел в бурный восторг.

Уй-ю! — присвистнул он, не вспомнив о неуместности восхищения здесь и теперь. Дитя.

Снимать будешь? — исчезающе тихо спросила Лилен, глядя ему в затылок.

А… — начал Майк; обернулся, обиженный и испуганный, — я… Лилен, ты что? Я что, похож на человека, который… — И поник, вспомнив, что чрезвычайно похож.

«Нитокрис», — подумала Лилен.

Та повернула громадную голову.

Броневые заслонки внешних век скрылись в карманах надбровных гребней, внутренние веки поднялись, и драконьи глаза нашли человека. Мягко, неспешно подступила плотная волна мыслей, поднялась, топя Лилен в себе, укутала, согрела, даря знакомое чувство абсолютной защищенности, спрятанности внутри этой смертоносной громады. Лилен подалась навстречу, позволяя сознанию Старшей слиться с ее разумом.

«Ты славная женщина, — без вступлений сказала нуктиха. — Очень злая. Отомсти».

Не было нужды спрашивать, за что.

«Кому?!»

Женщины нукт умели думать человеческими словами, если хотели. Но друг с другом драконы все же общались иначе. Раз за разом придавать пестрой и яркой психоэнергетической волне четкую форму было нелегко. Нитокрис не хватило слов, и она не стала утруждать себя.

образы. Ощущения. Перемены в структуре мира. Мультисенситивность; гамма, в которой семь красок, семь нот для человека и семь миллионов для нукты…

Нечто неизвестное. Странное. Небывалое.

«Что это?» — спросила Лилен.

Ответ оказался простым и коротким.

Ничто.



Майк, оказывается, уже минуты две осторожно тряс ее за плечо, не понимая, что Лилен занята разговором. Думал, опять впала в прострацию. Она раздраженно дернулась, сбросив его руку, и зашагала в дом.

Малыш сидел над подругой, опустив голову. Плечевые лезвия выдавались над холкой. Он не притрагивался к своему экстрим-оператору, только качал тяжелой башкой, изредка тихонько, горько посвистывая. Лилен закрыла глаза, стиснула зубы. В приотворенное окно скользили звуки пробуждающегося леса, сумерки таяли, море дарило ветру влагу и соль…

«Малыш, — позвала дракона его дочь: для нукты не было разницы, он ли оплодотворил яйцо во чреве своей возлюбленной, или другой самец прайда. — Малыш, послушай меня… расскажи мне…»

Лилен, — сказал ей в спину нудный бесчувственный Макферсон. — Извини, я идиот в некоторых вещах, ты знаешь…

Она с силой выдохнула через ноздри, почти зарычав.

Не болтай, — посоветовала сквозь зубы.

Мы не нукты, — отрешенно проговорил Майк. — У людей мало чувств, но зато мы умеем мыслить логически…

Пауза.

Ну помысли, — с тихой ненавистью процедила Лилен. — Я послушаю.

Макферсон вздохнул.

Так не бывает, чтобы два здоровых нестарых человека вдруг одновременно внезапно умерли, — начал он.

Какая умная мысль.

Ты тоже думаешь, что их… убили? — шепнул Майк.

Нитокрис сказала — отомсти.

Нитокрис? — быстро соображающий Майк все никак не мог сложить два и два. — Ты… Лилен, она сказала? Сказала ТЕБЕ? Ты… м-можешь…

Я говорю с нуктами, — без выражения сообщила Лилен. — Я тут выросла. Что дальше?

А она еще что-нибудь сказала?

Ничего.

А ты можешь спросить?

Я спросила. Она ответила — ничего. Тут ничего не было. И Малыш.

Что — Малыш?

Он ничего не почуял… — Лилен наклонилась, вытянула руку над гладким сводом малышова черепа, погладила, не притрагиваясь. Малыш застонал страдальчески, с почти человеческими интонациями; даже Майк сглотнул.

Он долго не проживет, — продолжала девушка. — Обычно бывает, умирают просто от тоски. Долго грустят, не едят ничего, ходят, лежат… а он мучается. Не защитил. Виноват…

Выпрямилась и вдруг остервенело дернула себя за волосы.

Нукты. Нукты! Целая куча гребаных драконов. Оружие! Их на войне используют! Мама с Малышом воевала! С ррит! И он ничего, ничего, ничего не слышал! — последнее она вопила уже в истерике, не слыша майковых уговоров.

Лилен! — наконец, потеряв терпение, выкрикнул тот, — да заткнись ты! Я же… я же предложил подумать логически…

Ну, — мгновенно утихнув, сказала она.

Полиция должна была прибыть с минуты на минуту. Майк посмотрел на убитых… возможно, убитых. На Малыша. На Лилен. И сказал:

Пойдем отсюда.



Великая Мать все еще стояла над домом, замерев — словно в карауле над телом мастера.

Наверное, нужно попросить ее уйти, — сказал Майк шепотом, точно это могло уберечь слух Нитокрис от непочтительных слов. — Полицейские летят.

Сама уйдет. Когда почует, что они близко.

Показалась Анжела. Шла, чуть запыхавшись.

Я позвонила Игорю, — сказала она.

По галактической? — глупо спросила Лилен.

Анжела приглушенно вздохнула.

Да, по галактической… он вернется так скоро, как сможет. Но в любом случае не раньше чем через две недели.

Я хочу отсюда уехать, — Лилен покосилась на Майка, ища поддержки; тот смотрел тревожно и сочувственно, и Лилен впервые ощутила к нему что-то теплое. — Меня допросить должны, да? Пусть допросят, а потом я уеду. Хоть в Город. Не могу я тут. Майк, ты со мной?

К-конечно, — изумленно подтвердил тот.

Анжела странновато, нехорошо улыбнулась.

Ты не можешь отсюда уехать.

Почему? — Лилен глянула на нее исподлобья.

Здесь больше нет мастеров.

И при чем тут я?

Лилен… а сама не догадываешься? — ксенолог склонила голову к плечу, в прежней гримасе кривя полногубый широкий рот.

Нет.

Анжела шагнула ближе к Лилен, сидевшей на скамейке у дверей коттеджа, опустилась на корточки, заглядывая в лицо.

Послушай меня внимательно. Лилен. Ну-ка просыпайся! Я понимаю, что тебе тяжело, мне самой тяжело, но нельзя просто сидеть. Нам — нельзя!

Почему?.. — равнодушно уронила та.

Ты меня слушаешь?

Слушаю.

Анжела помедлила.

Считается, что только мастер способен говорить с самками нукт. Это не так.

А как?

Людей, с которыми согласны говорить матери прайдов, называют мастерами.

Нитокрис шевельнулась. Мягко, плавно, совершенно беззвучно заскользил в сторону огромный хвост, поднялась величественная голова. Ящеричьи лапы переступили, шагнули, шагнули снова, и вот Старшая уже скрывалась за деревьями, клонясь к высокой траве. Хвост, равный по длине телу нуктихи, вился за нею, словно живой. Мать уходила, потому что не желала видеть чужих.

С тобой, — докончила Анжела, — согласны.



«Я мастер», — думала Лилен, пока Анжела с заведующим отчетностью, Крисом, встречали парней из поселкового участка и выясняли, что теперь будет. Пассажиры полицейской «крысы» были давние знакомцы, младший из них вовсе сидел через парту от Лилен в начальной школе. Большой, двухмиллионный Город Терры-без-номера шумел за океаном, на берегу северного материка. Питомник биологического оружия и Академия располагались рядом с рыбачьим поселком. Здесь все знали друг друга.

«Я мастер. Питомник не может оставаться без мастера. Я должна быть здесь по крайней мере до того, как прилетит дядя Игорь».

Она хотела попросить Анжелу или Криса, чтобы приютили ее. Спать в своей комнате, в доме, где умерли родители, Лилен было страшно.

Майк стоял в стороне и усиленно размышлял.

Представители власти стояли на ушах. Главный мастер — самый уважаемый человек на планете, и не только на этой; случай небывалый, непредставимый, да еще местра Мариненко, супруга второго мастера, подозревала умышленное убийство… Браконьеры да мелкое ворье — вот все, с чем местные полицейские имели дело; саботаж, учиненный одним рыболовецким предприятием другому, выходил преступлением века. Бедняги растерялись и не знали, за что приниматься. Лес, обступавший коттеджи персонала, кишел живым оружием: это тоже мало способствовало деловому настрою.

Лилен собиралась зажмуриться, чтобы не видеть, но не успела.

Увидела.

Мир заволокла мокрая пелена, невыносимая судорога искривила лицо, дыхание перехватило; девушка скорчилась, впиваясь ногтями в предплечья.

Из дома вынесли и положили в «крысу» два длинных черных мешка.

«Я мастер».

От мысли стало не легче — тяжелее, но навалившаяся тяжесть выдавила, убила слезы. В голове поселились пустота и холод, и Лилен, наконец, смогла нормально думать.

в сердце — осталось. Лилен понимала, что на всю жизнь, и приготовилась жить — с этим.



Причину смерти установили, — сказал Майк. — Одинаковая. Кровоизлияние в мозг. Его причины — неясны. Следов яда не обнаружено. На телах нет видимых повреждений. Следов чужого присутствия, тем более, борьбы, не обнаружено.

Лилен сидела съежившись, как будто мерзла. Макферсон расхаживал перед нею взад-вперед, встряхивая длинными волосами. Вид у него был вдохновенный.

Я позвонил кое-кому, — продолжал он. — Есть версия. Можно спровоцировать внутренние повреждения при полном отсутствии внешних, если перехватить контроль над биопластиковым костюмом.

У папы не было костюма. Круче папы не было телепата. Кто в его присутствии умудрился бы что-то сделать так, чтобы он не заметил?

Макферсон сник.

Майк, — сказала Лилен. — Тут нуктовый питомник. В лесу. Сюда нельзя незаметно приехать. Тут нельзя незаметно ходить. Драконы, они чуют лучше даже сенсорных камер. Кто? Как?

Режиссер поморгал, уцепившись большими пальцами за брючный ремень. Некрасивое выразительное лицо стало строгим.

Лилен, — проговорил он, — если нельзя понять, как, может, подумать, кому это было нужно?

Лилен смерила его пасмурным взглядом.

Перед второй войной, — она пожала плечами, — погиб земной питомник и вся тогдашняя Академия Джеймсона. Мама рассказывала. Академия раньше на Земле была, в Аризоне… Ррит на наших кораблях расстреляли караван. Его нарочно им подставили. Устроили, чтобы лишить Объединенный Совет оружия и обвинить в недееспособности. Идиоты.

Да, — согласился Майк, — идиоты убивают нукт. Умные убивают мастеров… — он вдруг бросился к Лилен и сжал в объятиях, точно пытаясь от чего-то закрыть собой. — Лили! — выговорил ошеломленно, — ты тоже мастер!

Лилен вздрогнула и от неожиданности даже не попыталась его отпихнуть.

Местра Анжела рассказала об этом полицейским? — шепотом спросил Майк.

Не знаю, — тоже шепотом ответила Лилен. — Могла. Чтоб успокоить. Они очень перепугались, что мастера больше нет.

Надо спросить. Вдруг… вдруг узнают?! Ведь и тебя убьют!

Спокойней, — прошипела она. — Пусти…

Майк чуть отстранился, глядя на нее так, точно Лилен могла сей же миг раствориться в воздухе.

Дознание провели, хотя и сам следователь понимал, что смысла в нем нет. Формально под подозрение мог попасть кто-то из обслуживающего персонала — но только не в питомнике биологического оружия! Здесь не то что преступление, один умысел не остался бы незамеченным. Оперуполномоченный заполнил документы и честно сказал, что как бы странны ни казались обстоятельства, видимо, придется закрыть дело за отсутствием состава. Одновременный инсульт у двух здоровых людей. Совпадение. Очень печально.

Макферсона это ничуть не удручило. Должно быть, потому, что соответствовало правилам киношного детектива. Он решал задачку. Играл. И невозможность заглянуть в конец книги только увеличивала интерес.

Лилен хотелось выть.

Если нукты начнут представлять опасность для людей, их уничтожат? — вслух думал режиссер. — А кому… кому сейчас может быть нужно уничтожение питомника?

Не знаю…

Это не может лежать на поверхности, — согласился Майк.

— …кому угодно, — угрюмо сказала Лилен. — Папа мне только пару дней назад рассказал. Дядя Игорь, второй мастер, улетел на Седьмую Терру. Может, скоро будет второй питомник. Там. На Урале.



Древняя Земля. Homeworld, колыбель цивилизации, драгоценное Сердце Ареала.

Седьмая Терра. Могущественнейшая колония.

Противостояние.

мамино плечо дергает в сырую погоду, и даже биопластик не может помочь. Тетя Анжела говорит, психосоматика.

Во Вторую космическую мама участвовала в абордажных боях.

У Вольфов хранилась старая запись, та самая, которую много лет назад смотрела Янина в медотсеке «Виджайи». Первая редакция документального фильма о битве у беспланетной звезды GHP-70/4, решающем сражении Второй космической. Адмирал Захаров, адмирал Митчелл; Начальник Дикого Порта местер Терадзава — облаченный в белое, с седыми волосами, падающими на плечи. Акульи тела больших кораблей в полях визуализаторов. Первый суперкрейсер «Юрий Гагарин». Названия рритских судов, похожие на слова из языка тигров: «Р’хэнкхра-мйардре», «Ймерх Кадаар», «Кхимрай Ш’райра».

Слава. Величие. Красота.

После Второй войны наступила эпоха разочарований.

Для всех.

На ту пору пришлись открытия в ксенологии, и вслед за ней — в физике: разобравшись в механизмах мышления анкайи, самой загадочной расы Галактики, ученые смогли разобраться в принципах действия анкайской вычислительной техники. Шестимерный мир стал десятимерным. Казалось, со дня на день начнется второй прорыв в науке, явятся новые Джеймсон и Азаров, телепортация, к которой шли еще с двадцатого века, начнет использоваться в промышленных масштабах, будут перестроены системы всех производств, наступит немыслимое и невиданное…

Прорыва не случилось.

Оптимизм оказался преждевременным. Предварительные данные, гигантские погрешности, инструментальные ошибки, недостоверные результаты… псевдосенсация. Нового способа перемещаться в пространстве люди не получили.

Впрочем, нового оружия не получили тоже.

Две силы обеспечили победу в войне: флот Седьмой Терры, она же Урал, и неожиданное вступление в битву сил Дикого Порта. В награду за помощь корсары хотели амнистии жителям Порта, принадлежащим к человеческой расе, и прекращения карательных рейдов. Семитерране требовали протектората над Россией, Сибирской республикой и Дальневосточной федерацией; они хотели слишком многого и сами это понимали, но надеялись, что по крайней мере часть требований удовлетворят.

Урал не получил ничего.

Древняя Земля не желала еще большего усиления самой опасной из колоний.



Вечернее море начинало штормить. Волны разгладили ближний песок, вынесли на кромку темную полосу водорослей. Родители уводили с пляжа детей, но публики не стало меньше: подтягивались не обремененные потомством взрослые, намеревавшиеся гулять до середины ночи. Самые стойкие — и до утра. Менялась летящая из динамиков музыка: чаще пульс, сочнее ударные, чувственней — голоса. Будет жаркая ночь.

Никнущее солнце проливало по серебристой лазури волн золотую и алую дорогу заката.

Легкий, яркий, как крыло бабочки, навес трепыхался под ветром. Высокая узорная ограда городского пляжа отбрасывала длинную тень, которая медленно ползла к ногам занятых ужином посетителей кафе.

Высокий мужчина, широкогрудый и крепкорукий, с обреченным видом вылил себе в бокал остававшееся в бутылке вино.

Ты уедешь, я один пить не буду, — сказал он, — вообще, а то сопьюсь к чертям. А с тобой как-то по-человечески.

А Дима не пьет?

Как верблюд. Но когда он напьется, за ним следить надо…

Женщина подняла свой бокал, все еще полный на четверть.

За то, чтобы все обошлось.

Ее вознаградил благодарный взгляд.

За это.

Она убрала за ухо золотистую прядь, встрепанную капризным ветром. Собеседник хмурил густые брови; его темные волосы уже пробивала седина. Несмотря на различия внешности, пару скорее можно было принять за сестру и брата, чем за супругов или любовников: что-то сходное было в манере двигаться, держать себя, в мимике.

Север, а у тебя родители где живут? — спросила женщина, явно пытаясь отвлечь сотрапезника от мрачных мыслей. — В Степном?

Почти, — вздохнул Шеверинский. — Раньше в Старом городе жили, а теперь в Белокрышах. Это не сам Степной, это пригород.

Тот, где дома под гжель расписаны?

Нет. Гжельский район — это Заречье, а мы дальше. Южнее. У нас графикой оформлено.

Графикой? — с сомнением проговорила она. — И как?

Отлично! — отмел возражения Север. — Ты чего, Тась, Белокрыши сам Хасанов оформлял, который старый комплекс Райского Сада выстроил! Помнишь, там какие мозаики? А парк?

Парк — да, — мечтательно согласилась Таисия. — Ты поедешь в этом году на выпускной? Я хочу все-таки выбраться. Соскучилась по нашим.

Я не могу Димку бросить, — понурился Шеверинский. — Если он оклемается, то поедем…

Таисия покусала губу.

А мои в Излуках живут, — продолжила она, неуверенно улыбнувшись. — У моря.

Шеверинский уставился на другое море, так непохожее на суровые пейзажи Седьмой Терры, роскошное и нестрогое. За буйками с дикими воплями катались на скутерах.

А вчера ему мать звонила, — сказал, постукивая по столу донышком фужера. — Он до этого в депрессии был, а после в буйство впал. Циклотимик, сволочь. А через две недели будет циклофреник.

Север, — мрачновато сказала Таис, — хочешь совет? Подай рапорт о расформировании. Он тебя в могилу сведет.

Он нормальный был! — взвился Шеверинский. — Знаешь, какой он нормальный был раньше, когда Ленка была!

Значит, вам просто амортизатор нужен. Третий.

А где его взять? У меня показатель — четырнадцать, у Птица — вообще пятнадцать, где мы третьего-то возьмем? Сильных амортизаторов еще меньше, чем корректоров. Это нас хоть ложкой ешь…

Таисия опустила глаза. Север поглядел на пустую бутылку и вспомнил, как Димочка разговаривал с матерью. Сразу на ум пришло, что тетю Шуру кто-то уговорил позвонить сыну и навел ей храбрости для такого дела. Алентипална, скорее всего, или Ия Викторовна, координатор.

Сама тетя Шура никогда бы не осмелилась потревожить Его Высочество.

Димочка, — торопилась она, подняв тонкие брови, — не переживай, жизнь ведь не кончилась, найдешь другую девочку…

Я не Димочка, — свистящим шепотом сказал тот.

А…

Я Синий Птиц.

Шеверинский смотрел, стоя в дверях, и думал, что вот злосчастная женщина, у которой негаданно родился мальчик-звезда. Она даже принарядилась для такого события — звонка по галактической связи собственному сыну.

Что ты от меня хочешь? — процедил Птиц, исподлобья глядя на дрожащие накрашенные губы.

Я ничего, просто… что ты здоров, миленький, я ведь беспокоюсь… приехал бы в гости, в отпуск, я бы сырничков испекла, ты ведь их так любил когда-то… У Марты Валерьевны дочка выросла, красавица…

Тебе местра Надеждина велела позвонить?

Н-нет… я с-сама…

Врешь, — тяжело сказал Птиц. — Не ври мне.

Кнопка, Лена Цыпко, девочка, которой не могло быть замены, настояла когда-то, чтобы Птиц познакомил их с матерью. Тот долго отнекивался, но Кнопке отказать не смог. Тетя Шура, робкая, добрая и хлебосольная, только что не молилась на них; чуть в обморок не упала, когда Лена после обеда начала сама убирать со стола. Рукастый Шеверинский починил диван и две розетки, размышляя, что такие, как Птиц –все нервные, болезненные, истеричные. И как, должно быть, тетя Шура намучилась с обожаемым сыном, бегая по поликлиникам, изостудиям, спортивным секциям: все для него, лишь бы ни в чем не узнал отказа…

Жил-был белобрысый шпингалет Дима Васильев, которому по жизни везло. Так везло, что однажды школьный психолог отложил в сторону его характеристику, и после шестого класса Васильев отправился в лучший лагерь отдыха, который только можно вообразить.

В Райский Сад.

Он провел там лето, прошел тестирование — и, переведенный в спецшколу, не заехал навестить мать. Оказавшись достаточно ребенком, чтобы купиться на верховую езду, лаун-теннис, аквапарк и пейнтбол; достаточно подростком, чтобы поступить так жестоко.

А она простила. Димочка и раньше-то был для нее божеством, а когда оказалось, что плод ее чрева — сверхполноценник…

Ты как себя ведешь?! — гневно спросил Шеверинский после того, как Синий Птиц оборвал связь с домом.

Она как валенок простая, — отмахнулся Димочка, — только и знает за кассой сидеть…

Она мать твоя, сволочь, — безнадежно сказал Север.

У тебя мать в университете преподает. Ты не поймешь.

Чего я не пойму? Что ты подонок?

Алентипална, — Птиц поднял брови, в точности как мать. — Ратна. Интан Юргина. Это дамы. А это кто? Это баба.

Ур-род… — с чувством сказал Север, и они опять перестали разговаривать друг с другом.



Идет, — пробормотал Шеверинский.

Что?

Сюда чешет. Чую. Он по набережной гуляет с полудня. Фейерверки устраивает.

Фейерверки? Как на Диком Порту?

Ну да… а ты откуда знаешь? — встревожился Север. — Тебе Настька звонила?

Таисия кивнула почти виновато.

А что я сделаю… — под нос пробормотал Шеверинский, будто она его в чем-то упрекала.

шел, насмешливо поглядывая по сторонам, уверенный и красивый. Чуть шаркая длинными ногами в тяжелых ботинках, белых — как и облегающие кожаные брюки, как и легкая рубашка, распахнутая, открывающая четкий рельеф пресса и гладкую грудь. Широкий пояс, унизанный хромовыми скобами, сверкал. Сверкали в улыбке белые острые зубы. Солнце золотило осветленные волосы, вечер затенял темную синь глаз.

Женские головки оборачивались вслед.

Синий Птиц наслаждался собой и вниманием, подмигивал, щупал мимоходом; жертвы, как околдованные, только улыбались послушно, их кавалеры впадали в столбняк. Наконец, одна из встречных удостоилась особого внимания; не столько сама девушка, сколько ее спутник — плечистый татуированный громила.

Они были так близко, что ветер доносил слова. Шеверинский совсем поник.

Таисия подумала, что циник Димочка страхуется близостью могучего и безотказного Севера. Фейерверки фейерверками, пятнадцатый уровень — не шутка, но проколы бывают у всех.

Любезный местер, — куртуазно обратился Птиц, — можно позаимствовать вашу даму?

Громила не сразу понял, о чем он. Тогда Васильев просто приобнял его спутницу за талию, и, сверкнув улыбкой, повел в обратную сторону.

Его остановили, ухватив за плечо.

Тебе чего надо, пидор?!

Жаль тебя огорчать, — пропел Птиц, — но девочка мне нравится больше.

Пышная шатенка, на полголовы выше Димочки, хлопала ресницами. Ума у девицы было немного, зато чутье — лучше собачьего; для оценки противоположного пола имелся один параметр — «крутость», и по этой части белый кобелек давал громиле сто очков форы.

Татуированный, недолго думая, занес кулак.

Парень был непрост, его подготовка не ограничивалась наработкой мышц, и в стойку он вошел почти профессионально, — но для этого требовалось переменить положение ног.

И он поскользнулся на гладких плитах. Еще до того, как Синий Птиц закончил свое: «…приношу счастье».

Поскользнулся так, что упал.

Очень неудачно.

На локоть.

Выбив из ложа кость.

Полный боли вопль огласил набережную, заглушив веселое хихиканье Птица.

Шеверинский уставился в пустую рюмку. Повернул ее, сопя, стал разглядывать оттиснутый логотип кафе. Знакомый логотип, уральская фирма, только название латиницей, а не кириллицей…

Хоть не убивает больше… — пробормотал он.

Позвони координатору! — в ужасе сказала Таисия. — Он с катушек улетает на глазах, ему психотерапевт нужен!

Он всех штатных психотерапевтов посылает в жопу строевым шагом, — в глухом отчаянии ответил Север. — На свете есть только три человека, которые имеют право его поучать. А сейчас БББ на Анкай! И я не идиот, чтобы им туда звонить. Там дела поважнее. Я с Порта звонил, Борода сказал: «летите, други ситные, на Землю-Два. Мы после саммита с официальным визитом там будем. Искупайтесь пока, позагорайте». Вот он и загорает… у тебя когда экраноплан?

Рейсовый через час. Местер Мариненко хотел частный нанять, но теперь уже смысла нет… Север, держись.

А что мне еще остается… вон он идет.

Кто?

Мариненко, — Шеверинский показал подбородком. — На глаз говорю, одиннадцать-двенадцать у него… мастер.

Они все сверхполноценники. Только их ведь тоже мало…

Север ссутулился.

Посадка объявлена, — сказал подошедший Игорь. — Любезный местер Шеверинский, мое почтение. Местра Таис?



В высокой пушистой траве, похожей на заросли зеленых метелок, приятно ходить босиком. И бегать. И падать в нее. И валяться, чтобы мягкие иглы щекотали тебя от ушей до пяток.

Мест-ла, — старательно выговаривала девочка, глядя, как качаются ветви высоко в небе. — Мест-ра. Ме-стр-ра!

Улянка вчера выучилась произносить «р». Мама все стыдила ее, что она своей фамилии не умеет выговорить, так вот ей теперь!

Местр-ра Уляна Игор-ревна Мар-риненко!

Жалко, братик Сашка уехал в Город с друзьями, и ему не похвастаешься… Зато за кустами сидели два дракончика и ждали, когда Улянка встанет, чтобы снова ее повалить. Это они договорились играть. В прошлый раз она так уцепилась за Мыша, что он протащил ее досюда от самого дома, и Улянка устала держаться за него. Она уже умела хватать нукту так, чтобы не оцарапаться, и чтобы ему было удобно, но долго провисеть спиной вниз пока не получалось. Ничего-ничего, тетя Лилен говорит, что получится обязательно.

Ага, вот еще!

Ли-лен. Лили Мар-р-рлен!

Улянка вспомнила про Мар-рлен и решила, что уже отдохнула. Надо пойти, и сказать ей «Добр-рое утр-ро!» Или «Пр-ривет!» Пусть похвалит. Тетя Лилен классная и ужасно красивая. Но мама все равно лучше.

Улянка замолчала и затаилась. Дракончики сидели в кустах и думали про нее, что вот она замолчала и затаилась. Улянка слышала, не будь дура. Она перевернулась на живот, прикинула, куда бежать, три раза посчитала до пяти и зажмурилась.

Йи-ха!

Если б были на свете соревнования по бегу со стартом из положения лежа на животе, она бы точно взяла золотую медаль. Метелки трав хлестали ее по плечам и макушке, которую она выставила, точно козочка; земля под ногами улетала назад, Улянка завизжала от восторга, что так она быстро бежит, и так вкусно пахнет кругом травой, и так все замечательно на свете!..

И тот же час Мыш и Колючка поймали ее, хохочущую, и повалили.

Улянка брыкалась и отбивалась, катая хвостатых друзей по траве. В горле першило от громкого смеха, забирала икота. Темно-русые кудряшки спутались, в них зеленели травинки. Будущее живое оружие прыгало и наскакивало, чирикая, весело, звонко рыча. Их плечевые и челюстные лезвия были такой остроты, что могли вдоль располовинить волос. Но на коже девчушки оставляли царапины только жесткие стебли.

Вдруг Колючка отошел в сторону и поднял мордочку к небу. Хвост его начал ходить из стороны в сторону, скашивая шипами траву. Мыш еще подержал добытую подружку кверху брюшком, но тоже отпустил.

«Чего такое?» — удивилась Улянка и посмотрела в небо.

«Летит», — подумал непонятно кто: то ли она, то ли Мыш.

Что-то летело: большое, похожее на рыбу, какие водятся в глубине моря, — на огромную рыбу. Летит рыба, а внутри у нее пусто. Рыба звенит и звоном толкается от земли, потому что крыльев у нее нет. А в рыбе, а в рыбе летит папа!! Ура!

Вот это точно была мысль Улянки.

На поляну садился аэромобильчик-«крыса», поднимая дверцы, как крылья. С водительского места выглядывал Игорь Мариненко, бывший второй мастер терранского питомника. Теперь — первый; но самой главной встречающей не было до этого дела.

Ииииии! — завопила Улянка и бросилась к папе.

Тот улыбнулся, подхватывая ее на руки, и подул ей в нос, так, что Улянка зажмурилась.

Привет, вопилкин, — сказал он, самый замечательный на свете папа, теплый, большой и сильный. Улянка крепко обняла его и чмокнула в щеку. Подумала, что нечего долго нежничать, потому что нужно рассказать много всякого, чего случилось. Что Сашка уехал в Город, и без него скучно, и не видел ли его там папа, а мама варила варенье, и его хотел попробовать дракончик, но не удержался и свалился в чан. Что дядя Крис навытягивал из Сети целую прорву мультиков, и ей даже расхотелось их смотреть, а тетя-драконка Ития думала ей про то, что в глубине моря, оказалось, там ужасно интересно, а Улянка читала книжку про батискаф, пускай папа достанет батискаф и вместе с ней посмотрит на глубину моря. И маму тоже возьмет. А тетя Яна обещала отвезти Улянку в Джеймсон и показать, как учатся экстрим-операторы, но уехала вместе с дядей Дитом, давно, и до сих пор не вернулась, а тетя Лилен стала грустная и с ней не поиграть. Что Мыш и Колючка придумали игру валить друг друга, и она уже умеет правильно цепляться за нукту, и выговаривать букву «р», и еще много всякого…

Уляна набрала побольше воздуха и приготовилась начать рассказывать, но папа перебил.

Знакомьтесь, это Уляна Игоревна, — сказал он кому-то позади себя.

Улянка не обиделась, а наоборот, страшно обрадовалась. Лучшего случая покрасоваться своей новенькой буквой «р» просто нельзя было и придумать.

Местр-ра Уляна Игор-ревна Мар-риненко! — выпалила она громко и так солидно, как умеют только пятилетние дети.

Папа подивился и посмотрел с уважением искоса, а позади папы засмеялись певучим красивым смехом.

Ой, какая вы серьезная местра! А я просто тетя Тася.



Таисия Чигракова, ксенолог-дипломат Седьмой Терры, оглядывала лес. Черные глаза в тени теряли всякое живое выражение, на губах застывала каменная улыбка. Лилен хмуро думала, не принимала ли матушка местры Чиграковой во время беременности ментанол, как когда-то ее собственная бабушка. Неестественно скупая мимика. Но если у мамы такая смотрелась родной и милой, то у этой…

Ей не нравилась Таис. Всем. От модного кожаного плаща, от испытующего, жесткого взгляда, которым семитерранка смерила Лилен при знакомстве, до странной уверенности, с какой она шла по джунглям. Даже не уверенности — напора. Перед Чиграковой точно расступались ветки, раскатывались валуны… зверье разбегалось совсем не фигурально. Пусть Игорь шел первым, указывая почти неразличимую тропу, но горожанка Таисия обязана была устать пятнадцать минут назад.

Не уставала.

Больше того: как нукты излучают чувства, желая поделиться радостью или горем, так Таисия светилась бешеной энергией. Натиском. Нефизической силой. Лилен не понимала, зачем уралке было навязываться с ними, и подозревала, что просто из желания поразмяться.

Ни о чем хорошем это не говорило. Майк, при всей своей чокнутости и толстокожести — не напрашивался.

Лилен и Игорь шли прощаться с живым оружием.

Малыш лежал на боку. Вытянув хвост и лапы, закрыв глаза обеими парами век, не шевелясь. Трава кругом казалась непримятой, тонкие вьюнки оплели конец хвоста и плечевые лезвия… Уже около двух недель он ничего не ел и не пил; драконы способны выдержать и более длительную голодовку, но эта, последняя, вела его туда, куда он хотел попасть. Малыш не собирался сворачивать с пути. После того, как тело Янины увезли, он ушел вглубь леса, к скалам, и лег на поляну — насовсем.

Он не только не двигался, но даже перестал мыслить. И вездесущие, неугомонные ящерята держались подальше от того места, где тихо угасал боевой нукта, лишившийся своего прайда. Один раз еще Лилен подходила к нему, намереваясь наново задать прежний вопрос, но отшатнулась, только почувствовав состояние бывшего своего охранителя. Словно медленно, очень медленно, но неуклонно ослабевала пружина; неторопливо, градус за градусом, остывало солнце, истаивал свет; мир неспешно сужался в точку… Единственная дочь Малыша стала взрослой, не нуждалась в его помощи, и он оставлял ее жить саму.

Игорь болезненно зажмурился и потер пальцами веки. Он, старый профессионал, ощущал куда острее Лилен, и, к тому же, еще не успел привыкнуть… примириться.

Лилен услышала, как он окликнул Нитокрис, и Старшая ответила.

«Ничего, — подумала девушка, — сейчас она скажет ему, что не заметила ничего…»

Мастер присел на корточки рядом с Малышом. Сцепил руки в замок, опустил голову. Повременил; поднялся и сказал вслух:

Прощай, верный воин. Спасибо тебе за все. С меня трассеры в небо. Для тебя, Малыш. Для экстрим-оператора Янины Хенце. Для мастера Дитриха Вольфа.

Лилен покосилась на Таисию. Та опустила веки и стерла улыбку с губ.

Будто тоже почувствовала.

как кончился завод у пружины, угасла точка, и некогда пылавшее солнце стало холодным камнем.

Молчали.

Потом Игорь, не глядя ни на кого, неловко, почти зло сказал:

Он ждал меня, чтобы умереть.

Дядя Игорь…

Он боялся, что ты не поняла. Ни его, ни Нитокрис. Надеялся, я пойму.

Лилен закусила губу.

Местер Игорь, — неожиданно подала голос семитерранка, — мы слушаем.

Лилен готова была ее убить, но мастер и не подумал осаживать Чигракову. Кивнул и отвел глаза, собираясь с мыслями. Даже не предложил сначала вернуться к дому. Беседовать над телом Малыша, проявлять неуважение к мертвому воину…

Таис ждала.

«Зачем она здесь?» — задалась вопросом Лилен. Вначале решила, что Чигракова приехала просто как наблюдатель и представитель, коли уж обсуждается вопрос о создании второго питомника. Какая-то уполномоченная чиновница. Но Игорь готов рассказывать ей все подробности произошедшей трагедии. Даже — мысль казалась кощунственной, но ведь так и было — готов подчиняться.

Ксенолог-дипломат? Не оперативник ли? Неужели подозревают еще какую-то технику чужих? Вроде анкайской? Если так, если что-то неизвестное… то возможно…

Марлен, пожалуйста, опиши подробно, что ты наблюдала, и что тебе сообщили драконы.

Погрузившаяся в раздумья Лилен вздрогнула и нахмурилась. Опять ей? Что она может рассказать такого, чего не расскажет мастеру Игорю Великая Мать?

Нитокрис сердита, — не дожидаясь ее реплики, проговорил тот. — Именно из-за того, что ничего не слышала. Она пришла и увидела все постфактум.

Можно подумать, что-то слышала я! Мы с Майком пришли утром, и уже было… постфактум.

Почему вы не ночевали дома? — спросила Чигракова. — Разве родители были против ваших отношений? И где вы провели ночь?

Ваше какое дело?! — вызверилась Лилен. Наплевать, пусть думает, что она всю ночь трахалась в лесу с Майком, но что эта тетка себе позволяет?!

Бархатный, черно-колючий взгляд Таисии впился в нее.

В полиции тебе не задавали этого вопроса?

Нет!

Провинция, и все знакомы друг с другом… — сама себе заметила семитерранка. — Хорошо. Пожалуйста, местра Лили, ответь на вопрос.

Лилен, ища поддержки, покосилась в сторону Игоря, но тот смотрел на Таисию — выжидающе и безгневно.

Я пошла ночью купаться. А потом думать. В домик. На дереве, — каждую фразу девушка выплевывала, как дротик из духовой трубки; сама не знала, почему все-таки отвечает. Выдерживать безмолвный нажим Чиграковой было нелегко, проще сделать, что просят. — А Майк приперся за мной. Он не умеет ходить по джунглям и не дошел бы обратно. Я его оставила там спать. И мы вернулись утром.

Ты что-нибудь ощутила? — перебив Таисию, спросил Игорь.

Лилен тяжело вздохнула.

Ничего, — измученно, в тысячный раз повторила она.— Здесь ничего не было. И Нитокрис пришла, тоже сказала — здесь ничего не было.

Неправильно.

Что?!

Неверно переводишь, — покачал головой мастер. — Правильно так: «Здесь было ничего».

Не поняла.

Надо было учить тебя… — досадливо проговорил Игорь. — Понимаешь… «Я ничего не слышал» — это нормально для человека. Нукта не может ничего не слышать. Он по-другому устроен и иначе воспринимает мир. Если Малыш и Нитокрис говорили, что ничего не было, это значит, что в сплошной и цельной ткани, в плотном океане, каким они ощущают Вселенную, появилась какая-то пустота. А это ненормально.

И что это объясняет? — скептически сказала Лилен. — Можно подумать, кто-то знает, отчего такая ненормальность случается.

Можно и подумать, — с нехорошей иронией заметила Чигракова.



Майк, — спросила Лилен, — почему ты выбрал Урал?

Тот задумался. Всерьез задумался, явно не только подыскивая ответ для блондинки Марлен, но и пытаясь разобраться для себя.

Они сидели в гостиной коттеджа Мариненко. Игорь и Анжела ушли куда-то вместе с Таисией, то ли гулять, то ли обсуждать дела, а скорее, совмещать приятное с полезным. Лилен сделала чаю, Майк, сам не заметив, выглохтал уже пять чашек, а шестую пролил на ручной работы салфетки. Салфетки и скатерть давным-давно подарила Анжеле сама Кесси Джай. Лилен удивилась когда-то донельзя: она знала, конечно, что героиня Первой космической провела последние годы жизни здесь, в питомнике, но в голове не укладывалось, что Кесси могла в старости печь пирожки и вышивать салфетки.

Сквозь чисто отмытые стекла лилось солнце. Тени ветвей покачивались на белом подоконнике.

Майк сопел.

Интуитивно, — сказал он наконец. — Подумал, куда меня тянет, маятник над листком покачал — ну, знаешь, как качают над двумя ответами? Потянуло на Урал. Я сначала думал, это просто выгоднее, они со сроками меньше гонят, денег больше дают. А потом понял, что не в этом дело…

А в чем? — Лилен почти по-настоящему стало интересно.

Майк помолчал. Уже набрал в грудь воздуха для ответа, но вместо него помолчал еще.

Я слежу, что происходит, — медленно сказал он. — В мире. Без этого нельзя. Но на самом деле не этим интересуюсь. Сейчас всякие проблемы, споры из-за квазицитовых месторождений, из-за договоров по пограничному флоту, из-за внешней политики… это не главное. Главное, Седьмая Терра — это то, что будет потом. Вообще то, что еще только будет. Может, будет не она, может, все переменится, но… чушь какую-то несу, — он удрученно покривился. — Мне пока тяжело сформулировать. Ну… устремленность. Эволюция. Молодость. Ты ведь Гумилева не читала?

В подлиннике, — отрубила Лилен.

Я имел в виду Льва. Историка. Была когда-то такая теория пассионарности…

Майк начал рассказывать и увлекся. Девушка внимала вполуха: она привыкла, что Макферсона порой заносит. В такие минуты тому делалось все равно, кто рядом. Он просто думал вслух. Процент непонятных слов мог зашкаливать или не зашкаливать, философские теории Майка Лилен все равно не занимали. Один раз, правда, он рассказывал про эволюцию культа красоты — как манекенщицы превратились в символ-моделей — это было интересно, но исключение только подтверждало правило.

Лилен думала о своем. О Чиграковой, дяде Игоре, который вел себя странно, и о допросе, который они устроили ей на поляне, где умер Малыш.

«Я расскажу тебе, отчего возникает явление, которое нукты чувствуют как лакуну в мульти-поле. Обещаю, что расскажу. Но позже. Сейчас мне важно не потерять нить. Местра Лили, пожалуйста, ответь на несколько вопросов», — Таис стояла, скрестив на груди руки, застыв; завитки волос золотились, непроницаемый взгляд походил на уцепившийся за тебя мягкий коготь. Лилен чувствовала, как учащается пульс. Непонятно почему. Она не волновалась, только злилась.

«Марлен, прости нас, — мягко сказал Игорь. — Местра Таис… следователь. У нее есть дополнительная информация. Мы найдем убийц. Помоги нам».

Лилен уставилась в землю.

Она отвечала. Честно. Про все. Чувство было отвратительное, слишком уж личное приходилось рассказывать. Как нижнее белье выставлять на обозрение. Но вместе с тем смутно маячило: именно так бы работали парни, носящие полицейскую форму, знай они, с чем имеют дело.

«О чем ты и твои родители говорили в последние дни?»

о Майке, приглашении, договорах и фильмах. О выборе между Землей и Террой-7. О том, что мать и отец Лилен всегда на ее стороне. Про альфа— и дельта-самцов Ладгерды и Итии, про секвойид, в чью вершину ударила молния, про залив, в котором купаются нукты. Про домик, который папа сделал для них и Малыша…

«Во сколько ты ушла из дома?»

«Ушла… пол-одиннадцатого, наверно… — и вдруг у Лилен сжалось горло. — Дядя Игорь! Когда я пошла купаться! Я их слышала!! Я медитировала и услышала экраноплан. Вне расписания, он шел вне расписания». — Она с надеждой обвела взглядом их лица; она вспомнила важное, действительно очень важное, это могло помочь!..

Таисия задумчиво сжала губы. Коснулась пальцами подбородка, сосредоточенно глядя в одну точку.

«Лили, — спросила серьезно и непринужденно, — а о чем ты в тот момент думала?»

Лилен задохнулась.

Хоть что-то ответить удалось не сразу.

«Это мое личное дело!» — выцедила она наконец со всей злобой и гневом, какие кипели в ней.

Таисия отрицательно покачала головой. С такой уверенностью в своей правоте, что Лилен проглотила комок и, точно околдованная, ответила…

Лили, — Майк потрогал ее рукав. — Лили, ты меня не слушаешь?

Слушаю. Очень интересно.

Майк понурился.

Наверное, тебе скучно про это… — стесненно улыбнулся он. — Извини, не буду больше. А мне вчера прислали наработки по сценарию. Хочешь посмотреть?

Лилен воззрилась на него.

Тебе прислали сценарий, а ты мне не показал?! — она была потрясена. Что-то в мире определенно перевернулось.

Это не сценарий! — Майк замахал руками, заметно краснея. — Это, во-первых, никуда не годится, а во-вторых, ты же знаешь, я всегда все переделываю, я и в договоры всегда такой пункт вношу.

Лилен потребовала показывать. Макферсон отправился за электронной бумагой — на браслетнике читать столько текста было неудобно. Своей не нашел, позаимствовал игореву и долго возился с чужими настройками, чуть не спалив лист.

Это который? — спросила Лилен, когда, наконец, все вопросы решились, и на свитке потекло полотно текста.

О Великой войне, — ответил Майк. — О переломе в ходе войны. По рассказу Дэлор Ли.

«Заклятие крейсера»? — припомнила Лилен.

Да. Ты ведь читала?

Конечно. Только кого мне там играть?

Венди Вильямс.

Она же рыжая.

Майк засмеялся.

А ты непременно хочешь быть блондинкой?

Лилен сморщила нос.

Ну, если так, — подначил Макферсон, — пусть будет художественное допущение…

Покрашусь, — отрезала Лилен и отобрала у него листок.

Сначала шло тяжело: Лилен еще помнила сам рассказ, и то, что сделал сценарист, выглядело неправильным и корявым. Потом ритм захватил; какой-никакой опыт у актрисы Л.-М. Вольф имелся, и отдельные сцены вставали перед глазами, как уже отснятые. «Майк, наверное, видит все целиком», — подумалось ей. Чего Макферсону тут не нравится? На взгляд Лилен, сценарий был — ни убавить, ни прибавить. Но режиссер, конечно, знал лучше.

Меня здесь почти нет, — она не поднимала глаз от листка.

Потом будет больше. Лили, ты и сама понимаешь, что не вытянешь «фильм одной звезды».

Та раздраженно дернула плечом. Вот зачем нужно было напоминать?!.

На роль Венди предлагали Интан Семенову, — между делом сообщил Майк, и Лилен немедленно его простила. Уральская символ-модель, одно из знаменитейших лиц Ареала!.. и рыжие волосы у нее свои, даже без цветокоррекции…

Вспомнилось, как Майк вещал о роли модели в обществе: «Сначала она была просто шагающим манекеном, потом — кумиром-пустышкой, желанным сексуальным партнером, потом стала петь, танцевать, играть в кино, обрела интеллект и личность, а вместе с последней — намертво привязанный комплекс ассоциаций. В условиях абсолютной власти косметической медицины, когда из плоти лепятся живые манекены так же, как из виртуальных объектов неживые, требуется нечто иное, содержащее неповторимую ценность…» Вдохновившись, Макферсон начинал говорить фразами, какими нормальные люди и пишут-то с трудом. Лилен никогда бы не поверила, если б сама не слышала неоднократно.

Кстати, о символ-моделях. Интан, мягко говоря, занятой человек. Зачем ей этот фильм, второстепенная роль?

Странно…

А кто сыграет Ифе?

Она сама.

Лилен кивнула, продолжая читать. Записей с Никас сохранилось очень много, не только плоских, но и трехмерных, на которых певицу нужно только чуть омолодить. Ее сделают в цифре, и голос тоже будет настоящий, всем знакомый…

А эта любовная история, с Джеком — она действительно была?

Местра Ли сделала в рассказе только одно допущение, — ответил Майк. — Остальное — подлинные сведения. Она, собственно, всю жизнь занимается архивами местры Никас, пишет о том, что знает.

Лилен как раз дочитала до этого допущения. Дэлор Ли скрупулезно воссоздавала военную эпоху: жизнь старого заатмосферного корабля, проводящего в рейсе многие месяцы, суеверия солдат и пилотов, слишком зависящих от случайностей, психологические проблемы экипажей. Фантастика вторгалась в повествование резко и малодостоверно. Впрочем, там, среди бытописания, даже цитаты из песен Ифе казались чуждыми.

В сценарии небывальщинка проходила гладко.

И все же странно. Майку нравился непрофессиональный рассказ Ли. Он находил его обаятельным. Легкая сказочность выделила бы ленту из тысяч однотипных историй о Великой войне. Но почему из девяти представленных сюжетов Уралфильм отдал предпочтение этому…


«Медотсек. Темно. Ифе сидит, обняв гитару. Видны неподвижные тела Карреру и Тери.

Из ноздрей Ифе одна за другой начинают стекать струйки крови. Капли падают на обечайку гитары».


Лилен остановилась. Отложила листок. Майк все равно собрался переделывать… она еще начитается до оскомины.

Режиссер смотрел на нее, облокотившись на стол. Тихая улыбка светилась на губах, глаза влюбленно блестели. Лилен подавила вздох.

Это сказка? — спросила она.

Майк задумчиво склонил голову к плечу.

Это легенда.



На высоте трехэтажного дома раскачивалась, повиснув на одних коленках, пятилетняя девочка. Смеялась, мотая растрепанными косичками, взвизгивала и махала руками. Ветка, за которую она цеплялась, была слишком толстой, порывы ветра — слишком сильными, сорвиголова сама знала, что скоро упадет, но ничуть этим не беспокоилась. Парой метров ниже, на другой ветке, прочнее и толще, ее ждал Найт, терпеливый взрослый дракон, друг тети Поли.

Под деревом стояли, задрав головы, двое взрослых.

Чигракова нервно ломала пальцы. Понимала, что нукта поймает ребенка, что не причинит ему никакого вреда, но слишком непривычная ситуация казалась опасной вопреки логическим соображениям.

Девочка попыталась подтянуться и залезть на ветку, но чуть не сорвалась; Таис невольно вскрикнула.

Найт увещевающе зачирикал.

Проказница хохотала.

Вот чудо… — озадаченно пробормотала Таис.

Улянушка, — жалобно просил отец чуда, — слезай ты оттуда, мартышкин.

Па-па!!

Улянчик!

У-у-у!

Уляна Игоревна!

Па-па, сни-ми ме-ня!

Найт, — воззвал отчаявшийся Игорь, — сними ее!

Не-е-ет! — провизжала Улянка и с нечеловеческой ловкостью вскарабкалась выше.

Найт озадаченно поднял лапу. Лезть за маленькой самочкой он не мог — под двухсоткилограммовым ящером обламывались ветки.

Игорь застонал.

Таисия наклонилась к его уху и прошептала что-то.

Мастер просветлел лицом.

Ну хорошо, — громко объявил он. — Хочешь сидеть на дереве — сиди. Мы с тетей Тасей возьмем маму и поедем в поселок есть мороженое.

Оба они демонстративно повернулись к секвойиду спинами и зашагали по тропке.

Я тоже! — торопливо, запыхавшись, крикнула Улянка, — тоже!..

Немедля бдительный Найт заключил ее в кольца своего хвоста — в два витка — и перенесся прыжком на соседнее дерево, пониже. Полет пришелся Улянке по вкусу, и обман был прощен.

Уляночка, идите с Найтом к маме, — голосом доброй волшебницы посоветовала Таисия. — Предупредите, чтобы готовилась ехать. Ты какое мороженое любишь?

С яблуковым вареньем.

С яблочным, — вмешался папа. Таис незаметно стукнула его кулаком в спину.

С яблуковым! — воинственно заявила Уляна.

Разумеется, с яблуковым, — согласилась Таисия. — Ну, наперегонки?

Они пробежали вслед за стремительным Найтом пару десятков метров, пока дракон со своей шумной ношей окончательно не скрылся в зелени. Остановились. Игорь стер со лба пот.

У Лилен получается ее утихомирить, — пожаловался он. — У меня…

Ты — папа, — посочувствовала Чигракова.

Время перевалило за полдень, солнце палило немилосердно. На прогалине, укрытой лишь прозрачной трепещущей тенью, стоять было неуютно, невзирая на все красоты южного леса. В небесной расплавленной синеве таяли очертания клина псевдоптиц, отправляющихся за море. Весенний гам звенел над зелеными кронами. Неуклюжая полу-ящерица, полу-рыба вроде вымершей ихтиостеги чуть одаль, в тени, медленно выползала из сохнущей лужи.

Заметь, — сосредоточенно вышагивая по тропе, сказала Таисия, — экраноплан появился почти сразу после того, как Лили приняла решение. То решение, которое разворачивало Вольфов лицом к нам. И их убили.

Игорь поднял бровь. Зажатая в зубах травинка шевельнулась.

Ты полагаешь, реши Лилен иначе, и убийцы бы развернулись? — со сдержанным сарказмом проговорил мастер.

Игорь, ты забыл, с кем разговариваешь.

Прошу прощения.

Да я не о том, — подкупающе улыбнулась Таисия, остановившись. — Ты сам сверхполноценник, ты разговариваешь с эмиссаром Райского Сада, и при этом не понимаешь, какую я вижу здесь зависимость… Игорь, это похоже на действия корректора.

На лице мастера выразился глубокий скепсис.

Это похоже на действия корректора, который способен нарушать закон причинности. При этом выставляя предопределенные связи. — Он помолчал. — Совершеннейшая фантастика.

Но прецеденты известны.

На это была способна только Ифе Никас. И то — по легенде.

Такова легенда, — кивнула Таисия. — Но я знаю по меньшей мере четверых живущих.




Глава шестая. Дикий Порт.



Цмайши, великая старейшина, первая среди женщин, сидит в кругу челяди. Прообраз круга — небесное собрание Ймерхши, породившей мир и людей. Ибо сказано:


Ймерхши, сияющая, грозная, ужасная видом,

Среди светил, громадная, восседает.

Она всему исток дает.

Все в ней успокаивается.

Дочери подле нее сидят, как горы.

Ймерхши, Мать-Начало, солнцу над кряжем подобна.

Она светоч смерти,

Она победа, она ликование.


Прочие женщины сидят по левую и правую руку старейшины, подобно могущественным дочерям богини, за ними — мужчины, в блеске завоеванных украшений, бахвалящиеся силой и ловкостью. Дети смотрят на величие матерей, разглядывают броню воинов и знаки отличия, гадая, который из доблестных зачал их; ждут куска из рук великой старейшины, чтобы подраться за него и выяснить, кто будет первым через несколько лет.

Все как велит честь.

Цмайши огромна, жестока и все еще очень сильна, но в очертаниях ее тела больше нет красоты. Тело стало тяжелым и часто болит. Это знак: ее срок на земле истекает. Годы ее собираются, как зажимы на косах храброго воина, и уже самих кос из-под них не увидеть... Цмайши близится к двум векам.

Она рождалась в блеске клинков, в девичестве ей не было равных. Даже брат ее того же выводка, великий Р’харта, что осмелился выйти из чрева прежде нее и доказал потом свое право отодвигать женщин, брат, достойно принявший ужаснейшую из судеб — даже он остерегался свирепости Цмайши. Но минули годы и десятилетия, войны и выводки, голод и поражения. Клыки ее затупились, сосцы иссохли, теперь ей немного нужно.

«Солгите!» — молит старуха.

Солгите ей. Скажите, что она дома, что над нею небо Кадары. Что мир ее по-прежнему, как и в начале времен — царствующий, первый, исполненный вечной славы. Что все ее дочери живы и плодоносны, что ее сыновья прославлены подвигами, и каждого не раз выбирала женщина для зачатия. Что доблесть и мощь не покинули человечество, и дети его мечтают о победоносной войне.

Она умирает. Солгите.

Пусть расскажут легенду, — приказывает она, и вокруг утихает хруст костей на зубах. Ее дому нечасто выпадает сытная трапеза, и все же никто не смеет ослушаться. Никто не переспрашивает, какую легенду следует рассказать. Всем известна любимая история Цмайши, как и то, отчего величайшая из женщин желает склонять к ней свой слух. Пусть скажут о древних героях: о победах и упоении боя, о богах, склоняющихся перед людьми, о высокой любви и высокой чести. Цмайши услышит о себе и доблестном Р’харте.

Один из мужчин выходит и садится перед ней на землю. Старейшина взирает на него сверху, глаза ее полузакрыты; Цмайши не думает о том, что в прежние времена обладателя четырех кос не пустили бы не только на чтимое место перед нею, но и вообще в ее собрание. Даже прибирать объедки…

Не помнит.

Он хорош в речи. Говорит нараспев, искусно подчеркивая рычащие звуки. Язык, новый и понятный, оттого кажется более древним; слова, которыми в действительности было когда-то сложено повествование, погребены и истлели более полумиллиона лет назад.


Он в материнском чреве своих братьев убил.

Он пожрал их, человеческой плотью себя насытил.

Он из чрева как трехлетний ребенок вышел, сестру отодвинул.

Шакхатарши, сестра, говорит:

«Ш’райра, мой брат, воистину силой обладает.

Мать не от слабого зачинала, она взяла бога».


Цмайши не помнит и о том, что М’рхенгла проиграл бой выродку. Приказывает глазам не видеть, носу не чуять, что мужчина перед нею болен и слаб, что из его сердец бьются лишь два.

Пусть говорит. Пусть говорит о Ш’райре и Шакхатарши.

уже давно не с чем сравнить умения живых. Людская техника надежна, куда надежней того гнилья, что делают хманки, но слишком много минуло лет. Слишком давно не делают нового. Все износилось. Не взлетит корабль, не выстрелит пушка, и не на чем прочесть кристалл с записью, где светит истинное солнце родины, где лица и голоса давно утраченных храбрецов. Старые серьги Цмайши с передатчиками не только отказались работать — искрошились в пыль…

Никто уже не сделает новых.

Выродки пользуются сделанным руками х’манков. Дозволяют х’манкам записывать людские сказки. Поругание, хуже которого нет.


Ш’райра, приплод смерти, три заката увидел.

Он пожелал с юнцами отправиться,

Он, Ш’райра, за кровью хехрту идти вознамерился.

Юнцы: «Куда, чадо пятнистое, собрался?», — смеются.


Ш’райра когтей не выпускал, не обнажал зубы.

Он очи сузил, молча вперед ступил.

Он одному на спину лицо завернул,

Смертерожденный, второму челюсть разбил.

Неплодные девочки улыбнулись.


Ш’райра один за хехрту ушел.

Никто с ним идти не осмелился.

Ш’райра не обнажал зубов, не выпускал когтей,

Он ударом кулака убивал хехрту.

Он с сотней матерых самцов вернулся, тысячу, где убил, оставил.

Молодые женщины улыбнулись.


Ш’райра: «Дома матери не желаю», — говорит.

«Я о науке воинской хочу слышать».

Шакхатарши говорит:

«Мать наша первая из женщин, отец наш бог смерти.

Лучший из лучших наставник лишь тебя обуздает.

Имя ему Х’йарна, обитель его далеко отсюда.

Самого Ймерх Ц’йирхту, бога войны, в начале мира наставлял он!»

Ш’райра: «Он, воистину, тот, кто мне нужен!» — отвечает.


Цмайши грезит. В мыслях ее Ш’райра, великий герой, убивает животных, врагов и друзей, детей и женщин, заставляя землю рыдать под своими шагами. Он пересекает пустыни и поднимается в области божественного света. Он встречает Учителя; он видит Л’йартху, того, кто станет его «вторым лезвием», и три по три года смиряет бешеный нрав, завоевывая право быть с ним рядом. Он повергает собственного отца, бога смерти, и сражается с Ймерх Ц’йирхтой, ни на кончик когтя не уступая ему. Когда же матери рода подступают к грозной его сестре Шакхатарши, требуя от нее приплода, она отвечает им смехом…


Шакхатарши: «Кого мне взять? Кто мне равен?» — им ответила.

Она: «Где тот могучий, где обладающий честью?» — говорит.

Она: «Где тот, известный победами, яростный?» — говорит.

«Кого мне взять, чтобы сильных детей родить?»

Она: «Один Ш’райра меня достоин», — ответила.

Все в страхе от нее отступили.


Веки Цмайши приоткрываются, хотя она по-прежнему погружена в свои мысли. Меж обметанных, пятнистых от старости складок кожи блещет зеленоватое пламя. «Мать выродка. Я должна была убить мать выродка. Я должна была решиться, приказать ему, приказать моему брату. Одна я могла бы родить приплод, достойный его…»

И вдруг М’рхенгла смолкает. Он молчит слишком долго, много дольше, чем разрешено.

Цмайши гневно распахивает глаза.

Дыхание замирает в ее груди, и все три сердца пропускают удар.

У вошедшего двадцать девять кос. Больше, чем у любого из живущих мужчин.



Выродок стоит перед нею.

На нем полный доспех, все знаки достоинства, и — как же больно думать о том, что каждый из них заслужен. Зажимы на косах золотые, они блистают, звонко ударяются о броню, и звуки те — музыка. Хищно и мягко изгибаются черные, как слепота, рукояти священных ножей. Он сверкает красотой, этот воин: его волосы цвета артериальной крови, словно бы обильно смоченные влагой жизни врагов.

М’рхенгла в ужасе разворачивается спиной к старейшине — лишь бы оказаться лицом к вождю, к победителю… Он знает, что Цмайши забудет и это.

Дети прячутся.

Цмайши встает и скользит взором по лицам явившихся вместе с Л’тхарной. Женщин две: его сестра Ицши, его подруга Эскши — первая погружена в себя, вторая готова вознестись в боевую ярость. Его «клинок» Д’йирхва, еще трое мужчин. За много лет они ни разу не ложились спать голодными, все превосходно владеют языками х’манков, все они выродки и предатели…

Я пришел за ожерельем вождя, — говорит Л’тхарна. — Я выдержал испытание. Ты, сестра отца, видела это. Я убил, я одержал победу, и мой враг свидетельствовал о моей мощи.

Глаза Цмайши становятся шире. Она как будто не верит своим ушам.

Эскши нервно встряхивает головой. Страха нет, но решение нелегко далось ей и все еще отдается тяжестью в левом сердце.

«Тебе нужно забрать у Цмайши ожерелье твоего отца», — сказала она прошлым днем, глядя поверх л’тхарниной головы.

«Я заберу», — ответил он.

«Она не отдаст тебе. Она убьет тебя. Сама».

Л’тхарна отпустился на четыре.

«Отдаст».

«Что ты хочешь сделать?» — встревожилась Эскши, садясь рядом со своим мужчиной.

«Я просто приду за ним. Как должно».

Ее вождь спокоен, как небесный свод в пору вершины лета. Обоняние Эскши говорит ей о странном: Л’тхарна не испытывает даже предбоевой злости. Это удивляет, но вместе с тем придает сил.

Она встречает взгляд Цмайши.

«Я убью тебя, — говорят глаза молодой женщины. — Я убью тебя и стану великой старейшиной. Как Шакхатарши, сказки о которой ты любишь».

Старейшина раздувает ноздри.

Хорошо, — низко, словно захлебываясь чем-то, рычит Цмайши. — Слушай меня, Л’тхарна! Я видела, все видела и все знаю. Я отдам ожерелье твоего отца. Я отдам.

И уходит.

Возвращается нескоро. Эскши уже не раз нетерпеливо взрыкивала, и даже толкнула в плечо понуро молчащую Ицши, предлагая отправиться вслед за старейшиной и заставить ее поспешить. Но Цмайши является в темной арке, сосредоточенная, величественная, огромная ростом — та женщина, что была первой на Ррит Кадаре, мире царствующем.

Она смотрит в упор на приплод Р’харты, великого брата своего, никогда не поступавшего против чести. Ее брата, последнего героя, рожденного человеческой расой, последнего, в ком сияла древняя доблесть… смотрит, и огненное презрение, и бессильная ярость в ее глазах.

Цмайши швыряет ожерелье Л’тхарне в лицо.

Но это не знак вождя.

семь черепов снизаны в ряд от одного плеча до другого, затылочные части спилены, вместо глаз — драгоценные камни. Их черепа тонкостенны и округлы; видно, какими большими были глаза в этих глазницах, какими маленькими — эти рты со слабыми плоскими зубами…

Л’тхарна спокоен. Даже нервные обычно уши неподвижны. Он наклоняется и подбирает низку х’манкских костей.

Это я тоже заберу, — тихо говорит он.

Цмайши молча опускается на четыре. Огонь ее взора гаснет, на коже ярче проступают пятна.

Я вождь мужчин, — так же тихо продолжает выродок, невесть как оказавшийся приплодом ее брата. — Отдай мне знак мужчин, женщина. Ты хранила его, но он тебе не принадлежит.

«Где он?! — хочет крикнуть старейшина, — где он, белый червь, которому ты кладешь голову на колени? Х’манк твой хозяин и ты называешь себя вождем людей?!»

Но она молчит.

Тяжкая тишина плывет над домом собрания.

Наконец, Цмайши встает и скрывается в доме.

Миру не суждено пасть в громе и свете. Мир тихо истлеет, станет желтой летящей пылью. Новым людям не понадобится сказка о Ш’райре, герое, бьющемся с богом для отрады своего сердца.

Пусть она презирает выродка, но не почтить ожерелье своего брата она не в силах. Цмайши несет его на вытянутых руках, и подвески почти не колышутся, храня тишину. Запах беспокойства втекает в ноздри старейшины; какой-то миг она радуется, что выродок выдал себя, но потом понимает — запах идет с другой стороны, это люди ее дома…

Все равно. Уже все равно.

Ожерелье вождя на груди Л’тхарны.



Восходит солнце, и изысканный свет кутает синие плечи вулкана, забывшегося тревожным сном. Спустя полчаса во льдах вершины ненадолго запылает ослепительная корона — чтобы сорваться и вознестись в небо дневным светилом. Нынче свежо; ясно виден не только пик Такахаси. Присмотревшись, над морем можно различить и вздымающиеся береговые скалы острова Сиру.

Должно быть, если подняться в горы повыше, на востоке явится из волн берег материка. Но Город уже не различить простым глазом. Тем паче — тонкую иглу устремленной к небесам башни.


Розовый жемчуг

Раковины ладони

Таят в глубинах.


Шумят сосны. Утренний ветер приносит дыхание океана, птицы в ветвях приветствуют день. Замшелые камни сада осыпает роса.

Скоро появятся девушки-служанки, прекрасные, как вспугнутые птицы. Посетуют на непокорство вверенного их заботам господина, усадят старика в кресло, покатят к дому и будут строго следить по дороге, чтоб своевольный хозяин никуда не сбежал. Миновав коридоры дворца, чью красоту скрывает бархатный полумрак, он окажется на веранде, парящей над розовыми рассветными скалами — и слишком роскошный вид погубит тонкости ощущений…

Подадут завтрак. Старик будет есть и смотреть на птиц.

Потом придет врач и осведомится о самочувствии. Зачем старик держит здесь этого бесполезного человека, который, несмотря на безупречное происхождение, ничего не смыслит в красоте — загадка. За хозяйским здоровьем следит биопластиковый костюм, и более чем полувека носки достаточно, чтобы научиться доверять неразумному веществу. Самочувствие превосходно, тем более для человека в таких летах. Старик объявит, что не прочь поохотиться, и, потешаясь над встревоженным врачом, распорядится о подготовке забавы. Врач будет смиренничать, предупреждая об опасности лишних волнений, но служба безопасности в лице сурового Иноуэ-сан кивнет, отвечая, что все будет сделано…

Старик велит принести чашку холодной воды и просидит в кресле еще полчаса, наблюдая, как сменяются краски утра. Ожидая появления дочери, он чувствует, как по жилам расходятся бодрость и благодушие. Будет охота; он думает, что, возможно, разделит эту радость с Иноуэ, а возможно, и Люнеманн-сан присоединится к ним. И даже Ийютаэ Атк-Этлаэк Этрима, если он в очередной раз не разбил корабль.

Наконец, явится Минако-химэ, прелестная, как богиня, в новом косодэ, и скажет, что пришел срочный вызов по галактической, с требованием визуального контакта.

Тогда старик улыбнется.

Это звонит его самый умный, жестокий и омерзительный враг.

Он тоже поднимается рано.



На Древней Земле, в центре одного из крупнейших городов Северной Америки, в саду, разбитом на крыше небоскреба, лежит в шезлонге Чарльз Айлэнд. Стенки и подкрашенная вода бассейна испускают нестерпимый блеск. Вокруг розарий. Крупные цветы неприятно-плотского цвета притягивают взгляд, подобно телам хозяйских девиц, которые нагими гуляют рядом, загорают, плещутся в ядовито-голубой воде.

Чарли вовсе не такой пошлый, каким хочет казаться. Он содержит несколько хороших галерей, даже предметы искусства коллекционирует не ради вложения денег. Сигэру подозревает, что бассейн в пентхаусе появился только из-за желания американца подразнить утонченного антагониста.

Хотя гайдзин, конечно, большой жизнелюб. У него сейчас время близится к полудню, так что можно быть уверенным: весь обслуживающий персонал Айлэнда уже осведомлен о том, что большой босс с утреца вкусно покушал и легко покакал, а также о том, что он вчера успешно имел женщину. Чарли полагает, что престарелым властелинам полезно — конечно, в разумной мере! — порой пошалить со свеженькими телами.

Оздоравливает.

Хай, Ши! Ты еще не сдох, старый черт? — бодро осведомляется Айлэнд, похлопывая ладонью по загорелому пузу. Биопластик заметен на сгибах локтей и шее: белесая пленка.

Ты старше меня на семь лет, не забывай об этом, — отвечает Терадзава. — Хотя в твоем возрасте пристойно иметь проблемы с памятью. Бедняга Тярри.

Ты прекрасно выговариваешь мое имя, поганка, — хмыкает Айлэнд, — не кочевряжься. Думаешь, я не знаю, что ты упаковался в пластик на десять лет позже меня? Вот она, коммерческая неэффективность. Так что я еще помоложе буду, Ши-Ши.

Зато я сжег тебе куда больше нервных клеток.

Мечты, мечты.

Ты плохо выглядишь, Тярри. Тебе нельзя напрягаться.

Еще как можно. Я живу полноценной жизнью в ожидании дня твоих похорон. Клянусь, что оторву зад от шезлонга и самолично прилечу в твой милый садик почтить прах.

Я был бы рад, Тярри. Но, боюсь, у меня остались кое-какие незавершенные дела в этом мире. Как только я разберусь с ними, немедленно отправлюсь к предкам.

Помочь? — с энтузиазмом предлагает Айлэнд.

Да, прошу тебя, Тярри.

Ну?

Видишь ли, я непременно должен посетить твои похороны.

Любезнейший местер Айлэнд хохочет, откинув голову.

Ему сто двадцать шесть лет.

Физически — семьдесят, а с виду — не более пятидесяти пяти. Реклама производителей медицинского биопластика правдива, как сердце воина. Местер Терадзава Сигэру, первый человек, занимавший кресло Начальника Дикого Порта, на семь лет моложе мультимиллиардера Айлэнда и выглядит ровесником его пластикового полувека.

Только глаза обоих выдают возраст: уже почти нечеловеческие глаза.

Терадзава дважды ставил Айлэнд Инкорпорэйтэд на грань банкротства. Айлэнд поднял армию и выбил три четверти конкурирующего флота. Терадзава сорвал секретные научные разработки Айлэнда, выставив его в глазах общественности попирателем прав человека. Айлэнд заручился поддержкой сенатора Джейкоба и провел через него законопроект, почти лишивший Дикий Порт притока мигрантов-людей. Они обменялись сотнями подобных ударов, ведя непрекращающуюся политическую, финансовую и порой — обычную кровавую войну. Количество впустую проплаченных заказов на убийство друг друга эти двое подсчитывают, постоянно сбиваясь и споря, с искренним смехом.

Сколько бы лет ни давали им на первый взгляд, людям не очень свойственно жить второй век. Их дети — сами уже прадеды, их ровесников не осталось на свете. Старые короли пережили свою ненависть. Едва ли не через день они звонят друг другу — с Земли на Терру-без-номера, с Терры на Землю — и обмениваются колкостями.

Когда один действительно умрет, второму станет незачем жить.

Сегодня, — говорит Айлэнд, — особенный день. Ровно сто лет назад мы с тобой повстречались впервые.

Я знал, что ты хранишь тот день в памяти.

У меня нет склероза, в отличие от некоторых. Я все помню, — американец жмурится. — Ты был чертовски хорошенький — в плащике и с крашеными волосами…

Ты был самым нелепым гайдзином из всех гайдзинов, которых я когда-либо встречал, Тярри. И до сих пор носишь это почетное звание.

Чарли смеется.

— …я принял тебя за девочку!

И сто лет после этого сублимировался в финансовые войны, — скорбно качает головой Сигэру. — Мне жаль тебя, Тярри.

Сдохни уже, скотина косоглазая, — ласково говорит Айлэнд и вдруг подмигивает. — А у меня для тебя подарок.

Терадзава смотрит на американца вопросительно и насмешливо.

Я к тебе киллеров подослал, — сообщает тот. — Как в старые добрые времена.

Очень мило с твоей стороны, Тярри. Я знаю. Их четверо, их рейс прибыл два часа назад.

Айлэнд расплывается в ослепительной молодой улыбке. Комплект зубов у него даже не третий — четвертый.

Удачной охоты, ублюдок, — тепло желает он.

Спасибо, — лукаво опускает глаза Сигэру. — Тебе тоже...



Теперь можно сказать с уверенностью: сегодня превосходный день.

Скоро меж сияющих облаков мелькнет серебристое тело «Ирмгард», опустится неподалеку. Удобство обладания яхтой ясно лишь тому, кого зовут в гости хозяева личных архипелагов. Яхта принадлежит Рихарду Люнеманну, преемнику Терадзавы в кресле Начальника, еще одному гайдзину — впрочем, приятного хладнокровия и изысканного вкуса.

Сигэру в свое время был не прочь создать на Порту корпорацию, возглавляемую династией, как приличествует настоящему человеку. Но планета принадлежала не только людям, и он не решился до такой степени утверждать власть. Кроме того, подходящего наследника все равно не было.

Минако-химэ… умная, сильная девушка, но это слишком для нее тяжело.

Море шумит. Местер Терадзава развлечения ради просматривает досье жертв, подаренных ему Айлэндом. Как славно, как мило, очень приятно, что здесь Чарли не стал дешевить и не попытался осмеять противника. Сказать по чести, Сигэру, зная айлэндовское чувство юмора, опасался, что тот заказал его каким-нибудь оборванцам, наркоманам или сумасшедшим сектантам. Испортить охоту так легко. Вдобавок он потерял бы лицо перед Люнеманном и Этрима. Ужасно.

Но нет, кажется, Чарли и впрямь позволил себе побыть сентиментальным. Конечно, ведь сотая годовщина — не шутка.

Сигэру улыбается, читая отчеты о предыдущих операциях киллеров. Это действительно сильные профессионалы, с большим опытом. Очень дорогие. Очень успешные люди. Наверняка работают с изрядной предоплатой. Ах, Чарли, в глубине души ты такой тонкий, предупредительный человек… жаль, что раньше мы были заняты другим.

Иноуэ сообщает, что все подготовлено для охоты. Хозяин кивает, не удостаивая его взглядом: он захвачен чтением. Одна из историй поистине фантастична. Пройти охраняемое здание насквозь, миновать сотни сканеров и десятки охранников, чтобы выполнить особое условие заказа: прикончить жертву должен не «москит», маленький робот-убийца, а человек. Глядя в глаза.

Но и этот красивый, отчаянный, достойный высокобюджетного боевика квест меркнет перед следующим.

Убийство коменданта Маргариты. Неужто — их слава? Терадзава слышал о нем, такое не могли замолчать, хотя и выдали за несчастный случай. Каким-то образом четверка сумела перехватить контроль над одной из «спящих ракет», космических мин времен Великой войны, спрятанных в поясе астероидов возле Марса. Когда яхта коменданта на пути к материнскому миру вышла из мерцания, дряхлая защитница Земли проснулась и ринулась следом…

Невозможно придумать лучше.

Сигэру скептически поджимает губы. Или хакер четверки — гений, или что-то здесь неладно. Быть может, высокие связи, секретные сведения, нарушающие чистоту игры… Показать файл Иноуэ? Нет, пусть подтверждает свою компетентность. Ах, Чарли, гайдзин неотесанный, какую загадку ты задал, как сумел встряхнуть одряхлевшие мысли, погнать старую кровь по телу! Спарринг с тобою — лучшее, что есть в жизни.

Японец улыбается, прикрывая глаза. Право, ему пристало чувствовать неловкость. Его подарок не настолько роскошен.

Местера Терадзаву отнюдь не тревожит совесть. Ведь их с Чарли невинные игры очищают мир от преступников. К тому же, киллер должен быть готов не только к чужой смерти. И наконец, чего, спрашивается, еще достойны те, кто берет деньги за убийство беззащитных стариков, никому на свете не причинивших зла?..



От края к краю рассветного неба, не таясь, проносится двояковыпуклый диск. Яростно сверкают бортовые огни; даже звук, который издает рассекающее атмосферу судно, заглушен не до конца. Братья этого пилота по разуму, неосторожности и любопытству еще в начале тысячелетия напропалую нарушали конвенцию о невмешательстве в развитие докосмических рас… По окончании Великой войны к аннексированному Ареалу ррит прибавилась почти треть Ареала лаэкно, отданная не по битве, но по договору — в возмещение морального ущерба. Не один гордый Атк-Этлаэк с позором лишился тогда своего звания.

Необъятные просторы Ареала человечества до сих пор не успели изучить толком.

Диск описывает гигантскую параболу, на миг почти исчезнув из поля зрения. Возвращается, и… о нет.

Врежешься в Такахаси — убью, — негромко обещает Терадзава, следя за яхтой насмешливым взглядом.

Точно услышав, непутевый пилот разворачивает корабль, взмывая к солнцу меж двух украшенных льдами вершин.

Вторая попытка не лучше.

Только не в эту гору! — молитвенно просит Сигэру. — На нее вид из чайного домика.

Он так увлечен метаниями Ийютаэ, что о прибытии «Ирмгард» сообщает ему Минако. Люнеманн, опытный боевой пилот, находится в согласии как со своим судном, так и с законами физики. И к шуткам действующий Начальник Порта склонен мало. Маленький космодром, укрытый от глаз обитателей дворца живописными скалами, без происшествий принял его корабль.

С минуту Сигэру любуется взрослой дочерью. Несравненная, она точно цветок, благоухающий в уединении меж скал Фурусато. Подобным изяществом, пожалуй, не смогли б похвалиться и дамы старых времен: под шелковыми кимоно древних красавиц не прятался биопластик, делающий походку легкой, а тело — гибким. Терадзава никогда не встречался с матерью девушки, даже фотография ее мелькнула, не оставив следа в памяти. В параметры отбора яйцеклетки не входили точеное лицо и нежная кожа. Внешность юной Ми-тян оказалась приятным сюрпризом.

О, химэ! она всецело заслуживает этого титула, принцесса…

Ото-сан, — тихо говорит она, прерывая его раздумья. — Их двое.

Старый отец внимательно слушает.

С ним женщина.

Он хмурится. Странно, непочтительно везти с собой к сенсею постороннюю женщину… Минако опускает прекрасные глаза, и отец с удивлением понимает: она испугана.

Папа, пожалуйста, будь осторожен, — тихо произносит она. — Это особистка из Райского Сада.

Лицо отставного Начальника Порта омрачается. Он крайне сдержан в выражении эмоций, даже Минако не может понять, что он думает, — но отец недоволен, и оттого сердце дочери трепещет.

Стремясь скрыться от проницающего взора, Минако встает и включает голографический экран, выводя на него данные камер слежения. В полусотне метров от врат Кокоро бьется на ветру белый плащ Люнеманна, знак его королевского достоинства.

Ноздри старика хищно вздрагивают.

Об руку с действующим Начальником идет, словно Инь подле Ян, Анастис Чигракова, облаченная в черное.



Над Фурусато, личным архипелагом местера Терадзава, плывут в лазоревой вышине облака.

Я живу так, как подобает жить старику, заботящемуся о своем здоровье, — говорит гостям Сигэру и открыто, дружелюбно улыбается, собирая морщины в лучистую маску. — Сейчас я стану наслаждаться беседой с вами, потом — чайной церемонией с любезнейшим Ийютаэ, а всю следующую неделю буду охотиться на киллеров. Мой дорогой враг Чарли по старой памяти подослал ко мне целых четыре штуки.

Вы остались головорезом, сенсей, — поднимает брови Люнеманн. Трудно представить человека, в чьих устах ученическое обращение звучало бы менее естественно, чем в устах этого немца. Остается только смеяться, что Сигэру и делает.

Попробуйте сказать, что вам это не по душе!

Веселы четверо — прежний и настоящий Начальники, семитерранка и Ийютаэ Атк-Этлаэк Этрима. Минако молчит, нежное лицо окаменело. Сигэру знает, куда она смотрит и что думает. Дочь боится за него; тепло отцовской любви затопляет железное сердце корсара.

Все хорошо, милая, — говорит он ей на родном языке. — Будь приветливее.

Лаэкно клонит голову к плечу, глаза подергиваются опаловой дымкой: гостеприимный хозяин нарушает игру! Его слова непонятны!

Ритуал — основа коллективной психики большеокой расы. Мало какое интеллектуальное удовольствие может сравниться с изучением и точнейшим исполнением чужих ритуалов. Чем сложнее и непонятней игра, чем запутанней правила и сомнительней польза, тем лучше. Ийютаэ восхитительно перенимчив. Для Сигэру он прежде всего чудная игрушка, диковинное и забавное украшение; но, пожалуй, даже поняв это, лаэкно не будет в обиде.

Старик с задумчивым видом смотрит в землю. Поднимает лицо.

Минако не ожидала вашего приезда, — со светской улыбкой говорит он Чиграковой. — Для церемонии, где среди приглашенных — женщина, да еще нежданная гостья, требуется совсем другой сорт чая.

Анастис улыбается чуть смущенно. Неважно, верит ли. Бывший корсар понял, что в базе ее компьютерного переводчика старояпонского нет.



Сосны, кипарисы, бамбук, вечнозеленый кустарник… флора Терры-без-номера так похожа на земную, что никто не утруждал себя перевозкой семян и саженцев. Никто, кроме местера Терадзава.

Затевая чайную церемонию, полагаться на грубые аналоги немыслимо.

Рамы в тясицу, чайном домике, сдвинуты. Порой по вечерам хозяин Фурусато любуется тем, как принадлежащие ему горы озаряет южный закат, как отрешенная Луна парит над морской гладью и белой вершиной Такахаси. Но в полдень краски недопустимо ярки.

Минако-химэ подбрасывает в жаровню немного древесного угля. Ее безупречная грация околдовывает, и заботы отступают — даже сейчас… Сигэру краем глаза наблюдает за семитерранкой. Та смущена, восхищена и растрогана, боится шевельнуться лишний раз, чтобы не нарушить какого-нибудь правила… у нее вид туристки, а не агента.

Внешность обманчива.

Как мог неглупый немец пойти на такое? Люнеманн столь опрометчив? Или столь уверен в своих силах и отчаянно смел, что решился заигрывать с уральским триумвиратом? Терадзава имел дело с этими бешеными гайдзинами еще когда они не набрали силу, когда Райский Сад только-только тянул нежные побеги к серому небу Седьмой Терры. Начальник Порта рано понял, с кем имеет дело, и сумел отступить благородно.

Исход открытого конфликта вряд ли можно предугадать, но попытка перехитрить семитерран — воистину дурная затея.

Минако взбивает чай веничком и протягивает чашку Ийютаэ. Длинные кисти лаэкно едва заметно опалесцируют в полутьме тясицу; серая кожа, чуть подсвеченная благоговением, удивительно гармонирует с серой глиной, которой отделаны стены, с грубой керамикой чашки и простым лакированным деревом. Огромные глаза Мастера игр прикрывает пленка век.

Знаете, кого мне здесь не хватает? — доверительно замечает Терадзава, чуть щурясь. — Моего врага Чарли. Я бы рассказал ему о свитке в токонома… знакомый ему документ.

Люнеманн уже слышал эту историю, он лишь улыбается. Анастис косится в сторону ниши — там обычная электронная бумага.

Это копия ордера на мою казнь, — с удовольствием сообщает хозяин. — Через год после выдачи ордер был аннулирован. Началась война, и я двинул флот к Чиинн-йенкьи.

То была прекрасная игра! — с неподдельным восхищением подтверждает Ийютаэ. Безгубый рот изгибается в подобии человеческой улыбки: это выглядит очаровательно. — Родись вы одним из нас, лучшие из лучших почли бы за честь сыграть с вами.

Я часто размышляю в одиночестве, созерцая этот свиток. Выдачи ордера добился от правительства Чарли. Он всегда умел дарить подарки.

Удивительная история! — у Чиграковой не нашлось других слов, но Сигэру ее вполне понимает.

Занятно наблюдать, как особистка берет из рук Минако-химэ полную чашку. Движения обеих плавны и скупы, но семитерранка — точно пантера, готовая рвануться к цели, а в душе принцессы холодный змеиный покой…

Нынче Чарли подарил мне лучших убийц, каких можно нанять за деньги, — полушутливо продолжает старый корсар, пристально наблюдая за особисткой.

Тень, промелькнувшую по лицу Люнеманна, замечают оба Терадзава.

Таких, как Анастис, за деньги нанять нельзя.

«А жаль, — внезапно думает старик. — Преинтересно было бы столкнуть их лбами». В мысли есть что-то помимо шутки, и поэтому Сигэру откладывает ее в дальний уголок памяти, чтобы обдумать позже.

Чигракова доброжелательно слушает.

Ийютаэ почти благоговейно наблюдает за игрой Мастера-х’манка.

Если бы вам было дано задание убить меня, — с улыбкой спрашивает молодую женщину Терадзава, — какой способ вы бы избрали?

Анастасия пожимает плечами, ответная лукавая усмешка светится на ее лице.

Есть много способов.

Такая прекрасная местра, несомненно, применила бы самый изящный.

О, право!.. вы обезоруживаете меня, Терадзава-сама, — ее кокетство безукоризненно. — Хорошо. Я угнала бы корабль Ийютаэ…

Атк-Этлаэк шокирован.

— …и нарушила бы ход церемонии в вашем чайном домике.

Атк-Этлаэк в ужасе куда большем, чем хозяин Фурусато. Того происходящее, в сущности, забавляет.

Я был бы рад погибнуть так нетривиально, — смеется отрекшийся Начальник Порта. — Но, боюсь, обстоятельства сложились бы неудачно для вас.

Чигракова, не переменившись в лице, с прежней обольстительной улыбкой выслушивает, как именно.



Она не возражает, когда древний король изъявляет желание побеседовать со своим преемником наедине. Анастасия даже ответила согласием на формальное приглашение Минако-химэ, и та, скрепя сердце, вынуждена составить ей компанию на прогулке, рассказывать о Фурусато и ожерелье дворцов архипелага. Сигэру заметил, как удручила дочь непонятливость гайдзинки, и одарил милую Ми-тян еще одним ободряющим взором. Он и сам допустил промашку, безопасную, но досадную, попытавшись выбить из равновесия особистку Райского Сада. У мудрой принцессы должно выйти лучше.

О, эти люди! Пусть они будут самоуверенными, наглыми, грубыми и надменными — это послужит лишь к их позору. Но только не такими… обычными. Это непозволительно. Неправильно.

Форма должна соответствовать сути.

Люнеманн шагает по тропе, сосредоточенно глядя под ноги. Темный песок прибит вчерашним дождем. Немец не настолько погружен в размышления, чтобы забыть о почтенном спутнике и его возрасте. Терадзава в прекрасной форме не только для собственных лет, но и для люнеманновых, однако показывать это не собирается. Пусть молодой король изъявляет почтение, умеряя шаги.

Итак, новый саммит спустя год после предыдущего…

Анкайский год.

Полтора земных. Небольшая разница, учитывая, что прежде встречи случались что-то вроде раза в столетие, — иронизирует Терадзава.

Моя рритская охрана находит, что х’манки торопливы, — тем же отвечает Люнеманн. — Учитывая их скорость реакции, это что-то да значит.

Японец останавливается.

Взгляните, какой вид на залив, местер Люнеманн. Эти деревья — настоящие красные клены. Чудо, что они прижились здесь. Пройдет пара месяцев, и вид станет поистине божественным. Сейчас туман уже растаял, но по утрам здесь так тихо...

Рихард ждет. Попытки Сигэру, больше века не видевшего Земли, придумать собственную Японию могут вызвать умиление лишь у наивного человека. Терадзава эстет, но не романтик.

А в отношении анкайских саммитов ваша рритская охрана тоже находит вас торопливым?

Вот оно.

Вам все известно.

Вам тоже, — кивает Сигэру. — Мы оба компетентные люди. Вы хотите знать мое мнение, Рихард?

Я хочу получить ваш совет, любезный мес… сенсей. Я знаю, что вы и сейчас радеете о благе Порта.

Терадзава клонит лицо долу, превращаясь в сумрачного идола Власти.

Признание Порта повлечет за собой чудовищные убытки для бизнесменов и столь же чудовищные прибыли для чиновников, — говорит он. Рихард терпеливо выслушивает давно известное: столетний старик ничего не говорит попусту. — Задолженность по налогам станет такой, что позволит ужасающее насилие над крупным капиталом. Поэтому любые взятки бессмысленны, правительство нашего Ареала признает Порт. Если вы откажетесь от одной дурной идеи.

Люнеманн поглощен созерцанием кленовой рощи.

Индикарты галактического действия для всех граждан Порта, — продолжает бывший Начальник. — Почему вы непременно хотите оделить ими ррит? Сделайте для них исключение, и вы получите все.

Рихард отрицательно качает головой.

Вы дали обещание? — полунасмешливо цедит Терадзава.

Вы представляете себе короля, предающего свою гвардию?

Признание колонии на Порту. Что дальше? признание Кадары и запрет на добычу кемайла? Возвращение планеты?

Возможно.

Конечно, возможно. Но это вскроет чудовищное количество военных и финансовых преступлений, немыслимые махинации с общественным мнением, фантастические подлоги. Те люди, которые именно ими заработали на свой биопластик, не только живы, но и находятся на высоких постах. Местер Люнеманн, на ваши условия Земля не пойдет никогда.

Это проблемы Земли.

Японец разворачивается — выверенным, резким, совершенно не старческим движением. Взор его мрачен.

Люнеманн! — он повышает голос. — Расторгните все договоры с Уралом, которые вы имели глупость заключить! Не вступайте ни в какие соглашения с ними, повторяю, ни в какие!

Рихард смотрит с вежливым удивлением.

В глазах Начальника Порта покой и холод.

Вы даже не сможете пожалеть об этом, потому что просто ничего не поймете! — свирепо рубит старый корсар.

Вас так страшит Райский Сад? — с легким сожалением спрашивает Люнеманн. — Чем семитерранская спецслужба отличается от остальных? С ними всего лишь нужно уметь обращаться.

Это не спецслужба, — глухо рычит Сигэру.

Что же, в таком случае?

Вас не настораживает, что никто не знает ответа на этот вопрос?

В тени японских кленов шаловливо вьются, играют две терранские радужные ласки. Любовное посвистывание и воркование зверьков далеко разносится под кронами. Ветер чист и свеж, как колодезная вода.



Я не собираюсь мешать Рихарду, — медленно и негромко говорит местер Терадзава. — Нет, я не стану ему мешать…

Стрекозой над осенним озером, неуловимой тенью взмывает «Ирмгард» над океаном, над горными пиками, над Кокоро, дворцом-сердцем. Сидя на террасе, возле жаровни, местер Терадзава, гостеприимный владелец архипелага, следит за яхтой сумрачным взором. Истекли три дня, диктованные этикетом, бывший Начальник не стал удерживать преемника, и провожать Люнеманна к космопорту тоже не счел нужным.

«Анкайский саммит, — думает Терадзава. — Люнеманн по-прежнему намерен добиться встречи в этом году... И она будет».

Минако-химэ подходит, кладет ладонь на отцовское плечо. Нежная рука девушки тяжела, как свинцовая. В такие минуты вспоминается, что в действительности принцессе сорок пять.

Старый отец печален.

Гайдзин не хочет зависимости от Древней Земли. И не понимает, что ставит Порт в горшую зависимость от Седьмой Терры. Он думает, Урал — это та же Земля, только моложе, злей и сговорчивей.

Ми-тян, точно срезанный цветок, клонит голову набок: в прекрасных глазах внимчивая тихая грусть. Принцесса ворошит угли в жаровне. Покрытая старческими пятнами рука протягивается над алым пылом.

Я не стану ему мешать, — раздельно повторяет Сигэру. — Я ему помогу... пусть он и не сразу поймет это.

Минако вскидывается в испуге.

Ото-сан! — шепчет принцесса, — неужели ты пойдешь на...

Ни в коем случае, милая, — успокаивает ее древний король. — Я только случайно уроню камень.

Медлит, грея над жаровней сухие кисти.

Лавина сойдет сама. Она давно уже… собралась.

Терадзава думает, что Чарли по-прежнему весел и не скупится на подарки, но Айлэнд Инк переживает не лучшие времена. Когда Айлэнд делает три модели «крыс» для среднего класса, семитерране делают одну, и с ней захватывают рынок. Чарли пока держится на гиперкораблях, но эксклюзивные яхты корпорацию не спасут. Да что Чарли… так везде. Фармацевтика, вооружения, высокие технологии — производство ушло на колонии, и с ним уходят деньги. Это не умысел Урала, это поступь времени. Семитерране всего лишь оказались на острие.

Промышленный союз трещит по швам. Внешние территории требуют свободной конкуренции, а Земля не может на это пойти, если не хочет стать планетой для туристов.

Пока Ареал человечества раздирают экономические войны, Дикий Порт процветает. Немудрено, что Люнеманн решил воссесть в круге сильных… Если Айлэнд признает «Фанкаделик» и должен будет выплатить налоги, он разорится. Если не признает — тоже.

Терадзава самодовольно усмехается: нужно вовремя удаляться от дел.

И все же, раз приняв руку Седьмой Терры, удержать независимость Порт не сумеет. Объединенный Совет Ареала мог бы аннексировать его, превратив в колонию, но триумвират не совершит такой глупости. Всерасовое государство станет мощным оружием в руках уральцев. Кто знает, к чему это приведет…

Владыка ушедшей эпохи открывает глаза. Безупречная кожа дочери чуть розовеет от ветра; принцесса так неподвижна, что, кажется, вовсе не дышит. Она совершенна, как статуэтка.

Не думай об этом слишком много, милая, — ласково советует он. — Лучше скажи, какова показалась тебе райская птица Анастис?

Она дитя, — после недолгого размышления уверенно отвечает Минако. — Хорошо обученное, очень умное, жестокое и хладнокровное, веселое и искреннее дитя.

Сигэру улыбается. Мудрая Минако-химэ подтвердила его догадки. Триумвиры Урала — чудовищная сила, несравненные игроки, но прочие…

Все они — дети, — повторяет принцесса тихо, поднимая к небу фарфоровое лицо.

Значит, нужно дать райским детям игрушку, которая займет их всецело. И при этом вывести из игры Высокую тройку…

Минако безмолвна. Тишина длится так долго, что угли в жаровне успевают подернуться пеплом.

О чем ты думаешь, ото-сан?.. — едва слышно шепчет принцесса.

Под навесом шумно хлопает крыльями белый голубь.

Я прожил достаточно, чтобы умереть, — медленно произносит Сигэру. — Но я не хочу перед смертью увидеть, как обрушится все, что я построил.

Ийютаэ Атк-Этлаэк Этрима вернулся с прогулки. Его легкий диск зависает над Такахаси. Картина странная и прекрасная: в двадцатом веке так рисовали Шамбалу.



Сладостная Анкай.

Под стальным брюхом корабля плавится золото. Экраны, оформленные как огромные иллюминаторы, открывают вид на Анкай из ближнего космоса. Половину обзора заполняет безразличная чернота ночи, другую — лучезарный свет. Яхта плывет над дневной стороной планеты в тысячах километров от золотых и жемчужных облаков прекрасной Анкай. Сотню веков назад, когда в сердце Сахары цвели цветы, когда до фараона Мену, объединившего Древний Египет, должны были смениться еще поколения и поколения, было так: сладостная Анкай, привольная Чиинн-йенкьи, светлый Цоосцефтес, царственная Кадара…

Самую юную из столиц именуют ныне Древней Землей.

«Ирмгард» направляется к космодрому. Ее ведет потомок тех, чей мир царствовал над Галактикой всегда — исключая последние шестьдесят лет.

Рихард в салоне беседует со странной женщиной по имени Анастасия. В ее движениях, в ее запахе сквозит нечто, заставляющее Л’тхарну беспокоиться: он хорошо знает х’манков, и если попытаться не верить глазам, можно допустить мысль, что она и не х’манк вовсе.

Кто?

На иные вопросы не стоит искать ответа…

Л’тхарна привык доверять Рихарду. Беловолосый х’манк знает, что делает.

Это единственное, в чем вождь людей может найти покой.

Эскортный флот Начальника Порта не слишком велик — не больше, чем требует дипломатический этикет. Но у Л’тхарны слишком мало тех, кому он может безраздельно довериться. Их, надежных, нужно оставить на Порту следить за делами, нужно взять с собой как официальных лиц, нужно поставить охраной вокруг Рихарда. Из миллиона человек не насчиталось и сотни…

Он сам виноват в этом.

Он, Л’тхарна аи Р’харта, выродок, предавший славу отца.

«Даже хитроумный х’манк не смог бы сочетать такое, — горько думает Л’тхарна, — ожерелье из вражеских костей на груди и вражеские деньги на прокорм своих воинов». Кто знает, сумеет ли Д’йирхва удержать в повиновении обезумевшую челядь Цмайши? Во время пребывания Рихарда у Терадзавы Л’тхарна порой бывал близок к отчаянию.

«Зачем я все это делаю, Д’йирхва, клинок мой? — сказал он однажды. — Зачем вытаскивать из пропасти того, кто рвется на дно, упасть в груду костей героев и там издохнуть? Зачем заставлять жить того, кто не хочет жить?!»

«Когда вернется Рйиххард, ты успокоишься».

«Да, я в тревоге, — выдохнул молодой вождь. — Я в тревоге. Ты помнишь, что было два десятилетия назад, сколько рождалось детей, что ели женщины, чем занимались воины. Если этот х’манк умрет, станет не хуже, чем сейчас. Станет хуже, чем тогда. Но я спросил тебя, Д’йирхва — зачем?»

«Те, кто действительно хотел светлой гибели, уже пируют с богами. Все эти, называющие себя наследниками древней чести, только ирхпа, возомнившие себя цангхъяр».

Тогда Л’тхарна начал смеяться.

«Второе лезвие» вопросительно повел ухом.

«Д’йирхва, ты видел когда-нибудь ирхпа? Цангхъяр? Хехрту? — спросил Л’тхарна. — Все это звери из сказок, да? Это звери с Кадары. С нашего мира. Мы там никогда не были, Д’йирхва!»

«Будем», — твердо отвечал «второе лезвие», сжав когтями кожу на его плече.

Будут ли?

Л’тхарна говорил с Рихардом раньше. Он хотел сделать на саммите заявление о том, что Кадара не уничтожена и на ней ведется добыча кемайла — в надежде, что резонанс в политической Галактике окажется достаточно сильным, чтобы вынудить Землю вернуть официальному рритскому правительству родную планету. Но Люнеманн честно сказал, что шансов мало. Чтобы чего-то требовать у х’манка, нужно иметь рычаги влияния. Силовые или экономические. Порт не может указывать Земле.

И все же он будет искать пути, он пообещал искать.

А если начнутся беспорядки на Порту? Семитерране сказали Рихарду, что неожиданностей в его отсутствие не случится. Но откуда им знать о Цмайши?

И почему Рихард поверил?

Клыки Л’тхарны полуобнажаются: знак не ярости, но тревоги.

Руки бывшего боевого пилота, главы охраны, заместителя Начальника Порта, занимаются привычным делом. Гиперкорабль опускается на покрытие взлетной площади. Чуть меньше века назад на эту планету садился челнок с огромного, примитивного заатмосферного корабля: х’манки, последняя разумная раса, подписывали древние договоры, входя в галактическое сообщество… и на вопрос: «Какие нам будут предоставлены права?» родной отец Л’тхарны ответил: «Какие-нибудь!»

Теперь все наоборот.

Не существует людей, исчезла Кадара, подмененная безликим номером в Ареале х’манков. Но нет и Дикого Порта, корсарской планеты, где находят приют представители любой расы.

Если Л’тхарна переменить положение бессилен, то о Рихарде так не скажешь.

«Ирмгард» приземляется так мягко, что лишь показания приборов свидетельствуют об этом. Даже человек, чуткий от природы и тренированный, как пристало воину, не чувствовал толчка, а хитроумный х’манк, занятый разговором, тем более остался в неведении. Можно послать сигнал на его браслетник, Рихард простит Л’тхарне неделикатность. Но испытывать его благорасположение сейчас вождь людей не решается. Прошло не более месяца с тех пор, как Люнеманн вернулся на Порт. Он побывал на Земле-2, держал совет с прежним Начальником, и с тех пор стал мрачен. Все три сердца Л’тхарны терзает уныние: он боится, что Рихард переменит план.

Где иной путь? Где иная надежда? Будущее у людей одно, как сердце у х’манка. Если лишиться его, станет смерть; ничего, кроме смерти.

Вождь прикрывает глаза. В горле рождается и гаснет глухой рык.

Признание нового субъекта межцивилизационного права — дело всех рас. Но возражать будут только х’манки. Рихард ведет игру с сородичами, и Л’тхарна не может ему помочь. Даже защитить — не может, потому что представляет сейчас на Анкай не Люнеманна и не Порт.

Себя.

Собственную расу, после лет ничтожества и двух проигранных войн вновь требующую признания.

Можно впасть в ужас, если думать об этом слишком много.

Л’тхарна аххар Суриши аи Р’харта поднимается с пилотского кресла.



«Космический ампир», самый затратный и самый помпезный архитектурный стиль, в каком когда-либо строили свои дворцы дети Земли, родился после успешного блицкрига против расы анкайи. В первые годы могущества, исследуя аннексированный рритский Ареал, разведчики Объединенного Совета случайно ушли в Ареал соседний. Одна из планет, на которую опускались «челноки», оказалась фантастически похожа на Землю.

По исследованиям чийенков, лучших этологов Галактики, лишь Homo sapience свойственен феномен моментального сращивания личности с имуществом.

Оставить сестру Земли в покое люди не могли. Ее можно было бы выменять, но недавние победители ррит не сочли достойным опускаться до торговли. Маленькая победоносная война подарила человечеству Землю-2; окрасила в сумрачные тона ореол прежней славы; выбор между бессмысленной агрессивностью ррит и неистовой алчностью хуманов прочим разумным перестал казаться таким однозначным, как прежде — что косвенным образом привело впоследствии ко Второй войне.

В архитектуре восторжествовал «космический ампир».

Основные черты этого стиля были заимствованы из классического искусства Анкай.

Сарказм истории.

Свой аналог гравигенераторов у анкайи появился очень давно. По сравнительной шкале технического развития — много раньше, чем у людей.

Огромные усеченные пирамиды парят в воздухе легко, точно птичий пух. Модный среди земных дизайнеров анкайский орнамент на родине выглядит совершенно иначе, почти неузнаваемо. Уже смерклось. Холодает: с близких гор проливается ветер, родившийся в ледниках. Звезды центра Галактики светят ярче, чем огромная земная Луна. Листья, гладкие, твердые, словно маленькие зеркальца, отражают свет; парковые растения слабо лучатся, а там, где сгущается лес, стоит призрачное сияние. В проулках между постройками мрак и мгла.

Дворец-храм, плывущий над огромной площадью, великолепен. Стены и колонны сверкают чисто и нежно, но запредельно величественны и холодны. Под ветром пляшет и беснуется пламя факелов. Колоссальная лестница не достигает земли: она опустится, когда придет срок начала саммита.

Рихард не может не думать, что люди обустроили бы все иначе. Более рационально. Не теряя престижа и великолепия, но удобнее и дешевле. Однако традиции межцивилизационных встреч создавались не людьми, и политики Ареала сочли разумным не нарушать их. Галактические саммиты по-прежнему проводятся на Анкай, во дворце менкетаинри, чью роль в политике объяснить так же трудно, как и в целом понять анкайи. Ксенологи общего направления для простоты именуют менкетаинри фараоном. И это крайне возмущает специалистов по контакту с анкайи.

Последнее развлечения ради поведал Люнеманну Элия Ценкович, тот брадоносец, что до икоты напугал когда-то пьяного Гуго.

Вдалеке, на вершине лестницы, появляется хрупкий золотой силуэт. С такого расстояния расу можно определить лишь по тому, что инопланетян пока не пускали в храм. Анкайи похожи на людей больше, чем кто-либо: в закрытой одежде можно и спутать. Мотив любви человека к анкайи очень популярен в новейшем искусстве…

Завтра начинает работу внеочередной саммит. Инспирированный им, Люнеманном. Предстоят тяжелейшие дни, быть может, недели; сейчас догорает последний вечер тишины и покоя. Можно глотнуть воздуха перед тем, как начнется бой — и потому Рихард позволяет себе гулять по парку и думать об отвлеченных вещах. К примеру, как анкайи видят их? Существуют ли все они, инопланетные политики и дипломаты, в том пространстве, где обитает тихая нейтральная раса? Если существуют, то как выглядят? И как выглядят для сородичей сами золотокожие?

Из множества измерений физической Вселенной большинству разумных рас достаточно четырех. Во Вселенной анкайи их десять. Восемь статических; два длящихся — время и время-прим.

Анкайи не менее логичны, чем люди, только логикой пользуются иной. Иногда в ней путаются даже лучшие контактеры, и тогда возвышенная ксенология превращается в обыкновенную суматоху.

Утром, по приземлении «Ирмгард» и судов малого эскорта, возникли проблемы с размещением. Единые правительства цивилизаций выстроили свои посольства тысячелетия назад, в прошлом веке таковые появились и у Земли. Но сейчас Анкай принимал небывалую армию дипломатов.

Скандал в СМИ уже разгорался, несмотря на закрытость встречи.

Внешние территории Ареала человечества, отмежевавшись от центра, выслали собственную делегацию.

Люнеманн знал об этом давно, как и все, кому положено было знать. И теперь ксенологи не могли уразуметь, как именно трансформировалось сказанное в сознании анкайи. Все перепуталось и перемешалось. Возникли неожиданные проблемы с пониманием анкайи феномена всерасового государства, отчего Начальника Порта чуть не оставили без охраны. Потом выяснилось, что суда Древней Земли направили на чужую стоянку — потому что те сошли с верфей Седьмой Терры, а анкайский диспетчер сделал нетипично простое умозаключение. В довершение всего на аккредитации столкнулись кортежи Цоосцефтес и Ункхвуа.

Тогда-то Рихард и повстречал уральского триумвира.

Начальник Порта решал очередную непредвиденную проблему, был зол, измучен и не намерен шутить. Приходилось с местными чиновниками общаться лично, и немалых познаний Люнеманна в ксенологии все равно не хватало.

Он вылетел в коридор, едва не сбив с ног двух неопределенного пола анкайи в пышных церемониальных одеждах, сдавленно извинился — и сзади донеслось участливое и нахальное:

Проблемы?

Этот голос Рихард прежде слыхивал лишь по галактической связи, и в запале и злости не узнал. Рявкнул в ответ, разворачиваясь:

Вы кто? — и встретил веселый взгляд чернобородого уральца.

Я в этом дурдоме главврач! — в тон прорычал он, надвинувшись на Люнеманна широкой грудью.

С чем я вас и поздравляю! — не оплошал Рихард.

Соболезновать надо!

Оба властелина расхохотались и Люнеманн потер лоб.

Ценкович, по образованию психиатр, в былые годы успешно практиковал. Позже занялся ксенологией, углубился в историю, стратегию, военную сферу, и во время Второй космической выступил консультантом адмирала Захарова, флотоводца Седьмой Терры. Зоркость не политика, но врача в сочетании с сокрушительной варварской харизмой делали его опаснейшим — и обаятельнейшим — игроком.

«Атк-Этлаэк», — иронично подумал корсар, избавляясь от секундного наваждения. Человек менее искушенный, пожалуй, запутался бы в этих сетях как мошка.

Семитерранин с улыбкой развел руками.



По широкой аллее парка, обступившего летучий дворец, идут властелины мира. Чужое небо над их головами, и не им принадлежит земля, по которой шагают. Но такова их сила, что и закон, и право смиряются перед нею.

Люди — доминирующая раса Галактики.

Рихард Люнеманн, Начальник Порта, и Элия Ценкович, один из триумвиров Урала, предаются мирной беседе, любуясь дивным полуденным убранством планеты Анкай. Для полного счета не хватает здесь господина Древней Земли — но у Древней Земли нет господина. Генсек Объединенного Совета — лишь маска, за которой может скрываться любой политик из числа имеющих влияние. Главы земных стран давно утратили всякую власть над космосом, если когда-либо имели ее.

Все еще сыро: ночью шел дождь.

Утреннее заседание, открывшее саммит, вселило в Люнеманна оптимизм. Земная делегация, подавленная присутствием политического противника, выглядела куда бледнее, чем в прошлую встречу. Иван Кхин, премьер Урала, плечистый и флегматичный, не вступал в споры, ограничившись репликой о том, что дело с Диким Портом имеют лишь внешние территории Ареала, а Земля занимается теоретизированием. Ценкович и вовсе не появлялся в крытом амфитеатре, однако в кулуарах действовал весьма активно. А среди дипломатов Лэтлаэк Начальник Порта приметил главу седьмого высокого рода.

Злополучный Хейальтаэ принадлежит к ветви Синна, той самой, что породила несколько поколений назад великого игрока Яльнемаэ, поэта и узурпатора. Его мастерство интриг куда скромней, но авторитет рода огромен и обладает большой ценностью. Родичи наверняка получили запись беседы Хейальтаэ с Начальником Порта, они благодарны Люнеманну: тот позволил Лэтлаэк сохранить лицо. И если Начальник предлагает скрыть неприятные факты, разве можно самим кричать о своем позоре? Хейальтаэ Синна по-прежнему Атк-Этлаэк.

Лаэкно всемерно поддерживают Начальника Порта.

У вас впечатляющая охрана, — усмехается в бороду Ценкович.

У вас — тоже.

Местра Чигракова восхищена вами.

Это взаимное чувство. Местер Элия, я очень давно жду возможности побеседовать непосредственно…

Понимаю, — суровея, поднимает ладонь уралец. — Итак, лаэкно натворили дел?

Консорциум «Аткааласт» и лично Хейальтаэ Синна, с которым вы знакомы… Атк-Этлаэк сымпровизировал. Это окончилось для него неудачно, но вскрыло некоторые проблемы.

Я слушаю.

Наша договоренность по поводу Терры-3.

Она остается в силе, местер Рихард, — кивает Ценкович. — Мы боролись с нелегальной добычей квазицитов долго и безуспешно. Пресечь ее невозможно — значит, нужно держать под контролем. Ваша помощь неоценима.

Люнеманн отмечает это «мы». Губернатор Терры-3 — ставленник Урала, колония практически принадлежит корпорациям семитерран, но об этом не принято говорить вслух. Триумвир откровенен.

И Начальник отвечает откровенностью.

Я считал, что контролирую ситуацию. Я ошибался.

Лицензия на браконьерство выдавалась группе «Шоган», проверенным и аккуратным специалистам. За ними стояли все те же «Фанкаделик» и Айлэнд Инк, но в этом случае Люнеманна более чем устраивало участие большой корпорации. Долговременные обязательства и ответственность. Айлэнд ценил свой нелегальный филиал и не пытался обвести Начальника вокруг пальца.

а потом «Аткааласт» решил поиграть с х’манками.

Торговый флот «Фанкаделик» был атакован. Весь биопластик производства Порта перехватили и задержали — с целью взвинтить и без того заоблачную его цену.

Но цены не поднялись.

Продукция лабораторий Айлэнда была каплей в море нелегального пластика.

Граждане Порта не могли действовать в обход лицензирования. Все проверено не один раз, а я имею основания доверять моим службам.

То есть, — продолжает мысль Ценкович, — под прикрытием «Шоган» действует кто-то еще?

Кто-то, не имеющий отношения к Порту.



Трапециевидная арка в конце аллеи отделана, точно кафелем, цельнолитыми золотыми плитами. Мелкие искры-блики, высеченные солнцем, дрожат над ними. Следуя плавным изгибам свода, узорной лентой тянутся письмена, предназначенные для любования, не для чтения. Под аркой раскинулась крупная мозаика, изображающая перспективу этой же аллеи так, как ее видят анкайи.

и все же человеческий мир узнается — как квадрат в тессеракте.

У левой опоры арки стоит, скрестив на груди руки, Л’тхарна аи Р’харта.

Скользящий взгляд триумвира, брошенный на ррит, говорит Люнеманну, что Ценкович все знает, и, весьма вероятно, уже все обдумал.

Боюсь, здесь нет места догадкам, — говорит тот. — Нашим службам я тоже имею основания доверять.

Люнеманн скептически кивает. Его аналитическая разведка не работает вхолостую.

Альтернативные лицензии, местер Элия, выдают на Древней Земле.

Семитерранин усмехается.

У нас и так достаточно поводов ее не любить.

Местер Терадзава считает, что Земля не пойдет на мои условия, — меланхолично сообщает Люнеманн, глядя в небо над венцом арки.

Они не признают ррит и не снимут оккупацию Кадары, — без лишней дипломатии соглашается Ценкович. — Дело здесь не в кемайле — выдать несколько хороших грантов, и через год будет эквивалент. Здесь — политика.

Я бы скорее вспомнил об уголовной ответственности.

Семитерранин хохочет.

Слишком аппетитное угощение, чтобы часто о нем вспоминать.

Люнеманн улыбается. Раскрытие некоторых тайн принесет Уралу огромную выгоду. Едва ли не всем высшим лицам Ареала придется уйти в отставку — и это в лучшем случае. Начнется новый раунд большой игры, перераздел сфер влияния. Кто знает, к чему он приведет…

Ценкович весело щурится.

Они обмениваются понимающими взглядами.

Л’тхарна шагает от арки. Он сейчас в ипостаси верховного вождя, и именно поэтому одет на человеческий манер. Охрана корсарского короля может щеголять воинской атрибутикой и наводить страх, но малейшая угроза в облике официального лица — и х’манки разом вспомнят, с кем они воевали в обе Космические. Силуэт облаченного в длинный плащ, невысокого для своей расы Л’тхарны похож на человеческий.

Когда-то Рихард перепутал. В сумерках, глядя со спины.

Без доспехов. Без зажимов на косах и браслетов. Даже ожерелье вождя Л’тхарна оставил: символ растиражирован в культуре х’манков и вызывает неприязнь…

Это не горшее из унижений, которые ему выпадали.

Рихард думает, что если разразится долгожданный скандал, с Кадары действительно могут снять оккупацию. В конце концов, существует же Декларация прав разумных существ. Должны снять.

Официальный представитель и верховный вождь расы ррит, — спокойно, почти равнодушно произносит он. — Л’тхарна аи Р’харта…

Ценкович, не колеблясь, протягивает руку.



Они продолжают прогулку. Беседа смягчается. Л’тхарна, чуть в стороне — сказываются годы работы — молчит, не вмешиваясь. Семитерранин не стал задавать рритскому вождю вопросов и выяснять степень его лояльности человеческой расе. Однако мера лояльности самого Ценковича Порту заместителя Начальника беспокоит.

Окрестности живописны донельзя. Вдали появляется группка анкайи в церемониальных облачениях — эттаин, чиновники высшего ранга. Люнеманн не выдерживает и снимает с запястья браслетник, ловя кадр.

Ценкович благодушно смеется.

И были они смуглые и золотоглазые, — цитирует он, хотя ни смуглыми, ни золотоглазыми анкайи назвать нельзя. — Древняя фантастика порой чудное чтение…

Кстати о фантастике, — улыбается Рихард. — Вы знаете, какие слухи о вас ходят?

Мы их коллекционируем, — доверительно сообщает Ценкович.

Люнеманн в задумчивости вертит браслетник, ища ракурс для нового снимка.

И насколько велика коллекция?

Преизрядна.

Евгеника? — предполагает корсар.

Куда же без нее? Хотел бы я знать, как мы это успели за пятьдесят лет… но если нравится — пусть будет.

Модификации генома?

С подробнейшими разведданными, — кивает триумвир. — Даже результаты экспериментов, отчеты, с риском для жизни похищенные из лабораторий Урала. Мне и самому интересно, чего добилась наша наука, так что я ознакомился. И это было поучительно, доложу я вам.

Рихард приподнимает бровь в ожидании.

Даже в специальной литературе не встречалось мне такого чистого шизоидного бреда, — мечтательно говорит Ценкович. — Не говоря уже о личной практике.

Зато какова легенда! — усмехается Рихард.

По литературному заказу на этот сюжет на Земле уже написано и распродано шесть романов, — разводит руками триумвир. — Один экранизируется.

Впечатленный Люнеманн хмыкает.

И если в кране нет воды, — философствует Ценкович, — то в этом тоже мы виноваты. Что здесь можно сказать? Здесь можно только сесть и заплакать. Если наши молодые специалисты более компетентны, чем их молодые специалисты, значит, мы занимаемся жесткой евгеникой. Это даже не паранойя. Это просто зависть.

Они добрались до самой арки: еще пара шагов, и под ногами окажутся камни мозаики. Становится жарко, но оба человека облачены в биопластиковые костюмы, и вещество, повинуясь воле хозяев, корректирует температуру. Ветер стихает, на парк опускается послеполуденная дремота, и, кажется, вокруг угасает всякое движение.

Ноздри Л’тхарны вздрагивают, желтые глаза сужаются, зрачок тает в золотой лаве. Он поднимает голову, и…

Дрожь.

Свист.

Пуля уже в воздухе, х’манку от нее не уйти.

У Л’тхарны не остается времени думать.

словно вернулись на миг старые, злые военные времена. Рывок гибкого мощного тела — удар — зверь и человек катятся, сплетенные, по камням, человека почти не видно, кажется, что сейчас ррит запустит клыки ему в горло, алая кровь зальет камни анкайского сада…

И звук выстрелов как нельзя лучше подходит к видению.

А потом человек в белом, как лебединое крыло, плаще, перекатывает неподвижного зверя на спину и тревожно склоняется над ним. Подползает, садится на подогнутые колени; осторожно поднимает голову ррит.

Черные веки разлепляются, приоткрывая кусочек помутневшего золота.

Р-рйи… х-хар-рдх-х… — во всегда чистой речи начальника охраны прорезается дикий древний акцент. Кровь вытекает с обоих краев пасти, зеленовато-черно-коричневая маркая жидкость хлещет Люнеманну на брюки, безнадежно губя белейший, от лучшего кутюрье королевский костюм.

Л’тхарна! — начальник Порта панически хватается за браслетник, сигнал тревоги по всем каналам и врача, врача, врача, немедленно! «Пули… — мечутся мысли, заставляя руки Люнеманна, спокойные руки пилота, дрожать, — сколько… в легких… позвоночник — цел ли позвоночник?!»

Это… ерунда, — почти чисто выговаривает раненый и жутко кашляет. — Р-рйи-хар-рд… все в пор-рядхке…

Когда врать научился? — остервенело выдыхает Люнеманн и сейчас же, сдавленно, — нет, я тебе умереть не дам…

Перстень с аметистом, перстень с бриллиантом: рука корсара оглаживает щеку Л’тхарны. Пальцев Люнеманна слабо касается язык ррит, и зрачки уходят под черные веки.

Рихард грязно ругается.



Семитерранин, прижавшийся к опоре под аркой, рефлекторным движением поднимает к уху браслетник: ему пришел вызов.

Элик, с тобой все в порядке? — тихо, по-русски спрашивает женский голос. — Какое-то у меня чувство нехорошее, уже десять минут как. Я уж на всякий случай… петь попробовала…

Ценкович молчит, закусив губу. Ассирийские глаза странно блестят.

Элик? — тревожится в трубке женщина, — Эличка?!

Спасибо, Тишенька, — шепчет он, — родная моя… уберегла.

Что?

Полный порядок, милая, — с прежней бодростью рапортует бородач. — Через полчаса буду.

Дожидаюсь…

Медленно, глядя прямо перед собой, Элия Ценкович, министр и триумвир Седьмой Терры, складывает браслетник и замыкает на запястье. Так же медленно подходит к оцепеневшему Люнеманну.

А ведь это не в вас стреляли, местер Рихард… — до странности мягко сообщает он, встречая дикий взгляд Начальника Порта.

В кого? — беззвучно уточняет тот, зная ответ.

В меня.




Глава седьмая. Заклятие крейсера.



В адмиральском кабинете было просторно. С электронных обоев сиял летний день где-то у подножия гор — полная суточная запись. Солнце катилось по небу как положено, не дергаясь и не пятясь украдкой за облаками. Рядом порхали бабочки, и светлые пики то ли Альп, то ли Карпат сияли вдали.

Трехмерная голографическая карта медленно вращалась над рабочим столом.

«Mare nostrum».

«Наше море».

Человеческий космос. Невесть откуда взялись слова: «наше море» было еще до того, как анкайский термин «Лараат» перевели как «Ареал» и официально приняли «Ареал человечества» с анкайским же делением на «область сердца» и два «круга кровообращения».

Пилоты часто вворачивают морские словечки — правда, безбожно их перевирая. Может, и «море» отсюда же...

Маунг думал об этом, глядя на карту. Со времен академии он ни разу не имел дела с такими крупными и четкими. Включен тактический режим: только ключевые точки. Планеты земного типа, базы, перевалочные пункты. Тонкие золотые иголки — это флотилии и боевые группы, сами они находятся в «ушках» игл, а лучи указывают направление движения. Едва ли не одна шестнадцатая Галактики уместилась здесь в пару сотен объектов. В режиме полного представления все зальет елочная мишура, серебряный песок «немых», бесполезных звездных систем.

Ракетоноску принял в объятия мобильный док. Его огромное внутреннее пространство не было смысла продувать кислородом, во время ремонта возрастал риск разгерметизации, и экипаж временно перевели в жилые каюты на флагмане.

Старшего офицера «Миннесоты» вызывали отчитываться к командующему. Капитан Карреру избегнул этой участи самым скорбным из способов. Расследование длилось недолго. Выяснили, что в рубке капитан был жив, а в медотсек его принесли уже бездыханным. Допросили Лэнгсона, который в упор не мог понять, при чем тут он.

Отчеты с вырезанной колонии на KLJ, состояние единственного эвакуанта, запись сеанса связи с «Йиррма Ш’райрой», и обширный инфаркт в результате. Капитана убила война.

И погиб он достойно.

Бортинженер и ремонтники разбирались с собственным начальством: главным инженером флота и наблюдателями от конструкторских бюро.

Что обсуждать с пилотами?

Маунг заподозрил неладное еще во время следственного эксперимента. Во-первых, необходимость такого эксперимента представлялась ему сомнительной. Он даже не знал, возбудили ли дело. Молодой следователь в ответ на этот естественный, с точки зрения Кхина, вопрос только буркнул что-то невнятное и уткнулся в планшет.

Патрику Маунг ничего не сказал. Патрик боялся следователя лично, хотя азиат был уверен, что за напарником не числится прегрешений. Ирландец был из людей, какие боятся отца, учителя, капеллана или полицейского просто так. Потому что они есть. Странно, но О’Доннелл не боялся христианского бога.

Впрочем, для этого он слишком твердо верил в «Миллениум Фалкон».



Оба пилота «Миннесоты» стояли перед рабочим столом адмирала Луговского в его кабинете, освещенном объемной картой космоса и динамической фотографией земных гор. Карпат. Татр. Аппалачей. Кхин, по чести сказать, не видел в своей жизни никаких. В деталях тактических карт он разбирался лучше, чем в земных пейзажах.

Вот самая яркая и толстая игла, летящая к Ррит Айар, Третьей Терре. Первый ударный флот. Вот Вторая Терра, пока принадлежащая врагу, пока — Ррит Иррьенкха. Вот редкие искры очерчивают полусферу — вторую линию обороны, эгиду «области сердца». Внутри полусферы, как в раковине, таится большая жемчужина, слишком большая и яркая для того, чтобы означать рядовой желтый карлик...

Это оно. Сердце.

Земля.

Садитесь.

Не предложение — приказ. Главный ксенолог Первого флота, отдавший его, казался все так же захваченным созерцанием карты.

Пункт второй в списке подозрительного. Где адмирал? Почему советник ведет прием в его кабинете?

Дома у Кхина подобную седину звали солью, перемешавшейся с перцем волос. Но кулинарные эпитеты как-то не прикладывались к этому человеку, возвышавшемуся, словно обелиск, среди иллюзорных гор.

Сайрус Ривера совершенно не походил на латиноамериканца. Длинное, лошадиное лицо, точно присыпанное бетонной крошкой, серые пустоватые глаза. Выцветший. Покрывшийся инеем. Неизвестно из каких соображений он был одет в штатское. Это не добавляло ему обаяния. Маунг подумал, что, должно быть, местер Ривера ждет адмирала Луговского. Мало ли по какой надобности командующий мог отлучиться и задержаться. В командном пункте у него больше дел, чем в кабинете.

Патрик шумно перевел дух. Следователь, посетивший недавно «Миннесоту», был с виду куда менее строг, чем главный ксенолог, а и то внушал ужас. От Риверы хотелось спрятаться под стол.

Я должен предупредить. — Ривера мазнул взглядом по лицам окаменевших от напряжения пилотов, вновь уставился на карту. — Моя манера поведения может показаться вам странной. Вызвать антипатию. Я ксенолог, и в данный момент работаю. Это значительно искажает психическую матрицу. Прошу меня простить, и, по возможности, не обращать внимания на странности.

Да, местер Ривера, — за обоих ответил Маунг.

Он поостерегся изобретать гипотезы и только велел себе быть еще внимательней и осторожней.

Кхин видывал ксенологов раньше. В том числе работающих ксенологов. Ривера — и здесь нет вариантов — специалист высочайшего класса. А стало быть, умеет быстро менять modus operandi. Кроме того, сейчас он может работать только «по ррит», а для ррит такое поведение, мягко говоря, не свойственно; вот если бы ксенолог проявлял агрессию открыто…

Адмирал сейчас в зале совещаний, — продолжил тот, по-прежнему не глядя на собеседников, — он любезно предоставил мне свой кабинет. Жилые помещения на «Древнем Солнце» не достроены до конца, и более подходящего места для беседы, к сожалению, не нашлось. У нас около трех часов.

Патрик испуганно глянул на первого пилота.

Мы готовы ответить на ваши вопросы, — твердо сказал Маунг.

Хорошо.

Пауза. Кхин, кожей чувствуя, как ирландец рядом сходит с ума, размышлял, что важного могут сообщить пилоты ракетоноски адмиральскому консультанту.

Ривера ткнул пальцем в один из лежавших на столе планшетов. Окинул кабинет внимательным взглядом: горы, альпийские луга, небеса, рабочий стол, озаренный сиянием «Mare nostrum», ряд стульев, два иссера-бледных измученных человека в форме военных пилотов…

Итак, — сказал он почти пафосно. — Я выключил камеры. А теперь расскажите мне, что на самом деле произошло.



Ты ко мне сзади тихо не подходи, — задумчиво сказал Лакки. — Я человек тонкой душевной организации. Я от испуга случайно убить могу.

Звучало это внушительно.

Учитывая, что говорилось дракону Фафниру.

Фафнир смотрел на Джека с интересом и пускал слюни на барную стойку.

То, что формально называлось «комнатой отдыха», и на «Миннесоте» действительно было комнатой с диванами вдоль стен и цветочными кадками, на крейсере напоминало средней руки ночной клуб. Иногда. Когда на электронных обоях включалась соответствующая запись. Вильямс из интереса спрашивала, какие есть еще. Оказалось, штук двести, от лесов и пляжей до музейных залов, но популярностью тихие фоны не пользуются.

Понимаешь, — сказала барменша (официальная должность — психолог), поместив на стойку приятной полноты бюст, — отдохнуть и расслабиться — разные вещи.

И все поняли, что она имела в виду.

Формально напитки крепче кефира тут не предполагались, но Морески, утонув в заменявшем кресло надувном мешке, уже похрапывал. «Он очень устал», — сочувственно говорила психологиня. Алек излил ей душу после беседы с Луговским, и она уврачевала офицера эликсиром из-под прилавка. Эликсиром подобревший Морески поделился с Лэнгсоном, отчего Лакки и разговаривал с Фафниром.

Дракон внимал.

За столом резались в карты — Крайс и Эванс с местными парнями. В стороне часть стены выделялась под киноэкран, и там измученный жизнью бортинженер «Миннесоты» смотрел, загнав в уши наушники, что-то мирное и семейное. Пару часов назад Морески еле оттащил от него взбесившегося Счастливчика: Лакки нашел инженера повинным в отказе двигателей. Сейчас псих успокоился и, похоже, напрочь забыл о его существовании.

В эту пору клуб был почти пуст, из экипажа «Древнего Солнца» здесь ошивалось человек пять, остальные — сплошь знакомые лица. Кто-то прилип к игровым автоматам, кто-то с головой ушел в виртуальную реальность и неизвестно чем там занимался. Барменша Лурдес, притулившись в дальнем углу, дуэтом с Венди журчала о своем, о женском; рыжей хватало такой терапии, и душевный разговор она запивала соком.

Испанка годилась Вильямс в матери. Пожизненную цветокоррекцию она сделала даже для ресниц, но блондинкой все равно смотрелась ненатуральной. Впрочем, и это не убивало южного обаяния. Венди сидела, сутулясь, подперев щеку кулаком, глаза размыто блестели. В мире и покое отчаянную тянуло поплакать. Лурдес слушала сочувственно; она действительно была психологом, «барменша» первого крейсера, и психологом по призванию.

Я обещала его ждать, — говорила Венди. — И два месяца ждала. А потом пришёл мэйл, он писал, что встретил какую-то медсестру и понял, что это и есть настоящая любовь, которая на войне и под огнем, а то, что у нас было — это детство и несерьезно. Я плакала, плакала, а потом пошла и записалась в армию. Ну да, сдуру, идиотка. Только оказалось, что я правильно сделала. Потому что еще через два месяца объявили тотальную мобилизацию, и меня бы все равно забрали. У меня еще выбор был, а так услали бы, как всех моих подруг, на Луну корабли строить. Говённая работенка. И, говорят, не платят ни хрена, потому что считают как военнослужащих…

Счастливчик как раз покосился поверх фафнирова спинного гребня, оценивая груди — круглые и тяжелые у Лурдес, нахально торчащие у Венди — и уловил смутное эхо беседы.

Луна, блин, — сказал он Фафниру. — Раньше, говорят, было: выйдешь ночью на балкон, а в вышине романтика плавает, небесное тело. А теперь сраная промзона над головой висит…

Дракон зачирикал и зачем-то показал в потолок кончиком хвоста. Выглядело это чрезвычайно глубокомысленно.

Ах ты мой маленький пушистик… — умилился Джек и протянул руку похлопать Фафнира по черепу. Тот упреждающе зашипел и открыл пасть, демонстрируя страшные зубы.

Понял, понял, — сурово буркнул Лэнгсон. — Ну чё ты, мужик? Свои…

Лурдес покосилась в их сторону и бросила дракону шоколадный батончик. Тот поймал лакомство в воздухе, не размениваясь на движение лапы или хвоста, сразу пастью — за долю секунды повернувшись на сто восемьдесят градусов. Лакки чуть со стула не упал.

Эпическая сила…

Углы губ Венди поползли в стороны.

Искусственные сумерки прорезала неместная же иллюминация, записанная неведомо где и когда. Приглушенная до предела, почти неслышная, неслась из динамиков музыка. Мэдиза Роу Кэрри, «Девочки на Земле», полугодовой давности хит. Лакки подумал, что дерьмо песня. Впрочем, саму Мэдизу он знал, в некотором роде, близко. Отпрыск мексиканки и афроамериканца, она была славна тем, что делала операцию по уменьшению груди, а не наоборот. Звезда охотно снималась голой, и поклонники имели возможность оценить как исходный вариант, так и результат. Исходными сиськами можно было два раза обмотаться для тепла.

Блестели, рассыпали блики фигурные бутылки и зеркальца, украшавшие стену за стойкой.

И? — спросила Лурдес. Она, точно дракон, не делала лишних движений.

Экстрим-операторша вздохнула тоскливо.

Меня сначала пытались на пилота учить, только это… ну, в общем… ну, типа… не способная я, — Венди кривовато усмехнулась. — Вот. А потом пришла объява, операторов живого оружия набор. Там было сказано, что добровольное дело, неволить не станут, если не сможешь… Мне интересно стало, я и записалась. Ну не хотела я на Луну… Я их с самого начала не испугалась. Не знаю, почему. Я сразу мастеру поверила, что они очень умные и все понимают. Говорю: «Привет!» А он меня кругом обошел и мурчать стал. Я и не поняла, к чему это, а все обрадовались так. Что? А, Фафнир… да это я теперь знаю, что дракон европейский, из сказки. А я имя в комиксе видела, не помню, в каком. Понравилось.

Это хрен знает что такое, — доверительно сообщил дракону Лэнгсон. — Пьяный я, а слюней напустил ты…

Фафнир! — проснулась Венди. — Ах ты сволочь!.. нагадил?!

Не волнуйся, — успокоила Лурдес. — У меня растворителя залейся. Тут же ваших целая рота, и за всеми звери ходят. Бывает.

Да?.. — неопределенно уронила Венди.

А потом?

Что — потом?

После Академии. Давно служишь?

Год — это давно?

Как посмотреть.

Верно, — экстрим-оператор поиграла толстодонным стаканом. Лурдес долила ей персикового сока. — Я сначала по наземным специализировалась. О DRF-77/7 слышала?

Господи Иисусе… — прошептала Лурдес, прикрыв глаза. Дотронулась до деревянной ацтекской маски, маленькой и черной, неподвижно, как приклеенная, лежавшей на ее груди.

Да не так все страшно было, — Венди сверкнула зубами, окинув шипастую громаду Фафнира горделивым взглядом. Тот почуял хозяйскую ласку и засвиристел в ответ. — Это потом раздули… Вот. Потом еще. Потом… к этим. Прикомандировали.

Ну и как? — с интересом спросила Лурдес.

Ничего, — Вильямс усмехнулась снова. — Воюем.



Маунг размышлял.

О’Доннелл тупо пялился в пол. Он всецело доверялся первому пилоту, который, очевидно, хоть что-то понимал в происходящем. Патрик не понимал ни шиша. Вдобавок он боялся Риверы, и еще больше — неизвестности. Рассказать? О чем? В чем их подозревают? При чем здесь главный ксенолог, если речь о каком-то преступлении? И при чем здесь, язви его в душу, пилоты?

Кхин незаметно закусил губу. Пауза затягивалась. Чем дольше они молчат, тем тверже Ривера убеждается в том, что им что-то известно. Маунг дорого дал бы за самый малый намек. Не знать, что именно ты не знаешь — есть ли положение хуже…

Я прошу прощения, местер Ривера, — наконец, тяжело проговорил он. — Пожалуйста, уточните, что от нас требуется.

У меня абсолютный доступ, — не чинясь, сообщил советник. Его интонации непостижимым образом напоминали о бетонных стенах и глухих решетках на окнах. — Иными словами, я располагаю информацией, к которой не допущен даже командующий. Я детально изучил все материалы. Меня интересует то, что можете рассказать вы. Пилоты. Возможно, имеет смысл расспросить артиллеристов и техников, но мне кажется, вы способны пролить больше света на случившееся.

Кхин поправил обшлага. Посмотрел в пол. Патрик почувствовал раньше, теперь и он чувствовал… Смотреть на Риверу тяжело. Это изматывает, как физический труд.

Итак, артиллеристы и техники? Стало быть, речь не о смерти капитана. Они-то не имеют к ней ни малейшего отношения.

Все время рейса капитан находился в постоянном стрессе, — сказал он, гадая, чего же на самом деле нужно Ривере. — Но он не считал это причиной для обращения в медпункт. Думаю, что его сердце…

Меня интересует другое.

Подробности разговора капитана Карреру с ррит? — предположил Маунг. — Но все записано, мы вряд ли…

Нет.

Кхин смотрел выжидающе. Сохраняя спокойствие. Он видел, что Ривере это не нравится. Ксенолог побарабанил пальцами по столу. Посмотрел в искусственную даль, предложенную щитовыми экранами.

«Миллениум Фалкон», — сказал он.

Простите? — изумился Маунг.

Это прописано в вашем досье, — ксенолог обошел стол и сел, наконец, в адмиральское кресло. Теперь от собеседников его отделяла карта. Овеянный ее лиловатым светом, в золотящихся искрах и иглах тактических объектов, Ривера казался каменным големом. Цивилизованным горным троллем.

Маунг Маунг целиком посвятил несколько секунд сосредоточению.

Талисман? — догадался Патрик и заторопился, нервно выламывая пальцы, — но… разве… они запрещены? Это же мелочь, просто для души…

Пусть это вас не смущает, — смилостивился Ривера. — Это не предосудительно, местер О’Доннелл. Просто досье содержит полную информацию о вас. А вы, местер Кхин?

Тот поднял глаза. Профессиональный, изучающий взгляд ксенолога пронизал насквозь.

Вы воспротивились, когда капитан потребовал снять амулет. Скажите мне, пожалуйста, что вы по этому поводу думаете?

Первый пилот «Миннесоты» опустил веки.

Верить, — проговорил он, — это своеобразная психотехника. В зависимости от склада характера порой очень эффективная. Но я по-прежнему не понимаю, какую информацию мы должны вам предоставить.

Ривера впервые улыбнулся. Так мог бы улыбнуться лёд.

Мы вместе с вами неторопливо идем к ответу.

Мысль Маунга лихорадочно работала, отсекая лишнее. Итак, талисманы, ксенология, техники, пилоты и артиллеристы…

Мне нравится ваша теория, местер Кхин, — продолжал Ривера почти дружелюбно. — Психотехника. Фотографии детей, жен, девушек — тоже по сути амулеты. Своего рода. От них нет никакого вреда. Так спокойнее, легче на душе. И сказочный кораблик, который выпутывался из любых передряг, — чем не талисман? Объект для медитации, верно, местер Кхин?

Маунг смотрел на Риверу. Почти ел глазами, как пристало смотреть на начальство. На чеканном темном лице было деловое внимание и ничего более.

Патрик уже улыбался в ответ на каменную гримасу Риверы. Поза его стала чуть менее напряженной. Ксенолог прекратил наводить ужас, и О’Доннелл смог перевести дух.

Есть легенда, — доверительно поведал советник. — Над дверью лаборатории одного великого ученого была прибита подкова. Однажды журналист спросил его: как он, образованный человек, физик, может верить в то, что подкова приносит счастье? Ученый — это был Нильс Бор — ответил, что он, конечно, не верит. Но подкова приносит счастье независимо от того, веришь ты в нее или нет. Итак, любезнейшие местеры, давайте на минуту примем точку зрения местера Бора и представим, что вера — не только психотехника. Что она имеет под собой реальные основания…

Он все говорил, все возражал сам себе, представлял сказанное шуткой, мало уместной в сложившихся обстоятельствах, Патрик все улыбался, кивая в ответ, тяжесть уходила, накал снижался…

Кхин чувствовал себя вбитым в пол.

Ривера знал.

Знал.

Главный ксенолог Первого флота, — по сути, главный ксенолог человечества. Он сугубый практик, в отличие от тех, кто работает на Земле в институтах. Специалист высочайшего класса. Он ничего не упускает из виду. И как ксенологу, ничто не кажется ему невероятным…

«Он не знает, — через силу напомнил себе Кхин, — он только подозревает».

Сжал зубы.

Теперь ясно, что означает фраза «я в данный момент работаю». Ривера не покривил душой.

Он работает «по людям».

Вы оказались в тяжелейшей ситуации, ваша гибель казалась неизбежной, но вы сидите передо мной целые и невредимые… — мягко говорил Ривера, — редкое везение, не так ли? Видите ли, я в данный момент проверяю одну теорию, до войны я занимался сравнительной ксенологией, далекие расы, цаосц, анкайи…

Маунг Маунг подумал, что магическое слово «анкайи» способно любую теорию перевести из разряда бреда в разряд гипотез. Непостижимая анкайская психика, необъяснимая анкайская техника. Маркер, сигнал органайзера: «Помни, мир сложнее, чем кажется».

Пресловутые анкайи не имеют никакого отношения к происходящему. Речь о людях, и только о них.

Но помнить стоит.

Это может быть очень важно для нас, — проникновенно вещал ксенолог, обращаясь уже к одному не в меру впечатлительному Патрику. — Для всех нас. Для человечества. Поэтому я прошу вас рассказать мне, что произошло — в этом аспекте, может быть, какая-то мелочь, неважное происшествие…

О’Доннелл призадумался. Он мог бы рассказать своему брату-пилоту, кому-то, посвященному во все тонкости дела. Тому, кто считает естественным и «Тысячелетний Сокол» перед экраном, и розового пупса, сидящего на нижней палубе у гравигенераторов жизнеобеспечения. Банку пива, которую ставят «пакостнику» артиллеристы. Аксельбант, который цепляют на шею дракону экстрим-операторы. Но отчитываться о всякого рода талисманах, приметах и удачах перед главным ксенологом флота по меньшей мере неловко.

Первый пилот молчал. Ривера просительно улыбался.

И Патрик решился.

Лакки удачу залапал, — сказал он. — А ее тратит от этого.

Подробно, пожалуйста, — велел Ривера с заметным облегчением. — Лакки? Счастливчик? Кто это?



А жалко, что Т’нерхма драпанул, — кровожадно заметил Счастливчик.

Венди засмеялась, подозвала Фафнира и стала чесать ему шею. Тот блаженно застыл, устроив морду ей на колени. Операторша машинально погладила его по черепу. Эту броню и пуля не пробивала, но вид дракона свидетельствовал, что женская ласка пробивает ее с легкостью.

Лакки подумал, что рыжая смотрит на свое живое оружие тем же взглядом, что Ифе — на гитару.

А то бы ты его пополам порвал, Лакки? — съерничала Венди. — Половину съел, половину на потом оставил?

Я ожерелье хотел, — лирически признался Лэнгсон, подняв затуманенный взор.

Ожерелье? — поинтересовалась Лурдес.

Форменное ожерелье командующего, — привычно повторил Лакки. — В нем килограмм десять, наверное…

Дорого бы дали?

Дорого… это дело второе. Я его хочу на себе подержать. Мечта у меня такая. Сфоткаться — в ожерелье и с ножами рритскими. Вот он я.

Есть к чему стремиться, — резюмировала Лурдес и от щедрот плеснула Лакки еще хмельного. Джек, поняв, что женщины хотят его видеть, перебрался ближе к ним и нацепил на иссеченное лицо улыбку покуртуазней. Выпил, провозгласив: «За дам!», после чего сообщил Лурдес, что она не умеет разводить спирт. Лурдес хмыкнула: «Не нравится — не пей».

Динамическая фотография на стенах пошла на новый цикл. Сцена клуба озарилась цветными огнями, по краям вскинулись голограммы цунами, упали на игрушечный зал в глубине стены. По колено в плещущейся лазурной воде начали танцевать русалки в купальниках из одних стразов. Цикл был короткий, от силы пара часов, и даже Венди наблюдала его третий раз. Лурдес поколебалась и поменяла запись.

То был Берлин, — объяснила она. — А это Токио.

Лэнгсон поглядел на японок в кукольных костюмах с пушистыми ушками, заскучал и повернулся к Венди.

Интересно, — мечтательно сказал он, намереваясь продолжать беседу, — а что Т’нерхме будет за быстрый драп от х’манков?

Разнос от начальства, — злорадно предположила экстрим-оператор. — На ковре.

И будет он на ковре в неудобной позе… — философски протянул Лакки.

Какое у тебя пристрастие к неудобным позам.

Это математика.

Чего?!

Сама смотри: неудобная поза — это плохо. И неприятная личность — это плохо, — ухмылялся Джек. — А неприятная личность в неудобной позе — это очень хорошо. Минус на минус дает плюс. Ясно?

Да пьяный ли ты? — усомнилась Лурдес. — Больно умно разговариваешь.

Лакки всегда такой, — тепло ответила Венди. Она щурилась, рассматривая джековы шрамы. Серые волосы, ясные насмешливые глаза. — Он умный.

Я сказал — спирт разводить не умеешь, — осклабился Джек. — Разве ж это градус?

Уж какой есть. Много вас посасывает, а ресурс не возобновляется, — навела строгость Лурдес и заметила: — Драпанул — не драпанул, а повезло вам — кому сказать, не поверят. Они же ни разу не выстрелили! У вас там что, кто-то душу дьяволу продал?

Ага! — хохотнул Лакки, — мы летучие голландцы, и я лично тоже труп... Нет.

Он посерьезнел внезапно, огляделся. Лурдес смотрела выжидающе, точно в самом деле ей интересно было, что скажет подвыпивший, весело блажащий Счастливчик. И Венди ждала, заразившись от психологини этим сторожким вниманием.

Джек шмыгнул носом.

Это все потому, что у нас баба есть, — сказал он и развязно добавил. — А у тебя, Лу, еще выпить есть?

Перетопчешься, — в тон срезала Лурдес. — Какая еще баба?

У нас баба есть, — заговорщицки повторил Лэнгсон, почти ложась грудью на стойку и разглядывая бюст Лурдес под тугой кофточкой. — Она удачу приманивать умеет. Она, это… птица.

Полные губы Лурдес сложились в понимающую усмешку. Венди вздохнула и уставилась в стакан. Лакки был умный и трезвый, и пьяный: говорил красиво и чушь нес нестандартную.

Крайс-воздвигнись в стороне швырнул на стол карты и издал клич победы.



Патрик говорил. От облегчения он говорил много и подробно, подбадриваемый деловитыми кивками Риверы. Кхин молчал. Ксенолог к нему не обращался, кажется, его вполне устраивала версия О’Доннелла. Первого пилота она тоже устраивала. «Болтай, дружище! — безмолвно умолял Маунг. — Ну же, заболтай его! Давай про пупса, про Лакки, про пиво, про Хана Соло… только не про Ифе Никас. Мы еще хотим жить. Ты ведь хочешь, верно?»

Трудно не понять, что Ривера серьезен. Легко предположить, чего он хочет… в общих чертах. Кхин сомневался, что ксенолога интересуют пластмассовые игрушки. Чужую веру можно запретить, но нельзя отнять.

Патрик еще что-то лепетал, когда Ривера движением руки остановил его.

Благодарю вас, местер О’Доннелл, вы очень мне помогли. Можете быть свободны. Местер Кхин?

Маунг внутренне вздрогнул.

Что-нибудь добавите?

Патрик, успокоившийся и веселый, улыбнулся ему глазами и зашагал к двери. Чуть сутулясь, неверной походкой: каменный ксенолог вымотал его. Вспомнилось об «энергетических вампирах», но Маунг чувствовал, что здесь дело в другом.

Вы что-нибудь добавите? — с нажимом повторил Ривера.

Кхин повернулся к нему. «Добавлю», — подумал он почти мстительно.

Около месяца назад, — уверенно и твердо проговорил первый пилот, — мы получили довольно серьезные повреждения. Астероид. В ходовых генераторах пошла рассинхронизация. По минимальной амплитуде. Ее не смогли вовремя обнаружить. Когда мы встали перед необходимостью скорректировать курс, неполадка открылась. Враг не вел огня, так как единственный фрегат не представлял опасности для се-ренкхры с «большой свитой». Я полагаю, ррит хотели перерезать экипаж в рукопашной. Реализовать традицию охоты. Но, по счастью, невдалеке пролегал курс крейсера «AncientSun».

Так, — согласился собеседник. — Но вы не упомянули о паре деталей. Возможно, вам они неизвестны. Во-первых, «Древнее Солнце» пошел в глубокий космос на двадцать дней раньше проектного срока. Во-вторых, по численности и огневой мощи Первый флот превышал «большую свиту» «Йиррмы» менее чем в два раза. А чтобы ждать от ррит отступления, их нужно превосходить по меньшей мере впятеро.

Я интересуюсь ксенологией, — признался Маунг, подумав, что Ривера наверняка знает о нем и это. — Но только индивидуальной, не тактической.

Разумеется, — благосклонно усмехнулся Ривера. — Тактическая ксенология суть предмет военной тайны... И в-третьих: чем меньше и слабее противник, чем явственней разница весовых категорий, тем скучнее охота. Ррит смеялись над вами, предлагая помощь. Но с появлением в поле зрения «Древнего Солнца» ситуация изменилась. По вам должны были дать залп. Но этого не случилось.

Кхин молчал.

Пауза затягивалась.

А ведь вы знаете что-то, — с сожалением проговорил ксенолог. — Я же вижу. Возможно, вы скрываете что-то совершенно бесполезное и бессмысленное, но находите же нужным скрывать…

«Зачем она вам? — думал Маунг, глядя, как Ривера встает и подходит, высокий, каменный, страшный. — Она слабая и больная. Вы ее убьете. Зачем она вам?»

Черт бы вас подрал с вашей круговой порукой, — печально сказал Ривера, наклонившись к самому лицу Кхина. — Это какая-то омерта. Мы вам что, враги?

«Нас? — отстраненно подумал Маунг. — Кого — нас? Кто мы?»

Я готов сообщить все, что знаю. Но, прошу вас, задайте конкретный вопрос.

Хорошо, — ксенолог отвернулся. — Везунчики. Люди-талисманы. Люди, которым служит случайность. Вот за кем я охочусь. Назовите имя.

На «Миннесоте» нет живого талисмана. Ни животного, ни, тем более, человека.

Ваш коллега только что назвал имя.

Что?

Глубоко же вы задумались, местер Кхин, — Ривера помедлил. — Сержант Лэнгсон утомил вас. Он издевался над людьми, он трогал ваши амулеты, он дебоширил. Но, тем не менее, на него не поступило ни одной жалобы. Его даже не гнали из рубки. Счастливчик Джек. Лакки.

«Патрик, трепло, мы все должны тебе, — Маунг возликовал. — Он промахнулся!» Кхин сделал все, чтобы Ривера уловил его хорошо скрытое волнение. Ксенолог отечески сощурился.

Я бы не назвал его талисманом «Миннесоты», — торопливо заговорил Маунг. — В последних рейсах ракетоносец выполнял роль пассажирского лайнера, так как…

Это неважно.

За спиной у Риверы легко и эфемерно порхали две бабочки.



Шагая по коридору, первый пилот «Миннесоты» почти улыбался. Случайная деталь, нередкая кличка направила Риверу по ложному пути. Ксенолог, до войны изучавший анкайи, человек, помнящий, что мир сложнее, чем кажется — он некстати воспользовался бритвой Оккама и выбрал самый простой ответ.

Теперь, скорее всего, Лакки переведут. Вместе со взводом, или нет. Могут даже повысить, чтобы не волновался. Был же он офицером.

Итак, все вернется на круги своя, «Миннесота» вновь начнет выполнять задачи, подходящие ракетоносному фрегату, в рубке воцарится мир и спокойствие, а майор Никас в минуты досуга будет упражняться в игре на гитаре. Петь. Сочинять песни о том, как война закончится, и все они вернутся домой…

Беспокоило Маунг Маунга лишь одно.

«Мы вам что, враги?»

Когда ксенолог произносил эту фразу, в кабинете присутствовали лишь он и Кхин. Патрик не походил на человека, поддерживающего заговор молчания. Он сказал все, что имел на уме, Ривера не мог этого не понять, и отослал пилота, когда тот начал повторяться.

Выстраивая логическую цепочку, Кхин вынужден был допустить существование некого математического множества, к которому принадлежал и сам. Множества людей, которые согласно молчали, отказываясь открывать Сайрусу Ривере тайну.

Какую?

Не знать, что именно ты не знаешь... Вероятно, Ривера очень далеко продвинулся в своих исследованиях. Впрочем, он ученый. Кхин умел смотреть и видеть — и только. Научный метод дает определенные преимущества.

Интересно, что Ривера станет делать с Лэнгсоном. И каким образом поймет, что Джек — не тот счастливчик, который ему потребен. Времени мало. Судя по тактической карте адмирала, приближается большое сражение, до него месяц или даже немного меньше. Долговременного плана по карте Маунг, конечно, определить не мог, но по всему выходило, что цель «Древнего Солнца» — планета, несколько лет называвшаяся Террой-3.

Ррит Айар.

Ксенолог так уверен в победе, что даже на боевом посту продолжает научные изыскания?

Это тоже разумная позиция.

Если будет победа — к чему терять время?

Если не будет… то все равно.

Маунг вошел в каюту, снял браслетник и, не раздеваясь, лег. Он слишком устал, чтобы медитировать, в мозгу крутилось слишком много новой информации, непустых мыслей. Лучше примириться с ними, чем упрямо гнать, добиваясь чистоты и сосредоточения.

Прощай, Лакки. Звероподобный сержант со шрамами от когтей ррит, золотыми руками и тучей ненужных вещей в седеющей голове. Лэнгсон собирался поступать в университет, когда началась война. Маунг узнал это от капитана, и сразу подумал, что Лакки бы поступил точно и еще с поощрительной стипендией… Но жили Лэнгсоны не на Земле, а в колонии, всей семьей, и по той колонии пришелся один из первых ударов. Джек уцелел чудом — каким, в досье не указано. Он еще не был Счастливчиком, когда пошел драться. Потом стал. И вроде как не думал с тех пор уже ни о чем, кроме войны.

Университет. Латынь.

Медицина? Лингвистика?

Философия?

Маунг готов был поверить даже в последнее.

Однажды он, расслабившись, смеха ради попробовал представить себе доктора Лэнгсона — в дымчатых очках и белом халате, без художественной росписи по лицу и матерщины. Доктор обаятельно улыбался широким американским ртом и говорил длинными гладкими фразами. А потом тренированное медитациями сознание Кхина сыграло с ним шутку. Доктор Лэнгсон поправил очки, сверкнул сквозь них фирменным взглядом — белым, веселым и жутким, и Маунг понял, что его сейчас будут оперировать без наркоза.

Философ из Лэнгсона получался еще брутальнее.

Отсутствие образования Лакки философствовать не мешало, делал он это любовно и со вкусом. Теория боевых зайцев впечатляла даже в своем вопиющем дилетантизме и полупьяном изложении. Лэнгсон полагал, что человечество, столкнувшись с ранее неизвестной угрозой, реагирует как живой организм. Адаптируется к экстремальным условиям, формируя своеобразные клетки-фагоциты, или, по другой аналогии, особей-воинов. Тех, кто способен противостоять врагу.

Люди, мягко говоря, небезобидные существа.

Если не сравнивать с ррит.

Парни Счастливчика, которые без дрожи в коленях встречали развлекающихся врагов — и портили им веселье. Те, с кем бок о бок он проходил по таким адам, перед которыми меркнет любая фантазия. На вкус Маунга, их бы железными гориллами звать. То ли чувство юмора у всех оказалось одинаковое, то ли так сработал авторитет Лакки, но боевыми зайцами они себя признавали с бурной радостью. Несокрушимыми и великолепными. Держись, клыкастый, я твой страшный сон!..

В этих играх не бывает ничьей, выжить и победить — одно и то же, и чтобы сравняться с врагом, людям придется стать еще менее безобидными.

Сказав под конец чудовищное слово «мультиструктурность», Лэнгсон добавил «мля» и дал понять, что на этом его интеллектуальная фаза завершилась.

Маунг чуть усмехнулся и подумал, не в том же ли направлении мыслит местер Ривера. И какой презанятный диспут получится у него с сержантом Лэнгсоном, буде дойдет до диспута…



Сайрус, — сказал она, — ты был прав. Ты их чуешь носом, я всегда это подозревала.

Ривера толкнулся ногой, отъехал вместе с креслом от стола, над которым светился голографический экран с полудюжиной трехмерных графиков. Местра Гарсиа стояла, клоня голову набок, со всепонимающей усмешкой, которая неизменно приводила его в восхищение. Эта женщина имела в себе что-то истинное, животное, положенное природой. То, от чего большая часть представительниц пола отказалась пару сотен лет назад.

Лурдес? — с полуулыбкой проговорил он, думая в эту секунду больше о корабельном психологе, нежели о деле. — Ты что-то узнала?

Мне так чертовски повезло, что я подозреваю саму себя, — сладко прожурчала Лурдес.

Ближе к делу, — почти нетерпеливо потребовал Ривера.

Это корабельный медик.

Она прошла через комнату и присела на край стола. Одну из стен занимал щитовой экран, но сейчас был выключен, чтобы не отвлекать внимания от голограммы. Светло-серые стены, такой же потолок, пол — на тон темнее. Сайрус чувствовал себя комфортно в такой цветовой гамме.

Медик? — переспросил Ривера. — У меня другие наработки.

Прямым текстом мне было сказано, Сайрус. Она умеет приманивать удачу.

Даже так? — пробормотал тот, погружаясь в задумчивость. — Впрочем, женщина… это более вероятно. А кто… источник?

Некий Лакки. Сержант Лэнгсон, Джек.

Ксенолог поднял бровь. Лурдес засмеялась низким грудным смехом.

Немного выпивки, Сайрус, — объяснила она. — Мое чудесное спиртосодержащее зелье. И, вовсе не исключено, мое личное обаяние.

Ривера молчал. Прихватил зубами губу, задумавшись: эта едва не детская гримаса на немолодом малоподвижном лице казалась чем-то чужеродным.

Лурдес заглянула в голограмму.

Опять статистика?.. Сайрус, боюсь, вряд ли что-то…

Ксенолог молча поднял ладонь.

Хорошо, — согласилась Лурдес. Посмотрела в потолок. — Лэнгсон, конечно, не докладывал мне прямо. Он сказал, что у них «есть баба». Но на «Миннесоте» в рейсе находились только две женщины. Экстрим-оператор Вильямс и медик Никас. Вильямс в тот момент сидела у меня под носом и к словам Лэнгсона отнеслась с насмешкой.

Это ничего не значит. Ее тоже нужно отработать.

Конечно, — снова согласилась психолог, ласково и чуть снисходительно. — Но у меня есть еще кое-что.

Я весь внимание.

Записи.

Что ты имеешь в виду?

Ракетоносец все же эвакуировал с Кей-Эль-Джей одного живого. Мальчик, предположительно Уивинг, все время находился в медикаментозном сне.

Это интересно, — медленно сказал Ривера. Сполз в кресле чуть вперед, принял расслабленную позу, опустил голову на грудь. Так он любил размышлять.

Им с Лурдес не нужно было объяснять друг другу: если в медотсеке занята койка, бортовой компьютер выделяет сегмент памяти под запись камеры наблюдения.

По крайней мере, в отношении Никас у них достаточно информации. Если врач и вправду, в соответствии с уставом, находилась в медотсеке неотлучно. Если нет — это тоже послужит знаком… Индикарта главного ксенолога флота не знала, что такое запрет доступа. Некоторое время оба душеведа смотрели на экран. Грузилась и переформатировалась запись.



Айфиджениа чувствовала себя ненужной. На «Миннесоте» маленький медотсек целиком принадлежал ей: ее хозяйство, почти дом на борту летучей стальной коробки. Фрегат сейчас латали и подновляли в мобильном доке, а экипаж переселили на «AncientSun». Тут были свои врачи, медсестры, большой лазарет, много техники. Местре Никас предложили отдохнуть. Вроде отпуска. Жилые помещения на крейсере, пусть даже недостроенные, не в пример просторнее кают ракетоноски, здесь есть оранжерея, большой клуб…

Ифе побаивалась идти в клуб и не хотела навязываться кому-нибудь из знакомых. Надеялась, что придет Джек и расскажет что-нибудь. Но сам захочет и придет сам, а не после гитары и зова.

Она сидела в почти пустом лазарете, у койки маленького Тери Уивинга, и думала.

«Ладья моя Солнце стремит свой упрямый бег».

Когда Ифе поняла, что и о чем пела, то сначала ошалела, потом перепугалась. Казалось, она сделала что-то предосудительное. Так нельзя. Нельзя управлять людьми. Им это не нравится. Даже кошмар приснился — о том, что ее отдали под трибунал за превышение полномочий и использование военной мощи человечества в личных целях.

А ррит ушли, не выстрелив.

как случилось и возле овеянной скорбной славой планеты «Три семерки», DRF-77/7. Ай-аххар, уже подготовив орудия для залпа, так и не дал его. На близких орбитах, на таком расстоянии, что сканеры видели даже минимальное изменение конфигурации, сопутствующее подготовке огневых систем. Фрегат «Тацумару», аналог ставшей родной «Минни» — «уайт стар»… Изрешеченный, с едва дышащим жизнеобеспечением, дважды на скорую руку латаный чуть не прямо в бою, он просил одной ракеты, чтобы развалиться на части. И части эти, в отличие от полуавтономных модулей «соларквинов», не давали экипажу шанса на спасение.

Ифе не помнила, что она сказала тогда. Может быть, ничего. Слишком боялась. От страха или от недостатка кислорода она впала в полуобморочное состояние — и почувствовала себя словно размазанной по всей звездной системе «Трех семерок». Успела удивиться, какие, оказывается, планеты крохотные по сравнению с пустотой, в которой плавают; тотчас поняла, что это не пустота… Но важно было другое, не звезда, не двенадцать планет, два астероидных пояса и внешнее пылевое облако, а — еще крохотнее, но неизмеримо значимей — соринки сплошного металла. В некоторых была жизнь, в других уже нет. Где-то в области печени парила искра-соринка «Тацумару», к ней близилась другая, и если продвинуться немного вперед во времени, неразделимо слившемся с пространством, то там была уже только одна живая соринка…

Ифе задержала дыхание.

Ай-аххар, по-рритски «мать красоты», не счел занятным добивать полудохлую дичь.

Ушел.

Редко получалось так удачно. Еще и поэтому мучил страх. Ифе слишком хорошо помнила — в сердце ее было выжжено — что случилось потом. Потом, когда она пела жизнь Григорию Никасу, старшему брату.

ай-аххар ушел добивать гордую «Леди Лу». Один из тех самых «соларквинов», которые куда сложней уничтожить. Полуавтономные модули, составляющие корабль, способны не только выступать в качестве спасательных капсул, но даже вести огонь.

Модуль, где остался Григорий, продержался дольше всех. Чудом выдержал несколько попаданий; жизнеобеспечение работало как часы, орудия стреляли…

Потом вышел боезапас.

Тогда цйирхта «Се’тау» поймала упрямую капсулу в грависеть и повела за собой. В то время люди уже понимали, почему и зачем делается такое.

Злые, ощеренные х’манки. Бесстрашные. Дерущиеся до последнего.

Славная добыча, которую почетно убить руками.

Традиция охоты.

На модуле все еще работала связь. Только аудио, не визуальная. Они просили дать по ним залп, умоляли не оставлять врагу на костяные бусы, но в зоне стопроцентного попадания стрелять было некому, а дальше — нечем. Ифе слышала голос брата.

Уходящая «Се’тау» еще не покинула систему, даже не разогналась толком. Близилась к пылевому облаку, проходя через грудь Ифе от плеча к плечу. И когда живая соринка покинула ее сердце, Айфиджениа задержала дыхание.

В модуле отказала терморегуляция. Космический холод убил соринку за долю секунды.

не песня. Одно лишь наитие, предощущение, пред-мысль. Но потом Ифе все-таки сложила слова. Как эпитафию.


Выпал жребий тебе — горек и лют.

Перед мраком отступает рассвет.

Я тебя невыносимо люблю,

И поэтому пою твою смерть.


После того случая она долго ничего не могла. Думала, что убив, кончилась насовсем. И благодарила, не зная, кого — небо, силу, мир, себя — за то, что может больше не решать. Не делать выбор.

вернулось.

Прежде Айфиджениа считала, что разобралась в своих способностях. Она не чудотворица, не делает ничего сверхъестественного, противоречащего мировым законам. Только выбирает самое подходящее из того, что может случиться.

После явления Первого флота она перестала что-либо понимать. Думала, не спала ночами, мучилась, пока не решила твердо, что время покажет. Она еще попробует что-то сделать, и тогда, возможно, разберется во всем.

Теперь Ифе размышляла, не сложить ли песню из того, что она чувствовала, шептала, слышала, перебирая струны на «Миннесоте», после того, как Джек, с прекрасной дикцией полиглота, перечислял рритские корабли — «Йиррма Ш’райра», «Рхая Мйардре», «Се’тау», «Се аи Кхимра»… Отдельные слова, образы, обрывки строк, один нежданно вырвавшийся куплет о соловьиных долинах, и одна главная строка, звучащая снова и снова, полыхающая как огонь. Несложенная песня грезилась окровавленной, точно вышедший из чрева младенец. Слишком много войны.


Ладья моя солнце стремит свой упрямый бег

сквозь море мороза, лишенное берегов.

Маяк неверен, и вод безопасных нет.

Пусть будет ей плыть легко

по телам врагов.


Так нельзя. Такое тяжело петь. Но Ифе чувствовала себя должницей. Она не смогла бы ответить, кому и чего именно должна, но она превысила свой кредит — намного, на столько, что и не придумаешь, как вернуть.

Время терпело. Стальная баллада для крейсера «AncientSun» должна будет родиться.

Но не сейчас.

Сейчас Ифе сидела в большом лазарете «Древнего Солнца», у койки Тери, и придумывала другую песню, теплую песню о хорошем, для маленького человека, который заглянул в глаза гибели и с тех пор разучился жить. Ничего не пела, даже не шептала под нос, и зачехленная гитара была спрятана в каюте под койкой. Айфиджениа не собиралась петь, пока не придумает все до конца. Да и смотрелась бы она странно, притащившись упражняться в игре в лазарет…

Иной раз получалось само. Она не сразу выучилась управлять собой. Можно обойтись и без песни, просто сидеть и молчать; не в песнях дело, не в словах, даже не в намерении и желании. Не нужно хотеть. Тому, кто очень хочет, мир позволит добиться, но никогда не даст даром, просто так, сам не заметив щедрости. Нужно забыть себя, став созвучной миру, и тогда чуть-чуть подкрутить колок…

Но песней удобней.

Айфиджениа сочиняла слова.


Слушай меня, я слушаю лунный свет…

Переводи его речь на язык молчания,

Накладывай чары.

Чуешь шорох в сухой траве?

Это бродит брага тумана, псы одичалые…


Слушай меня — заря начинает петь,

Переводи ее шелесты речью радости.

Веселые вести:

чуешь шорох в сухой траве?

Это, крадучись, ветер ласковый возвращается.


Слушай меня, смотри, поверни назад…

Шорохом эхо отчаяний, злыми воплями.

Два шага до воли.

Обернись, посмотри в глаза.

Призываю силу, защиту, верного воина!


Слушай меня — я слушаю лунный свет.

Слушай меня — я слушаю песнь зари.

Слушай меня — я слушаю сердца стук.

Слушай.


Собака…

Медичка не вздрогнула. Показалось, что в белой тишине над койками прозвучала ее собственная случайная мысль.

Собака, — чуть уверенней шевельнулся обметанный рот.

Айфиджениа ахнула, вскочила, наклонилась над изголовьем, ловя сонный затуманенный взгляд.

Тери, милый?

Мальчик поднял веки, чуть потянулся. Медленно облизал губы. Ифе счастливо, неверяще улыбалась.

Ну привет, — гундосо сказал где-то вдали Счастливчик Джек.



Черт возьми! — прошептал Ривера, уставившись в экран горящими глазами. — Черт возьми!

Лурдес покосилась на него настороженно.

Она не просто делает это, — на лице Риверы пылало вдохновение. — Она знает, что делает. Она умеет! Это невероятно.

Внутри голограммы сидела маленькая майор медслужбы, знающая, что к ракетоносному фрегату «Миннесота» приближается враг. По одну сторону от нее лежал мертвец, по другую — спящий. Майор Никас сидела и задумчиво перебирала струны гитары. Что-то напевала под нос.

Потом утомленно опустила голову, и на обечайку инструмента упали темные капли.

через две минуты после появления «Древнего Солнца» в зоне сканирования.

Сайрус встал. Ноздри его раздувались.

Это невероятно. Лу, ты понимаешь, что это значит? — Ривера схватил ее за плечи, грубовато встряхнул. Лурдес не пыталась высвободиться, лишь усмехалась ему томной сытой усмешкой. — Она делала это сознательно!.. Мы победили!

Он схватил Лурдес в объятия и оторвал от пола. Та ахнула от неожиданности, вцепилась в широкие плечи. Сайрус закружил ее по комнате и, поставив, наконец, на ноги, жадно поцеловал.

Ксенолог не ошибался, местра Гарсиа действительно не любила сублимироваться. Она находила Риверу отличным самцом. Научные заслуги, звания и посты адмиральского консультанта выступали в роли убитых мамонтов. Лурдес была умна по-женски, умна и тщеславна. Сексуальная связь, вид сильнейшей магии, приобщала ее к великому больше, чем работа, которую она выполняла для Сайруса.

О да.

Азаров, Джеймсон, Ривера. Физика, генетика, ксенология. Трое величайших. Пусть, пусть третьего еще не успели оценить сполна, все еще впереди…

«Известно, что человек сам формирует окружающую его реальность, — сказал он. — Но некоторым это удается лучше других». Пока на земле, в питомнике биологического оружия, ксенологи-теоретики ищут орган, диапазон частот, волну, на которой экстрим-операторы разговаривают со своими драконами, Сайрус Ривера дерзко идет дальше. Ставя неизвестные способности расы Homo на службу ей самой.

Местра Гарсиа легко и сладко улыбнулась лучшему из мужчин.

Итак, — сказал Ривера. — Айфиджениа Никас. Уменьшительное звучит как «Ифе»… Ифе.

Помолчал. Желваки играли на скулах, точно он перекатывал имя на языке, желая распробовать вкус.

If. «Если». Символично. Если что-то может случится теоретически, она способна заставить это случиться…



На столе под картой, отражая ее синеватое свечение, лежал листок электронной бумаги, исписанный дурным почерком от руки. Буквы и точки в овалах, стрелки, короткие неразборчивые фразы. Уже позади разработка плана в трехмерности, многократные обсуждения, бесчисленные правки, бессонница… это самый старый, первый набросок, грубый черновик. Диспозиция, общая тактика, предполагаемые действия противника, вспомогательные удары боевых групп «Шторм», «Янтарь» и «Акинак». Пути отступления.

Битва у Ррит Айар.

Битва за Третью Терру.

двадцать три часа тридцать минут по условному земному времени. Первый ударный флот неуклонно шел намеченным маршрутом. Флагман, тяжелый крейсер «AncientSun», первый представитель нового типа кораблей «Тодесстерн», неторопливо достраивал себя изнутри. Дневная смена располагала личным временем, включалась в работу ночная. Индекс целостности приближался к ста процентам.

В помещениях, отведенных для отдыха личного состава, сержант Джек «Лакки» Лэнгсон в нарушение устава пил бессовестно разведенный спирт и развлекал женщин.

Но это к делу не относилось.

Что за чушь вы несете? — спросил адмирал Луговский без раздражения, с одним любопытством.

Китель висел на спинке кресла, галстук был ослаблен, верхние пуговицы сорочки — расстегнуты. Адмирал только что провел сеанс прямой связи с Землей и испытывал сильное нервное утомление. Впрочем, положение вещей его устраивало. Средства нашли, марсианские верфи форсировали строительство, имелись все шансы, что «Ямамото» успеет на помощь «Солнцу». Кроме того, флот наконец-то получил дополнительный мобильный док. Пусть не новый. Дефицит места в доках не давал Луговскому покоя.

Имя Станислав, слишком длинное и ярко-этническое, не подходило для карьеры. Его звали Стэн. Но менять фамилию на «Луговски» Стэн не соглашался никогда.

Адмирал занимался серьезными делами, решал насущные проблемы и, сказать по чести, вначале предположил, что Сайрус явился развлечь его. Это было вполне в духе Риверы. Но по мере того, как сухой и серьезный по-обычному ксенолог излагал суть вопроса, изумление флотоводца росло.

С какой стати мне производить кадровые перестановки — сейчас? И для чего?

Мне необходим этот человек.

На крейсере хватает медперсонала.

Не как ассистент. Как объект эксперимента. У нее присутствует крайне редкая генная мутация.

Черт-те что, — хмыкнул Луговский.

Позвольте с вами согласиться, — медленно улыбнулся Ривера. — Я понимаю, что нельзя назначить человека подопытным кроликом. Пусть она просто находится на корабле в своем профессиональном качестве. Она отличный врач.

Профессиональном? — суше переспросил адмирал. — Знаете что, Сайрус? Через двадцать дней плюс-минус десяток часов будет столкновение. Не забывайте, что вы тоже находитесь здесь в своем профессиональном качестве. Занимайтесь своим делом!

Только им я и занимаюсь, Стэн.

Я чего-то о вас не знаю? — почти угрожающе поинтересовался Луговский.

У вас превратное представление о моей специальности, — непринужденно ответил советник.

Раздражение исчезло внезапно, как рукой снятое. Луговский знал об этой особенности Риверы — умении заражать неколебимым спокойствием. Подчас пользовался сознательно, требуя присутствия ксенолога даже там и тогда, где оно очевидно не требовалось. Тот относился с пониманием.

То есть? — буркнул адмирал.

Ошибочно думать, что ксенология изучает инопланетян, — проговорил Ривера.

Помедлил. И разъяснил, глядя на оснеженные пики неведомого хребта:

Ксенология изучает любые формы чужих.



Мы оставили там собаку, Джек, — прошептала Ифе.

Где?

На Кей-Эль-Джей. Его собаку.

Ну не возвращаться же теперь за ней, — резонно заметил Лакки.

Тьфу на тебя, — сердито шикнула Айфиджениа. — Помолчал бы.

Лакки покосился на эвакуанта. Злополучный мальчишка с натугой катал зрачки туда-сюда, пытаясь разглядеть их. Мотнулся кадык на тощей серой шее: Уивинг звучно сглотнул.

Позови тутошнего врача, — угрюмо попросил Лакки. — Поговорить надо.

Медичка хлопнула глазами.

Джек…

Серьезное дело.

Он не стал разговаривать в коридоре, хотя Ифе, приревновавшая своего пациента, хотела побыстрее разобраться с Джеком и вернуться — туда, где над недобитком хлопотал главврач «Древнего Солнца». Полковник медслужбы был неравнодушен к майору Никас, потому и взялся исполнять просьбу лично. Счастливчик потихоньку приревновал сам, но виду не подал. Птица знала, что не красавица с виду, но не знала, насколько притягательной становится, когда щебечет по-своему...

Они сидели в каюте Ифе, Джек понуро разглядывал свои ботинки и старался не смотреть на выгнутый бок гитары, упрятанной под медичкину койку.

Что, Джек? — спросила, наконец, Птица. Ясно стало, что начинает волноваться.

Джек не хотел, чтобы она волновалась.

В общем, вот, — пробормотал и прокашлялся.

Что?

Во рту пересохло, слюна превратилась в клей и намертво стянула горло. Балагур и умник Лакки разучился толкать гладкие речи.

Ты только не волнуйся, — выдавил он. — Тебя на «Древнее Солнце» переводят третьим врачом.

Ифе озадаченно глянула на него.

Почему? — проговорила едва слышно.

Лакки шумно вздохнул и сгорбился, упираясь локтями в колени.

Откуда ты знаешь? — чуть громче спросила Птица.

Морески сказал. Ему приказ пришел. Ты только не волнуйся, ладно?

Я не волнуюсь. Я не понимаю, почему. Здесь же есть третий врач, он хороший специалист.

Не в этом дело.

А в чем?

Долго объяснять.

Айфиджениа открыла рот. Закрыла. Опустила бледное личико.

Ты только не волнуйся, — в третий раз повторил Лакки.

Они долго молчали. Потом долго говорили вроде бы ни о чем — о «Миннесоте», покойном капитане Карреру и его дочери-музыкантше, о Кей-Эль-Джей, Тери Уивинге и его будущей судьбе — сироте прямой путь в одно из военных училищ, примут без экзаменов, а продлись война еще лет шесть, он встанет в строй — о Первом ударном флоте, лунных верфях, втором крейсере «Ямамото Исуроку», и о страшно далекой, родной, зеленой Земле.

О Земле в ту пору вообще говорили редко. Плохая примета. Много будешь говорить — не увидишь. Но Ифе — Птица, главная примета из всех, что есть, сама по себе; и с ней было можно.

После этого у Джека хватило сил признаться.

Это я виноват, — сказал он. — Я сболтнул.

Ифе скорбно опустила ресницы.

Как же вы теперь?.. — шепнула после долгой паузы.

Как все, — развел руками Лакки.

И внезапно резко, с натугой, точно выныривая с глубины, повеселел.

Я тебе про боевых зайцев рассказывал? — бодро поинтересовался он.

Рассказывал, — Ифе слабо улыбнулась, понимая, что Джеку не хочется видеть ее пасмурной и тоскливой.

А ты у меня зайчиха особого назначения, — и Счастливчик погладил ее по склоненной голове.

«Миннесота» увозила людей с SKJ-56/9, промышленной колонии. Там был рудник, а комендант планеты фальсифицировал списки жителей, чтобы снизить официальную выработку и положить часть дохода себе в карман. Разница оказалась фатальной для воздухоочистки. Жилые отсеки переполнились, люди лежали в коридоре, стараясь дышать как можно реже и не полной грудью. Плыло зловоние. У старика-казначея начался сердечный приступ. Он плакал и каялся, и просил усыпить его до смерти, чтобы не отнимать воздуха у остальных — ведь он знал, что творит комендант, и имел долю…

Комендант молчал.

Тогда Ифе пела жизнь. Молча, без гитары, потому что вокруг были люди… Джек видел ее.

«Ты ведь Птица, — сказал он ей потом, когда ракетоноска уже вернулась на базу, донеся живыми всех до единого, и комендант с казначеем пошли под суд. — Я знаю, у меня когда-то во взводе такой парень был. Его отделению везло, как чертям, раз от раза. Пол-взвода в расход, а у них легкие ранения. Я как-то удивился вслух, а он честный оказался. Рассказал».

«Что с ним случилось потом?» — спросила Ифе.

«Орден с ним случился. В офицерскую академию он ушел…»

Тогда он впервые смотрел на нее так, как сейчас — голодным собачьим взглядом. И так же жизнерадостно улыбался, от уха до уха, растянув исписанное шрамами лицо. Ифе поежилась.

Вот, — сказал Лакки странным четким голосом. — Зайцы, да… адаптивные механизмы. Псевдоподии. Человечество, оно, если надо, хрен-те что может выдать... коллективный разум. Как термитник. Знаешь, как термиты специализируются?

Знаю, — грустно сказала Ифе. — Ты уже рассказывал.

Ага… — выдохнул Джек. Глаза ясно блестели. — Вот я термит-солдат. Челюсти, шипы, вся хрень. А ты — королева.

Не мели чепухи.

Я знаю, что говорю. Управление вероятностями, внушение, целительство. Ты мысли не читаешь, часом?

Нет.

Вероятности все равно круче, — почти завистливо сказал Лэнгсон.

Ты не знаешь, как это тяжело! — горько бросила Ифе.

Но ты это действительно можешь, — он покачал головой. — Войсковая шаманка. Ушастая…

Встал, обнял ее и поцеловал — как сестру.

Ты будешь петь вечно, — глухо сказал Лакки, глядя на Айфиджению с дикой пустынной тоской. — А я сгнию.



У Ррит Кадары, мира царствующего, не счесть заплетенных кос, обильно смоченных влагой жизни; драгоценные кольца, унизывающие их, многократно бессчетны. Ареал людей раскидывался в ту пору, когда прочие расы еще не владели речью, и долгое, долгое время в ледяных безднах остывала лишь кровь людей, пролитая людьми же. Сколько славных, овеянных легендами войн отпраздновали они! И пришедшие позже сполна вкусили сладости сока артерий и вен. Чудо кровопролития многажды освящало безбрежный космос.

Ныне вновь грядут победа и ликование, отрадные Цйирхте, вождю мужских богов, угодные Ймерхши, Великой женщине.

Т’нерхма аххар Цаши аи Н’йархла стоит на капитанском помосте в упоре на четыре, точно готовый сорваться с места и прыгнуть. Гордая голова опущена, веки прикрыты, височные косы касаются пола. Командарм размышляет.

«Даже ничтожный ирхпа рассвирепеет, если умело его дразнить», — сказал Р’харта, великий среди людей, победитель, стяжавший славу и обильно проливающий кровь врагов. Тысячу лет, с тех пор, как у Ррит Чрис’тау были разбиты флоты цаосц, бесчисленные, как песчинки Аххарсе, соляной пустыни у подножия южных отрогов Тхир — тысячу лет люди не знали лучшего праздника.

Кому бы пришло в голову, что мягкотелые х’манки могут стать таким славным свирепым врагом?

Верхняя губа Т’нерхмы вздергивается, обнажая сверкающие клыки, но веки его по-прежнему сомкнуты. Он напрягается в прыжковом упоре, и управляющие ходом корабля косятся на него, незаметно потягивая ноздрями воздух. Но командарм спокоен, в его запахе нет недовольства.

Когда дети играют с мелкой дичью, нет забавы в том, чтобы быстро настигнуть и убить ее. Лучше прихватить когтями и отпустить; снова и снова, душить, валять по земле, рвать не насмерть, чтобы добыча почувствовала вкус своей крови, вдохнула запах своей смерти. Придет минута, живое мясо, наконец, почувствует себя мертвым — и как бы на миг превратится в воина.

Убийство станет деянием чести, когда, в агонии собирая все силы, добыча с неведомой прежде яростью рванется к твоему горлу.

Так люди раздразнили ничтожных х’манков.

Впору в манере лаэкно назвать «второе лезвие» Т’нерхмы Атк-Этлаэком, Мастером игр.

Х’манки сумели отбросить от своего зловонного логовища «Кхимрай Х’йарну», прекрасный «одаряющий смертью» В’йагхры аи Тхаррги. Звездная система х’манков оказалась набита оружием до последней степени. Пусть оружием примитивным, слабым, смешным; но едва не с каждого камня, кружащего подле желтого карлика х’манков, поднялось по ракете. Сопровождение «Хйарны» выбили почти целиком.

Люди хохотали, одобряя. Кто мог помыслить, что мягкотелые настолько воинственны? Это развлекало.

Потом показал зубы сам Хманкан.

Весь Ареал людей от восторга вспорол ладони когтями, любуясь, как огрызаются х’манки. Ар-ха! Не только недоброжелатели, но и друзья подзуживали В’йагхру, брата Р’харты, говоря, что не следует дразнить ирхпа, если не можешь с ним справиться. В это время «Кхимрай Хйарна» уже не в состоянии был атаковать снова… В’йагхра, придя в неистовство, вознамерился разбить «одаряющий» о поверхность Х’манкана, уничтожив тем самым миллиарды копошащихся х’манков и бесповоротно погубив биосферу планеты. На этом война бы окончилась. У х’манков нет и не было колоний, с которых можно нанести хороший удар.

Р’харта отозвал брата.

Хманкан уцелел, а х’манков охватило боевое безумие.

Теперь они горят жаждой убийств и побед, они рвутся большой стаей к Айар, уже вновь именуя ее Третьей Террой. Мягкопалые собрали последние силы, они алчут перекусить врагу горло, и теперь, наконец, эта война становится воистину прекрасным занятием, торжественным обрядом, угодным наставникам, вождям и богам. Р’харта решил, что пора встретиться с тварями в истине. Возможно, что после сражения, когда х’манков уничтожат, даже матери пожелают прибыть на Айар и жить на ней.

Ррит Айар — лишь одна из окраин, даже не провинция, просто свободное место. Айар хороша, богата жизнью, здесь можно растить детей: для каждого возраста, от годовалых карапузов до подростков, готовых к инициации, найдется подходящая дичь. Но Айар слишком далека от Кадары. У людей достаточно обжитых планет. Даже учитывая всю присущую им, хищникам, неуживчивость, в Айар нет спешной надобности.

Но смочить этот мир кровью врага — прекрасно.

Меркнут узоры, нанесенные на стенные панели кровью ящеров хехрту. Мониторы словно уснули, все значения стабильны, меняется лишь положение корабля в пространстве… Командный пункт «Йиррма Ш’райры» заливает свет, и в этом сиянии священное ожерелье командарма точно плавится, переливаясь огнями. Как лава при извержении вулканов Йинд-Тхир. Как ледники горной страны Ненэрхар, озаренные восходящим солнцем. Тонкой работы зажимы на многочисленных косах украшены самоцветами, бросающими снопы разноцветных искр. Раскосые, совершенной формы глаза Т’нерхмы обводит природная черная кайма, свойство редкостной красоты, знак звенящей чистоты крови.

Во второй раз людям не потребовалось пугать х’манков до расслабления внутренностей. Достаточно было пощекотать им брюха, поиграть мышцами, прорвав спешно выстроенную червями оборону, чтобы предсмертная ярость вновь полыхнула в вялых сердцах. У х’манка всего одно сердце, лишь одно, поэтому х’манку не хватает сил для накала чувств, достойного воина.

Хорошо бы для сражения за Айар им достало злобы и гнева. Пора начинать праздник.




Глава восьмая. Райские птицы.



Нитокрис остановилась, поднялась на задние лапы, задрала голову. Лилен, умостившаяся на любимой ветке, протянула руку. Только ей дозволенное святотатство — гладить по носу Великую Мать.

Броня была гладкой, точно отполированная, и теплой.

«Я рожу новую женщину», — хлынули сквозь пальцы Лилен неспешные, величавые мысли, окрашенные благосклонностью. Нукты-самки умели думать на человеческий манер, словами, намного лучше, чем самцы, но с людьми общались меньше. Нитокрис и ее сестрам не свойственно было выдерживать паузы или начинать издалека.

«Ее имя будет Джанарна. Некоторое время так звали твою мать. Это подходящее имя».

Спасибо, Нитокрис, — прошептала Лилен.

Женщины-драконы живут долго… столетия.

«Я ничего не делаю для тебя. Это имя нравится мне».

Лилен ощущала недовольство Нитокрис. Старшая досадовала, что не может ничего сделать для названых сородичей. Убитый маленький мужчина приходился ей другом и собеседником, убитая содеяла много достойного, их дочь слишком юна и несмышлена для хорошего мщения.

«Как мне отомстить, Нитокрис? — Лилен развела руками. — Кому?.. Что бы ты сделала на моем месте?»

«Я бы родила много сыновей, — бронированная морда опустилась к земле, хищно покачиваясь, страшный хвост описал размашистый полукруг. — Много. Я бы сделала так, что им не потребовались бы ни радость охоты, ни интересные истории, ни зачатие новой жизни. Только убийство. Такие сыновья растут очень быстро. Они бы выросли, они бы нашли и отомстили».

«Мы так не можем, Нитокрис».

Досада Старшей полыхнула языком пламени.

«Я знаю».

А зачем новая женщина? — спросила Лилен. Ей не хотелось сейчас думать об убийствах и мести. — Из-за того, что будет новое место для гнезд?

Маленькие думающие существа имели слабость думать, что разводят больших думающих существ для своих целей. Великая Мать, позабавившись, простила бы слово «питомник» и Лилен; у той просто язык не поворачивался говорить такое, видя Старейшину.

Нитокрис наскучило говорить словами, и девушка охотно окунулась в волну образов, эмоций и пред-мыслей. Великая Мать одобряла распространение сородичей, появление новых прайдов. Давно пора было заняться этим, а не коснеть в уюте жаркого приморья. Но сама она не хотела и не могла покидать область своей власти, а прочие матери слишком привыкли к этой земле. Переселиться выразили согласие две юницы, сверстницы Лили Марлен, еще не высидевшие ни одной кладки, да Ития, годами ненамного превосходящая их. Она в детстве привыкла к прохладе и прослышала, что на новом мире холоднее, чем здесь.

«Не везде, — подумала ей Лилен. — Там тоже есть места, где жарко».

Но Ития желает другого. И ей самой доведется стать Старейшиной, чтобы решать.

По этому поводу Нитокрис испытывала двойственные чувства. Ей не нравилось, что сущая девчонка станет равной ей, но она вспоминала себя, и не могла не радоваться схожести мыслей, той же властности, той же надменности материнства. Иддвелга и Чимурен, юницы, тоже чуяли это и признавали в Итии Старшую.

По стволу вскарабкался Дельта и уселся рядом с девушкой. Он предвкушал переселение, новую еду и новую охоту. Много свободного пространства. Ития, его супруга, решит родить много детей, так много, что будет совокупляться со всеми мужьями прайда.

Лилен засмеялась и пихнула его в бок кулаком. Дельта полушутливо зашипел.

«Кто станет говорить с ними? — подумала она для себя, не для нукт. — Я же не смогу, если буду сниматься…» До крайности неприятно было представлять, как ее настоятельно попросят. Кроме нее некому. Где он, тот, с кем согласны говорить матери прайдов? На свете и в лучшие времена отыскивалось всего пять-семь человек мастеров.

А на кого рассчитывали папа и Игорь, когда договаривались? Уж точно не на Лилен. И Игорь вряд ли собирался улететь насовсем на свой Урал, оставив папу единственным мастером.

Все это тревожило.

Нужно было пойти и обсудить с дядей Игорем не только это, но и кучу других вещей. Запрос на получение индикарты Урала давно выслали, но ответ еще не пришел. Семитерране волокиты не любили, у них все делалось быстро или не делалось вообще, и потому у Лилен на душе скребли кошки. Конечно, слова Игоря и Анжелы имели вес, но обычно поручителей требовалось больше, а Майк еще сам не закончил с оформлением. А вдруг что-то случилось? Изменились правила? Лилен не сомневалась, что легко сдаст экзамен по языку — кто знает, что семитерране спросят на психологическом тестировании?..

Пойти и поговорить, все выяснить — чего проще. Но там бродит Чигракова, со своим бархатным взглядом, цепким и изучающим, с плавными движениями сытой львицы. Лилен порой казалось, что Таис любит женщин и просто хочет ее, но интерес семитерранки меньше всего походил на вожделение.

Чего ей нужно?

Лилен не боялась. Никогда не замечала за собой трусости. Тем более нечего было бояться у себя дома, в питомнике. Что, кроме орбитальной бомбардировки, может угрожать мастеру, окруженному драконами?..

Чигракова знает, что.

Обещала сказать — но, закончив допрос, тут же ушла составлять какие-то документы. Отчет, наверное… И словно забыла о существовании Лилен.

«Лакуна в мульти-поле», — подумала девушка и попыталась представить, как это.

Ей подсказали.

Гигантская, всеобъемлющая, захлестывающая землю и небо от горизонта до горизонта психоэнергетическая волна поднялась и стала. Скрывшаяся за нею Нитокрис издала глухой рык, похожий на отдаленный гром.

Волна не была мыслью. Ощущения, впечатления, данные всех рецепторов нукты, от привычного зрения до таких чувств, которым люди не имели названий — все это переменялось, обновлялось, двигалось, все это было жизнью и не имело конца.

А потом явилось ничто: бьющиеся, пульсирующие живые волны распались, как гнилая ткань. Возник провал. Пустота. Она продержалась некоторое время и ушла, не выдержав соперничества с буйством жизни, но ужас ОТСУТСТВИЯ таял долго, отдаваясь колотьем в груди.

«Лакуна, — повторила Нитокрис, раздумчиво, не торопясь. — Словами говорится так? Я запомню».

Лилен сглотнула. Дельта вытянул хвост за ее спиной, заподозрив, что мягкокожая женщина ухитрится упасть с ветки. Та оперлась на угловатое черное плечо. Нитокрис смотрела снизу.

«Отчего такое бывает?»

Великая Мать не знала.

«А Таис говорит, что знает», — не удержалась Лилен.

Морда нуктихи медленно поднялась ближе.

«Мягкокожие бывают разных пород. С иными можно поговорить. Иные этого не заслуживают. Иные разговаривать не способны. Эта новая женщина издалека — она похожа на тебя».

Что?! — вот уж такого Лилен не ожидала услышать. С виду маленькие мягкокожие существа для нукт были настолько же одинаковыми, как нукты — для людей. Драконам приходилось учиться замечать цвет волос и кожи. Навряд ли Нитокрис имела в виду, что они с Таисией обе светловолосы — но больше у них не было ничего общего.

Мысли Старшей окрасились чем-то похожим на смех.

«Как среди мужчин выбираешь первого мужа? Как среди мягкокожих выбираешь собеседника? Не всякий пригоден».

Лилен подалась вперед, рискуя свалиться.

«Таисия — мастер?!»

Нет. Она не собеседница никому.

«Но если?..»

Возможно. Приди она юной в Джеймсон, с мечтой найти спутника из числа детей Нитокрис, и к ней бы вышел славный острозубый мужчина, умеющий защищать. Возможно…

Пытаясь разобраться в теряющих оформленность мыслях нуктихи, Лилен потерла виски. Встряхнулась. Нахмурилась.

Нитокрис думала: новая женщина сказала смущающие слова. Мягкокожая, прибывшая издалека, не походит на прочих. И может знать то, чего не знает она, Великая Мать.



Не нравится мне этот текст… — самоуглубленно пел Майк, не поднимая взгляда от электронной бумаги. — Не нравится мне этот текст…

Лилен постояла в дверях, глядя, как режиссер сдувает падающие на нос пряди. Подумала, что Макферсону дали новую игрушку. Вот он сидит, вертит ее так и эдак, как дитя малое, и ничего больше его не волнует. Была старая игрушка, детектив с двойным убийством — надоела. Бросил, не доиграв…

Все-таки не в ушах дело. Не во внешности.

Творческий человек, да…

А где дядя Игорь? — спросила Лилен. Вопрос пришлось повторить, громче и отчетливее, потому что Майк не сразу осознал присутствие в комнате кого-то нового.

Втроем уехали в поселок. То есть оба Мариненко и местра Чигракова.

Зачем? — она больше подумала вслух, чем спросила, но Майк неожиданно оказался в курсе.

Пока единственная зацепка — экраноплан, про который ты вспомнила, — сказал он, осторожно потирая уставшие от работы глаза. — Его пытаются идентифицировать. Сначала местер Игорь просто позвонил, и ему ответили, что сканеры ничего не записали. Никакого экраноплана не было. Но местра Анжела заподозрила, что в полиции что-то знают и боятся. И, может быть, при личном разговоре скажут. Затереть записи-то — плевое дело…

Лилен поскребла ногтем дверной косяк. На душе стало легче. И Майку не надоело искать разгадку, и жутковатая Таис действует.

«Она — добьется».

Если Таисии Чиграковой что-то потребуется узнать… уж на что сама Лилен нервно устойчива, а противиться не смогла.

Час назад ей начинало казаться, что всем все равно. Дело уберут подальше, забудут, спишут, получится, что мама и папа умерли сами, все нормально, и очень злой женщине Лилен некому окажется мстить…

А что ты делаешь?

Майк с хрустом потянулся, перегнувшись через спинку кресла назад. Блеснул улыбкой, горделивой и любящей, как мать над ребенком.

Сценарий правлю.

Лилен без лишних слов пододвинула табурет и уселась рядом.

Сайрус Ривера у Ли подчеркнуто страшный, — охотно стал объяснять Майк; он подустал, хватка музы разжалась, самое время было расслабиться. — Вообще-то, судя по всему, он такой и был. Неприятный тип. Тогда еще не знали, что тесный контакт с далекими расами может деформировать психику. Не существовало техники безопасности для ксенологов. Ривера несколько лет пытался разгадать тайну мышления анкайи, не преуспел, зато изуродовал себя сильно. Но в фильме об этом не будет, чтобы не создавать лишних линий. А так он получается штампом — Главный Злодей чистой воды. А он не злодей. Он крупный ученый и много важного открыл. Надо его смягчить.

Дэлор его не любит, — глубокомысленно сказала Лилен, просто чтобы что-то сказать.

Майк засмеялся.

Но уважает.

А Фафнир будет в цифре?

В крайнем случае, да, — Майк потупился. — Но я надеялся, что кто-нибудь из твоих знакомых… в смысле, из нукт… Там же немного, по большей части павильоны, а Третью Терру я хочу дать натурными съемками, такая природа, глупо не дать…

Майк, — посуровела Лилен. — Это невозможно. Это запрещено.

Кем? — наивным голосом спросил Макферсон и даже глазами похлопал.

Мастера запрещают.

Ты же мастер. Запретишь? Лилен, ну пожалуйста! Я раньше не видел различия, а теперь вижу, живой дракон двигается не так, как модель. И как ты с ними… играешь, все эти ваши, не знаю, как называются — броски, поддержки? — такого не додумывались рисовать, такого никогда не показывали! Лилен!

Та вздохнула.

А с Терры-7 ничего не приходило? Учебный год скоро начинается, мы и так уже не успеваем…

Лицо Майка исказила страдальческая гримаска.

Сейчас, — послушно прокряхтел он, наморщив лоб, — сейчас переключусь…

Переключаться с игры на игру Майк еще мог. Порой даже хотел, для разнообразия и освежения мыслей. Но выныривать из собственных миров и возвращаться к реальности ему было тяжело.

Лилен терпеливо ждала.

Местер Игорь сказал, — наконец, отчитался Макферсон, — что там отнеслись очень хорошо. С пониманием. С Земли могут не отдать документы, сейчас это практикуется. Свободной иммиграции на Урал нет, так пытаются препятствовать тем, кого пригласили. Но новые документы сделают, без проблем. Меня на последний курс режиссерского зачислят, заочно, и «Кошек и колесницу» за дипломную работу засчитают. Про тебя не знаю, может, придется социологию экстерном, но посмотрим…

Да с индикартой-то что? — подалась вперед Лилен. — С гражданством?!

У нас же приглашения, — улыбнулся Майк. — Предварительное дается сразу, как их выписывают.

А постоянное?

Макферсон скорбно засопел.

Лили… — стыдливо попросил он, — давай мы теперь будем говорить по-русски? Ты же, кажется, хорошо знаешь…

Лилен не удержалась от улыбки.

Ты у меня полиглот, — ободрила она. — Сдашь. А как с тестированием быть?

Режиссер почесал нос.

Ну если они хотят нас видеть, — рассудительно предположил он, — наверное, не задавят?..



Возвращающуюся «крысу» Лилен вышла встречать загодя. Летучая машина еще не успела показаться в виду, когда Дельта почуял ее приближение и сообщил подопечной. Звонить кому-нибудь и спрашивать та не стала, боясь помешать.

Двери поднялись. Первой на землю выпрыгнула Чигракова.

Одного взгляда на ее лицо хватило, чтобы все понять.

Лилен хватанула ртом воздух, как рыба. Забыв о неприязни, потянулась к Таисии, но семитерранка, не видя ее в упор, отошла на несколько шагов и достала сигарету, уставившись куда-то в переплетение веток. Раньше Лилен не замечала ее курящей.

Недружелюбный вид Таис перестал раздражать.

Анжела не поднимала глаз.

Тий-пай? — вполголоса спросил Игорь у Чиграковой. Та кивнула. — Можно мне?

Жена мастера, врач, не возразила, когда он затянулся успокаивающей нервы травой с Лэтлаэк.

экраноплана не было. Ни на одной записи. От спутников позиционирования на орбите до дешевых, рассчитанных на рыбьи косяки рыбацких сканеров — ни одна существующая система наблюдения не сохранила сведений о рейсе вне расписания.

Это не значит, что тебе показалось, — сказала Таисия, и теперь-то Лилен смотрела ей в рот. — Это значит, что они использовали новейшую систему маскировки. Военную. Ты, кстати, — семитерранка одарила ее странноватым взглядом, — тоже не должна была почувствовать.

Я медитировала.

Таисия кивнула.

И ты… мастер. — Она произнесла это почти насмешливо, но ирония относилась не к Лилен и ее способностям, а к чему-то иному.

Удивление мастер решила отложить на потом.

они ожидали подобного. Семитерранка, ксенолог-дипломат, начала работать «по людям», вычисляя среди чиновников и полицейских поселка тех, кто мог быть причастен к преступлению.

Безрезультатно.

Она работала недолго, глупо было ждать мгновенного результата, и надежда оставалась — но начальник участка осторожно взял Игоря за плечо и отвел в сторону. И предупредил, озираясь, едва слышным шепотом: если уважаемый мастер будет настаивать на версии убийства, ему, начальнику, ничего не останется, кроме как написать рапорт в вышестоящую инстанцию. В Город. Тамошние сыскари ненамного опытнее, инструкции есть инструкции — и городские свяжутся с Древней Землей.

А следователь с Древней Земли заинтересуется не тем, как можно вызвать у человека инсульт на расстоянии, а тем, куда летал недавно местер Мариненко, куда собралась эмигрировать дочь Вольфов, и откуда явилась местра Чигракова. И все это кончится плохо. Могут фальсифицировать доказательства, даже причину смерти переписать. Никто не станет слушать, что нукты чуют намерения людей. Проще простого окажется найти в питомнике человека без алиби. И осудить его по всей строгости закона. Учитывая же, что убитые представляли ценность для человечества и являлись гарантией безопасности боевых нукт…

Это будет наказание, — раздувая ноздри, прошептала Лилен. — Наказание за то, что мы пытались узнать.

Да.



Смеркалось.

Таисия снова курила, стоя на крыльце. Она утратила часть самоуверенности, и вместе с нею — плавность движений. Ленивая грация ушла, осталась стремительность хищницы. Выражением лица Чигракова почему-то напомнила Лилен Майка, читающего негодный текст.

Нитокрис внезапно заинтересовалась делами мягкокожих. Игорю пришлось почти час объяснять ей, что к чему. Он измучился и после ужина сразу ушел спать. Анжела прибирала со стола. Майк, весь день просидевший над сценарием, болтал с шебутной Улянкой: они отлично понимали друг дружку.

Местра Таис, — позвала Лилен.

Темные глаза обратились к ней.

Если я почувствовала экраноплан потому, что я мастер, — начала девушка, — почему папа не чувствовал приближения… этих? Почему их не чуяли нукты? И как можно вызвать у человек инсульт на расстоянии? Вы обещали рассказать.

Я обещала рассказать про лакуну в мульти-поле, — хладнокровно напомнила Таисия и затянулась.

Я понимаю, что все взаимосвязано. — Лилен отбила подачу.

Семитерранка улыбнулась краем рта.

То, что я сейчас скажу — гипотеза. Ее надо доказывать. Надеюсь, ты это понимаешь.

Безмолвный кивок. Лилен намеревалась добиться ответа, а не выяснять отношения.

Было две системы маскировки, — проговорила Таис. — Одна, на экраноплане — обычная военная разработка, усовершенствование того, что уже есть. Вторая, которая создала лакуну, — качественно новый уровень. Не маскировки и не военных технологий — науки. Такие… устройства пока недостаточно мощные, чтобы укрыть большую машину.

Как они убили… — выдохнула Лилен. Не смогла договорить.

Таисия опустила глаза. Порыв ветра сбил пепел с ее сигареты. Донесся аромат тий-пай.

Целили в мастеров. И поэтому оружия не потребовалось. — Она помолчала. — То, что я назвала «второй маскировкой», можно применять по-разному. Ее активировали над вашим коттеджем. Может, излучение пробило дом насквозь, может, они просто рассчитали место. Твой отец связался мыслью с нуктой, твоя мать велела что-то своему биопластику — и центры в мозгу, ответственные за телепатию, выжгло.

А Малыш?.. — прошептала Лилен. — Он же… нукты же… все время…

Нукты вообще могучие твари, — негромко, не глядя в ее сторону, сказала Таисия и затушила окурок. — Им просто неприятно.

Лилен закрыла глаза. Открыла.

А на Седьмой Терре, — проговорила спокойно и ровно, — есть такое?

Из дверей выглянула Анжела.

Холодает, — сказала она. — Идите в дом.



Могучие твари Мыш и Колючка шустрили под окнами.

Майк пожелал всем доброй ночи и отправился на боковую, а Анжела попросила Лилен уложить Улянку. Друзья наперебой переговаривались с подружкой, не давая той успокоиться. Скоро «Лили Мар-р-рлен» совсем обалдела от дитячьей болтовни — Улянка в звуковом диапазоне, два юных дракончика в мысленном. Пришлось окликнуть Шайю и взмолиться, чтобы мать присмирила шалых нуктят. Только с ее помощью и удалось справиться. Лилен нашептала малышке колыбельную по-своему: вначале голосом, а потом — так, как говорят с нуктами. Хоть Улянка и не могла слышать слов, настроением она заражалась. Действовало хорошо.

Лилен поглядела на спящую кроху. Поправила одеяло, отдышалась и спустилась.

Таис и Анжела сидели за пустым обеденным столом; в полутьме — не включали ламп.

Что теперь делать? — по-драконьи, без вступлений спросила Лилен.

Продолжать, что начали, — медлительно ответила семитерранка, глядя в окно. Угасали последние краски заката, алый свет переливался в лиловый. Дул бриз.

Мелькнула шипастая тень.

Нам одним? Вслепую? — вскинулась Анжела. — И полиция против? Они же закроют дело…

А мне нужно уехать, — добавила Лилен. — Уже давно было нужно. И дядя Игорь должен будет оставаться все время тут.

Второй мастер приедет, — Анжела побарабанила пальцами по столу. — С Урала. Но не скоро. А время не терпит.

Чигракова размышляла. Подняла глаза, смерила Лилен прежним изучающим взглядом.

У нас есть туз в рукаве, — проговорила она так, будто тузом была Лилен. Но продолжила семитерранка странно, — он, правда, псих, и все-таки попробуем метнуть на стол. Если уж он все равно здесь, пусть приносит пользу!

Кто?!

Оружие возмездия, — усмехнулась Таисия. — Синий Птиц.



Терре-без-номера еще добрую тысячу лет не суждено было узнать, что такое дефицит пространства. Хватало пары часов пути в любую сторону от Города, чтобы всякая цивилизация пропала из виду. Любителям дикой природы и экстремального отдыха не требовалось лететь за океан, и в рыбацком поселке на берегу южного материка не рассказывали анекдотов на тему «чем турист отличается от человека». Новые лица здесь могли быть либо абитуриентками Академии Джеймсона, либо их родственниками, либо гостями питомника.

Экраноплан опаздывал на семь минут.

Промышленную набережную жарило солнце.

Лилен, присевшая в тени, оглядывалась с тоской. После цветущих джунглей глухой, до звона в ушах безмолвный поселок смотрелся особенно уныло. Мысли делались под стать серым стенам. «Надо зайти в магазин, хлеба купить и молока. И Майк йогурта просил. И репеллентов купить».

Таисия, стоя на самом солнцепеке — смотреть страшно — прищуренными глазами изучала синюю даль. Над морем, скованным штилем, видно было далеко. Серая точка экраноплана приближалась невыносимо медленно.

Кроме них, встречающих не было.

Лилен решительно не понимала, почему поприветствовать «оружие возмездия» у трапа обязательно должна именно она. Семитерранка не просто настаивала — не желала слушать возражений. И дядя Игорь тоже почему-то сказал: «Съезди, Марлен», так, будто это было очень важно…

Что за тип? «Оружие возмездия», надо же… Таис, как Лилен успела усвоить, отвечала только тогда, когда считала нужным. «Увидишь, — сказала она. — Познакомишься». И усмехнулась на свой манер, по-семитеррански, задумчиво и чуть высокомерно.

Для пассажирского сообщения между Городом и поселком машина смотрелась великовата. На самом деле большую ее часть занимали грузовые полости, и сейчас экраноплан шел практически порожняком. Это в Город повезут груз…

На причал сошло человек пятнадцать.

Лилен подумала, что семитерране заметны в любой толпе.

Он выделялся не ростом, хотя действительно был выше прочих. В солнечном мареве терялись лица, но по осанке, развороту плеч, по манере двигаться гость с Урала узнавался сразу. «Наверняка боевыми искусствами занимается, — пришло на ум. — И серьезно». Скупые пластичные движения. Загорелый накачанный парень сурового вида, темноволосый, с военной выправкой. Таисия замахала ему рукой и чуть не подпрыгнула; вмиг переменилась, точно став лет на десять младше и вчетверо легкомысленней. На вечно прохладном лице засверкала улыбка.

Лилен встала и направилась к Чиграковой. Пусть представит, раз уж вывезла… не иначе, оперативная задача Лили Марлен — очаровать семитерранского воина.

Марлен не против.

Более чем.

«И впрямь — оружие, — с тихим восторгом сказала себе Лилен. — Ну, давай, целься, Синий Птиц. Я иду». О том, с какой стати Таис обозвала этого строгого человека психом, и чем он им сможет помочь, как-то уже не думалось.

Он сбросил с плеча тяжелую сумку. По-братски склонился к щеке Таисии и встретился взглядом с Лилен. Между ними оставалось шага два, но ей все равно пришлось вскинуть лицо; с высоты такого роста, должно быть, все люди кажутся маленькими… что-то внутри слабо вздрогнуло и скользнуло от сердца вниз.

Милейшая местра Вольф, — официально, но с задором проговорила семитерранка. — Разрешите представить — любезный местер Шеверинский.

Тот улыбнулся. Сумрачная складка меж бровей чуть разгладилась. Местра Вольф взмахнула ресницами, больше всего жалея, что не потратила утром времени на макияж.

Лилен, — и протянула руку.

Север… — он вдруг смутился, — то есть, Володя.

Таисия уставилась на него в крайнем изумлении.

Шеверинский, — торжественно сказала она. — Я знала, что у тебя есть какое-то имя!

Вова я, — усмехнулся тот. — А вас я знаю, местра Вольф. Вы Фрейя.

Вы смотрели «Кошек и колесницу»? — Лилен захлестнула детская радость. Ее еще ни разу не узнавали посторонние люди, и то, что первым оказался именно он… до сих пор не выпустивший ее руки…

Да, — сказал он. — Я вообще киноман. А правда, что местеру Макферсону выслали приглашение к нам на Урал?

И мне тоже, — полушепотом призналась Лилен.

Это здорово.

Какая-то пожилая женщина прошла мимо них и улыбнулась.

Рукопожатие распалось.

Север, а Птиц-то где? — донесся голос Таисии с нотой недовольства.

Сейчас появится, — мрачновато ответил Шеверинский.

Лилен занервничала. Губы пересыхали и грозили растрескаться, а у нее не было с собой бальзама. Это волновало значительно больше, чем то, что «оружием возмездия» оказался кто-то другой.

Вы хорошо говорите по-русски, — заметил Шеверинский.

Спасибо. А почему вы Север?

Кличка. Мне так больше нравится.

А мне можно?.. — Лилен улыбнулась так ясно, как только умела.

Конечно… может, на «ты»?

Ага, — где-то очень далеко сказала довольная Таис. — Вот он.

Лилен нехотя перевела взгляд.

Последними сошли с борта сухощавый светловолосый парень, на самый пижонский туристский манер одетый во все белое, и молоденькая девушка, по виду явно из местных. Рыбачка сияла, парень лучисто улыбался и что-то рассказывал, ласково касаясь ее округлого локтя. На простоватом лице девушки выражалось единственное, покорившее все мысли, безудержно счастливое: «Неужели?!» Что она думала, нетрудно представить. Красивый, обходительный, семитерранин!..

Север укоризненно покачал головой.

Неотразимый Синий Птиц поравнялся с ним, подмигнул Таисии и пожелал спутнице всего доброго.

Та остановилась рядом, еще улыбаясь и не успев даже растеряться.

Всего доброго, — ласково повторил Птиц и, видя, что его не поняли, добавил, — иди, иди.

А…

Иди и будь счастлива. Привет, Тасик, — без паузы перейдя на русский, пропел беловолосый, накручивая на палец длинную прядь. — Представишь подружку?

Таисия нехорошо сощурилась.

А что? — удивился Птиц.

Девушка уходила — медленно и неуверенно, каждую минуту готовая обернуться.

Это Марилот, местная, учится на диспетчера, любит белокурых туристов на прогулочной палубе, — доложил Птиц и недоуменно вскинул брови, — Тасик, ты узнала обо мне что-то новое?

Чигракова возвела очи горе.

Ты не Птиц, — укоризненно сказала она. — Ты гад.

Какой уж есть, — потупился тот с видом виноватым и кротким.

В Лилен проснулся социальный психолог. Подумалось мельком, что иногда все-таки — полезная профессия. Синий Птиц как объект. Клубная субкультура, дресс-код, боди-код… похоже, нашел свой стиль и давно не менял внешности. «Все крашеное, — не без восхищения поняла она. — Вообще все! Не то что волосы — даже глаза цветокорректированные. И кожу осветлял. Тон сливочный такой только у рыжих бывает, и то редко. И ногти наманикюрены».

Глаза темно-синего, не свойственного людям оттенка вспыхнули рядом: Птиц наклонился к ней.

Это ты повелительница драконов? — совершенно другим тоном проговорил он, превращаясь из жеманного метросексуала в юного мага. — До меня доходили слухи. Твои мать и отец были мастерами — оба. Так сказала Таис.

Верно, — кратко ответила повелительница, отступив. Птиц был, конечно, красивый… вернее, смазливый, но от него хотелось держаться подальше. И на что польстилась Марилот? На русский акцент?

Как тебя зовут? — спросил Птиц, раздевая ее глазами.

Лили Марлен. Можно Лилен, — она умолчала, что предпочла бы из этих уст не слышать ничего интимней, чем «местра Вольф».

Опять Ленка?! — безнадежно, со странной обидой уронил Птиц, страдальчески поморщился и зашагал к берегу. Лилен проводила его недоуменным взглядом.

Такое было не по правилам.

Это вот, — хладнокровно сообщил Шеверинский, глядя вслед, — местер Васильев, а вообще-то Димочка Синий Птиц.

Оружие возмездия? — недоверчиво переспросила Лилен.

Оружие… называется, «атакуй врага психически», — Север развел руками. — Он не всегда такой. Честно. А тебя правда никто не учил? Я с первого взгляда понял, что у тебя не меньше десятки.

Лилен моргнула. Собралась с духом.

Сейчас или никогда.

Местра Таис, — сказала она. — Местер… Север. Тут какая-то ошибка.

Таис подняла бровь.

Вы думаете, я знаю то же, что и вы, и все понимаю, — грозно сказала Лилен. — А я не знаю и не понимаю. И сил моих больше нет!



Север вскинул на плечо сумку. Переглянулся с Таисией. Та нахмурилась.

Тась, — сказал он, — ты тут больше моего соображаешь. Что делать-то будем? Только не тяни. Димке скучно стало, развлекаться надоело, вот он и согласился сюда ехать. Шут его знает, захочет работать или нет.

Лилен, — у Чиграковой был вид почти виноватый, — потерпи еще немного. Я обещала, и я расскажу, но это, во-первых, долго, а во-вторых, ты напряжешься и ничего не выйдет.

Я и так уже напряжена — дальше некуда!

Лен, — сказал Север, — пожалуйста.

Лилен тихонько зарычала.

Ты результата хочешь или информации? — безжалостно уточнила Таисия.

Они шли к «крысе», к которой уже прислонился, скрестив на груди руки, Синий Птиц, бесспорный псих и сомнительное «оружие возмездия». Настроение у Лилен испортилось. Не очень верилось, что непонятные действия семитерран возымеют какой-то эффект. Нелогично все складывалось.

Значит, так, — сказала Таис. — Слушай и не спорь. Либо это, либо тупик.

Слушаю, — огрызнулась Лилен.

Ты, Север и Птиц — команда.

То есть как?!

Сейчас уточнять не буду. Потом расскажу все.

Мне этот ваш Птиц не нравится.

Так это же замечательно, — тихо сказал у нее за спиной Шеверинский. — Ленке он тоже не нравился. Это на него хорошо действует.

Лилен вздрогнула, вздохнула и смирилась.

А кто это — Ленка?

Наша бывшая третья. Она замуж вышла.

Я на нее похожа?

Нет. Она брюнетка и стриглась коротко.

А что я делать-то должна?

Таисия остановилась и глянула на нее в упор.

Ничего. Вообще ничего. Просто будь где скажут.

И как это поможет найти убийц? — саркастически поинтересовалась Лилен.

Димочка, услышавший это, фыркнул.

Найти — найдем. А что ты потом делать будешь?

То есть как?

Во дура-то, — мягко сказал Птиц. — Блондинка. Разницу между исполнителем и заказчиком понимаешь? Кого искать собралась?

Птиц, это не обычные наймиты, — покачала головой Таисия. — Знаешь, чем они пользовались? Такие вещи посторонним не то, что в руки не дают — издалека не показывают.

А тогда зачем их вообще искать? — снова фыркнул Птиц.

Как — зачем? — почти беззвучно спросила Лилен.

Объясняю, — Димочка лучезарно улыбнулся. — Чепуньки бывают только у шкрябселей. Если ты видишь у кого-то чепуньку, значит, перед тобой кто?

Не смешно.

Димыч, — проговорил Шеверинский, — доказательства нужны.

Кому, Север? Ей? — он указал на Лилен подбородком.

Нашим.

Мы все знаем, — поддержала Таисия, — они знают, что мы знаем, и так далее. Но приходит момент, когда нужно что-то швырнуть на стол. А вещдоков почитай и нет.

Димочка машинально расчесал пальцами обесцвеченные пряди. Подергал. Сирота Вольф с надеждой глянула на Шеверинского, тот решительно сжал губы. Интересно, девица понимает, почему эмиссарам Райского Сада так важно знать, кто убил ее папу и маму? Или думает, что уральцы все из себя такие благородные и высокие духом? На язык уже скользнула очередная острота, но Север перехватил прицеливающийся взгляд Птица и глазами же пообещал страшное.

Все, что он действительно мог с ним сделать — обругать последними словами и молчать потом пару дней. Но Птицу не нравилось внимание, которое Шеверинский уделял бедной сиротке. Девица была из тех, какие делают себе татуировки на заднице. Блондинистая, с шикарной фигурой и туповатым выражением лица. Кобыла.

У Шеверинского никогда не было вкуса.

Ладно, — сказал Птиц. Девица с дурацким именем уставилась на него. — Что мы имеем? Экраноплан под паранджой, «крыса» под вуалью, и никакой фиксации.

Регулярное сообщение с Джеймсоном обеспечивает филиал «Тэта Транс», — сказала Таисия. — Есть две мелкие лавочки, которые возят туристов по дикой природе. Экзотические острова и тому подобное. Фурусато издалека показывают… Это — про экранопланы.

Когда, где и как на машину монтировали систему маскировки? И когда ее включили? Вы представляете, как это должно выглядеть на записях? Оно стояло, оно исчезло.

Подделали? — предположил Шеверинский.

Димочка пожал одним плечом. Нервное лицо стало спокойным и прохладным, как у Таисии. Лилен пыталась соображать вместе с уральцами, но не поспевала. Думалось только, что теперь местер Васильев похож на эльфа. Эльфийского воителя, умудренного и холодного. Не хватает только мифрильной кольчуги и длинного лука в руке: прищуренный взор Синего Птица стал взором снайпера.

Проще, — сказал он. — Есть в Городе крытые причалы?

Нет, — уверенно ответила Таис.

Димочка безмятежно улыбнулся.

А как же тогда эти штуки ремонтируют?



Интерактивный учебник истории, глава «Вторая мировая война», раздел Искусство/Памятники. Такие скульптуры воздвигали в Европе в середине двадцатого века, в честь победы в войне между людьми и людьми: солдат в накинутом на плечи плаще держит на руках девочку с бантами в косах.

Бантов не было.

Спящая девочка казалась сущим ребенком, но все же была много старше, чем каменные малышки. Мужчина больше походил на викинга, чем на солдата одной из Мировых: длинные солнечно-желтые патлы падали ниже плеч, путались с вихрами на рыже-каштановой девичьей макушке.

Сходство бросалось в глаза — чистое и бесспорное.

В такое время центральная площадь Города пустовала. Вблизи ее не разрешалось раскидывать летние кафе, а негустая тень, отбрасываемая деревьями сквера, не давала спасения от жары. Редкие прохожие торопились пройти к местам поуютнее. На викинговых плечах сиял длинный белый плащ с терморегуляцией, и его проводила пара завистливых взглядов.

Мужчина и девочка приехали на такси, со стороны нового космопорта, принимавшего только гиперкорабли. У них не было ни одной сумки; вероятно, багажом занимался кто-то другой. Желтоволосый, бережно держа хрупкую ношу, прошел через площадь и устроился на скамейке в скверике. Близящееся к зениту солнце защекотало темные ресницы, и девочка сморщилась во сне.

Светка, — шепотом позвал мужчина и подул ей в макушку, — Светик, просыпайся, приехали.

Со-олнышко… — сонно протянула Света. — А где Юра?

Багаж получает. Скоро будет. Ты как? — лицо викинга светилось заботой и лаской, — тебя в гостиницу нести досыпать? Или проснешься и завтракать пойдем?

Света вздохнула и, наконец, открыла глаза, мгновенно перестав казаться ребенком. Почти старческий, умудренный и неласковый взгляд: эхо пережитого горя.

А когда Юра приедет? — она угрелась на руках у спутника и не пыталась слезть.

Викинг поднял браслетник к уху.

Солнце — Кайману, — пробурчал он, уставившись на помпезное здание Управления гарнизонного флота Земли-2. — Крокодилыч, ответь командиру.

Таких командиров, — немедленно отозвался Кайман, — пучок — пятачок.

Ты где? — не обиделся Солнце.

В такси еду. Полетаев, жизнь твоя станет адом. Красься!

Увянь, чешуйчатый, — строго сказал Солнце.

Глаза цвета кофейных зерен заискрились от смеха: Света встряхнулась по-кошачьи и сползла на скамейку рядом. Неимоверно высокие каблуки золотистых сандалий стукнули по мостовой.

Ничего-ничего, — коварно посулила она, — никуда ты от нас не денешься.

И ты туда же, — с грустью сказал Полетаев. — Ну так чего делать-то будем? Командуй.

Красить тебя пойдем!

Нетушки, — упорствовал викинг. — Ну, раз конкретных предложений нет, пойдем, найдем гостиницу, номера займем. Вроде с бронью проблем не было, но мало ли. А там и Крокодилыч подтянется с чемоданами.

А потом?

Позвоним Шеверинскому. Таське-Тройняшке позвоним. Договоримся, где встретимся.

А потом?

А потом пойдем по магазинам, плавки купим и шлепанцы, — добродушно отвечал Полетаев. — Море же!



Синий Птиц курил акару.

Морской ветер играл белыми прядями, похожими на встрепанные птичьи перья. Сигарета в красиво вырезанных пухлых губах смотрелась непристойно.

Если травку тий-пай, менее вредную, чем всем привычный табак, со свойствами антидепрессанта, человечество приняло как родную, то по поводу курительного коктейля акары шли жестокие споры. Добро бы из-за ингредиентов, хотя «полупереваренное содержимое желудков молодых шараков, высушенное и измельченное» само по себе впечатляло. Легкий галлюциноген, акара могла провоцировать асоциальное и антисоциальное поведение, способствовать деформации личности, обострять аутоагрессию. Ее ограниченно использовали в наркологии — акара снимала ломку и вытесняла зависимость от тяжелых земных наркотиков, сама не вызывая привыкания. Но свободная ее продажа не поощрялась.

Димочка закупился на Диком Порту. Так сказал Север, Володя Шеверинский, одетый в штатское офицер Седьмой Терры, который таинственным образом был привязан к Синему Птицу.

«Синий Псих», — недружелюбно думала Лилен.

«Действует… — торжественно прошептал под конец Север и безмолвно застонал от счастья и облегчения. — Лена, у тебя не десятка. Уровень двенадцатый, не меньше!»

Таис шикнула на него, буркнула: «все испортишь», но Лилен уже оставила надежду что-либо понять, и даже не пыталась выстраивать из обмолвок цельную картину. Двенадцатый, так двенадцатый. Действует, так действует. Когда Птиц занимался делом, он становился задумчивым и спокойным. Спокойный Птиц был красивым. Не как парень: как сказочное существо. Лилен поймала себя на том, что красавчик Димочка напоминает ей Майка, похожего на гриб сморчок.

Оба страдают чем-то кроме нормальной человеческой жизни.

С востока, от архипелага Фурусато, неспешно двигались облака.

Север, — тихо окликнула Лилен, — а чего мы ждем?

Птиц работает, — шепотом ответил тот.

Работает? — изумилась она: Димочка стоял на бетонном блоке и курил, с ее точки зрения — рисовался.

Тотчас же Синий Птиц резко развернулся, нашел ее взглядом и бросил:

Едем!

Куда?

«Акары перекурил, что ли?» — пришло на ум.

В питомник. Валяй, сейчас экраноплан для обратного рейса загружать будут, мы как раз обернемся и успеем.

Мы едем в Город?

Димочка посмотрел на нее как на полную идиотку. Тряхнул волосами. На плечо разгневанной Лилен опустилась ладонь Шеверинского.

Поехали, — попросил он. — По пути разберемся…

Таисия уже запрыгнула в «крысу».

Она ее и вела, выжимая из неслабой машины все, что та могла выдать. Лилен смотрела в белый птичий затылок, чувствуя рядом большое и теплое присутствие Севера. Сухие сильные пальцы сжали ее руку; Лилен невольно опустила глаза, уголки губ дрогнули. «Как школьница, честное слово», — посмеялась про себя. Нравилось, что все так. Только сейчас почувствовала, как же обрыдла роль королевы-няньки при чокнутом режиссере. Майк наверняка закопался в свой текст, так что ему не будет много дела до ее отлучки.

Что собрались делать уральцы, Лилен не догадывалась. Оставалось только довериться им. Димочка доверия не вызывал, но ведь Таис Чигракова не сейчас начала свое расследование, и здесь был Север…

Вспомнилось о Нитокрис. «Надо поговорить с ней, — решила Лилен. — Пусть знает, что я начинаю мстить».

Великая Мать будет довольна.



Вот, — сказала Света, ковыряясь вилкой в салате, — снова здесь… Я тут десять лет прожила, а Города не видела. Два раза мимо провозили, от космопорта и к нему. Только больницу помню…

Тут не на что смотреть, — махнул рукой Кайман. — Колония моложе, чем Урал, а художественно тут ничего не оформляли. Управление флота не считается. Кошмар ампирный.

А по-моему, прикольно, — признался Солнце.

То-то и оно. Разве может штаб выглядеть прикольно?

Лечебницу оформляли, — поправила Света. — Там красиво.

Так ее наши строили, — пожал плечами Юра, дожевывая картошку.

Официантка принесла вазочку с мороженым, аккуратно поставила перед Светой. Дежурно улыбнулась. Помялась, пролепетала: «Мятное, с орехами… очень вкусно». Семитерране в количестве трех человек приводили ее в смущение, граничащее с ужасом. Туристы с Урала обычно предпочитали места подороже, чем это. Двух крепких мужчин, похожих на офицеров в штатском, притащила сюда миниатюрная девушка с двумя школьными косичками, искавшая столик у самого пляжа. «Наследница?.. — смутно мелькнуло в мыслях официантки. — Секьюрити?» Бизнесмены Урала не любили публичности настолько, что она даже не знала, как выглядит ее собственный работодатель, владелец сети кафе «Зеленая лента» местер Уваров…

А мурятам нельзя мороженое, — пробормотала Света, пытаясь посмотреть вазочку на свет.

В парке, окружающем лечебницу, стоят там и сям деревянные скульптуры. Звери, сказочные герои, избы и терема. В один терем ей страшно хотелось залезть, но нужно было сначала пробраться сквозь чащобу, а это требовало не ее силенок.

Еще была любимая скамейка. Интересно, на месте она? Кто-нибудь сейчас на ней сидит?

тогда, в тот день, тоже пригревало солнце. Утренняя процедура прошла легко, и Свете разрешили посидеть в парке. Позади скамейки холмом подымались лесные цветы, а за ними — частый, пронизанный золотистыми лучами лес. Переносной матрасик грел снизу, медленно шевелился, чтобы у сидящего ничего не затекло. Вокруг было безлюдно, и Света стащила с головы вечный капюшон. Из-за болезни у нее выпали волосы. Голова мерзла — так она говорила всем, но на самом деле просто не хотела блестеть лысиной.

Рядом на полскамейки светился голографический экран над раскрытым браслетником — замершая карта Метагалактики из детской энциклопедии. У Светы редко бывали силы читать, но она очень старалась учиться. Времени мало. И вот: теперь даже смотреть видеокнигу не находилось сил. Психологи говорили мириться со своим телом, но она все равно ненавидела его, опухшее, корявое, уродливое и бессильное. За что ей так?..

Где-то за деревьями со свистом летал Васька. У Васьки два года назад отнялись ноги, но он по этому поводу не переживал особо, говоря: «Когда выздоровею, чем ходить, сделают. Главное — что голова не отнялась!»

Голова у Васьки работала хорошо.

У него болезнь протекала по-другому. Ему бывало либо совсем нормально, либо очень-очень плохо. Свете все время было неважно, но совсем плохо — почти никогда. Васька мог бы попросить у нянечки экзоскелет и ходить, даже бегать, но предпочитал инвалидное кресло, потому что умел снять ограничения на высоту и скорость. Гонял в своем инвалидном, как в истребителе. Даже выше деревьев подымался иногда.

А еще Васька верил.

Любимое слово у него было «не исключено». «Не исключено! — говорил он, покачиваясь в гравикресле, как в люльке, возле светиной любимой скамейки. — Не исключено, что мы с тобой оба попадем в статистику. Вчера Липатов сказал, что это просто на всякий случай говорят, что один из двухсот выздоравливает. На самом деле один из ста. Тут нас как раз двести человек, и мы с тобой выздоровеем».

«А все остальные умрут?» — спрашивала Света.

«Ну… не знаю, — Васька тушевался. Он не думал о таком. — А может… знаешь, не исключено, что Волшебная Бабушка приедет! Липатов сказал, что на всякий случай это секрет. Чтобы… ну, не надеялись зря. А она приезжает, и тогда статистику подделывают, потому что выздоравливает один из двадцати!»

«А зачем подделывают?»

«Про Волшебную Бабушку нельзя рассказывать. — Васька таинственно понижал голос. — А то она силу потеряет».

«А мне чего рассказываешь?»

«Нам можно. Мы все равно больные».

Таких умозаключений Света не понимала, но спорить не пыталась. Сил не хватало спорить, да и обижать Васькину свирепую веру было нечестно. Только иногда вырывалось…

«Помнишь Динарку? — говорил он, вытаращив глаза. — К ней Волшебная Бабушка пришла, посмотрела, и она сразу выздоравливать стала! И сразу улетела домой, потому что если уж начал выздоравливать, так все, в обратку не ляжешь! И теперь она дома живет!»

«Вась, — устало отвечала Света. — Динара умерла».

Когда знаешь, что жить тебе отмерено тринадцать лет, это очень способствует взрослению.

Синдром Мура.

Он же синдром внешних территорий.

Раз в полгода приезжали родители. Привозили ненужное, смотрели на Свету и плакали украдкой; она все собиралась сказать, чтобы не приезжали больше и не мучились, но никак не решалась. Она уже раз попала в статистику: из скольких-то родившихся на колониях один ребенок предрасположен. Только на Терре-без-номера не рождаются мурята, потому что она слишком похожа на Землю; и Урал арендовал здесь землю под лечебницу.

Может, Света Тихорецкая опять попадет в статистику.

Никто не умеет лечить синдром Мура.

Но дети Урала выздоравливают чаще.

В тот час у нее не было сил обращать на что-то внимание. Вяло текла единственная мысль: она умучилась сидеть, надо расправить матрасик на скамейке и лечь поспать. Придет нянечка — не станет будить. Вызовет каталку и увезет в палату. Но чтобы расправить матрасик, надо было сначала с него встать, а для этого — сосредоточиться, поднять голову со скамейкиной спинки, спустить ноги наземь, выключить видеокнигу и убрать браслетник… слишком уж много всего. Света думала, что так и заснет сейчас сидя, и по всему телу пойдут синяки.

А потом произошло чудо.

Кто-то шел по аллее. Медсестра или доктор. Незнакомая женщина. Туки-тук — стучали аккуратные каблуки, и вся она была аккуратная, свежая и удивительно красивая, хоть вовсе не молодая. По белому халату, накинутому поверх серого делового костюма, скользили солнечные пятна. И глаза были серые, ясные, с солнечными зайчиками внутри. Незнакомая доктор была небольшого роста, но почему-то сначала Света увидела только ее. Лишь потом различила, что женщина не одна, и поторопилась натянуть капюшон. Два парня вышагивали следом, такие здоровенные, что от одного взгляда делалось неуютно. Уж точно не из докторов. Один с темными короткими волосами, другой — с длинными, ярко-желтыми, как солнечные лучи.

Возле светиной скамейки они остановились и поздоровались. Как будто бы к Свете и шли.

Неожиданно расхотелось спать. Откуда ни возьмись появились силы.

Света подумала, что от волнения.

Я баба Тиша, Светочка, — сказала ясноглазая женщина. — Это Костя Полетаев, еще его зовут Солнце. Он прямиком с Третьей Терры, разгромил там бандитское логово. А до этого воевал с пиратами.

Ну что вы, в самом деле, Алентипална… — сконфузился Солнце.

Юра Этцер, — самолично представился второй, черноволосый. — Кайман, — и подмигнул. Глаза у него были разные — не цветом, а формой. Один нормальный, второй раскосый. Удивительным образом это его даже красило.

Про Юру я рассказывать не буду, — сощурилась Алентипална. — Он — тайна.

Света забывала дышать. Как-то не вышло начать бояться, а что еще тут чувствовать, она не знала. Даже удивления не было.

С ней должно было случиться чудо — и оно случалось.

Мы пришли к тебе.

И Солнце повторил эхом, присев на корточки рядом со скамейкой, глядя улыбчиво:

Мы пришли за тобой, — а потом вдруг сгреб ее в охапку и устроил у себя на руках, как звереныша; она и вскрикнуть не успела. Таращилась на них почти невежливо. Руки Солнца, по-настоящему горячие, обжигали бока сквозь кофту. Алентипална накрыла лапку девочки, вцепившуюся в солнечное плечо, своей маленькой белой кистью.

«Это Волшебная Бабушка, — поняла Света. — Это не сказка. Это она и есть. Волшебная Бабушка».

Не получалось поверить.

«Это значит, я выздоровею?»

Баба Тиша смотрела, улыбаясь волшебной улыбкой, и в глазах ее отражались деревья и небо.



Мурятам нельзя мороженое… — повторила Света.

Вот и ешь, — сказал Кайман. — За всех.

Солнце посмотрел на него с укоризной.

А Синий Птиц тоже здесь? — внезапно спросила Света.

Вроде, да, — поморщился Костя. — Он-то тебе зачем?

Выпускной, — сурово ответила она, облизывая ложку.

Чего? — не понял Юра.

Эх ты, Крокодилыч, — с удовольствием укорил Солнце. — Забыл?

Забыл, — повинился тот. — Прости, Свет. Ты ж из нас самый взрослый человечек, я и забыл, что ты еще учишься...

Синий Птиц, — сказала Света, — в прошлом году выпускной ставил. И в позапрошлом. И свой собственный. И это было круто. Пусть мой тоже ставит — я его уломаю!



В Городе действительно не было крытых причалов. Судоремонтный заводик вынесли за городскую черту, за мыс — чтобы не портил вида и не уродовал линию пляжей.

Лето еще не успело начаться, а солнце уже спалило траву на открытых местах. Пологая вершина маленького полуострова стала желтой и казалась лысой. Над ней высился угловатый, угрожающий силуэт: Дельта стоял на задних лапах, упираясь хвостом. Черный, недвижный, дракон казался неживым и вообще небелковым. Современная скульптура: памятник динозавру, спаянный из запчастей. Он смотрел вдаль, на другой край широкого залива, по берегу которого раскинулся Город, на мыс, за которым творилось странное. Семитерране остерегались приближаться к заводу. В ночь прибытия Дельта плавал туда один.

Ития, супруга Дельты, уже начала проявлять власть, готовясь к роли Великой Матери. У Лилен до сих пор мурашки бегали по спине, когда она вспоминала волну мыслечувств Нитокрис по этому поводу. Старшая разрывалась между гневом и одобрением, и вдобавок сама над собой смеялась — очень по-человечески; хотя, может, в человеческом языке просто находились подходящие слова для эмоций нуктихи, и оттого казалось похоже…

«Почувствуй себя экстрим-оператором».

Чья это была мысль, и чья ирония, Лилен никак не могла определить.

«Ты же хотела?» — «Я же хотела…»

Нитокрис? Ития, попросившая четвертого мужа сопровождать маленькую мягкокожую женщину? Женщина намеревалась выполнить свой долг — загрызть врагов, но у нее не было сильных сыновей, и сопровождавшие ее мужчины все были сплошь маленькие и мягкокожие, негодящие для настоящего боя… Это могла быть мысль самого Дельты, который не одобрял Малыша, позволившего себе умереть, и собирался заменять его некоторое время, до тех пор, пока Лилен действительно не станет взрослой. С его точки зрения.

«Я так хотела быть экстрим-оператором».

Ненадолго. Лишь в пределах мирной цветущей Терры-без-номера.

И все же.

Лилен не сумела уследить за движением: только что нукта стоял неподвижно на вершине холма и вот он уже рядом. Опусти ладонь — рискуешь обрезаться о спинной гребень.

Север скосил на Дельту глаза и улыбнулся.

«Все они странные, — словами, как самка, сказал Дельта про семитерран. — Но похожи на тебя».

Лилен поняла это так, что они ему нравятся.

А Майк действительно остался индифферентен. Лилен подозревала, что он очень удивится, когда поднимет нос от текста и осознает, что ее нет рядом. Север попытался выразить режиссеру свое почтение, но тот, кажется, вообще не понял, что это было. Лилен стало стыдно за него; Шеверинский утешительно сказал, что навидался таких. И вообще при нем болтается псих куда больший.

Либо-либо, — процедил Димочка.

Что?

Либо они добили свою программу и смотались с планеты, либо нет. Если первое — можно спокойно идти и копать, что-нибудь да накопаем по мелочи. Если второе…

А вероятность есть? — каким-то странным тоном спросил Шеверинский.

Есть… — медленно ответил Птиц, подумал и добавил уверенно, — они нас уже увидели.

И Дельту? — Лилен перепугалась. — Они поняли, что это из Джеймсона! Они…

Тшш! — прицыкнула Таисия.

На каком расстоянии ты держишь связь с нуктой? — Птиц смотрел на золотящуюся морскую гладь.

Через океан не держу, — фыркнула Лилен. — Километр, пожалуй.

Он что-нибудь видел?

Да, — экстрим-оператор изо всех сил старалась сохранять сухой деловой тон. — Видимая ограда хлипкая, примитивная, из сетки.

Видимая?!

За ней — гравитационный щит.

Сплошной? — в отличие от прочих, Димочка совершенно не был удивлен. Щит, игрушка военно-космическая, на поверхностях практически не применяющаяся, служил бесспорным доказательством его правоты.

Увидели.

Вероятно, давно.

Открыто со стороны моря. И сегмент на воротах. Завод работает как обычно.

Ясно… Лилен, — вдруг с гаденькой ухмылкой заговорил Димочка, — скажи честно, ты трусиха? Не стесняйся, я люблю робких девушек.

Слушай, ты!..

Дима, ну в самом деле!

Я серьезно, — тот кинул на Шеверинского веселый взгляд. — С Кнопкой мы бы сейчас сыграли, разве нет?

Без санкции? — усомнился Север.

Тасик, у тебя есть какие-нибудь санкции? Мне, например, они не нужны, — Птиц нехорошо сиял. — Можешь позвонить Ийке, даю гарантию, что она скажет: «Поехали!» и даже махнет рукой.

Чигракова поморщилась.

Батя разрешил применять силу, — нехотя призналась она. — Теоретически. В крайнем случае и только набело.

Птиц заморгал и потупился.

Во что играем? — поинтересовалась Лилен, опуская ладонь на бронированное темя Дельты жестом царицы амазонок. Дракон воинственно зашипел.

Скучно мне, — не замечая ее, пожаловался Димочка. — А сама по себе агентура Особого отдела при Минколоний считается крайним случаем?



Еще Птиц заявил, что он большой мастак применять силу теоретически. Почему-то семитерране очень обрадовались и одобрили.

Люди… — Димочка шевелил пальцами, готовясь выдать нечто глубокое и философское, — люди очень нестойкие существа. С ними случаются всякие забавные вещи. Например, помутнение сознания. Или зубная боль. Или вот еще — понос.

Лилен не вникала.

Она думала, что когда-то мама тоже была агентом этого самого отдела при Минколоний. Тогда он назывался Центр, а фамилия в маминой индикарте значилась «Лорцинг». И сертификат у нее был специальный, с ограничением в правах. Янина Лорцинг, агент на заданиях особой категории.

Смертник.

Ей раз за разом невероятно везло, она возвращалась с одного заброса за другим почти невредимая, но люди со специальным сертификатом не живут долго. Еще немного, и агент Лорцинг выбыла бы из списков.

Мама сумела вырваться из их лап. Ее спас папа, закрыл своим авторитетом мастера. Они прожили двадцать счастливых лет, думая, что страшный Центр расформирован и опасаться нечего…

Запоздалая месть? Но вряд ли Центр снова возглавили те же люди. Часть нового плана?

А ведь те, кто работал там, на заводе, кто вел экраноплан через море, чтобы убить — они тоже могли быть смертниками.

Такими, как мама когда-то.

Сегодня суббота, — сказал Птиц, улыбаясь. Соленый ветер, трепавший его волосы, доносил влажное дыхание моря. Пляжный шум накатывал волнами, вместе с прибоем.

Они пятеро шли по самому началу набережной, с окраины Города к центру, мимо бесплатных пляжей, грязноватых и битком набитых веселым людом, мимо полупустых летних кафе, где отцы семейств пили коктейли и пиво, мимо аттракционов, лотков с мишурой и уличных шаржистов, мимо мастерских, где делали временные тату.

Трое семитерран и экстрим-команда.

Пляж от улицы отделяла здесь не высокая узорчатая ограда, как в центре, а только ряд бетонных блоков. Величественно шагавшего Дельту провожали десятки взглядов, и вслед лился шепоток. Лилен определяли настоящим оператором, уже закончившей Академию. Нукта недоумевал — разве можно спутать? Маленькая женщина ему как дочь, не как подруга, и это всякому видно.

Когда первый не в меру любопытный малыш перевалился через бордюр и потрогал дельтин хвост, Лилен задохнулась от испуга. Приказывать мужу Итии она не могла, а взрослый дракон, нечасто беседовавший с людьми, из малышей знавшийся только с Улянкой, мог отреагировать по-всякому…

Дельта подумал о ней укоризненно.

Смертоносный хвост мягко обхватил карапуза поперек груди и приподнял. Текучим движением живое оружие изогнулось в кольцо и потянуло морду к ребенку.

Ополоумевшая от страха мать, спотыкаясь, бежала к ним через пляж, не зная, что и кому кричать — то ли своему Нику, чтоб не трогал дракона, то ли оператору — чтобы убрала страшную тварь.

Ник вовсю гладил нукту по губам и носу. Мысли Дельты искрились от смеха.

Лилен, наконец, очнулась.

Шейку ему почеши, — указала она и засмеялась: Ник с энтузиазмом последовал совету.

Теперь на них смотрело, кажется, пол-Города. Мать дружелюбного Ника не могла оправиться от страха; стала рядом, следить за сыном. Тот, отпущенный, разочарованно хлюпал носом: гладить четырехметровую громадину рванулся чуть не весь пляж, и Нику не осталось ни внимания, ни места.

Облепленный крохотными мягкокожими существами Дельта урчал, свистел и блаженствовал, объясняя Лилен, что все дети одинаковы, а его грядущее отцовство сверх меры волнительно и желанно. И маленьких нукт он так же бережно станет катать на спине, обнимать хвостом и думать им ласковые мысли… ты прав, будущий мужчина, вафли со сгущенкой — самое то, что едят боевые драконы. Помню, когда-то и я угощал отцов прайда первой добычей…

Таис, наклонившая голову к плечу, вся превратилась в улыбку. Север смеялся, — а Лилен нервничала. Невесть отчего. Кажется, все складывалось неплохо, картина перед глазами нарисовалась умильная до невозможности, и расследование шло…

Сегодня суббота, — где-то далеко с недоброй усмешкой шептал под нос себе Синий Птиц, — выходной. Есть вероятность, что рабочие завода отдыхают… и парни с Земли решили отдышаться немного… солнце, воздух и оперативная работа укрепляют организм.

Наконец, Лилен оторвала взгляд от сентиментальной сценки «дети и биологическое оружие» и обернулась.

Димочка уходил по набережной. Походкой мартовского кота, сунув большие пальцы за пояс, встряхивая длинными перьями стрижки. Кажется, что-то насвистывал. Птиц шел среди людей и витрин, небрежный, сияющий, льдисто-белый среди жаркого Города, многокрасочного, как цветник. «Он работает»: мысль показалась чужой и странной. Лилен по-прежнему не понимала, что он делает, но видела, как от этого что-то меняется.

Рядом был нукта, державший с нею телепатическую связь постоянно, хоть и в фоновом режиме. Может, поэтому она начала различать.

У Homo sapience в целом крайне слаба способность к телепатии.

Но если очень упорно учиться двигать ушами, в конце концов начнешь ими двигать.

Сознание еще не освоило новый рецептор, и поэтому информация требовала перевода в привычную форму. Лилен ВИДЕЛА. Синий Птиц ступал по гранитным плитам, и мир кругом него словно терял глубину, становился очень качественной, подробно выписанной локацией, вещи превращались в объекты, люди делались персонажами… виртуальное пространство не менее реально, чем любое другое, просто свойства его иные. И оно подвластно программированию… редактуре… коррекции…

Девушка смотрела, как загипнотизированная, забыв обо всем. Лишь пронзительно высокий свист Дельты, сопровождавшийся ощутимым пиханием башкой пониже спины, вернул ее к реальности. Лилен растерянно обернулась. Чигракова и Север улыбались ей — одинаково понимающе и тепло.

Птиц, красуясь, шел-шел по локации и вдруг выхватил из толпы дистрофичного парня, облаченного лишь в плавки, браслетник и мокрое полотенце.

Таисия и Шеверинский синхронно метнулись к Птицу, оставив растерянную Лилен с ее живым оружием. Она почувствовала, как напрягся Дельта; он никогда не участвовал в боях, но Малыш много порассказал, и нукта приготовился выполнять приказы.

Когда платить собираемся? — во всеуслышание, раздраженно и нагло рявкнул Димочка.

Ч-чего? — обалдело выдохнул худосочный.

Деньги где?

Ты… вообще…

Лилен пришла к выводу, что дистрофичный в чем-то замешан. В долг у Птица явно не брал. Она собралась позвать Дельту, отвлечь оружие от милых его сердцам ребятишек: пусть постережет этого типа или испугает для разговорчивости. Но Север едва заметно покачал головой.

Дельта играл, изображая то качели, то лошадку. Малолетняя публика стояла кругом и дико визжала просто от сознания крутости происходящего. Кто-то из родителей принес большой яркий мяч. Сначала получилась куча мала, а потом из нее потихоньку начал собираться волейбольный матч с поправкой на возраст одних и биологический вид других участников.

Вся улица пялилась на дракона. Весь пляж.

Лилен поняла.

Вы чего… — из последних сил лепетал парень, — я… это… ошиблись…

Да-да, вы серьезно ошиблись, — проворковал Синий Птиц, сладко жмурясь. — Обсудим этот вопрос в спокойной обстановке? — и пошел на шугающуюся жертву, вынуждая ее отступать в темный проулок.

И лишнего внимания это не привлекло. Где дешевизна, там бедность, где бедность, там невыплаченные долги. В паре взглядов, брошенных следом, мелькнуло подобие одобрения.

Экстрим-оператор остановилась за спинами семитерран в самом начале проулка. Связь с Дельтой она удерживала и на большем расстоянии, но так ее могли видеть люди и знать, что дракон управляем.

Злосчастный парень дрожал коленками и сползал по стене, к которой его притиснул Синий Птиц. Лилен и представить не могла, что в женоподобном Димочке окажется столько правильной армейской агрессии.

Имя?

Ф-фрэнк… Фрэнк Лоу.

Место работы?

Су… с-су…

Этого трудно не заметить, — ласково сказал Птиц. — Где впахиваешь, Фрэнни?

С-судоремонт… ный.

Тасик, Север, уличные камеры, — сухо напомнил Птиц.

Обижаешь, — сказал Шеверинский совсем не так, как говорил обычно. Тоном уверенного в себе — и жестокого — человека. Лилен сглотнула. — Уже сгорели.

Свидетелей беру на себя.

Лилен не поняла, каким образом Птиц собирается их брать, но зато поняла, как можно Димочкой очароваться.

Он был прекрасен.

Птиц вздернул костлявого за шиворот.

Земляне, — сказал коротко. — Они здесь?

Да. — Фрэнк сознавал, что строить дурачка неразумно.

Экраноплан.

В доке.

«Крыса»?

Они свою «крысу» привезли, на гипере привезли, прямо с Земли, — зачастил парень, — она сначала в гараже стояла, я метку видел, когда по гаражу дежурил, потом на э-план завели, я подумал, чего это они свою машину черт-те куда везут, чем тут в прокат взять, обыкновенная машина, уральская, «Зоря Купава»… я номера не помню, правда не помню!

Ящики. Железные ящики.

Местер Лоу покорно кивнул и добавил:

Они их называли «Скепсис».

Умница.

Значит, эта хрень до сих пор здесь… — пробормотал Шеверинский.

Значит, они не добили программу. Догадываешься, что дальше по списку? — саркастически поинтересовался Димочка.

То ли заводчанин со страху не понял, к кому обращается Птиц, то ли решил поднабрать баллов, помогая следствию.

Они говорили, что уральцы прилетят… скоро…

Уральцы обменялись взглядами понимающими и мрачными.

Таис Чигракова поджала губы.

Сколько их? — с нажимом продолжил Птиц.

На заводе было человек пять… шесть. Но они говорили. Их больше. Я не знаю, сколько. Пожалуйста, я просто…

Что за люди?

В браслетниках троих особистов работали камеры. Фрэнк заикался и мямлил. Похоже было, что он насмотрелся триллеров с детективами и пытается говорить как следует — ясно, по существу, не зля допросчиков. Только нервы сдавали, и вместо четкой розыскной ориентировки выходила путаная полумольба.

Пожалуйста, я тут ни при чем, я просто…

Ты умница, — утешил Димочка. — Не бойся, мы тебя отпустим.

Правда? — всхлипнул парень.

Конечно, — Синий Птиц расцвел улыбкой. — Вот уже отпустили. Свободен.

Тот не двинулся с места, только челюсть уронил.

Свободен, — наставительно повторил Димочка. — Иди-иди. Шагай. Я Синий Птиц, приношу счастье. Так что будь.

Семитерране долго смотрели вслед уходящему. Молчали. Лилен не решалась подавать голос. Наконец, Шеверинский, глядя в землю, спросил:

Что ты ему спел?

Ничего особенного, — брови Димочки поползли вверх. — Он не пойдет в полицию, и докладывать хозяевам, из-за которых так попал, тоже повременит. Он захочет отпраздновать то, что остался жив, нажрется как свинья и полезет купаться…

Ты видишь будущее?.. — потрясенно прошептала Лилен.

Ути, деточка, — мерзко умилился Птиц. — Лучше. Я корректор.



То есть, — хмуро сказала Таисия, — они ждут, когда сюда прилетят БББ? И тогда…

Лилен молчала, пытаясь переварить услышанное и увиденное. Все это смахивало на мистику. Железные ящики под нелепым названием «Скепсис». Агенты Древней Земли со своей программой. Синий Птиц. Откровенно говоря, больше всего Лили Марлен интересовала собственная роль в происходящем. Таисия сказала, что они команда. Значит, она необходима. Значит, имеет право знать. И они ей расскажут — неторопливо и обстоятельно. Непременно.

Все это было значительно интересней, чем Макферсон и тридцать дублей взгляда в камеру.

Надо что-то делать, — Птиц цеплял браслетник на руку. Его черты заострились, из облика пропало всякое жеманство, остались уверенность и сарказм.

Нас мало, — тихо сказала Чигракова. — Все серьезнее, чем казалось. Нужно доложить координаторам. Может, БББ отменят прилет.

Не отменят, — покачал головой Север. — Это не визит вежливости.

Таисия моргнула.

Нда… Но все равно…

Тасик, здесь я, — мягко сказал Димочка.

После всего произошедшего птичье самомнение уже не казалось таким возмутительным.

Вы не полная команда, — отрезала та. — Лили молодец, но она действует сейчас на чистом инстинкте. Понадобится что-то сложнее — и все.

«Я — действую?» — изумилась Лилен. Она, кажется, только присутствовала.

И тут Шеверинскому пришел вызов.

Первые же звуки мелодии заставили Таис и Димочку прервать спор и уставиться на Севера так, будто от него должна была изойти благодать. «Наши?..» — успел удивиться Синий Птиц, пока налаживался визуальный контакт.

В голограмме дружески заухмылялся патлатый блондин, богатырским сложением напоминавший самого Севера.

Елки-палки, Солнце! — радостно возопил Шеверинский.

Птиц тихо, шизофренически захихикал.

А-ах, гребаный фонарь… Так и знал, что увижу эту рожу…

Красивое славянское лицо Солнца потемнело.

Да он как всегда, — махнул рукой на спутника Шеверинский. — А ты тут? В Городе? Какими судьбами?

Да вот занесло.

В отпуск, что ли? Вы ж на Третьей Терре...

Ну не то чтобы в отпуск, — погрустнел Солнце.

Больших «Б» охранять? — понимающе улыбался Север.

Да ты что, — с коварным видом отнекался Солнце. — Рядом ошиваться.

Понял, — отрапортовал Шеверинский и выразительно подвигал бровью. Солнце хохотнул.

А Таська-Тройняшка не знаешь где?

Тут, тут я! — Чигракова сунулась в область съемки.

И ты тут! — просиял патлатый. — Ну все, собираемся.

Костя, — поморщилась она, — у нас вообще-то дела…

У нас тоже дела, — сообщил тот. — Вот и сверим часы. Езжайте в центр. Собираемся в «Пелагиали». А вы вообще знаете, чего в Эрэс сейчас творится?

Нет. Откуда?

Мы тут одичали вконец, — встряла Таисия, — даже новостей не смотрим.

Новостей? — потрясенно мотнул головой Солнце. — Ну хоть про Анкай-то слышали?

Нет.

Ютить вашу мать… — Полетаев уставился на них как на экспонатов. — Не слышали? Вообще?

Лица семитерран стали тревожными. Солнце растерянно заозирался, набрал воздуху в грудь, и наконец, выпалил:

В БББ стреляли!




Глава девятая.



Тянутся минуты.

Начальник Порта, склоненный над Л’тхарной, не видит, как отходит в сторону триумвир, слегка побледневший, но по-прежнему ироничный. Над анкайским садом мчится «крыса» людской модели, семитерранская «Зоря»: Ценкович вызвал в помощь своих медиков. Появляются носилки, маска, гравитационная «ромашка» для удобной перевязки. Деловая суета немного успокаивает Люнеманна. Здесь компетентные, ответственные, высокооплачиваемые — с них можно требовать и спрашивать. И все же на сердце горит и ширится лучевой ожог: Рихард понимает, что человеческая медицина мало чем способна помочь ррит.

Будь Л’тхарна человеком, первую, возможно, единственно необходимую помощь ему бы смог оказать сам Рихард. Секунды не колебался бы. Снять биопластиковый костюм и отправить на тело раненого. Умело управляемое, чудодейственное вещество стало бы и бинтом, и бактерицидной мазью, и стимулятором регенерации, и анестетиком; даже безопасно и безболезненно извлечь пули ему под силу. Но биопластик «заточен», модифицирован под людей. У ррит другая химия тела, другой код ДНК и другая структура мышления…

Для Л’тхарны здесь и сейчас — почти средневековье.

Да, будет стерильность, будет кислородная маска и щадящая хирургия с псевдоживым, пластичным, как осьминожье щупальце, биопластиковым скальпелем. Но никаких лекарственных средств.

У ррит высокий болевой порог.

Ррит чудовищно живучи.

Уже ясно, что использовались пули типа D+ с двойной оболочкой: максимальная поражающая сила в этом классе. Остается вопросом, почему предпочтение не было отдано более совершенному типу боеприпасов, к примеру, мини-иглам. Внешний эффект? Акция устрашения? Авторская роспись профессионала?

Это выяснят.

Надежда сейчас — только на мощь и жизненную силу нечеловеческого тела.

Люнеманн стоит неподвижно, смотрит на кровавые черные пятна, расплывающиеся по его белому костюму. Пульс замедляется, мыслям вновь дарована ясность. Он, Начальник Порта, многим обязан Л’тхарне. Пиратам незнакомо понятие долга, но слово «долги» понимает каждый. Люнеманн пират. Люнеманн финансист и военачальник, политик, обладающий властью, у него много возможностей.

Люнеманн мстителен.

И хорошо помнит зло.

В этом нет необычного, но мысль до странности приятна и возвращается снова и снова.

Семитерранин в стороне тихо беседует по браслетнику.

Рихард не прислушивается к разговору.



Элия Ценкович, триумвир Урала, оглаживает знаменитую бороду, ожидая принятия вызова. Он пренебрег визуальным контактом: на том конце — друг, да и возиться с голограммой негде и некогда.

Михалыч! — наконец, с неуместной радостью сообщает он, — в меня стреляли!

Слышится шорох и хмыканье.

Убили? — с надеждой осведомляется Михалыч.

Наповал, — посмеивается триумвир и мрачнеет, — Тиша отвела. Только не говори ей пока — растревожишь.

Иван Кхин соглашается молча, зная, что Ценкович поймет.

«Москит» уже найден, — густой бас Кхина от неудовольствия становится еще ниже, так что слова неразборчивы.

Полоумка? — без удивления понимает Элия.

Оно…

«Полоумка» — старинный и надежный друг тех, кому не друг закон: точно перчатки в эпоху, когда криминалистика молилась на отпечатки пальцев. Искусственный интеллект из величайшего достижения науки быстро превратился в опасную бытовую проблему. Мышление, основанное на двоичном коде, имеет крайне мало общего с мышлением любой природной расы. Но если все, созданное методом естественного отбора и эволюции, более или менее стабильно, то спонтанно возникший ИИ очень скоро сходит с ума. Поэтому на всех достаточно мощных компьютерах стоит заводская блокировка, препятствующая зарождению у машины самосознания. Мастера преступного мира работают с нею по-разному; полицейские специалисты выделяют несколько школ, словно в боевых искусствах. Кто-то точно рассчитывает срок, который компьютер продержится в своем уме. Кто-то предустанавливает сам момент отказа блокировки. Высший шик — создать такие ограничения, чтобы машина, осознавшая себя как личность, еще некоторое время не могла избавиться от них. В любом случае компьютер, настигнутый «полоумкой», для следствия практически бесполезен. Все, что мешает работе сознания, вычищается им из себя в первую очередь.

Когда робот-убийца выпустил боезапас, блокировка спала, и «москит» начал мыслить.

За тобой машина идет, — басит Кхин. — С птичкой нашей райской. Тишу я, уж прости, себе оставлю, а Мультяшку к тебе послал. Шут их знает, вряд ли на единственное дуло полагались…

Не будут они сейчас стрелять, — тихо, уверенно говорит Ценкович. — Они растерялись.

С чего взял?

Я сам растерялся.

Михалыч смеется.

Дельный сыщик управится и без отпечатков пальцев. «Москит» изучат, выяснят место производства, путь в руки последнего владельца, группу, занимавшуюся покушением… это займет время, но преступник будет найден, тем более, что к поиску активнейшим образом подключится Дикий Порт.

Хотя ясно, что нити потянутся не туда.

Элия складывает белую ленту браслетника и подымает взгляд. «Зоря Аметист», гордость уральского аэромобилестроения, представительский класс, эксклюзивная отделка — специально для посещения анкайского саммита Высокой тройкой. Машина похожа на друзу кристаллов, оптимизованную в аэродинамической трубе. Голубые блики вспыхивают и гаснут: точно молнии срываются с бортов.

За рулем возвышается мрачный, как никогда похожий на ястреба Джангиров, после Солнца и Севера лучший энергетик РС. Рядом — насмерть перепуганная хрупкая девушка.

Элия Наумович! — шепотом вскрикивает Мультяшка. — Вы не ранены?

Что ты, Ниночка. Разве ж Бабушка позволит? — утешает тот и подмигивает. — Одна рана у дедушки в сердце, одна заноза. Никакую другую не пустит.

Мультяшка обиженно надувает губы.

Вы все шутите.

А что же я еще могу сделать, Ниночка? — разводит руками Элия, опустив за собой дверь машины. — Только сесть и заплакать.



Беспрецедентный случай.

Покушение на делегата саммита.

Впервые за всю историю межцивилизационных встреч на Анкай.

Новость разлетается по Ареалам Галактики со скоростью, многотысячно превышающей скорость света, и вот уже перед главами высоких родов Лэтлаэк ложатся отчеты о подслушанных частных переговорах, о неприметных соглашениях и кровавых дискуссиях; великие гроссмейстеры, мастера, изысканные поэты интриг углубляются в сложный анализ, выискивая дорогое зерно среди сора, готовясь вести игру с политиками расы Homo. Вот разбитые людьми во Второй космической чийенки настороженно прислушиваются к эху выстрела, нашедшего не ту жертву. Вот элита государств цаосц погружается в размышления о долговременной стратегии, о последствиях и результатах, пересматривая внешнеполитическую доктрину. Вот тщательно прячут ужас нкхва, союзники, не имеющие влияния: некогда они сумели ловко скрыться в тени Ареала человечества, но что теперь станет с тем Ареалом? Где отыскать опору?

Криминалистическое исследование робота-убийцы не дает ценных сведений. Есть несколько точек, где производятся подобные вещи, «москит» сделан на самой известной и крупной — на одном из заводов Дикого Порта. Службы управления внутренних дел, не дожидаясь приказа Люнеманна, немедленно начинают отслеживать путь продаж, но заходят в тупик.

Тем временем семитерране действуют по-иному.

Для человеческой расы традиционны системы тотального слежения. Над каждой обитаемой планетой раскидывается сеть спутников позиционирования. Но у анкайи нет ничего подобного! проследить, откуда пришел «москит», кажется невозможным…

Глава седьмого высокого рода Лэтлаэк получает от имени Начальника Порта вызов с требованием личной встречи.



Министр, ученый и сердцеед, великий игрок Хейальтаэ принимает Люнеманна на борту своего нового корабля, построенного в счет компенсации за раздавленный «Диким яблоком» диск. Официальные лица, служащие посольства и сам посол — чиновники низших рангов. Гроссмейстерам не пристало занимать посты, требующие рутинной работы. Она затирает взгляд и отяжеляет мысли; интриги, наслаждение искусством и непринужденные игры разума — вот как проводит свои дни истинный Атк-Этлаэк.

Человек не может удержаться от мысли, что в глазах лаэкно происходящее не просто нормально, а, пожалуй, прекрасно. Церемониальный танец служб безопасности, ураганный скандал в СМИ, игра полуправдой и ложью — точно переливы тени и света. У них и название есть для подобных забав — «взгляд из-за занавеси»… Для детей Лэтлаэк с их страстью к ритуальности посещение Анкай — как для землянина визит в филармонию.

Высокие переживания.

Серебристые одеяния Хейальтаэ тают в серебристых тонах интерьера. Тайальраэ, секретарь, скрывается в коридорах: Атк-Этлаэк хочет развлечься этой несложной игрой в одиночку.

Людей двое.

Рихард не считает, что уступил какие-то позиции семитерранам, решив действовать заодно с ними. Сейчас ему нужен этот опасный союзник. Если пуля, доставшаяся ррит, предназначалась Элии Ценковичу — в общих интересах во всем разобраться, найти ответ, доказательства, скоординировать дальнейшие действия.

Хейальтаэ дает людям изрядную фору, делая вид, что не догадывается: если Люнеманн ксенолог по долгу службы, то Ценкович — по призванию.

Изощренный и жестокий игрок, хороший партнер. Возможность реабилитироваться в собственных глазах после глупого и постыдного случая на Порту. И у Начальника здесь нет власти. Хейальтаэ отыграется.

Атк-Этлаэк из ветви Синна — корсар и любитель риска.

Мы польщены, досточтимый Мастер, — начинает Ценкович. Тот выслушивает безучастно, — что вы сочли представителей иной расы достойными посещения вашего корабля.

В глазах Хейальтаэ вспыхивают смеющиеся огни.

Мы всегда считали представителей вашей расы достойными… этого.

Ценкович остается невозмутимым, но Люнеманн чуть не икает от такой оплеухи. В его конференц-зале глазастый не позволял себе хамства. Начальник Порта, глава всерасового государств, с новой силой ощущает себя Homo sapiens. Оскорблять доминирующую расу Галактики не дозволено нигде!

Древняя конвенция запретила любое вмешательство в жизнь докосмических цивилизаций. С поры подписания она нарушалась неоднократно, но больше по случайности или доброму любопытству.

То, что лаэкно когда-то позволяли себе в отношении землян, выглядело даже не преступлением.

Издевательством.

Похищение людей; уничтожение космических зондов; появление в объективах фотоаппаратов и камер; сброс фальшивых артефактов — «разбитых кораблей», «трупов»…

После Великой войны Земля потребовала заплатить.

Заплатили.

Элия Ценкович думает, что такой «ход ферзем» нельзя понимать буквально. Что подразумевает искушеннейший Хейальтаэ? На какое слово приходится суть фразы? Достойными? Чего? Пребывания на борту «тарелки»? Или ответа? Или…

Хейальтаэ изучает произведенный эффект. Беловолосый х’манк пропустил ход: он сердит. Черноволосый х’манк, не тревожась, протянул от вонзенной в карту иглы десять дорог… пальцы Атк-Этлаэка сладко-нервически вздрагивают: игра! Началась игра!

Сейчас лаэкно лишь восхищенные наблюдатели, — говорит он.

«Ложь», — думает Рихард. Элия с удовлетворением понимает — суть фразы в слове «наблюдатели».

Колышутся люминесцентные нити, спадающие с карнизов, меняют цвет. Чудится эхо отдаленного звона, неслышимого шуршания. Тревожащий химический запах ползет от занавесей.

Поэтому мы и искали чести встретиться с вами, Атк-Этлаэк. Всем известно, что совершенство ваших систем слежения неограниченно.

Ясность анкайи недоступна тем, кто живет в единственном времени, — Хейальтаэ роняет цветок среди деталей головоломки. Сумеют ли х’манки понять и завершить завиток беседы?..

Анкайи не нужны спутники позиционирования не потому, что они просветлены и свободны духом. В их десяти измерениях другие способы государственного контроля.

В ясности лаэкно нет тайн иных рас, — Ценкович дописывает рокайль не слишком гладко для гроссмейстера, но вполне достойно для х’манка. Комплимент, очищенный от истины, и вместе с тем прямой намек: трудно держать что-либо в тайне от лаэкно.

В чертах Хейальтаэ одобрение. Выигрыш в этой маленькой игре выглядит совсем не так, как представляют х’манки. Оба — и неловкий Рихард, и искусный Элия. Она часть большой игры Лэтлаэк; пока что, на этом уровне, выиграют все. Даже тот полудохлый ррит, который так дорог Люнеманну и так неприятен Хейальтаэ. Пусть его, впрочем.

Лаэкно хорошо помнят, где пролегали границы их Ареала.

Сканеры нашего эскортного флота действительно охватывают всю звездную систему Анкай, — Атк-Этлаэк переходит на деловой тон х’манковского типа, и Начальник Порта незаметно переводит дух, а уральский триумвир настораживается. Последнее Хейальтаэ не по душе: если Ценкович знает даже такие тонкости, он опасней, чем казалось сначала. Это очень плохо.

Чем строже и четче внешняя форма, тем больше у нее скрытых смыслов и невидимых связей — на Лэтлаэк это понятно и ребенку, но у х’манков в культуре все иначе…

И мы действительно зафиксировали «москит» перед тем, как он направился к дворцовому саду. Наши специалисты предположили, что это подслушивающий аппарат.

Будь на роботе установлен громоздкий каттер, выстрел которого мог уничтожить всех троих политиков разом, его бы обнаружили и обезвредили. Иное же… «Мы находим неприличным как раз отсутствие слежки, а прочее — ваши проблемы», — эту мысль нет нужды проговаривать.

Благодарим и за эту информацию.

Мы выдадим записи со всеми необходимыми пометками.

Люнеманн доволен, а Ценкович что-то прячет за сдержанной улыбкой… пальцы лаэкно поджимаются. Неужели этот х’манк?.. осмелился догадаться…

Основное содержание я могу передать в двух словах, — продолжает Хейальтаэ, все больше нервничая. Его кожа начинает светиться. — Робот был спрятан среди эскортного флота Древней Земли. Той части, что оставалась на орбите планеты.

Я понял, — не лаэкно, себе самому сообщает Начальник Порта.

Глубоко под самообладанием Люнеманна подымается ледяная ярость. Наверняка Земля осведомлена о положении дел на Порту. О том, какова роль Л’тхарны во всем происходящем, и что изменится с его смертью. Насколько проще станет политическая ситуация во всей Галактике со смертью одного разумного... Воистину, песчинка, застрявшая меж гигантских шестеренок.

Ценкович считает, что стреляли в него? Рихард не видит оснований не доверять Л’тхарне, его рритской реакции и чутью, а Л’тхарна решил, что пули предназначаются Люнеманну.

С другой стороны, Земле выгодна гибель любого из них.

У Начальника Порта исчезают пути к отступлению?

Да будет так.

Уральский триумвир берется за бороду, темнея видом. Где для Люнеманна ясность и свет, для него черный зыбун, болотная топь под цветами. Хейальтаэ делает что-то страшное. Дает загадку, которую х’манк гарантированно сможет разгадать. «Спрятан среди эскортного флота» — не значит «управлялся с этого флота»! На поверхности чужой корабль земного типа был бы замечен при аккредитации и размещении на площадях космодрома, но на орбите — земляне или уральцы примут за судно с Порта, экипажи Люнеманна — за посланца Ареала…

Что это значит?

Ценкович полагает для себя выяснить.

Однако пока самая простая гипотеза вполне устраивает его. Люнеманн в гневе на Землю и расположен к семитерранам; он не то что готов — жаждет сотрудничать. Обещанные лаэкно записи послужат прекрасной уликой и великолепным материалом для новостей. Можно двигаться дальше по намеченному пути. Эдак дело дойдет и до судебных процессов, но не суть. Не это главное.

Играть с общественным мнением Ареала человечества куда как проще, чем с одним-единственным Хейальтаэ Атк-Этлаэк Синна.

Покинув корабль лаэкно, раскланявшись с Люнеманном, местер Ценкович звонит местре Надеждиной и о чем-то долго с ней говорит.



Напряжение возрастает.

И люди не знают, как назвать его.

Межпланетным? Но при чем здесь безвинные космические тела?

Международным — но что это за народы, где они, как именуют себя?

Межрегиональным, коли уж речь о частях одного Ареала?

Наконец, старейшее аналитическое издание жертвует краткостью ради точности формулировки, и сотрудники уважаемых новостных агентств пишут: «возрастает напряжение между центром и периферией».

Немедленно разгорается спор о том, что территориально Земля отнюдь не центр Ареала, что Ареал, созданный не колониальной экспансией, но войнами и аннексиями, имеет противоестественную структуру; что космические перевозки в этих условиях неудобны и слишком затратны, что никакие субсидии не покрывают убытков Промышленного союза; что официальному правительству Ареала место там, где это удобно галактическому бизнесу, а не массе землян, спонсируемой лишь из соображений принадлежности к родной расе…

Кипят страсти, и в споре культурных консерваторов с агрессорами-финансистами теряется малая деталь.

В союзники Терре-7 оказалась записана ВСЯ периферия Ареала.

ВСЕ колонии.



«Ныне я остался клинком непарным…» — вертится и вертится в голове. Взлетает и падает солнце, рвутся к зениту звездные корабли и, усталые, возвращаются наземь; идет время. Д’йирхва аххар Цмайши аи Т’нерхма восседает на месте вождя: страж, безмолвный и строгий.

Солнце Дикого Порта смотрит с небес.

Много лет назад пал в битве отец, великий военачальник Кадары. Шли годы; под непосильной тяжестью жизни сошла с ума мать. «Братья мои погибли, сестры мои изувечены голодом и не родят; нет у меня рода, нет соратника кроме тебя, клинок мой. Не преступай клятвы, не оставляй меня, Л’тхарна!» — так думает Д’йирхва и запрокидывает чеканное лицо, не размыкая век, черных, как у всех благородных кровью.

«Ныне я остался клинком непарным».

Эскши звонила ему с Анкай, и Д’йирхва говорил с женщиной, матерью детей своего «лезвия», долго — Люнеманн разрешил. Она, могучая, сама потерялась в страхах и искала поддержки: если не женской стойкости, то ярости воина причаститься, вкусить чужой силы.

Странный человек Л’тхарна. Не в таком воины древности обрели бы вождя и опору. Малорослый, слишком красивый, не любящий нападать первым, он носит двадцать девять кос, больше, чем любой из живущих — и он же прошел через все унижения, какие можно вообразить воину. Казалось, в нем нет мощи и твердости, а одно лишь терпение. Казалось, это они, соратники и советники — его защита.

Стоило потерять его — и стали они как растения, лишившиеся воды.

Долго ли петь ревнителям древней чести о чудах кровопролития и светочах гибели, чьи волосы обильно смачивались влагой жизни врагов? Им уже давно не хватает сил даже для состязаний друг с другом. Безумной матери вольно рычать о выродках — у Л’тхарны была честь, своя собственная, неведомая этим лишенным ума! Новая. Иная.

От этой мысли сердца мечутся в золотых тисках, и клыки прохватывают губы до крови.

Священными клинками его стали мысли, проникающие сквозь тьму. Он был как невидимая стена перед пламенем. Как броня, скованная из мудрых слов.

Странный человек.

Любимый.

Был?!

«Ныне я остался клинком непарным» — возвращается, вонзая лезвия между сердцами.

Вспыхивает дар памяти.

...Цмайши, мать, теперь лишившаяся рассудка, сама некогда была надежным щитом. Перед Второй войной, когда на верфях союзников-чийенкее вновь росли се-ренкхры и ймерх’аххары, когда молодые воины состязались за право командовать отрядами, за право оказаться на острие атаки, ворваться на борт корабля х’манков и отомстить ненавистным мягкопалым врагам, Цмайши была самодержицей: не старейшиной женщин, но Той, Что Всевластна — как изначальная Мать Ймерхши. Тогдашний верховный вождь бледнел перед нею. Это она, Цмайши, точно любимую дочь, взращивала войну; и уже виделось, как разгорается на горизонте свет победы — великой победы, что сотрет все бесчестие, выпавшее на долю человеческой расы.

Она любила сказание о Ш’райре. Как и теперь; но теперь громче звучат строки о дитяти ужаса, что принесет конец миру, и о вечном величии Ймерхши, что останется восседать молча, когда окончится время.

В ту пору сладки были слова о подвигах Ш’райры, мудрости учителя Х’йарны и доблести вождя богов Цйирхты.

И о Л’йартхе, парном клинке.


Ш’райра, смертерожденный, к обители Х’йарны подошел.

Он, Ш’райра, словно женщина огромен, исполнен мощи.

Убийца гордый, жесток как пустыня.

Он у врат Х’йарны молодого воина увидел.

Тот словно клинок строен, как сталь дорогу заступает.

«Кто ты, что к Х’йарне победителем войти хочешь?» — спрашивает.


...сказитель перемежает слова глухим рычанием; он стар и искусен, и эхо грозного клокота в глотках героев разносится по обширному дому Цмайши, затаиваясь в закоулках. Мужчины встряхивают косами, брякают зажимы, свидетельствующие о победах, холодок радости течет по хребтам: будет война, будет схватка! х’манки будут разбиты, месть охладит тысячи обожженных сердец.

...Не вернется никто.

Но пока бой впереди, он — надежда, он — грядущее чудо. Воины радостны и светлы. Не звезда Порта сияет над ними — Аххар, золотое солнце Кадары. Слава старых времен разносится над крышами родовых домов, улыбаются молодые женщины. Много новых героев будет зачато после победы.


Воин говорить не стал больше, засмеялся, лезвия выдернул.

Ш’райра, смертерожденный, зарычал грозно, в бой устремился.

Три дня сражались они, три ночи шла битва.

На четвертой заре утра Ш’райра пал на колени.

«Ты, должно быть, сам Ймерх Ц’йирхта, — так сказал он. -

Нет, кроме бога войны и бога смерти, в этом мире сильнейших».

Молодой воин тогда ответил:

«Имя мне Л’йартха аххар Тарши аи Х’йарна!»


Ш’райра, сын бога смерти, впервые потерпевший поражение, смотрит на Л’йартху.

Д’йирхва, как ни юн, уже знает, кто его отец. Во чреве величайшей из женщин зачат он Т’нерхмой, «парным лезвием», неразлучным спутником Р’харты, вождя людей. Он знает и то, что называли Р’харту подобным беспощадному Ш’райре, а отец был как Л’йартха, прекрасен, мудр и насмешлив.

Сказитель умолкает, прежде чем перейти к новой повести — о войне меж людьми и богами. Кто-то в стороне склоняется над экраном, проверяя, работает ли старая техника, идет ли запись. Цмайши довольна, зеленоватые глаза ее искрятся, и прекрасна она сейчас, точно юная женщина с первым выводком у сосцов. Имена ее дочерей Месть и Ярость, Война и Победа — славные, сладкие имена.

Д’йирхва смотрит на сына величайшего из людских вождей.

Грива Л’тхарны опускается ниже рукояток священных клинков; редкостный драгоценный цвет, оттенок артериальной крови, точно косы воина уже смочила влага чужой жизни. Черная кайма на веках... но не поймать взгляд. Глаза сына Р’харты опущены.

...Он ничем не отличался от прочих, так же надеялся на победу и месть, и Цмайши, видя в Л’тхарне отражение своего великого брата, ждала от него подвигов. Но тот миг...


Ш’райра поднимается. Ш’райра подходит к Л’йартхе.

Он тело друга на руки поднимает.

Он рычит, ревет, точно слова позабыв.

Ярость в его сердцах поселяется.

Ярость красная в левом сердце, ярость черная в правом.

В главном его сердце место одному горю.


Даже боги не могли одолеть Ш’райру в битве, но хитростью погубили они Л’йартху — и величайший из смертных сам пришел к ненавистному отцу, чтобы склониться смиренно, чтобы предложить собственную жизнь в обмен на жизнь друга.

Бог смерти отказал.


Ш’райра не обнажает клыков, когтей не выпускает.

Ш’райра говорит:

«Мать моя поднялась на небо своей мощью.

Она тебя для зачатия взяла.

Я в материнской утробе своих братьев пожрал.

Сестра моя Шакхатарши матери сильнее.

Я сильнее тебя, отец мой!

Ныне я остался клинком непарным,

У меня в теле тоска вместо крови.

Три сердца моих как три раны отравленные.

Я тебе, отец, не косы отрежу.

Я тебе отрежу кончики пальцев, разобью зубы.

Воистину опозоренным пребудешь, стыд узнаешь».

Й’керхна явное видит, он отступает,

Сын его обликом ужасен, наделен мощью.

Одному лишь Ймерх Ц’йирхте с ним равняться.


Д’йирхва поводит ушами. Звенят серьги, подарок «второго лезвия». Они рано обменялись серьгами, рано украсили ножи новыми насечками, еще не узнав друг друга толком. Перед первой большой войной подростки торопятся жить. Старые воины посмеивались над ними...

«Ныне я остался клинком непарным».

Ар-ха!

Будь я великим героем, как Ш’райра, поднялся бы по склону горы Аххар-Аи, клинок мой, взял бы я бога смерти когтями за шкуру, швырнул бы его в стену, потребовал отступиться. Но высится Аххар-Аи на далекой Кадаре, а мы там никогда не были, Л’тхарна.

Сберегая твое место вождя, я сижу здесь на четырех, как древний воитель, и, словно ребенок, мечтаю о сказках.

Только так остается мечтать, клинок мой.

Вся высокая медицина закончилась у нас шестьдесят лет назад.



«Состояние стабильно критическое».

Люди с такими травмами не живут. Даже в биопластиковых костюмах.

Повреждены два сердца из трех, в том числе основное. Обширное внутреннее кровотечение. Осколки ребер в легких и печени, одна из пуль серьезно повредила позвоночник. Медики-люди, не заставшие военных времен, не могут поверить, что пациент жив.

Семитерранский врач, проанализировав снимки, нашел, что основное сердце можно прооперировать. Заставить работать снова. Но анестетиков нет, а операция на открытом сердце без наркоза — это слишком даже для ррит.

А саммит идет.

Начальник Дикого Порта потребовал встречи, сорвал с места высших лиц всех Ареалов Галактики. Мыслимо ли, чтобы такой человек был выбит из колеи очередным покушением? Даже если жертвой пал бывший начальник его охраны?

Немыслимо.



Земля отрицает причастность к покушению. Земля утверждает, что имела место подлая провокация уральских спецслужб. В ответ Кхин холодно представляет факты. Разгоряченные дипломаты заявляют, что «данные лаэкно» — наглая фальсификация, в которую не может поверить ни один здравомыслящий человек.

И в большую игру, как звездный истребитель в атмосферу, влетает Хейальтаэ Атк-Этлаэк Синна, глава седьмого высокого рода.

Объединенный Совет сворачивает дискуссию. Отмалчивается. Политическая организация, точно живое существо, чувствует, как в недрах ее начинается регресс: если немедленно не принять мер, не разработать новый план действий, то Совет Ареала превратится в то, чем был столетия назад — в Организацию Объединенных Наций Земли…

Мечутся стратегические консультанты, ломают головы политологи, у глав земных стран опускаются руки.

Генеральный секретарь Совета ложится в больницу.

Террам дан повод вновь покричать о суверенитете.

Где они, прежние времена, когда не говорилось «центр и периферия», когда Ареал состоял из двух кругов кровообращения и драгоценного сердца? Невозможно исторгнуть сердце из живого тела, но колониям свойственно рано или поздно получать независимость… и вот уже лояльные семитерранам журналисты напоминают, что история развивается по спирали, проводят параллели, пишут о Британской империи.

Растерянность и хаос достигают нужного уровня.

И перед носом испуганного дряхлого зверя триумвират опускает приманку.

в настоящий момент история выглядит так: местер Ценкович, один из делегатов Седьмой Терры, совершал прогулку в обществе некоего человека и представителя некоей иной расы. Ведь Дикий Порт не прописан в реестрах, и как указывать в документах официально не существующих ррит?

Итак, покушались на жизнь семитерранина, а подозревать в организации этого акта можно только политическую Землю, с которой у колонии давние разногласия.

Но разногласия — еще не доказательство преступления, не так ли?

Несостоявшаяся жертва усмехается в бороду.

Если принять, что местер Ценкович, представитель Урала, совершал прогулку в обществе Начальника Дикого Порта, расклад становится совершенно иным. У Начальника Порта может быть много врагов. В том числе не принадлежащих к Homo sapience. «Москит» был изготовлен на Порту? Прекрасно, еще одно доказательство. Разве почтеннейший местер Люнеманн не корсар? Разве знаменитое Право Порта можно назвать гуманистической Конституцией? Разве не было за годы его правления на Порту репрессий, официально заказанных убийств, произвольных конфискаций имущества?

Если законодатели Ареала человечества согласятся признать Порт субъектом межцивилизационного права, следствие пойдет в другом направлении.



Люнеманн просматривает письмо с пометкой особой важности.

Местер Терадзава не оставляет идеи разрушить его союз с Уралом. Он даже изменил обычному правилу — не помогать чужим службам безопасности. Информация, добытая его специалистами, показалась бы Рихарду любопытной… при других обстоятельствах. Сейчас нет сил. Он пролистывает страницу за страницей, скользит глазами по строчкам, желая хоть немного отвлечься. Люнеманну следует думать о политике, а не о состоянии здоровья рритского вождя; можно считать, что должностные обязанности выполняются.

В пальцах Рихарда зажат резной деревянный брелок, и крепкая рука, усиленная биопластиком, точно по собственной воле неторопливо и методично ломает дерево — уголки, выступы, щепы; крошка сыплется на пол.

Прочитанное не удивило. Даже не потому, что он душевно измотан. Он слыхивал о семитерранах много нелепых страшилок, и предполагал, что какие-то из них могут оказаться правдой. Значит, конкретно эти? Терадзава еще не выжил из ума, чтобы верить слухам или пытаться всучить ему дезинформацию. Что же, пусть эти…

Там, за стеной, при оптимальном температурном режиме, в лепестках гравитационной «ромашки» покоится тот, кому Люнеманн неоднократно обязан жизнью.

Да, он, Рихард, единственная надежда целой расы. Да, окончательное вымирание — не жупел, а вполне реальный вариант развития событий; через пару столетий столь же обстоятельного геноцида Кадара опустеет, а без покровительства Начальника исчезнет и колония на Порту.

О чем думал верховный вождь, заслоняя его собой?

Об этом.

Пусть.

Рихард и так в долгах по уши.

Медицинские программы довольно быстро удалось скорректировать под ррит: хотя бы полным отчетом о состоянии здоровья врачи располагают… Третья Терра принадлежит уральцам, свойства биопластика изучены ими как никем другим. Хирурга среди эскорта триумвиров, конечно, не нашлось, но зато нашелся мастер по работе с пластиком. Пули извлекли, не сделав ни единого надреза.

Без анестезии.

Л’тхарна все равно не приходил в сознание…

Он жив. Состояние стабильно критическое — но он не умирает. Мозг не поврежден. Не было даже клинической смерти, хотя медики не уверены, что таковая свойственна ррит.

Несмотря на это, мучает страх. Если Л’тхарна выкарабкается — останется ли прежним? Тем, кому можно доверить все?..

Шуршит тяжелой одеждой рритская женщина. Подходит, опускается на четыре, смотрит. Огромная, как буйволица. Это Эскши, его… избранница? У ррит с отношениями полов все наоборот — так что, скорее, «избравшая его». Когда Рихард узнал, что у начальника охраны появились дети, велел передать матери и малышам подарки. По мелочи — машину, компьютеры… Л’тхарна не воспротивился, а в семейные обычаи ррит Люнеманн никогда глубоко не вдавался. Неведомо, что подумала женщина, но в огромных глазах, жгуче-зеленых, как бывает у черных кошек — благоговение и надежда.

Она похожа на тигрицу в засаде, когда сидит так и ждет чего-то. Кажется, ей и в голову не приходит, что под таким взглядом х’манк может почувствовать себя неуютно. Некогда много исследований писалось на тему того, что глубоко в подсознании Homo sapiense сидит «комплекс бывшей добычи», и хищные разумные людям неприятны…

Эскши у ррит что-то вроде министра, если Рихард правильно понимает. Или правительницы по делам мира. Но она прилетела сюда, на Анкай, вместе с вождем.

В прежние времена, — говорит она, — вожди умирали только в бою. Л’тхарна — иной во всем. Во всем…

Люнеманн медлит.

Крупные черты ррит странно искажаются.

У вас… любовь? — Рихард внезапно осознает, до какой степени дурен его аиррит по сравнению со Space English Л’тхарны. Прежде его это не волновало.

У нас дети, — скупо отвечает женщина на родном языке и переходит на SE, — ты великий вождь, Ймерх Рйиххард, и х’манк.

О чем ты?

Говорят, что х’манков вместо молока вскармливают ложью, — прямодушно говорит Эскши.

Должно быть, вначале что-то переменилось в ее запахе, острое обоняние ррит усложняет их сигнальные системы. Эскши, правительница женщин, предупредила мягкопалого х’манка о том, что скажет жесткое слово, но х’манк не учуял и оттого поражен… но не сердит.

Не сердит.

Мой мужчина дорог тебе, — говорит она, — поэтому ты не изменял слову. Если он умрет, что будет?

Люнеманн опускает на колени планшет. Тянется полотно текста, ждут запуска видеофрагменты… «генно-культурная коэволюция», «сверхполноценники», «постчеловеческое будущее»… Сигэру определенно не любит семитерран. Кто и как добывал для него информацию?..

Эскши ожидает ответа.

До того, как я стал Ймерх Рйиххардом, меня звали Рихард Ариец. Порт знал, что Ариец не изменяет слову. Поэтому я был избран Начальником.

Но ты обманул их всех, — мотает головой Эскши. — И поэтому стал Ймерх, Великим. И поэтому сейчас желаешь стать вровень с владыками мира.

Люнеманн вздыхает. Иногда они как люди, иногда как звери, иногда — как дети…

Я не изменю слову, данному Л’тхарне, Эскши. Ради него или в память о нем — не изменю.

Она поднимается и уходит, не произнеся вслух ни слова. Чуть колышутся бусы на спине, топорщится грива. Люнеманн усмехается вслед. Ужели так трудно запомнить, что у х’манков не только мягкие пальцы, но и глухой нос?



Уральские медики делают все возможное, чтобы помочь союзнику. Приходит в голову, что небесполезно показать Элии, до каких рубежей в действительности продвинулась внешняя разведка противника. В рамках ответной услуги.

Кое-что в присланном отчете написано специально для Люнеманна. Историческая справка. Дабы непросвещенный пират понял, о чем идет речь.

Рихард кривит рот, но читает.

«…в отношении социальной доктрины Урала вернее было бы говорить о неотрансгуманизме, поскольку эта идеология в зачаточном виде появилась уже в середине двадцатого века. Научная мысль в упорной борьбе с креационизмом разрабатывала теорию эволюции, изучала механизмы эволюционного процесса. Пожалуй, несколько преждевременно был сделан вывод, что человек, уже изучивший эволюционный путь своего вида, должен взять дальнейшую эволюцию под сознательный контроль и направлять ее в желательном для себя направлении. Средствами для этого должны были стать в первую очередь медицинские биотехнологии, позволяющие трансформировать параметры человеческой природы.

Эти теории не воплотились в жизнь. Идеи трансгуманизма появились преждевременно и в течение двадцать первого века были прочно забыты.

Однако в ходе Первой космической С. Ривера сделал открытие, последствия которого невозможно переоценить. Если не будет принято необходимых мер, использование этих данных в корыстных целях, а также бездумное форсирование процесса могут привести…»

Угрозы Люнеманн пропускает.

«…эволюция продолжается, и нынешнее состояние человечества — всего лишь один из ее этапов. Существуют различные варианты будущего, и есть основания утверждать, что в настоящий момент мы близимся к точке бифуркации. Возможно, что от нескольких сиюминутных решений будет зависеть судьба всего постчеловечества».

На этом песня заканчивается.

Начинаются факты.



На летней веранде роскошного клуба-ресторана «Пелагиаль» расположилась компания детей Седьмой Терры. Третий этаж, великолепный вид на залив: лучшие места. Слово «Урал» и болтовня по-русски — как платиновая кредитка.

Подразумевает.

Даже Дельту впустили, не моргнув глазом. Теперь дракон лежит у ограды, накушавшись костей с кухни, и чутко дремлет; тепло и светло в мыслях маленькой женщины, которую он опекает, не о чем тревожиться живому оружию…

Есть такой закон природы, — объявляет Костя Полетаев, особист Райского Сада под кодовым именем «Солнце». — Если на планете одновременно окажется двое или больше наших, они обязательно соберутся вместе и выпьют.

А другой закон такой: куда бы ты ни прилетел, там обязательно окажется какая-нибудь Чигракова.

Гады! — хохочет Таисия. — Север, дай мне бутылку, я их оболью!

Вот еще...

Кайман ржет, как жеребенок. Его все время разбирает смех — с тех пор, как Лилен нашла, что они с Солнцем похожи на непутевых родителей, которых то и дело вразумляет деловой ребенок Светка.

«Крокодилыч! — с детским восторгом сообщил Солнце. — Ты мама, понял?»

«Это ты мама. У тебя хаер длинный».

«Я выше!» — отрубил Полетаев, но Юра гнусно захихикал и таким образом оставил за собой последнее слово.

Их много, они говорят быстро и одновременно… Лилен беспомощно думает, что ее русский совсем не так хорош, как казалось. Но семитерране, собравшись компанией, чувствуют себя дома, и их обычная замкнутость исчезает куда-то; даже аристократическое высокомерие Чиграковой, оказывается, лишь маска для чужих, а на самом деле она простая девчонка, смешливая и шалая. Почему Костю зовут Солнцем, с самого начала было понятно. Узнав, что кличка, в некотором роде, официальна, Лилен удивилась. Добродушнее человека, кажется, просто нет на свете, разве может таким быть особист?

С ними весело и легко.

Уральцы поначалу пытались обсуждать дела. Покушение. Тех людей, что занимались проектом «Скепсис», работали на судоремонтном. Солнце пересказывал новости, говорил про внеочередной анкайский саммит — Лилен половину не поняла, половину прослушала, потому что разговаривала с Шеверинским. Кайман потребовал у хозяйки зала листок электронной бумаги, запустил новостной сайт и отыскал в архиве программу, отснятую на Анкай. Краем глаза Лилен замечала, что там идут интервью, сначала с премьер-министром Урала, потом с другим, неизвестным ей политиком. Подумалось, что Макферсон сейчас точно бы ей все объяснил: и кто это, и что у него за цель, и что на самом деле там на Анкай происходит, и чем предположительно кончится. У Майка какие-то невообразимые связи. Он вполне может переписываться по галактической связи с аккредитованными на Анкай журналистами и получать от них конфиденциальную информацию.

Да ну и шут с ним, с Майком. Север рассказывал про Степной, столицу Урала; с воздуха, с «крысы», город похож на букет цветов или замерший фейерверк…

Увидав неизвестного Лилен чернобородого человека, особисты Седьмой Терры только что не завизжали, как фанаты на концерте.

Чего это они?

Это же Ценкович! — ответил Север, смеясь. — Борода! Он их всех там купит, продаст и снова купит со скидкой, как б/у!

Во-во! — подтвердили хором, — все галактическое сообщество обует! — и принялись вспоминать, как однажды Эльнаумыч-Борода, пролетая над Эрэс, учудил что-то невообразимое. «По аварийной связи! — стонал Кайман, — «Вы, — говорит, — все психи, вам всем нужно оказывать квалифицированную помощь в стационаре!» Чигракова заметила, что некоторым безусловно, и рассказала байку: как удивился кто-то, узнав, что она по образованию психотерапевт. «Слыхал я о медсестрах-телохранителях, гувернантках-телохранителях, моделях-телохранителях, но психотерапевта-телохранителя вижу впервые».

Элия Ценкович. Тот человек, которого пытались убить. Судя по всему, сделать это непросто. С Анкай делегация должна было лететь сюда, на Землю-2, с официальным визитом, и готовилась новая попытка…

Триумвиры Урала и родители Лилен.

Как вышло, что они оказались в перекрестье одного и того же прицела?

Питомник…

Или не питомник?

Дельта просыпается и встает на лапы. Шевелит хвостом, приподнимается, оглядывает окрестности; тихо шипит в задумчивости. Лилен настораживается: нукта что-то почуял? Но беспокойство должно было передаться ей, как экстрим-оператору, а ничего…

Дракон медлит, шевеля верхней губой — и идет к ним.

Мимо Лилен.

К Юре Этцеру по кличке Кайман.

Тот довольно ухмыляется, бестрепетно скармливает Дельте половину жаркого и треплет дракона по темени, как большого пса.

Лилен сидит с открытым ртом.

Этого не может быть!

Есть, конечно, домашние породы, но Дельта — боевой… даже больше, чем боевой, у него нет оператора, он муж нуктихи, он почти дикий! Одно дело — дети, но с чего ему так доверяться, почти унижаться перед…

Чего, Крокодилыч, опции демонстрируешь? — радуется Солнце.

Тренируюсь… — бурчит довольный Кайман.

Да какие там опции, — едва слышно замечает Димочка. — Они же родственники. Оба — рептилии…

Он удивительно тих и незаметен. Успел много выпить, но пьяным не кажется. Тонированной до снежной белизны коже бледнеть некуда; под ярким солнцем Васильев кажется серым и известково-пыльным. Когда он не пьет, то крутит на пальцах серебряные кольца, и под ними уже — болезненная краснота.

Шеверинский думает, что Птиц опять в депрессивной фазе. И опять из-за Кнопки. Сам взял и растравил себе рану. По-хорошему, не стоило тащить его сюда, но Север понадеялся на Лилен. Да и вообще казалось, что Димочка думает уже не о том. Он еще по пути рассуждал и злился: «Если Флейту Тихорецкую сняли с миссии на Терре-3 и перебросили сюда, обеспечивать безопасность…»

«Должен же кто-то обеспечивать безопасность, — вполголоса ответил Север. — Алентипална не может еще и об этом думать, у нее другие проблемы».

«Но здесь же я!» — изумился Птиц.

«Мы не полная команда, — из чувства долга напомнил Север, уже понимая, о чем речь. — Лена молодец, конечно, но на ответственное задание ее не потащишь. А Ручей или Мультяшка такое не вытянут».

«Это очень в духе Бороды… — вслух думал Димочка, задрав брови в беспомощной гримасе. — Слова дурного не сказав, услать в Зажопинск пузо на солнышке греть… И грей, пока тошно не станет…»

Шеверинский думал, что Бабушка поступает правильно, а Борода поступает эффективно. Алентипална попросила мать Птица позвонить сыну и утешить. Элия Наумович больно пнул Птица в самомнение.

«Север! — жутковато хихикнул Птиц. — Меня отстранили от работы».

Шеверинский только пожал плечами: твоя корректорская воля говорить «меня» вместо «нас», но утешать тебя я при таком раскладе не стану. Он подумал, что Таис кругом права, нужно было плюнуть на все и написать рапорт о расформировании. Когда-то им троим было хорошо вместе, но команда не заменит семью. Лена Полетаева выбрала правильно, и будет счастлива: Солнце мужик из мужиков. А ему поначалу казалось, что нельзя сейчас бросать Димыча, не по-дружески это, да и не хотелось отчаянно, пусть Ия намекала, что Птиц без мощного амортизатора рядом будет летать ого-го каким штопором. Но чем дальше в лес, тем больше дров. Птичьи свистопляски надоели до чертиков, и перспективы самые мрачные. Ну, прилетит Борода великий и ужасный. Скажет: «цыть!» — и Синий Птиц какое-то время будет шелковым. А потом? Даже если Лена бросит карьеру актрисы и пойдет учиться в Эрэс, это займет много лет…

«Где моя Кнопка?» — прошелестел Димочка, только завидев Полетаева.

«Ну почем я знаю, где у тебя кнопка», — спокойно ответил Солнце, глядя на него сверху вниз.

«А! — громогласно вспомнил Север, — Полетаев! как жена молодая?»

Солнце расплылся в улыбке настолько блаженной и гордой, что Таис неприлично фыркнула в фужер.

«Уже», — сказал Костя.

«Чего?.. — не понял Шеверинский, и вдруг осознал, — Ну вы!.. Ну вы… кролики!»

«Дело такое», — с достоинством отвечал Полетаев.

«В общем, десятерых вам, и чтоб у всех — не ниже десятки!»

«Р-разбежался!» — захохотал Солнце.

«А чего? У таких родителей!»

Птиц услышал и умер на месте, молча, не шелохнувшись. Сидел с тех пор тихо, только пил, крутил кольца, выламывал пальцы.

А ведь не мотайся с психованным Димочкой по всей Галактике — не встретил бы свою собственную Ленку.

Север косится на Лилен: та во все глаза уставилась на Каймана, беседующего с Дельтой. Пушистые волосы растрепались. Облизывает губы от изумления, и те сладко блестят…

«Женюсь, — думает Шеверинский, — чтоб я сдох, женюсь. И детей… Сына».

Алентипална отпустит его с работы. Она, Бабушка, всегда за них, своих певчих птичек, детей Райского Сада.



Минако стоит над обрывом.

Ветер бьет ей в лицо, но гладкие волосы и широкие рукава кимоно неподвижны, точно изваянные в камне. В двух шагах от нее под скалой бьется море, позади колышутся зеленые кроны. Безупречно вырезанные глаза ее прикрыты, пальцы сплетены в плотном замке.

В двух шагах, под обрывом, нет уступов шириной больше пяди, нет камней. Если раскинуть руки, довериться ветру, как птица, то тело не будет разбито и обезображено. Принцессу найдут бледную и прекрасную, как при жизни…

Конечно, ей не дадут упасть. Минако-химэ слишком дорога отцу, чтобы он позволил ей уйти прежде себя, слишком нужна ему — единственная опора старости, отрада глаз. Но иной раз необходимо постоять так, на пронизывающем ветру, чувствуя, как смерть прикасается к виску прохладной щекой.

«Все они — дети», — ответила Ми-тян любимому отцу, отгораживаясь этими словами от веселого черного взгляда Анастис. И подумала, что в ее возрасте простительно путать ребячество с юностью. Ей много лет… много.

Чигракова странно посматривала на нее, слушая рассказ об архипелаге Фурусато, символике его скал, холмов и озер, смысле лесов и тропок… наконец, Минако не выдержала и остановилась. Обернулась, хотя так и не заставила себя встретить взгляд райской птицы.

«Мне сорок пять лет, — сказала она. — Сорок из них я ношу биопластик. Вы ведь это хотели узнать?»

Она знала, что производит странное впечатление. Пока рядом дряхлый отец, кажется юной, и это лишь наполовину иллюзия: ее телу не более двадцати. Но стоит кому-то остаться наедине с ней, и разлад между сутью и формой начинает страшить. Даже гайдзины чувствуют его.

«Нет».

«Что же тогда?»

Чигракова смотрела прямо.

«Вы — корректор, местра Терадзава?»

Минако не ожидала этого.

Не успела сделать вид, что не понимает, о чем речь. Отец когда-то имел дело с Райским Садом, и по своему обыкновению раздобыл столько информации, сколько ему требовалось для душевного спокойствия. Много. Достаточно, чтобы добиться рождения Минако-химэ, нежной сойки, собственной певчей птицы… Он счел, что инкубатор может повредить психике ребенка, поэтому дочь выносила суррогатная мать, которая стала затем ее няней. Когда Ми-тян исполнилось пять лет, мать уволили.

Отец надеялся, что мудрая принцесса совладает с исчадием уральского рая. Ей не удалось. Она так виновата… так ужасно виновата, что не сумела даже признаться в этом.

«Это нельзя не почувствовать», — сказала Анастис так мягко, точно это она была почти вдвое старше Минако, а не наоборот.

«Что вам нужно?» — сухо спросила принцесса.

«А вам?»

«Что?!»

«Почему вы остаетесь здесь? На этом игрушечном архипелаге, с отцом, который прожил уже две человеческие жизни и пошел на третью? Вы Птица, вы можете все».

Минако не смогла не улыбнуться такому.

«Если ты Птица, трудно устоять перед искушением спеть себе долгую счастливую жизнь. Но Птицы не умеют предвидеть будущее. Поэтому со счастьем бывают накладки…»

«Исправить! — удивилась Чигракова и невольно продолжила, — разве вам никогда не хотелось иметь детей?..»

Они одержимы детьми, эти русские, у них демографический взрыв, население Урала растет с неприличной скоростью, они и представить не в состоянии, что кто-то может думать иначе. Минако даже снизошла до ответа на столь непочтительный вопрос.

«Я Белая Птица. Я с трудом убиваю, но дарить жизнь умею очень хорошо. Мне слишком много довелось подарить жизни, чтобы желать еще и родить кого-то. Многие жизни не заслуживают продолжения, а многие и начала».

«Вы можете прожить здесь еще сто лет. Вы уже столько лет играете Сэй Сёнагон, Минако-химэ, еще век той же игры — не много ли?»

«Причесываться, — ответила она, — наряжаться. Любоваться соснами и океаном. Писать стихи. Так можно прожить полтора тысячелетия, не то что полтора века…»

Так ответила она тогда, и вот стоит над обрывом, не размыкая век, потому что злой ветер не постыдится выбить слезинку из прекрасных очей юной принцессы. Как вышло, что она уступила, даже не начав схватку? Потому ли, что сверхполноценность Анастис проявляется по-иному, она не «корректор», а «энергетик», и рядом с нею проснулись давно онемевшие чувства?

Потому ли?

Минако решительно отворачивается от вечного моря, сходит вниз по едва заметной тропке меж валунов. Рощица, два поворота, и покажется ее любимая беседка у подножья холма… достаточно. У нее есть занятие. Вчера из Города прибыл экраноплан, и какие-то изрядно напуганные, но все равно грубые и низкие люди вели долгую беседу с отцом. А потом, стоило тем удалиться, король позвал принцессу и объяснил, что она должна сделать.



Все, известное о судоремонтном заводе, агентуре и проекте «Скепсис» проговорилось как-то слишком быстро. Синий Птиц кис в стороне: он больше не был единственным корректором на десяток парсек кругом. Света Тихорецкая, Флейта, первой сказала, что можно говорить здесь, прямо в «Пелагиали»: случайных свидетелей не будет. Семитерране пришли к выводу, что нужно аккуратно расписать действия, чтобы не оставить за собой «нечищеных хвостов», как оно бывает с особо самонадеянными персонажами. Даже начали расписывать, но разговор неуклонно скатывался на другие темы, и в конце концов они решили просто отложить разработку планов до тех пор, пока «не устаканятся мозги».

Смысл некоторых фраз до Лилен добирался долго.

Теперь она сидит, смотрит, слушает, попивая коктейль через блестящую трубочку, изредка вставляет что-то. Смеется, когда ей поправляют произношение. Кокетничает с Шеверинским, устраивает перепалку с Таисией, слушает Каймана, который говорит почти так же гладко, как Майк, только проще и занимательней. «Жизнь», — думает Лилен и понимает, что только сейчас начала оттаивать. Для этого потребовались Нитокрис с ее «отомсти!», очарованные глаза Севера, спокойная мощь Дельты за спиной, и наконец, эта веранда, три сдвинутых столика, добрейший викинг Солнце, который показывает любительское видео на голографическом экране браслетника…

«Энергетики, — небрежно объяснял Синий Птиц по пути в «Пелагиаль», — беззащитные существа. Они настолько большие и сильные, что обычно очень добрые. И пока ситуация не дошла до точки, в смысле — до зашибить насмерть, их можно доставать как угодно».

«Поэтому ты съел мой мозг», — мрачно подтвердил Шеверинский. Димочка состроил рожу.

Они трое — команда.

Ненадолго. Лишь в пределах цветущей, но уже не мирной Терры-без-номера.

И все-таки.

Корректор, энергетик и амортизатор.

«И папа твой был амортизатор, — занудным голосом сказал Птиц. — И мама твой был амортизатор. И сама ты то же и туда же. Если б были у вас в глуши хорошие врачи с нормальной медтехникой — обязательно бы заподозрили, что вы пришельцы».

Лилен только усмехнулась. На сей раз димочкин игломет дал осечку.

Она поняла.

Анжела хороший врач.

Мама много чего рассказывала. Когда-то за ней охотились, подозревали, что она генетически модифицирована, что она плод экспериментов каких-то секретных лабораторий, биологическое оружие на основе вида Homo. С папой проще — он был мастер, все знают, что мастера люди особые. Хотя никто никогда не задумывался, чем это обусловлено. Есть дар, и всё: как дар сочинять стихи или делать деньги... Странно.

Или задумывались. А потом переставали. По разным причинам.

Юра, Кайман, тоже вроде мастера. Амортизатор. Потому и разговаривает с Дельтой. Лилен, отойдя от шока, перекликнулась мыслями с нуктой, и даже сумела услышать Юру — дракон будто превратился в передатчик. Она не удивилась, потому что мама как-то рассказывала и про такое.

Над ресторанным столиком полыхает голограмма.

А это что?

Дип-миссия на Первой Терре.

Там Полетаев за ящик боеприпасов девку купил.

То есть как?!

Натурально, купил.

Ну что ж я, должен был смотреть, как человек умирает?!

Ослепительно-белые терморегулирующие плащи. На Первой Терре уже лет сто огромные плантации коки, с ними даже в Великую Войну, когда планету захватывали ррит, ничего не случилось… там, в кадре, стоит адская жара. Золотые волосы Солнца сияют костром. Они заняты делом: два офицера и девочка семнадцати лет. Света Тихорецкая.

Корректор.

Она тут, и ест мороженое, сидя на краешке стула — иначе не достанет ногами до пола. Света бывший «муреныш»: одна из тех, кому посчастливилось выздороветь от синдрома Мура. Характерных деформаций почти не заметно, лишь небольшая сутулость; у Светы красивые ноги и узкая талия, длинные ресницы и толстые косы, но вот рост так и остался метр сорок пять. Рядом с двухметровым Солнцем и ненамного уступающим ему Кайманом она выглядит сущим ребенком.

Понимаешь, — рассказывает Солнце почти виновато, — там у одного барона был гарем, жены и наложницы. И какая-то самая последняя наложница, или рабыня… в общем, умерла, а дочке ее четыре года было. А у них девочка вообще человеком не считается. Вещь. Вот, прилетаем мы. Смотрю, а в углу, в мусоре зверь возится. Думаю, что за зверь, эти ж, первотерране, всю местную фауну как увидят, тут же стреляют, приручать не хотят. А это, оказывается, ребенок!

Мне бы сказал, — упрекает Света. — Я бы попела, он бы нам ее подарил. А ты — покупать!

Ну… — Солнце смущается. — Я подумал…

Весь Эрэс на уши поставил, — сообщает Кайман. — Никто не знал, чего с ней делать. Маугля.

Амина ее зовут.

Что такое Эрэс? — шепотом спрашивает Лилен у Севера.

Райский Сад, — тоже шепотом отвечает он и улыбается, — альма-матер. Гнездо!

Хороший ты человек, Солнце, — со странной улыбкой говорит Птиц и тише заканчивает, — такие долго не живут…

Тихорецкая щурится. Облизывает ложку.

И Лилен ощущает снова. Теперь это уже привычнее, теперь ей не нужны зрительные галлюцинации. Это похоже… это ни на что не похоже, но между двумя корректорами оно прошло. Туда и обратно.

Птиц, ты будешь ставить нам выпускной? — на удивление беззаботно говорит Света.

И тот отзывается с готовностью почти отчаянной. Подается вперед, со слишком наглой, явно наигранной ухмылкой.

Почему это я должен?

Так ты же у нас главный шоумен, — смеется Света. — Никто лучше не сделает.

Ну давай, — мурлычет Димочка, — давай-давай, хвали меня, а я буду слушать.

Вот как?

А еще меня погладить можно, за ушком почесать… я ведь хороший. Смотри, какой белый и пушистый, — и Птиц ерошит модную стрижку; белые перья встают дыбом, как иголки, медленно опускаются. Флейта с улыбкой клонит голову к плечу.

Птиц красивый, — напевно, как котенку, говорит она, — Птиц веселый. Птиц талантливый, он такие праздники устраивает! И танцует, и поет, как эльф. Птиц — звезда.

Да, я такой, — милостиво соглашается Димочка, жмурясь. — Я звезда.

Поэтому в прошлом году прыгал по сцене полуголый и весь облитый блестками, как идиот, — ехидно, но не без восхищения отзывается Шеверинский.

Да что ты понимаешь! — фыркает Птиц. — Это был сценический грим. Я сверкал!

В прошлом году, — насмешливо замечает Чигракова, доливая кофе из чайничка, — был не выпускной, а стихийное бедствие. Помните? Даже Борода, и тот… птичью болезнь словил.

Хорошо, что не медвежью.

Он перепил, — хихикает Таис, — и гонялся по парку за девками с криком «утютю!»

Лицо Солнца становится задумчивым: он явно пытается представить, как это выглядело.

И… много поймал? — усиленно пытаясь не хохотать, интересуется Кайман.

Да кто ж от него убегал-то? — удивляется Таис.

И чего он?

Ловил, в воздух подкидывал и орал: «Господи, как жить-то хорошо!»..

Птиц смеется. Ложится грудью на стол, подмигивает Свете сначала одним глазом, потом другим. Полетаев косится на неудачливого соперника неприязненно, чуя какой-то подвох.

Вот кстати, — говорит Димочка, — насчет хорошей жизни. Здесь по Морскому бульвару недурные магазинчики есть. В бутике Альгари коллекция весна-лето — такие туфельки, пальчики оближешь, и как раз на каблуке-макси, как ты носишь. А напротив — Диамант-Эстет, можно авторскую ювелирку посмотреть, что-то для себя заказать неповторимое... Пойдем вечером в казино? Вместе?

Я тебе пойду в казино! — рычит Солнце, угрожающе выставляя челюсть. — Мозги пропил? Ребенка тащишь!..

Я совершеннолетняя! — по-змеиному шипит Флейта; даже плечи приподнимаются от ярости. — Мне семнадцать! — кажется, что карие ее глаза алеют, как накаленный металл, и грозный Полетаев под этим взглядом теряется и сникает, вид у него чуть ли не жалобный. — Дима! Во сколько?

Часиков в восемь, — удовлетворенно мурлычет Птиц, поигрывая серьгой в ухе. — Когда люди играть соберутся…

Мы с тобой, — тихо говорит Костя.

Нет, — отвечает Света: ясно, что так и выглядят окончательные отказы. — Я вообще сейчас в кино пойду. На «Олений след». Спать. У меня от тебя голова заболела.

Юрка... — только заикается Костя, и Тихорецкая вновь обрывает:

Одна.

Света, Светик, — торопится он, — погоди, тут же эти уроды, может, ползают…

Не делай щенячью рожицу. Я себе все, что надо, спою.

Димочка без сарказма, грустно думает, что Света, Бабушкина «внучка», вроде него самого: ребенок-чудо, ткнувшийся нежданно в глухую стену. У нее тоже пятнадцатый уровень, от которого никакого толку. Батя с Бородой заняты, да и вообще чересчур официальные лица, чтобы всюду сопровождать Алентипалну, поэтому та когда-то, отправляясь по делам, брала с собой Каймана и Солнце. Говорила — «мои запасные крылья». И вот Бабушка не придумала ничего лучше, чем доверить насквозь больного, как большинство корректоров, ребенка — им.

Для здоровья это, может, и обернулось пользой, но у Солнца какой-то дар — влюблять в себя больных нежизнеспособных баб. Кнопка, запредельной мощи амортизатор, не способная ни на какие собственные чувства, и та… впрочем, она-то всего-навсего впитывает и отражает испытываемое другим.

По части накала страстей с энергетиком Полетаевым Птиц сравниться не мог.

— …а вот и нет! — внушает кому-то Шеверинский. — Если у корректора болит голова, это не значит, что кто-то плохой энергетик. Это значит, что кто-то плохой амортизатор!

Девица Вольф таращится на него с видом нежной самки. «Вот не было печалей», — думает Димочка. В маниакальной фазе он бы обоим устроил веселье, но сейчас под горлом тоскливо и тяжко, как от проглоченного гнилья.

Понял, Крокодилыч? — радуется Солнце. — Ты плохо работаешь!

Полетаев, красься, — мигом вспоминает Крокодилыч. — Жизнь твоя станет адом!..

Света встает и уходит, цокая высоченными каблуками босоножек, сверкающих, золотистых. Если не знать точно, никогда не скажешь, что бывший мурёныш. Половину своей нынешней внешности она спела, половину выцыганила у врачей — пластическая хирургия по рекомендации психотерапевта… и все низачем. Девица Вольф удивительно умно заметила, что Этцер с Полетаевым ведут себя как родители. Безнадежно любимый Солнце видит Флейту ребенком, вдобавок больным ребенком, и относится соответственно.



Над парками и лугами Итъяни, основной столицы Анкай, которая в учебниках ксенологии помечена как «условно жреческая», мчится семитерранский кортеж. Люнеманн тянется к настройкам экрана — приглушить краски. Ослепительно-радостная, летняя яркость цвета противоречит хорошему вкусу… и его теперешнему настроению. Шумят на ветру серебристые деревья странных, не земных очертаний; узкие пирамиды служебных построек медленно перемещаются вдоль троп, легкие ленты, укрепленные возле вершин, вздымаются и опадают дождем. Стремительные людские машины сверкают, как драгоценные камни.

Вчера Люнеманн около полусуток провел в анкайском амфитеатре и измотался насмерть. Даже не спросил отчета врачей — время было заполночь. Биопластик и лицензирование браконьерства — гарантии, которые корсар мог предоставить уральцам — стали для него спасательным плотом. Прежде ассоциации рождались другие: точно у рыбака со спиннингом наживку взяла акула. Теперь эта акула, не выпуская крючок из пасти, тащила его за собой.

Благо, направление взяла верное.

«Только дурак или негодяй, — не с трибуны, но в официальном интервью сказал Кхин, — может болтать о разделении Ареала человечества. Если эту идею выдвинут политики Земли, мы, жители колоний, однозначно будем против. Прецеденты, конечно, есть — скажем, временный распад Ареала цаосц около пяти тысяч лет назад, но вспомним, что он был вызван несовершенством средств передвижения вкупе с активной экспансией. Сейчас, у людей, обстоятельства совершенно иные. Ареал — это не страна, Ареал — это синоним человечества, и я не представляю его разделенным. Однако реструктуризация Ареала необходима. И необходима в скорейшем времени, потому что проблемы множатся, и ситуация с каждым годом становится все сложней».

Одним из пунктов в их требованиях стоит налаживание контакта с Диким Портом. Естественно, после его присоединения к межцивилизационным договорам.

В перерыве между заседаниями к Люнеманну подошел один из консультантов земной делегации. Он был предельно корректен; под этой вежливостью, казалось, прятался страх. Земной ксенолог работал «по людям»: такие вещи для Начальника Порта были отдохновением души, и Рихард заподозрил какую-то двойную игру, но потом подумал, что частое общение с гроссмейстерами Лэтлаэк заставляет его умножать сущности сверх необходимого.

Дипломат от имени главы делегации просил о встрече лицом к лицу. Земля готова пойти на уступки. Союз Порта с Седьмой Террой крайне тревожит Совет Ареала.

«Начисление налогов корпорациям Порта «с нуля», — без труда угадал Люнеманн. — Амнистия по делам Золотого Концерна, уничтожение информации о войне «Фанкаделик» и «Аткааласт». Может быть, отмена законов, ограничивающих миграцию».

Дипломат через силу кивнул.

«Ррит, — негромко сказал Рихард, наклонившись к нему. — Пересмотр итогов войн, уход оккупационных войск с Кадары».

Землянин, пряча глаза, удрученно развел руками.

А через полчаса явился Ценкович, как-то по-особенному бодрый и оптимистичный. Рихард как раз думал, что субъекты Ареала не равноправны. Колонии — не государства, и в колониальных кабинетах министров не представлена госбезопасность. Но Элию это не волнует. Скромная официальная позиция министра здравоохранения, и нескромная неофициальная… кто в действительности глава триумвирата? Думается, что не Кхин.

«Вас очень тревожит это покушение, — сказал он, — я вижу. Простите мою прямоту. Бывших врачей не бывает».

«Благодарю за беспокойство. Не столько покушение, любезнейший местер Элия, оно не первое и, боюсь, не последнее. Моя личная армия избавила меня от одной головной боли и отдарилась другой. Ррит нельзя перекупить, но это оружие, которое способно обернуться против хозяина. А Л’тхарна — не столько секьюрити, сколько заместитель. Он… более чем ценный сотрудник, вы меня понимаете?»

«Понимаю, — спокойно кивнул Ценкович, и Начальник Порта с неприятным чувством заподозрил, что понял тот больше, чем следовало бы. — С самого начала понимал. Мы подумали об этом, почтеннейший местер Рихард».

«Объяснитесь, пожалуйста».

«Если вы позволите, мы испробуем особое средство. Практически безотказное».

Люнеманн не сразу понял, о чем он. А поняв, почувствовал себя инженером прошлого века, стоящим перед анкайским компьютером. О каких «безотказных средствах» может идти речь, если даже на Порту не была восстановлена рритская фармацевтика? Они сами не торопились: раса подвержена крайне малому числу болезней, старение происходит рывком и под конец жизни, а жесткий естественный отбор — неотъемлемая часть культурного самосознания. На Кадаре же, по всем сведениям — полная дикость…

Потом пришла абсурдная мысль: семитерране модифицировали под ррит биопластик.

Альтернативы не виделось никакой, даже еще более фантастической.

«Есть другие ресурсы…» — с усмешкой, уклончиво заметил Ценкович.

И неожиданным наитием Рихард понимает, о чем говорил семитерранин!

Сейчас.

Здесь.

Вспоминая доклады разведчиков Терадзавы.

Райский Сад, который не спецслужба, не школа, не научное учреждение. «Расторгните все договоры с Уралом, которые вы имели глупость заключить!», «Вы даже не сможете пожалеть об этом, потому что просто ничего не поймете!» О, святой человек, почтенный сенсей и любезный местер, если бы ты знал, чему послужит твоя невероятная эксклюзивная информация…

«Пока удовлетворительной теории, объясняющей подобные возможности «пост-людей», не существует, но работы активно ведутся. Промежуточные результаты исследований более чем обнадеживают. Найдены комплексы генов, создающие предрасположенность к различным формам сверхполноценности. Особенно интересным и перспективным в плане исследований является факт, что представители некоторых инопланетных рас, например, анкайи, с первого взгляда отличают сверхполноценника от обычного Homo…»

Уральцы рискуют. Любопытство свойственно анкайи в той же мере, что и прочим разумным расам. Стоит прозвучать единственному вопросу, и последствия предугадать невозможно.

Но это Люнеманна не волнует. Это — не его забота.

Райская птица.

Корректор.

Здесь, на Анкай, находится один… одно из этих существ. Триумвиры предлагают его помощь. Значит, если есть самомалейшая вероятность, что Л’тхарна выживет, эта вероятность реализуется.

Пусть семитерране будут кем угодно — исчадиями ада, воплощенным злом, диктаторами, рвущимися к власти — это неважно.

Сверкающий кортеж Урала, череда «Зорь» и «Искр», похожая издалека на сорочьи бусы тинейджера, мчится над дворцами Анкай.



В вульгарном понимании дальнейшая генная эволюция должна выразиться в атрофии ногтей и пальцев на ногах. При этом не принимается во внимание, что последним эволюционным шагом человека было обретение разума. И следующий шаг должен произойти на том же уровне — на том же или на высшем!.. Михалыч, ты меня слушаешь?

Ох и мудер ты, Наумыч, ох и мудер… — бурчит Михалыч, — а в прошлом месяце вы с вашим гнездом опять за бюджет вылезли. Между прочим.

Окстись, Михалыч, на что жалеешь! На детей жалеешь. Дети наше будущее.

Пупок не треснет у нашего будущего?

Ваня, — сурово командует Элия, — на обороноспособность государства — быстро, много — дал!

Батя аж задыхается от возмущения.

Все вы у меня на горбу ездите! — для наглядности он поворочается и стучит себя кулаком по воображаемому горбу, — интеллигенты…

Инородцы! — замогильным голосом подсказывает Ценкович и ухмыляется гнусно.

Дети, дети… — продолжает Кхин, — мы в их возрасте…

— …думали, где денег взять. А они на стражу Родины готовятся.

То-то я всю жизнь только об одном думаю — где денег взять!

Зато я всегда знаю, где их взять.

Где?

У тебя! — отвечает Ценкович и смеется, когда на него в шутку замахиваются кулаком. — Ваня, ты в прошлом месяце контрольный пакет «Platinum Motors» купил. И теперь говоришь мне, что денег нет.

Вот поэтому и нет, что купил. От него польза. А от вас польза — где?

Ваня, какая тебе нужна польза? В исторической перспективе?

В масштабах пятилетки!

Некоторое время Ценкович выговаривает только «ых!» и «ух!», а потом заявляет:

Ваня! Я таки старый еврей. Но ты своей большевистской прямотой даже меня ставишь в тупик.

Батя густо хохочет.

Хороший ты мужик, Элька, — говорит он. — Только вредный очень. Тебе за вредность надо молоко бесплатно давать.

Местра Надеждина, улыбаясь, смотрит в окно. Они спорят и ругаются не всерьез, защита ее и опора, они на свой лад пытаются ее развлечь. Ни слова о Порте и Начальнике Порта. Вопрос обговорен и закрыт, осталось исполнить задуманное.

Она очень устала за последнее время. Ваня сам вычерпан почти до дна, а на чем держится Элик, неясно даже ему самому. Как же не вовремя Димочка потерял равновесие… Нина и Женя не могут сравниться с ним, а Свете только семнадцать, и для таких дел она все-таки слишком юна. Ее без того успели уже загонять… ничего. Ничего. Все пройдет, все скоро закончится, и они поедут на Терру-без-номера, а там хорошо и спокойно. Другие дела: лечебница, дети-мурята, верящие в Волшебную Бабушку… но когда видишь их лица, исчезают сами понятия «усталость» и «тяжесть». Совсем не то, что политика. Здесь — надо, должна. Там — не можешь не сделать.

Кортеж останавливается.

Двери машин взлетают бесшумно, как крылья.

Начальник Порта приветствует гостей с верха лестницы. Он ждет. Уже давно, и ожидание это не рассеянно-равнодушное — острое, сосредоточенное, мучительное. Люнеманн немолод, не мог он вдруг свято поверить посулам Ценковича, позволить себе надежду невесть на что… Догадывается? Знает?

Успокаивающий взгляд Элии: все правильно, все под контролем.

Местра Надеждина поднимает лицо.



У Рихарда наметанный глаз, и человека в биопластиковом костюме он выделяет сразу. Пластик — на всех троих прибывших.

Двое из них ему знакомы. Это местер Кхин и местер Ценкович, триумвиры Седьмой Терры. Третья — женщина. Ее он тоже видел прежде, на фото среди прочих данных по Райскому Саду, но самая реалистичная голограмма не может передать этого ощущения. Его даже словами не передать, потому что в лексиконе корсарского короля нет таких слов: они — по ведомству детей, поэтов и фантазеров.

Гостья выглядит моложе своих лет, но старше, чем могла бы с помощью пластика и косметолога; не излет полуденной зрелости, тихое начало вечера. По всей видимости, ровесница Рихарда. Не чурается своей седины, даже морщины заметны, только руки — белые, крепкие, молодые.

Пустые слова. Как описание музыки.

несколько секунд длятся попытки найти определение, и вот рождается столь же сухое: «перед корректором скептиков не бывает». Максимально точная формулировка, какую может предложить деловой человек.

Рихард делает шаг вперед.

Смотрит в глаза местре Надеждиной, Алентипалне, третьему триумвиру Урала.

Ясные серые глаза.

Невероятно ясные.




Глава десятая. Заклятие крейсера.



Понимаешь, — сказал Свен, — они охотятся.

То есть как?

Свен уставился на собственные ботинки. Пожевал губы. Адъютант командира мобильной армии, офицерскую академию закончил с отличием, прослушал трехмесячные курсы военных ксенологов, командовал взводом на DRF-77/7, был на «Леди Лу» во время последнего славного рейда. Свен имел практический опыт. Попросту знал.

Он наступил на гигантскую, с ладонь, глянцевито-черную многоножку. Со вкусом, с хрустом, раздавил. Из многоножки потекло содержимое, обляпало ботинок. Свен проворчал ругательство, полез в куст вроде лопуха, от души рванул. Вытер обувь большим бархатистым листом.

Охотятся, — повторил он.

Ксенология — предмет скользкий. Тут надо либо говорить коротко и по существу, а потом отдавать приказ, либо объяснять с самого начала, долго и подробно, пересказывая чуть не весь курс лекций. Свен мог и объяснить, но делать этого не любил. Раза три честно пробовал и выдыхался на полпути. Впрочем, преподаватели курсов предупреждали, что так оно и будет. Уступая просьбам, Свен всякий раз корил себя за идеализм. Нормальные люди, воспитанные нормальными людьми и потомками нормальных людей, они просто физически не могли уяснить себе чуждую манеру мышления. Организм отторгал. Нельзя, невозможно принять и поверить, что кто-то, обладающий разумом, действительно может так поступать и руководствоваться такими мотивами.

«Врешь», — говорили ему. «Да чушь это все!» — говорили ему. «Нет», — говорили ему и предлагали свой вариант, правильный, удобный, логичный. Порой Свену невыносимо хотелось согласиться и отправить умных нормальных людей действовать в соответствии с их представлениями о рритской логике. Но изуродованные трупы несогласных и самостоятельно мыслящих — слишком высокая цена за победу в споре.

Ррит, кстати, так не считают.

Чего-то я не пойму, — сказал Джек Лэнгсон.

Свен опечалился. Объяснить Счастливчику боевую задачу и при этом уйти от детального рассказа о психике ррит — трудненько будет.

Я знаю, что они охотятся, — Лакки поморщился. Шрамы на лице задвигались странно и неприятно.

Свен ждал.

Я понимаю, — рассудительно продолжал Джек, сплюнув, — когда охотится, скажем, цйирхта с «малой свитой». Или даже ай-аххар. Я сам видел, как эвакуировали Первую Терру.

«При многократном превосходстве сил противника следует ожидать, что слабые, не способные к сопротивлению цели не привлекут внимания ррит», — поползли в свеновой голове строчки из учебного пособия. На скорую руку слепленные учебники, трехмесячные курсы, липовые стратегические консультанты... Экстрим-операторов, куда ни ткни, не хватает, а настоящих мастеров-ксенологов поменее наберется, чем воинственных теток с ручными ящерицами. Они, мастера, в штабах сидят, а не с мобильными армиями по поверхностям ползают. Риверу бы сюда. Или ту бабу кирпичнорожую, местру Унруэ. Как же. Думай, Хольм.

Итак, при многократном превосходстве сил противника… Ррит не охотятся на мелкую дичь, вот что. Мелкая дичь — для детей, так у них в подкорке забито. А беззубая дичь — или для вчерашних сосунков, или когда просто жрать хочется. На веселой танцульке, которой они воспринимают эту войну, неприлично рвать все подряд.

Боевые корабли гарнизона Первой Терры не могли противостать рритскому флоту. Они могли только оттянуть на себя огонь. Ррит не понимают, что значит «гражданское население», у них такового просто нет, но они, развлекаясь стрельбой, позволили бы работягам Терры спастись на беззащитных грузовозах.

Кораблям отдали приказ уходить.

Флот сберегали на будущее.

А ррит, подошедшим к колонии, было скучно. Давно не выпадало случая пострелять. И ксенологическое «авось» не сработало.

Эвакуация шла под огнем.

С-суки… — то ли прошипел, то ли просвистел Лакки, и страшный тик скособочил его, исказил лицо в жуткой гримасе.

Свинцовый холод скрутил свеновы кишки. Потек к горлу.

Первая Терра.

Свен видел только отчеты и короткие фрагменты съемки, которые успели передать по галактической связи.

Когда «Кхимрай Х’йарна» разметал третью линию обороны и вышел к Земле, ведя за собой сильно прореженную, но по-прежнему мощную «свиту», настал самый страшный час за всю историю человечества. Свен, в числе чудом спасшихся с «Леди Лу», был тогда дома, в отпуске, и ждал нового назначения. Память отказалась хранить случившееся, как тело отказывается принимать кровь чуждой группы. Осталось лишь эхо непереносимого, неописуемого, предельного ужаса.

Тогда несколько тысяч человек умерло от страха. Кто-то — от инфарктов и инсультов; обезумевшие выбрасывались из окон; парализованные ужасом не справлялись с управлением аэромобилей. Кто-то умер из-за ошибок врачей, из-за того, что у медсестер опускались руки. В разных странах разные люди внезапно хватали оружие и расстреливали прохожих, сослуживцев, родных.

Рритский крейсер еще не успел выстрелить по планете, а жертвы уже были.

Система космической обороны сработала идеально. Ни один земной мегаполис не узнал кошмара орбитальной бомбардировки. Поверхности достигли только два залпа, погибших непосредственно от огня ррит было немного. Но страха человечество вкусило сполна.

Это случилось с Землей. Это помнили все.

Мало кто из живых видел эвакуацию Первой Терры.

А кем ты там?.. — спросил Свен. Мелькнула мысль, что если сержант там был и видел это, то придется рассказывать, о чем попросит. Просто из уважения.

Я?.. — сержант глянул на него, помолчал. — Тебе важно?

тысячи жителей колонии нельзя сравнить с миллиардами землян, и фиксация событий не в пример хуже была налажена. Когда единственный местный канал закончился, остались только уличные камеры наблюдения, передававшие кадры на спутник. Потом спутник тоже кончился. Документальных сведений почти не сохранилось, только воспоминания очевидцев.

Очевидцы по большей части отмалчивались.

У Терры не было системы космической обороны.

Свен поколебался.

Ну, — неопределенно буркнул он.

Лакки уставился в сырую, изрытую тяжелыми джангл-ботинками землю. Неподалеку, в кристально чистом озерце вокруг родника, отражалось и играло бликами лазурное солнце. Яично-желтый лишайник обступал ключ золотой оправой. С близких гор, увенчанных ледяными шапками, струился холодный ветер. Свен и Джек сидели рядом, в одинаковых позах. Обоим было хреново. Оба хорошо понимали друг друга.

Лэнгсон набрал в грудь воздуха, длинно выдохнул. Снова сплюнул.

Я тогда лейтенантом был, — криво ухмыльнулся он. — Терра. Там дислоцировалась часть. Ну, четыре взвода. Каждому отделению положена броневая «крыса». И еще командирская на взвод. А на броневиках стоят орудия…

Свен молчал, уже подозревая, что именно сделал Джек.

Они охотились, — сказал Лэнгсон. — Они входили в атмосферу на малых кораблях. Высаживали десант. Там кроме нас и ответить-то было некому. Рабочие. Строители. Научники. В общем… сам представляешь, что такое «крыса» против ай-аххара. Но «крыса» стреляет, а грузовоз — нет. Отвлекающий маневр. Капитан придумал. Водитель и стрелок, двое в каждой машине. Смертники. Капитан сам свою командирскую машину повел. Он классно водил. А меня оставил. Командовать.

Свен сглотнул.

Рукопашная, — сказал Лакки и вдруг осклабился с неуместным весельем. — Во! Расписали меня — любо-дорого. Ты нож видел? Трофей! Я рукоятку обточил под себя, а все насечки оставил. Котик был — с двух меня, падла, кос десятка два, весь в золоте, клыки — во! Когти — во! А я на него!..

Свен закрыл глаза. Он три месяца изучал ксенологию. Джек лекций не слушал, зато прошел полный практический курс.

Многоукрашенный, многокосый рритский воин, обладатель бесчисленных боевых заслуг и нерядовой славы… Не каждому человеку такой оказал бы честь, убив его священным ножом, или, тем паче, собственными клыками и когтями. Только очень отважному, очень дерзкому, по-рритски пренебрегающему смертью, разъяренному до предела, действительно представляющему опасность человеку.

Страшная, горькая наука — ксенология.

Меня уже в последний челнок втянули, — закончил Джек почти разочарованно и с хрустом потянулся. — Крайс, чертяка… а то бы я еще одного посчитал. В общем, понятно это. Охотятся они. Но тут же мобильная армия, гарнизон на орбите, сканеры, спутники, огневая, опять же, мощь…А их от силы голов пятьдесят. И разбитые корабли. Кому на кого тут охотиться?

Свен не торопился с ответом. Сапфировая звезда никла к дальним горам, заставляя ледники сиять невероятной иномирной лазурью. Лес заливала зелень. Вечерами все ждали особенных десяти минут, когда краски по максимуму совпадали с земными. На свежий взгляд разницы не было никакой, но стоило провести здесь с неделю, и ты тоже начинал видеть, понимать и ждать.

Лэнгсон сопел.

А вот охотятся, — еще раз повторил Свен. — На крупную дичь.



Свен не стал распинаться перед Лакки. Сказал пару слов, напомнил, что завтра командир гарнизона ждет на совет, и перелил Лэнгсону на браслетник положенную инфу. Конфиденциальная, не под свободное распространение, сколько-то степеней защиты, допуск под красный маркер сержанта. От кого тут была вся эта защита и секретность, Свен понимал слабо. Но положено — значит, положено.

На карте хранилась голографическая проекция: трехмерная модель участка поверхности планеты. Военная съемка. Старая. Десяти лет не прошло, но карта старше войны — значит, старая.

Свен думал, что раньше была должность начальника разведки. Который понятно чем занимался. Спокон веку понятно, чем. Военный ксенолог — он, по сути, начальник разведки и есть. Обработает техник данные сканирования, а твое дело понять, что они значат…

Если боевая задача будет выполнена, командир гарнизона станет комендантом планеты.

Свен повременил немного и грузно поднялся.

Лакки остался сидеть.

Здесь был сквер. Опоры тяжелой скамейки удержались на месте, давний взрыв только вырвал из пазов доски. Кто-то принес кусок пластиковой двери и положил вместо сиденья. Счастливчик смотрел на солнце, катящееся к закату, и вспоминал Птицу.

Он успел с ней попрощаться перед тем, как вернулся на «Миннесоту». Честно сказать, думал, что навсегда. Тогда думал, и во время сражения думал неоднократно, но, наверно, Птица помнила о нем, сидя на своей высокой ветке и выводя песни для адмирала. Или такова была звезда Лакки, что не здесь и не сейчас суждено ему было сложить голову.

На человеческой коже рритская кровь пачкается, как одуванчиковый сок. Запах ррит — сладкий, приятный, дурманный.

Джек давно знал.

Неделю назад это довелось узнать многим.

Венди шла по тропе меж рухнувших зданий. Местами тропа превращалась в дно каньона. Кое-где на блоках сохранилась облицовка, сверкавшая под лучами солнца всеми оттенками лазури и серебра. Рыжая шевелюра экстрим-операторши, озаренная лиловостью светила Третьей Терры, приобретала какой-то потусторонний оттенок.

Фафниру тропа не требовалась. Многометровыми прыжками он пробирался поверху, с руины на руину, с одного циклопического обломка людского логова на другой, перелетая туда-сюда над головой безмятежной Венди. Дракон нес тушу местного зверя, кинув ее за спину, нанизав на плечевые лезвия, точно еж на иголки. Казалось, что на длину прыжка груз не влияет никак.

День на Терре длинней земного на какие-то минуты. Год длиннее в десятки раз. По времени Терры не прошло и сезона с тех пор, как здесь шумел молодой Город.

Здесь, где руины и тишь.

Вот планета, на которой только одно поселение. Раз одно, незачем придумывать ему название. Даже если гордый первооткрыватель или первостроитель оптимистично наречет что-нибудь в свою честь, все равно Город станут именовать просто Городом. А потом появится Новый город или Второй город. По-настоящему много времени должно пройти, чтобы родились нормальные топонимы.

Когда в ООН приняли решение об экстренной эвакуации Третьей Терры, спасаться отсюда было уже некому. Топонимы не родились, но и не умерли: обожженный кусок земли, мусор и развалины по-прежнему звались Городом. Ррит разнесли его почти в пыль, и все-таки жить и прятаться здесь было удобней, чем заново расчищать джунгли. Жилые модули личного состава лепились к остаткам стен многоэтажных домов.

Кладбище.

Они топали тут по братской могиле, как ни верти.

и ни страха, ни отвращения, ни трепета. Смерть успела выветриться из руин. Агрессивная биосфера Терры уничтожила все временное и непрочное, осталось лишь то, чем рассчитывали пользоваться десятилетия и века. Ни у кого здесь не погибли родственники. Никто не сожалел. Чувство было — точно они археологи на раскопках. Древние кости уже слишком древние для того, чтобы встать из могилы. Довоенный Город казался какой-то Атлантидой. Неважно, что лет прошло не так много — то была другая историческая эпоха, строили совсем другие люди. Не теперешние.

Люди, никогда не побеждавшие ррит.

Лакки сидел и вспоминал, как далекая чужая планета на экранах из невнятного трехмерного шарика превратилась сначала в тусклую звездочку, потом в теннисный мяч, потом — в светлый, пушистый из-за толстой атмосферы, и даже на простой глаз разноцветный диск.

Ветер доносил смачное эхо. Где-то там, среди постапокалиптических руин, бродил интендант гарнизона и громко, свирепо, всласть ругался с офицером снабжения.

Опять. Сначала он ругался с ним лично, потом снабженец улетел на орбиту и отбрехивался уже по локальной телефонии. Во время боевых действий пострадал один из приданных грузовозов флота, гарнизон недополучил по списку. На Дикоу с его ослиным упорством молиться надо было за то, что сумел выбить два недоданных броневика, это могло стоить жизни двум дюжинам ребят, но воодушевленный успехом интендант пошел биться дальше и всех достал. Дополнительных контейнеров с боеприпасами им сбросили, но вместо резервного орудия Дикоу пообещали в глаз.

Сейчас, судя по всему, Дикоу грызся за сухпаек.

Энтузиаст.

Джек фыркнул. В браслетники при спуске загрузили инфу о том, какие виды местных растений съедобны. С картинками. Не перепутаешь. Колонисты когда-то, по отчетам, прихватывали на завтрак, обед и ужин. Какому дураку втемяшится в голову давиться питательной массой, хоть замешанной с сахаром, когда можно пойти, сорвать с ветки и слопать вкусное?

Привет, — сказала Венди, плюхаясь рядом. — Чего лысый, до сих пор печень обозным ест?

Привет, — ответил Джек. — Ест. Сама слышишь. Эй, хвостатый!..

Фафнир перетек поближе. Сбросил наземь тушу неведомого зверя, мотнул башкой, чего-то пискнув.

Не, — открестился Джек, — мы это есть не будем. Кто его знает, какой в нем белок? Отравишься и будешь ежика рожать в лазарете. И ты не ешь.

Ему можно, — фыркнула Венди. — Он любую органику жрет.

Я вот чего не пойму: разгружается-то он когда? Сколько летели, ни разу не помню.

Он по-другому устроен, — объяснила рыжая. — Неделю не жрать может. Месяц не гадить. У него, почитай, все перерабатывается.

Хорошее устройство… — протянул Лакки.

Венди подтянула колени к груди, улеглась на них щекой, искоса глядя на Джека. Под лазоревым солнцем она была еще белей кожей, чем под имитацией земного света. Ременной контур обтягивал атлетичную фигуру.

Фафнир подумал-подумал и начал лопать добытое — аккуратно, бесшумно.

сначала вниз, «на твердое», отправились строители из обозных и группа поддержки артиллерии. Уже ходили слухи, кому случилась удача — перевод в терранский гарнизон. На орбите оставался один малый док и несколько фрегатов с приданными истребителями, но «Миннесота» не получила серьезных повреждений и в их число не вошла. Улетала дальше, отвоевывать «Три семерки» — дальше, к Ррит Иррьенкхе, бывшей и будущей Второй Терре — дальше, куда уже страшно было загадывать…

А тогда они праздновали победу, первую победу людей, и Джек добыл через Ифе медицинского спирта, чтоб по-хорошему обмыть Терру-3, которую уже никто и никогда не посмеет назвать Айар. Они поминали навеки оставшихся среди звезд, когда капитану Морески пришла директива. Десантный взвод переводят с ракетоноски «на твердое». В состав гарнизона.

Тогда они отпраздновали еще и это. Цветы, пляжи, натуральная жратва и непуганое зверье, небо, трава, вода, солнце… Утром бравый сержант обнаружил, что спал в обнимку с Венди, деликатно придерживая ту за грудь. Состояние одежды обоих представляло собой одну сплошную улику. «Ифе, ведь ей только Джек нужен, яйцеголовый, — подумал он тогда. — А рыжей и Лакки сгодится».

Чего ты со Свеном перетирал? — поинтересовалась операторша.

Лакки молча отдал ей браслетник. Активировал свой маркер.

Венди углубилась в изучение записи.

Он был крайне удивлен, поняв, что для Вильямс случившееся оказалось чем-то большим, чем пьяный перепихон. «Ты мне про мать рассказал», — обмолвилась операторша, и Джек чуть не сплюнул с досады.

«Ни одна рыжая вошь не сравнится с моей матерью», — подумал он, и вдруг сказал:

Она была верная католичка, рыжая, как дьяволица. Пела соловьем и танцевала ирландские танцы. В зеленых чулках. Умереть до чего красивая. А сколько пива могла вылакать, pie Jesu Domine!

Твоя мать, — отозвалась Вильямс, не поднимая глаз от карты. — Ты рассказывал.

Я раньше никому не рассказывал. И не собирался.

Венди посмотрела на него. Долго смотрела, а на экране джекова браслетника в ее руках все кружились радужные цвета.

Это потому что победа, — сказала, наконец, и Джек подумал, что она все-таки не совсем дура. — Когда радость, когда расслабишься, иногда скажешь чего-нибудь… потом жалеешь.

Счастливчик пригладил волосы, потер щетину между шрамами.

Жалеешь? — тихо спросила Венди.

Это я в мать такой псих, — вдруг, точно не услышав ее, мечтательно сказал Лакки. — Отцу было сорок семь, а ей — девятнадцать. Папаша был главный инженер, женился и улетел с ней на колонию. Мама после меня родила еще троих. Она была мне как сестра.

Венди слушала.

Ррит отрезали ей руки, — без перехода продолжал Джек. — На серьги. У нее были самые красивые руки в мире. А папашу я ненавидел. Он не понимал, какое чудо ему досталось. Он запрещал ей говорить на ее родном языке, особенно с нами. И я учил нарочно. Ему назло.

Ирландский?

Я что, похож на гребаного ирландца?! — внезапно вызверился Счастливчик, но расплеваться с Венди не сумел.

Фафнир вытащил бронированную башку из утробы добычи и шевельнул в воздухе смертоносным хвостом.

Лакки предусмотрительно проглотил нецензурное, присмирел и стих. Он неделю назад видел вблизи, как сражается Фафнир, и очень не хотел оказаться на месте тех ррит. Даже в мыслях.

Дракон длинно зачирикал.

Крайс идет, — перевела Венди.

Он что, сказал? — изумился Джек.

Он подумал, — устало ответила Вильямс и поднялась.

Из-за угла воздвигся неподражаемый Крайс. На открытом пространстве всякий мельчает, но Крайс по-прежнему являл собой исключительно крупного представителя расы Homo.

Сидите? — понимающе отметил он, приблизившись.

Ну.

Смотреть пойдете?

Чего смотреть? — выгнула бровь Венди.

Вместо ответа Крайс протянул ей бусы.

Бусы. Ожерелье. Поблескивающая, постукивающая низка, причудливой формы звенья из какого-то материала кремового цвета, покрытого лаком. Несколько звеньев были раздавлены, и только оттого становилось ясно, что это за материал.

Кость.

Вернее — кости.

«А ведь его как пить дать пропавшим без вести записали, — вдруг подумал Лакки. — И родным пенсии не выплачивают. А он, может, героем… А из него — бусы…»

Венди протянула руку, бестрепетно взяла у Крайса рритские бусы, стала разглядывать. Джеку показалось, что ей даже нацепить на себя человеческий прах не слабо. Операторша была экстрим во всех смыслах. Время от времени ходила пай-девочкой, и тогда забывалось как-то, что на самом деле Венди ядоносная стерва.

Ну ладно, — недовольно процедил Крайс. — Давай сюда, — и отнял у Вильямс почетное воинское ожерелье. — Его на экспертизу отправлять будут. Чтоб личность установить. Вы смотреть-то пойдете?

Экстрим-операторша пожала плечами и скосила глаза на Джека.

Вставайте, — решил за них Крайс. — Пошли смотреть.



«Айфиджениа» поднялась на скалу и огляделась. Жарко рдеющее светило таяло в океане. Под обрывом медовой медью пел корабельный лес. Отсюда, сверху, видны были гигантские валуны, оставленные некогда ледником. Чуть одаль серебряная река струилась к большой воде, раскидывая гигантским веером устье. Блестели озера.

Из морских вод, осиянная зарей, поднималась Башня Богини.

Цель.

«Айфиджениа» улыбнулась. Две отливающие алым косы опускались до ее икр, оплетенных кожаными ремнями, колчан отягощал плечо, композитный лук выгибался в руке. Юную охотницу ждали. Там, в светлом чертоге, берегли мудрость запыленные древние фолианты. Она оставит лук и кинжал, поклонится жрецу-хранителю и засядет за книги, чтобы однажды найти и пропеть тайное заклятие, которое…

от нечего делать майор Никас играла в «Axarveld III: Solar Spell». Без погружения в киберпространство, от третьего лица. Психологи рекомендовали «Аксарвельд» для игротек локальных сетей судов и колоний. Виртуальный мир рассчитывали специально для жителей мрачных номерных планет и тех, кто много времени проводит в замкнутом пространстве звездолета. Заказ комиссии по здравоохранению. Упор делался не на оригинальность, а на умиротворяющую эстетику игры и высокую суггестивность — способность без остатка захватить человека.

«Легенда» игры следовала вековой традиции: Аксарвельд был отражением Земли в параллельном пространстве. Вразрез с традицией шло полное отсутствие в игре лабиринтов, казематов, пещер и подземелий. Только леса, океаны, заснеженные горы, привольные степи, пышные города, мирные села… Планета Земля никогда не была столь прекрасна. Дизайнеры создавали родину сновидений, горький и радостный сон человека, надолго покинувшего свой мир.

Возникали проблемы с выходом из виртуальности. Но терапевтический эффект оказывался ценнее.

Первый флот был на пути к прославленной печалью системе «Три семерки». Еще около недели крупных столкновений не предполагалось. Третий врач «Древнего Солнца» располагала личным временем, и вполне могла без остатка уйти во вселенную Аксарвельда, но предпочитала смотреть со стороны. Неуютно было чувствовать себя персонажем. Моделировать героиню и бродить по красивым локациям Ифе нравилось больше, чем играть.

Кроме того, уйти в фантастический мир означало утратить осторожность в настоящем.

Она боялась.

До сих пор.

До сражения Ифе мучило столько страхов разом, что она не могла ни есть, ни спать; слабые средства переставали действовать, сильные она не принимала из страха получить зависимость. Она боялась за Джека и за себя, за экипаж «Миннесоты» и людей «Древнего Солнца», за исход битвы, за Землю и человечество — но так же чувствовал себя каждый первый, и ее нервозность не казалась подозрительной.

«Пусть все будет хорошо», — только и просила Ифе, но не слышала отзвука. Ладья ее Солнце стремила упрямый бег, не прислушиваясь к птичьему щебету. Айфиджениа понимала, отчего так. Она задолжала, она превысила свой кредит и должна заплатить.

Никто не заговаривал на щекотливые темы, не просил петь и тем более не пытался исследовать. Лакки остерегал ее насчет корабельного психолога, местры Гарсиа, но Ифе ту и видела-то пару раз. Страшная Лурдес не проявляла к ней интереса. Местер Ривера, главный ксенолог, советник адмирала Луговского, раз зашел к главврачу и спросил, как местра Никас вписалась в коллектив. Милый человек Йозеф Хайнц, полковник, ее начальник, который с самого начала к ней очень хорошо отнесся, не стал утаивать этого разговора. Поручился, что сказал все самое хорошее. Ифе засмущалась и стала возражать, полковник заботливо заметил, что она выглядит усталой, предложил десятичасовой отпуск… Айфиджениа отказалась. На дежурстве она чувствовала себя занятой, нужной, и волновалась чуть меньше.

Йозеф понимающе кивнул.

Так же было тогда с каждым.

А в ее дежурство в медотсек пришел сам адмирал.

Ифе немного удивилась, потому что была условная ночь, два тридцать, а Луговский строго соблюдал режим. Потом подумала, что тяжесть, лежащая на плечах этого человека, слишком велика. По лицу читалось. Айфиджениа поняла, что адмирала мучит бессонница.

Даже майор Никас знала, сколько осталось до столкновения. Ориентировочно.

Ориентировочно сорок часов.

Там «Йиррма Ш’райра» и «Рхая Мйардре», там войска доминирующей расы Галактики, которой человечество осмелилось противостоять…

А победить ррит нельзя.

Никто их не побеждал.

Луговский пожаловался на головную боль и боль в суставах. Сказал, что не может заснуть. Он мялся и смущался перед Айфидженией, этот сильный, властный, согнутый ответственностью человек, ему неудобно было перед врачом, ведь он явился по такому несерьезному поводу… Ифе подумала, что погнало адмирала в медотсек все то же чувство долга. В такое время он обязан был находиться на пике формы. Нервы не смирялись сами, и флотоводец обращался за врачебной помощью.

Ифе положила пациента в диагност-камеру. Она примерно представляла себе клиническую картину и не ошиблась — отличное здоровье для военного сорока лет, порядок и с сердцем, и с эндокринной системой… Дала адмиралу слабое успокоительное, спросила, будет он принимать сам или лучше последить докторам. Такой занятой человек может забыть о режиме. Медики позаботятся, принесут вовремя. Луговский поблагодарил и сказал, что скоро надобность в седативных средствах в любом случае отпадет. Он хотел пошутить, но сил на улыбку не оставалось, и прозвучало это страшно. В горле у Ифе застыл комок. Адмирал понял, что испугал ее, но ничего не сказал, только в осанке почудилась понурость.

Мелькнула мысль, что пришел он не за снотворным, а про