Дети немилости.

 

 

 

1.

 

- Шмотри-ка, - сказала Юцинеле, - швадебный камень.

- Швадебный? – нечаянно передразнил ее Лонси и больно получил в плечо кулаком. Горянка слизнула прилипшие к пальцам крошки сыра, подхватилась с земли и полезла к дальним зарослям. Длинные, аистиные ноги ее споро перемахивали через лобастые валуны и плети стелющейся колючки. В руке у Неле сверкнул топорик; Лонси невольно прижмурился, когда на ветви обрушился первый умелый и ловкий удар.

Полдень пылал над холмами. Оглушительно гремели цикады. Земля источала жар; навес кустарника отбрасывал короткую прозрачную тень, не дававшую прохлады. Понурые, жалкого вида наемные лошади паслись на солнцепеке, помахивая ушами. Лонси представил, сколько еще предстоит плестись верхом на этих одрах, и молча застонал. Утром, по прохладе, в поездке можно было даже найти некоторое удовольствие, но к полудню Лонси стер ноги, отбил зад и насквозь пропрел. Вдобавок путь пролегал по склонам холмов, сплошь поросших колючкой; причудливо выгнутые, ощетинившиеся иглами ветви тянулись друг к другу с краев тропы. Он весь ободрался. Подумывал даже надеть куртку, но это сулило неминучую смерть от жары. Приходилось терпеть.

Лонси без аппетита дожевал хлеб, глотнул из фляги затхлой воды и вздохнул.

Неле впереди вырубала кустарник. Колючки сплелись в сплошной панцирь, но с каждым ударом за ними все ясней проглядывал какой-то замшелый валун.

- Швадеб… ный… камень! – выговорила она, отдуваясь, запястьем смахнула с лица волосы и удивленно повторила: – Шмотри-ка!

- Что ты, Неле?..

- Кто-то тут швадьбу играл, - задумчиво сказала Неле, разглядывая камень. Издалека Лонси различал на нем следы грубой работы резчика, но возможно, то были просто тени. – Лонши, - хрипловато продолжала горянка, - ты говорил, тут никто не живет.

- Не живет, - подтвердил Лонси, убирая флягу. – Уже тысячу лет.

- А кто камень поштавил?

Лонси призадумался. В нем проснулось любопытство, тянуло встать и поразглядывать камень, так взволновавший спутницу, но он чувствовал себя слишком уставшим для изысканий. Юцинеле его присутствие не требовалось, она с камнем состояла в каких-то своих, загадочных отношениях.

Лонси кинул взгляд поверх клубов листвы; бледная зелень казалась раскаленной. Холмы, холмы и холмы; кажется, за четыре часа путники не сдвинулись с места. Тут действительно никто не живет. Смотри сколько влезет, не углядишь ни сарайчика, ни лачужки… Измучившая Лонси жара – северный выдох Великих Песков; такой кустарник, как здесь, растет даже в самой пустыне, разве что листья там сгорают уже весной. Здесь они до середины лета не смирятся перед жестоким солнцем.

Утром холмы застилала голубоватая дымка, теперь – желтое марево. Лонси посмотрел на север и представил, как там, за расплавленными полуденными взгорьями, за бескрайними лесами и равнинами Аллендора подымаются торжественные Лациаты, Хребет Мира. Там-то и летом не тает снег. Стоят сияющие вершины, текут стылые реки среди каменистых осыпей, стада овец пасутся в долинах, а дикие, но бесстрашные горцы собираются в новый набег...

Даже, кажется, прохладней стало.

Лонси оглянулся.

…Положив ладони на камень, Неле пела. То есть, должно быть, она просто говорила на своем языке, но вновь и вновь непривычно тянулась гласная, клокотала в девичьем горле замысловатая трель, новая фраза звучала выше или ниже предыдущей. У горцев странный язык. Лонси, столичный житель, слыхивал много наречий. Даже не зная слов, часто по интонации можно догадаться, о чем идет разговор. Интонации у Юцинеле были совсем нелюдские. Непонятные. Лонси вообще с трудом понимал ее: по-аллендорски горянка говорила с жутким акцентом, к тому же у нее не хватало передних зубов, отчего Неле сильно шепелявила. Впрочем, до сих пор она говорила не много.

Он пропустил момент, когда Юцинеле вновь перешла на понятный ему язык. Ей пришлось три раза повторять одно и то же, прежде чем Лонси встрепенулся.

Горянка стояла, нахмурившись.

- Лонши, - сказала она сурово, - ты шлышишь?

- Да… - виновато отозвался он, - прости, слушаю. А что?

- Откуда тут камень?

- А почему бы ему тут и не стоять? – устало спросил Лонси.

Он как раз подумал, что привал – это хорошо, но пора уже ехать. Надо, наконец, покончить с этим делом…

- Такие камни штавим только мы, - сказала Неле. – Кто его тут поштавил, коли тут уже тыщи лет никто не живет? И почему он наполовину в жемлю вкопан?

Лонси поразмыслил секунду и усмехнулся.

- По брюху камня, - продолжала Неле, - должны жнаки кама быть. А их нет. Они под жемлей.

- Он не закопан, - сказал Лонси и поднялся со вздохом. – Он утонул в земле.

Неле вдруг хихикнула.

- Блажной, - сказала она и улыбнулась щербатым ртом. – Как тут можно в жемле утонуть? Она тут твердая. Камеништая.

- За много-много лет – можно… Тысячу лет назад тут жило какое-нибудь племя. Как ты говоришь – кам. И кто-то сыграл свадьбу. А потом эти люди ушли отсюда в Лациаты. И вы – их потомки.

Юцинеле смотрела на него с подозрением.

- А ты почем жнаешь? – она выгнула бровь. – Ты что, тыщу лет прожил?

Лонси засмеялся.

- Нет, - сказал он. – Не прожил. Ну, не веришь – я не настаиваю. А сама ты как думаешь?

- Я думаю… - Неле заморгала. – Я думаю, это духи камень поштавили, - изрекла она, и худое ее личико стало отрешенно-задумчивым.

Лонси покивал, пряча улыбку, и вытер со лба пот. Он уже собрал остатки обеда. Серая кобыла, доставшаяся ему на станции, почуяла, что передых кончился, и тихо, печально заржала, подняв голову. В пожухлой траве под ногами шмыгнула мышь.

- Что же, - спросил Лонси, - духи играли свадьбу?

- Да, - горячо сказала Неле, уставившись в небо поверх его головы, - да!

…ап! – и она уже в седле. Лонси полюбовался легкой посадкой горянки и в который раз загрустил. Конечно, он образованный человек, многое повидал, всю жизнь прожил в большом городе, но… Неле, кажется, даже от жары не страдает.

- Как у наш! – продолжала девчонка. Кажется, она решила выговориться за всю неделю путешествия; до сих пор из нее каждое слово приходилось добывать чуть ли не силой. – В Верхнем Таяне ешть хребет Шемь Швадеб…

- Эй, - сказал Лонси, переведя взгляд ниже, - погоди.

- Что?

- Что… то есть, что это у тебя? Вся нога в крови.

- А-а, - небрежно сказала девчонка, - это лошадь шпоткнулашь. О камень меня приложила.

На миг Лонси заподозрил, что она врет и на самом деле промахнулась топором, пока рубила кустарник. Но так осрамиться мог скорее он сам, никогда толком не державший в руках ремесленной снасти, а не дикарка Юцинеле, которая ловко управлялась что с оружием, что с инструментом. Да и рана тогда выглядела бы иначе. Должно быть, действительно камень повинен… Лонси покачал головой. Вот дурочка девчонка! Жутко было смотреть на грязную голую икру под закатанной штаниной; лоскут кожи содран, и поверх – корка из сукровицы и грязи. Ладно он, с непривычки измучившись верховой ездой, ничего не замечал в пути, а сама-то Юцинеле что? Еще кусты рубить пошла…

- Глупая, - укоризненно сказал Лонси. – До мяса рассадила, и делаешь вид, будто ничего нет. А если загноится?

Неле моргнула и нахмурилась. Глаза у нее были красивые – светло-сиреневые, в мохнатых темных ресницах. Единственное, что в ней было красивого.

- Я жаговор прочитала, - полушепотом ответила она, наклонившись к нему с лошади.

Лонси с неудовольствием поджал губы. Велел ей сидеть тихо и вытянул над раной два пальца.

Заговор девчонка, может, и прочитала, но силы в нем не было никакой. Еще из школьного курса истории Лонси помнил, что дикарям известна только Первая магия, а потом об этом же рассказывал в университете этнограф. Лектор, знаменитый исследователь, много времени проведший в экспедициях, говорил, что и это убогое знание не стоит переоценивать. Сплошь и рядом отсталые племена путают живой амулет с простым украшением, работающую словесную схему – с поэтическим заговором. Впрочем, сфера воздействия Первой магии узка, возможности ее скромны, а первобытная вера обладает такой мощью, что подчас различие в эффективности незаметно…

«Но пустую палку с боевой ручницей они никогда не путают», - нагло заметил тогда с последнего ряда жирный Оджер Мерау. Лонси, прилежно строчивший, вздрогнул и обернулся, ища грубияна гневным взглядом. Мерау его не заметил; Лонси надеялся, что магистр осадит хама, но тот только добродушно хохотнул и сказал: «Вы правы, коллега. В свою очередь, не стоит недооценивать здравый смысл, распространенный среди отсталых племен…»

Лонси закусил губу, отгоняя воспоминания, и вздохнул.

- Чего это? – донесся настороженный шепот Неле. – Чего у меня там?

Подняв голову, маг ободряюще кивнул.

- Ничего особенно плохого, Неле, - сказал он. – Но твой заговор – нерабочий. Смотри внимательно, сейчас я закрою рану.

- Ой, - неожиданно переполошилась горянка, - что это… что ты… что мне делать-то?

- Ничего, - улыбался Лонси. – Сиди тихо.

Лошадь, почуявшая силу магии исцеления, стояла как вкопанная, даже ушами не шевелила. Лонси подумал, что не станет прописывать жесткий лимит, пускай лошадке тоже перепадет. На что - на что, а на это сил у него хватит… Жаркий воздух под пальцами превратился в прозрачную глину. Медленно, с усилием Лонси вывел на ней основной элемент заклятия; рука его оставляла голубоватый светящийся след, заметный даже сейчас, в пору макушки дня, и видеть это было приятно. Потом маг быстрыми, доведенными до автоматизма движениями дочертил над коричневой от запекшейся крови лодыжкой простую схему и, сосредоточившись, замкнул ее.

- Ох, - сказала горянка. – Ой-й…

И, забыв о его предостережении, переломилась в талии, мало не ткнувшись носом в собственную ногу. Сковырнула сохлую корку, провела ногтем по гладкой белой коже, снова восторженно ахнула. Остаточная энергетика заклинания погасла. Чалая кобылка Неле переступила на месте и ударила копытом. В плечо Лонси сзади ткнулась морда второй кобылы: та, кажется, тоже хотела приобщиться полезному воздействию.

Маг улыбнулся и потрепал свою серую по щеке.

- Да-а… - протянула Неле. – Вот оно как…

- Хочешь, научу? – спросил Лонси. – Это просто.

- Конечно! – обрадовалась Неле, и лошадь под нею сдала назад, чуть не ударив мага копытом.

- Потом, - сказал Лонси, смущенно опустив взгляд. – На обратном пути, ладно? Только… Неле, подержи мою лошадь, пожалуйста. А то я на них плохо забираться умею…

Горянка засмеялась, не в пример дружелюбней, чем прежде, и ловко поймала серую под уздцы.

- Давай, - поторопила она. – Блажные вы там, в Ройште… Как это вы – без лошадей?..

- А вот так, - пыхтел Лонси, ловя ногой стремя, - без… лошадей… не нужны… они, я же… не знал… что тут окажусь…

Наконец, он влез в седло и с помощью Неле взялся за повод. «Ну что, едем?» - едва не сорвалось с его губ, когда маленькая жесткая ладонь накрыла вдруг его руку.

- Лонши, - едва слышно проговорила Неле, не торопясь трогать с места, - тут тени…

Сиреневые ее глаза сощурились, взгляд устремлялся куда-то в золотящиеся под солнцем заросли. Судя по выражению лица Неле, она решила отплатить Лонси услугой за услугу, но о чем зашла речь, маг не понял.

- Кто? – довольно громко удивился он, пытаясь разобраться, как поворачивать кобылу.

- Тшш! – сморщилась горянка. – Тени тут. Тени Ройшта. Не видишь?..

«Тени Ройста? – недоумевал Лонси, оглядываясь. – Она имеет в виду, что тут аллендорские земли, и сюда протягиваются тени столицы? Тьфу, даже я бы так вычурно не сказал…»

- Ладно, - разочарованно сказала Неле, пожав одним плечом. – Поехали, что ли.

 

 

Склон становился все круче, кобыла спотыкалась, из-под ее копыт с шуршанием бежали вниз мелкие камешки и песок. Солнце светило так ярко, что Лонси слеп; глаза болели от судорожного прищура. Голову напекало. Кляня себя за то, что поскупился на соломенную шляпу, маг накрыл макушку носовым платком – через полчаса платок остался на какой-то колючке, и Лонси совсем затосковал. Горянка на своей чалой ускакала куда-то вперед, так что и не приметить ее было среди кустарника. Лонси рысью ездить не умел, по этой тропе – никогда не решился бы. Ему было неловко и страшно.

- Неле, - наконец, сдавшись, окликнул он. – Юцинеле!

- Что? – донеслось издалека.

- Держись ближе!

- Тропа ужкая. Да жду я тебя, жду…

Серая кобыла снова споткнулась, Лонси не успел увернуться от колючей ветви, протянувшейся поперек тропы, и получил царапину на скуле. «Издевательство», - тоскливо подумал он. Почему именно ему судьба удружила таким невезением?..

Юцинеле ждала за поворотом, бросив поводья на луку. Чалая стояла, помахивая хвостом, и общипывала листья с низенького деревца.

- Ты уж не ускакивай далеко, - жалобно попросил Лонси. – Моя еще и спотыкается все время. Боюсь, сбросит.

Неле покосилась на безразличную ко всему кобылу.

- Да не бойша, - сказала она. - Каприжничает она, дурит. Жарко, уштала. Держи повод крепче. На штанциях лошади вшегда уштавшие, свежей не было. Ты что, Лонши, и правда верхом никогда не еждил?

Лонси тяжело вздохнул.

- Три раза ездил, - признался он, не видя смысла лгать. – Из них два раза – когда в детстве на ярмарке катался.

- Ну и блажные вы там в Ройште, - с удовольствием сказала Неле, как будто сама не прожила в Ройсте почти два года. За это время всякий успел бы разобраться, что в обычае у жителей столицы, а что – нет. Горянка все прекрасно понимала, просто вырастала в собственных глазах, подтрунивая над бедным магом. Что ж. По крайней мере, она больше не надувалась, как рыба-шар, и не играла в молчанку. Так все-таки было веселей.

Лонси вымученно улыбнулся Юцинеле, почти величественной в седле. У него нестерпимо болели спина и ноги. Горянка засопела, поняв все по его лицу.

- Долго нам ишо? – с жалостью спросила она.

Лонси окинул взглядом холмы и вспомнил карту. Скучая в рейсовом паровике, карту эту он успел вызубрить натвердо, как схему заклинания.

- Гляди туда, - сказал он Неле, - видишь лесок между склонами? Если мы не напутали, это там. А мы не напутали, потому что второй тропы тут нет. Ее нарочно для нас проложили. Значит, еще час-другой…

- Ну потерпи, - ободрила его горянка. – Потом жнаешь что? Потом шпать ляжем, обратно вечером поедем. Пушкай подавятша.

Лонси хотел было сказать, что в жизни не спал на земле и вряд ли сумеет начать, что ему только тошней станет; потом хотел уточнить, кто же это, по мнению Неле, должен подавиться, но вместо того спросил:

- А что это за сказка – про свадьбу духов? Семь свадеб?..

Мордочка горянки стала серьезной.

- Это не шкажка, - сурово сказала она.

Лонси слабо улыбнулся.

- Это горы, - спокойно сказала Неле и тронула лошадь. – Шемь гор.

 

 

Налетел ветер: закачались ветви, растворенные в жарком воздухе, и на миг притихли цикады. Лонси и Неле ехали шагом, горянка – впереди на расстоянии корпуса. Оба молчали. Неотрывно, как проклятый, маг смотрел на помянутый лесок между склонами; ему становилось дурно и муторно от тоски. В рейсовом паровике он читал газеты и слушал разговоры соседей; потом пришлось ехать верхом, и первое время его оставили все мысли, кроме как о подлых намерениях лошади и собственной больной спине; когда он чуть приноровился к седлу, по счастью, разговорилась Неле. Лонси готов был беседовать о чем угодно, слушать какую угодно гиль – лишь бы не вспоминать о том, что ему предстоит, почему и зачем он направляется в этот лесок… и там, на месте, он тоже предпочел бы ни о чем не думать. Просто сделать, что велено, повернуться и уехать. И минуты там не задерживаться, не то что отдыхать. Будь Лонси чуть смелей, он вовсе сбежал бы по пути, или еще раньше отказался…

Маг подумал, что Юцинеле глуповата и оттого спокойна, как бревно – она просто не понимает, что происходит.

Он ей немного завидовал.

…Чалая лошадка фыркала, мотая головой. Трусила она теперь куда бодрее, чем прежде. Позади седла, на костлявом крупе, Юцинеле прежде нащупывала потертость, а теперь там была здоровая кожа, только залысинка осталась. Кажется, маг, исцелив ее царапину, подлечил и лошадку. Он неуклюжий и несмышленый, конечно, но вовсе не плохой… она оглянулась. Лонси совсем поник, даже серая его кобыла плелась как полуживая, переняв настроение всадника.

Неле шумно выдохнула.

- На небе, - сказала она, - и во льдах, и в пропаштях, и в пещерах живут духи. Они прекрашные и могучие. Величайших иж них чтут как богов.

Маг поднял голову; лицо его просветлело, и Неле внутренне усмехнулась. Она отлично понимала, что с ним творится: навидалась такого. Когда Наргияс ходил на медведя, иногда разрешал мальчишкам смотреть; Неле тоже сиживала в засаде, пялясь в черный зев медвежьей пещеры. Если долго ждешь страшного, устаешь бороться со страхом. Некоторые люди тогда начинают болтать, пытаясь заглушить страх. А если надо молчать, то им плохо.

Но Лонси был не малый мальчишка, и не на медведя он шел, и не на врага. Чего он так боялся? Юцинеле мысленно вновь обозвала его всякими словами, но решила все-таки поддержать. От кого им здесь таиться, кроме теней? А от тех и пожелаешь – не утаишься…

- Давным-давно, - продолжала она мерно, в ритме шага своей кобылки; маг-аллендорец весь превратился в слух, - пришли ш неба шемь братьев-богов. Каждый иж них похитил шемь прекрашных невешт. Иж людей. Они играли швадьбы в один день и вкопали великие швадебные камни. Это и ешть горы. Вот так.

Неле перевела дыхание и услышала:

- А что было потом?

Лонси точно боялся, что она онемеет, если замолчит.

- От братьев-богов пошли шемь великих камов, - проговорила Юцинеле. – Джераш, Ора, Кэту, Уруви, Имар, Чаар и Таян. И Таян – штарший иж них.

Маг покивал. Помялся, спешно ища, о чем бы еще спросить. Неле усмехнулась, глядя между ушей лошади.

- А зачем ставят камни? – спросил Лонси.

- Чтобы жлые духи не вредили, - пожала плечами Неле. – У камня жена жакапывает пошледы и детей, кто помрет беж имени.

«Только чудовище не закопали у камня, - подумала она. – Его сбросили в пропасть. У Семи Свадеб. Чтобы духи забрали его».

...Пальцы Лонси нервно стискивали повод. Он смотрел в спину Неле: между лопаток ее мерно моталась короткая коса. «Вне цивилизованного мира, - говорил студентам этнограф, - детская смертность составляет от пятидесяти до восьмидесяти процентов. В некоторых областях детям до года вообще не дают имен. Считается, что душа в тело младенца приходит только в этом возрасте». Лонси помнил лекции, но ему все равно не по себе стало, стоило услыхать, как спокойно говорит о таких вещах Неле. «Впрочем, привычка, обычай, - подумалось ему, - так и должно быть. Они верят в богов, духов, чох и птичий грай, не дают имен младенцам и все время проводят в войнах. Что взять с дикарей».

- А добрые духи вас берегут? – спросил он.

Юцинеле не без удивления покосилась через плечо.

- Добрых духов не бывает, - сказала она.

 

 

Маг слабо улыбнулся, глядя в бледное от жара небо, но серая кобыла споткнулась, и ему вновь пришлось судорожно вцепиться в луку седла.

- Никаких духов не бывает, - выдохнул он. – Это все суеверия...

Неле приподняла бровь. «Блажной», - выразилось на ее лице. Но, впрочем, мнения о Лонси она уже была такого, что тот мог нести что угодно – хуже не стало бы.

- Шуе… что? – переспросила она, припрятав насмешку.

- Везде люди верят в духов, бесов, богов… - сказал Лонси вполголоса, оглядываясь. – Потом приходят арсеитские проповедники и пользуются этим.

- Кто приходит?

- Арсеиты. Те, кто верит в Арсет. А… наверно, до вас они еще не добрались. Они живут в южных городах и в Уарре.

Неле открыла рот – и закрыла.

«Уарра до нас добралась», - подумала она.

- …и все вещают о защите и милосердии, - не без презрения продолжал Лонси, - а сами…

И осекся, когда взгляд его упал на Неле. Та опустила голову так низко, что тенями выступили лопатки под пропотевшей рубахой. Потом выпрямилась, точно шест проглотив. Лицо ее окаменело.

Лонси испугался. От робости он некоторое время молчал; потом, отчаявшись, помотал головой и окликнул тихонько:

- Неле. Не-ле

- Что? – сухо отозвалась горянка.

- Что… - растерянно сказал маг, - что с тобой? Я что-то… не то, да?.. прости…

Девушка помолчала.

- Был Таян Верхний и Нижний, - наконец, хмуро сказала она. – А теперь только Верхний ошталша.

- Почему? – спросил Лонси.

И прикусил язык. Холодок прошел по спине: магу отлично был известен ответ.

- Теперь там Уарра.

 

 

…Крыша здесь была не плоская, как в домах, а двускатная, островерхая – малая рукотворная гора среди великих гор Лациат. Изнутри гляделось оно непривычно: так много пустоты над головой. Вместо потолка были лишь поперечные балки, толстые бревна от стены к стене. Уже два года в старую родильную хижину не приводили кричащих жен. Среди людей не сохранишь тайны, и хотя мертвые были немы, а живые молчали, весь каман прознал, что здесь на свет появилось чудовище. Мужья молча собрались и выстроили новую хижину, на другой стороне долины. К этой же никто не хотел подходить, даже чтобы снять доски и бревна, и она ветшала себе потихоньку; а потом страх поистерся, как платье, и когда нельзя стало угонять овец на дальние пастбища, хижина превратилась в овчарню. От пола и стен до сих пор пахло мокрой овечьей шерстью…

Юцинеле лежала на потолочной балке, обхватив ее ногами. У нее оставалось еще пять метательных ножей и два белых кольца на аллендорской боевой ручнице. Два заклинания небесного огня, бьющие лучше арбалетного болта, на две сотни шагов, и способные разнести в пыль даже скалу. Почти истощенную ручницу ей отдал Наргияс, уходя к башне. Богатый подарок.

В двухстах шагах от овчарни прорезало гору узкое, от плеча до плеча Неле, ущелье, по дну которого бежал ручей. Боком там мог протиснуться взрослый воин. Если чаары попытаются зайти сзади, через ущелье, Неле обрушит его своды и на время закроет проход. Может быть, взрывом накроет двух или трех чааров.

Ручница – для дела.

Не для того, чтобы защищаться.

Юцинеле снова пересчитала ножи, кончиками пальцев поглаживая бархатистую оплетку рукоятей. Пять ножей – это, если повезет, пять чааров. Даже из настоящих воинов мало кто лучше нее управляется с таянскими летающими ножами… Еще есть кинжал. Только кинжал не считается. Вряд ли его удастся метнуть, он слишком тяжелый и предназначен для другого. Кинжал – это значит, нужно подходить вплотную; значит, только один на один. С одним большим, неуклюжим чааром она справится, но если поблизости окажется второй…

Пять ножей.

Неле шепотом нарекла им имена.

Ветер менялся. Совсем недавно отсюда, из бывшей родильной хижины, прилепившейся к крутому склону – повыше над долиной, поближе к небу, – ясно слышались вопли чааров, штурмовавших башню каманара, и боевые кличи тех, кто оборонял ее. Возгласы не стихали, и это значило, что сражение еще идет. Слышно их стало хуже.

Неле взобралась на балку и прошла по ней к противоположной стене. Пыль и грязь влажной коркой скопились по краям маленького оконца под самой кровлей, но вовсе не поэтому таянка не приближалась к нему вплотную, поглядывая, что творится снаружи. Из хижины видно было ущелье; стало быть, и из ущелья видели хижину.

Если чаары не отыщут этот путь, по нему смогут уйти жители камана – те, кто останется в живых. Разведчики, ходившие ночью через осыпи, сказали, что сюда идет весь Чаарикам, гонят женщин и скот. Несколько сотен, что напали сейчас – это передовой отряд, два или три совсем диких кама, те, с кем даже сами чаары предпочитают не иметь дела. Их перебьют. Но к вечеру подойдут остальные; и если каманар с отрядом не успеет вернуться к вечеру, долина падет.

Чаары не отступят.

Им некуда отступать.

…мелкий блик затрепетал и погас. Острым боковым зрением Юцинеле приметила его. Мускулы ее напряглись, полая металлическая палка ручницы заскользила в мигом взмокшей ладони.

Там. В ущелье. Чему там блестеть? Пора стрелять? Или нет? Если она выстрелит и обвалит проход, то своими руками запрет всех здесь, в долине, потому что обе большие дороги уже перекрыты. Если она не выстрелит, то чаары зайдут с тыла. Если она выстрелит, ее обнаружат. Если не выстрелит, может, получится убежать…

Последняя мысль, пыльной тенью скользнувшая по краю сознания, подействовала как оплеуха. Неле вздрогнула и стиснула зубы. Хороша же она!

«Ааа!» - кричали далеко внизу, в долине, где бились за башню. «Ча-а-ри-кам! - выводил кто-то с глоткой как у горного демона, ревом зачинающего лавины. – Ча-а-ри-ка-ам!..»

«Чаары – самые храбрые в горах», - когда-то давным-давно говорил Наргияс мальчишкам; Неле сидела в сторонке, как велено, и тоже слушала. «Храбрее таянцев?» - удивлялся самый юный, и Наргияс отвечал: «Да. Разве таянец ради смеху прыгнет в пропасть? А чаар прыгнет». Он, конечно, лукавил. Отучал парней от глупого удальства…

…первый чаар вышел из ущелья.

Крупный, гибкий и тихий, как барс, он переступил по камням, оглядывая пустой склон, и нырнул в тень скалы. Неле, распластавшаяся на балке у оконца, еще миг следила за ним глазами, а потом беззвучно, бесслезно заплакала от горя. Это слишком сильный и страшный чаар, его ни за что не убить кинжалом. Может, он даже увернется от метательного ножа.

Второй был намного старше, с седой головой. Кажется, левая рука у него висела – раненая или высохшая. У Неле немного отлегло от сердца.

Стрелять было еще рано.

 

 

Юнэ, старшая жена каманара, родила первенца-сына. Счастлив был Арияс – и втройне счастлив, видя, как растет в его доме отважный воин. Но следом одну за другой рожала Юнэ дочерей, и муж охладел к ней. Когда, третья по счету, на свет появилась Юцинеле, он перестал приходить к старшей жене. Некрасивым было дитя, и каманар решил, что Юнэ, хоть и совсем молодая, уже изрожалась. Не сыскивалось у него любви для дочерей, безразлично было, выживут они или умрут.

Однажды таянцы соревновались в искусстве верховой езды. Необъезженная лошадь взбесилась под неопытным седоком и понеслась, не видя дороги. На пути у нее стояла четырехлетняя Юцинеле и смотрела, не шевелясь, точно околдованная.

Ей крикнули, чтобы уходила с пути, но никому и в голову не пришло выхватывать слишком глупую девочку из-под копыт. Не хочет жить – значит, такая ее судьба.

Когда взмыленная лошадь оказалась совсем близко, маленькая Неле, не торопясь, отошла в сторонку – отошла, повернулась и таким же завороженным взглядом уставилась на удаляющийся круп.

Ни злосчастный наездник, ни дочь не интересовали Арияса: он смотрел лишь туда, где горячил коня, лучший из всех, его старший сын. Но рядом с каманаром стоял Наргияс, верный его побратим, а он был мудрее седого старца. Многое вмещалось в его глаза и душу.

- Хорошей женщины из нее не вырастет, - задумчиво проговорил Наргияс, глядя на некрасивое личико и костлявое тельце дочери Арияса.

- Мужчины тоже, - со смехом ответил каманар.

- Женщин в камане много, - сказал побратим. - А воинов мало.

Так Неле стала воином.

…Она представила, как чаары идут по ущелью: трудно переступая по каменистому руслу, шаг за шагом, порою боком протискиваясь меж скальными выступами, по колено в стремительной ледяной воде. Молчащие, с серыми лицами, идут чаары, многие – в недавних ранах. Бессильная ярость тлеет в диких глазах. Они идут, чтобы силой мечей добыть себе новый дом. Нет больше Чаарикама у них за спиной. За спиной у них тьма, перед которой самый могучий и жестокий чаар не страшнее полевой мыши…

Стрелять нужно быстро – пока в оконце не заметили ствол. Среди чааров хороших стрелков мало, но кто поручится, что такого стрелка нет именно сейчас и здесь?

Ручница легла на край оконца. Неле прицелилась. Она никогда прежде не стреляла из магического оружия, но эту ручницу маги Аллендора и делали для таких, как она. Могущественная вещь повиновалась легко. Неле велела: «Огонь!»

Был миг тишины, за который она успела решить, что ничего не произошло. Потом скалу вдали окатила неожиданно беззвучная, громадная, как будто бы жидкая вспышка, поднявшаяся и опавшая, словно платок в руках танцовщицы. Только спустя пару выдохов глухо застонал камень, прорастая грохотом, и обломки посыпались вниз.

Кто-то крикнул, и крик оборвался. Успевшие пересечь ущелье чаары ринулись врассыпную, быстро озираясь. Донеслись их приглушенные гортанные выкрики. В клубах пыли Неле не могла точно пересчитать увернувшихся и сплюнула от злости. Попрячутся ведь!.. К тому же, она плохо прицелилась. Думала, что ручница стреляет как лук, и сделала поправку на дальность, подняв прицел. Но боевое заклинание – не стрела, оно летит не по дуге, а по прямой. Скалу едва зацепило. Чтобы закрыть ущелье, придется стрелять второй раз и истратить последнее кольцо.

Юцинеле улыбнулась.

Воин из нее такой же ненастоящий, как женщина. Но она не подведет наставника и выполнит приказ каманара. Плохая ли смерть?..

 

 

Пустая палка, минуту назад бывшая грозным оружием, со стуком упала и покатилась к стене. Неле вытащила первые два ножа. Что гадать! Чааров, конечно, завалило не всех. Те, которые успели выйти из ущелья, совсем не казались растерянными. Как Неле и думала, они заметили, откуда стреляют. Теперь они шли к ней; пока еще – укрываясь за валунами и кустарником, но пройдет минута, и они поймут, что заклинания у нее кончились. Она видела троих чааров; конечно, их больше. Но не больше шести. Слишком мало, чтобы ввязываться в сражение рядом с воинами других камов Чаара: при таком раскладе те будут едва ли не опасней врагов. Но пяти человек вполне достанет, чтобы найти стрелявшего и убить его. А там и завал разберут…

Девушка лежала на балке тихо, как мышь. Летучая мышь с острыми коготками.

Первый чаар, тот самый, высокий и страшный, выбил дверь ногой. Сердце Неле упало в живот, а потом забухало так громко, что, казалось, перекрыло грохот. Враг озирался. Вид у него был выжидающий. Наверняка чаар думал найти здесь воина с мечом или луком, а никак не маленькое создание, лежащее на потолочной балке.

Есть примета: дашь оружию великое имя – оружию придется его оправдывать: бить верней и сильней. Раз так, значит…

Каманар Таяна.

Господин.

Отец.

- Арияс! – одними губами сказала Неле и швырнула нож.

Бросок удался: бритвенно-острое лезвие вспороло чаару шею, войдя в узкую щель между воротом доспешной куртки и шлемом. Чаар еще успел поднять голову, найти Неле мутнеющим взглядом, но он уже падал; убийца мгновенно забыла и о нем, и о страхе перед ним.

Хранитель Таяна.

Побратим отца.

Наставник.

- Наргияс!

Второй бросок вышел хуже, пусть ненамного. Второй чаар стоял неудобно, далеко, поворотившись к Неле хорошо защищенной спиной, но таянка увидела и поняла, что доспех его – дедовский, древний, и между железными накладками толстая бычья кожа гниет и трескается. Нож пробил доспех и вонзился в позвоночник.

Демон Таяна.

Непобедимый воин.

Брат.

- Итаяс!

И третий нож оправдал свое имя. Чаар, которому он достался, уже смотрел на нее, уже поднимал лук, он целился – и нож вошел ему точно в глаз, в самый зрачок, навеки вбив в него запечатленную там Неле.

она вспомнила, как дышать.

Оставалось два ножа и кинжал.

 

 

«Теперь там Уарра», - повторил про себя Лонси, и сердце испуганно ёкнуло. Уарра, край, где властвуют силы Бездны; оборотная сторона мира. Неуютно было думать, что вот эта глуповатая девочка когда-то собственными глазами видела то, что Лонси боялся даже воображать. Впрочем, она, должно быть, и не поняла толком, что видит… Она верит в богов и духов; горцы, живущие среди недоброй природы и сами жестокие, подобно ей, населили горы множеством вымышленных злых созданий. Действительное, неподдельное зло навряд ли страшит их больше.

Лонси вздохнул.

…Далеко за торжественным Хребтом Мира, за бескрайними сухими степями, бурьяном и лесным буреломом, за бледными реками, каждую зиму одевающимися в лед, клубится непроглядная мгла Сердцевинной Уарры. Столица империи огромна, как целая страна, и каждая вторая из ее башен принадлежит храму мрачной южной религии. До самого неба доросли хмурые муравейники Кестис Неггела, а в центре его пребывает в своей крепости Император Уарры, окруженный некромантами и мертвецами. Он распоряжается о войнах и казнях, и выступают в поход черные танки, и бесчисленные шпионы прокрадываются в дома подданных…

Когда-то Лонси задавался вопросом: понимают ли сами уаррцы, кто они и что их ждет? Краем уха он слыхивал разговоры профессоров – о том, что Имперский Комитет магии в Уарре ни на волос не уступает Королевской Ассамблее Аллендора, разве что традиционные специализации магов на востоке другие. Стало быть, научных знаний об устройстве мире по ту сторону Лациат никак не меньше, чем по эту. Но уаррцы – арсеиты. Маг ломал голову, как можно сочетать одно с другим. Как высокая наука уживается с суевериями семитысячелетней давности?.. а разговоры о защите мира – с делами?

По выжженной траве и осыпающемуся песчанику бежали тени всадников, зыбкие и серые, пропадающие в неистовом солнце. Были цикады, был ветер, был шорох сухой земли, а подо всем этим, точно глубокий погреб под крышкой, ждала тишина – глухая, мрачная. Тысяча лет, как здесь никто не живет; а до того жили…

- Вот, - сказала Неле очень спокойно. – Я говорила. Теперь ты говори.

- Что? – оторопел маг.

Горянка невесело усмехнулась. Лонси, должно быть, решил, что она взялась болтать развлечения ради, а не затем, чтоб отвлечь его от его страха… Пусть так думает. Это все равно.

- Аршет – это кто? – спросила она.

Лонси кивнул и улыбнулся: такого вопроса, конечно, нельзя было избежать. Что же. Экзамен по истории культуры, на котором он выдержал целый диспут с профессором Станирау и цитировал Легендариум не хуже записного арсеита, был не худшим из его воспоминаний.

- Это богиня. Арсеиты верят, что она сотворила мир, людей и духов.

- Да? – переспросила Юцинеле не без иронии.

- Да, - в тон ей продолжал Лонси. – Сначала – духов. Арсет была совсем юной и хотела сотворить что-нибудь красивое. Поэтому духи получились красивыми и вечноюными, но неразумными и жестокими. Потом богиня повзрослела и поняла, что красивое – не то же, что прекрасное. Тогда она сотворила людей. Правда, духи вредили, и поэтому не все люди получились такими, каких она задумывала. Но они станут такими, если немного постараются.

Неле не то пожала одним плечом, не то просто покачнулась в седле.

Они огибали каменистый склон, и лесок, приютившийся меж холмов, скрылся из виду; он близился с каждым шагом лошадей, но просто не видеть его – уже было облегчением. Чалая кобылка заржала, серая сестра отозвалась ей. Лонси снова вздохнул. «Скорее бы», - подумал он и посмотрел на небо. Он старался отвлечься, у него даже получалось, но тревога и страх все нарастали в душе. Скорей бы это закончилось. Он страшно устал, потихоньку начинал злиться – на себя, Юцинеле и обстоятельства – и все сильней завидовал безмятежной горянке. «Неужели она до такой степени ничего не понимает?» - в тоске подумал он. Хотелось, в конце концов, как-нибудь разъяснить дикарке, что происходит. Или просто вывести ее из равновесия. Ее равнодушие уже не успокаивало, а раздражало.

Но говорить об Уарре Лонси боялся и сам.

- А горцы говорят, что вшо родилошь от Отца-Шолнца, - лениво сказала Неле. – И люди, и духи, и горы.

Лонси понял это в том смысле, что поколебать веру Неле в горские мифы – выше чьих-либо сил. Он помнил, что так и должно быть, и что нет смысла даже заговаривать с дикарями на эти темы, в особенности если разговор беспредметный. Но разговор у них сейчас был беспредметней некуда, а одна глупенькая дикарка – это не отряд суровых воинов, с которыми цивилизованному путешественнику и впрямь не следует спорить…

- На самом деле никаких духов нет, - очень мягко сказал он.

Неле в очередной раз оглянулась на спутника; мелькнуло ее озадаченное, нахмуренное личико. Лошадь ее мотнула головой, недовольная, что на спине у нее суетятся. Маг в недоумении встретил горянкин взгляд, а потом Юцинеле осторожно сказала:

- Лонши. Мы едем будить великого духа.

 

 

У Лонси поджилки затряслись, когда он узнал, что вызван на аудиенцию самим государственным суперманипулятором Аллендора. Перед господином Маджартом он испытывал непреодолимую робость, и обмирать от страха начал, едва завидев здание Ассамблеи.

Государственный суперманипулятор, разумеется, не стал тратить время на разъяснение молодому магу подробностей ситуации. Перед аудиенцией с Лонси побеседовал офицер тайной стражи – и еще два часа маг провел в гулком изнуряющем одиночестве, в личной библиотеке суперманипулятора, знакомясь с секретными документами. Инкелер Маджарт только выделил несколько минут на то, чтобы еще раз посмотреть ему в лицо и удостовериться, что он в полной мере понимает важность задачи.

- Мой предшественник еще мог сомневаться, господин Кеви, - устало сказал верховный маг королевства, устремив на Лонси красные от недосыпа глаза. – Мне такого счастья не досталось.

Суперманипулятор не был дурным человеком, он никому не желал зла и никого не собирался пугать, он просто был очень, очень занят, по восемнадцать часов в сутки, без единого дня отдыха уже много лет.

- Мы живем в другую эпоху, - сказал он. – В Средние века жизнь была проще, и души – проще. Но сейчас время другое. Легендарные силы – это проблема. С ними крайне трудно работать, - и Маджарт откинулся в кресле, прикрыв глаза.

- А… - невпопад вякнул Лонси.

- Я не смог бы им управлять, - объяснил суперманипулятор, взглянув на него из-под мокнущих век. – Это, полагаю, под силу только магу.

- Но… вы, господин суперманипулятор…

- Я, - сказал тот снисходительно, как ребенку, - должностное лицо.

…Лонсирем Кеви, дипломированный маг с практикой в Ройсте, опустил взгляд и поплотней взялся за шершавый, влажный от пота повод. Лошадь помахивала хвостом, отгоняя слепней; вся ее шкура дергалась разом, будто была чем-то отдельным от нее. В начале пути это немного пугало, но теперь Лонси привык. «В конце концов, - подумал он, - в конце концов, ведь ничего не должно случиться… вообще ничего. Произведены расчеты… специалистами… я должен поступить в соответствии с указаниями. И тогда ничего не случится».

- Нет никаких духов, Неле, - сказал он со вздохом. – И Солнце – это звезда, вроде тех, что видны ночью. Просто она очень близко. А горы появляются от того, что два громадных острова сталкиваются друг с другом, и камень образует складки…

- А куда мы тогда едем? – не без интереса спросила Неле. – Жачем будить духа, ешли его нет?

Маг устало хмыкнул, разглядывая вновь показавшийся лесок. Тропа стала шире, и горянка даже придержала лошадь, чтобы ехать рядом с Лонси и заглядывать ему в лицо.

- Это не дух, - сказал он. – Это человек, некогда ставший функциональной точкой-ретранслятором реликтового излучения недифференцированной первичной магии…

И прикусил язык.

«Блажной», - со всей определенностью выражали черты Юцинеле.

Неожиданно для себя Лонси обиделся.

- Это очень сложно объяснить, Неле, - сказал он покровительственно и строго. Вышло не очень внушительно, потому что у него ломило спину и чувствовал он себя не на высоте. – В особенности… кому-то вроде тебя.

- Почему?

- Потому что ты… необразованная.

- Это как? – искренне озадачилась горянка. – Это что жначит? Что-то магичешкое?

Лонси засмеялся, скрывая облегчение. Иногда с Неле бывало весело…

- Нет, - сказал он мягко. – Это значит, что ты многого не знаешь, мало что видела в жизни. Сложного объяснения ты не поймешь, а простое будет слишком длинным.

Неле шумно выдохнула, ссутулившись. Глянула на мага, который все пытался устроиться половчей: неуклюже вертелся в седле, мучая себя и лошадь.

- Ешли рышью, то тут уже ближко, - сказала горянка после долгого молчания. – Но ты рышью ехать не умеешь. Поэтому говори длинно. Потому что я уже говорила.

 

 

Лонси покосился на нее и отвел лицо.

«Ну почему? – в который раз мысленно спросил он. – Почему я? Почему не кто угодно другой… почему мне все время так не везет?»

Почему он, Лонси, все время попадает в какие-то немыслимо абсурдные ситуации? Вот, к примеру, едет верхом по местам пустынным и диким, весь в царапинах от колючек, со стертым задом и больной спиной, и рассказывает щербатой дикарке, которая читать-то толком не умеет, про священное писание арсеитов и чуть ли не про теорию Большого Взрыва… То есть кто-нибудь другой, какой-нибудь авантюрист от науки, наверно, получил бы при этом большое удовольствие. Лонсирем Кеви не был авантюристом. И никто из его предков не был авантюристом. Но отчего-то ни один лихой сорвиголова не оказался в нужный момент в нужном месте, чтобы его заменить…

А самое забавное – если во всем этом есть что-то забавное – то, что просвещением Юцинеле он и должен был заниматься все время пути.

Наставник, искушенный во многих магиях.

И царственная дева.

О да.

В свое время Лонси был примерным студентом и умел дословно запоминать прочитанный текст. За это над ним смеялись, но за способность так же быстро и точно запомнить начертанную схему – уважали. В библиотеке Маджарта пригодилось первое.

«Царственная дева в сопровождении искушенного во многих магиях наставника преодолеет путь от дверей своих покоев до дверей, ведущих к месту сна Меча Выси; отныне жизнь ее будет посвящена Пути, что явится залогом силы и неизбежной победы. Да будет мир с ними и нами». И словесная формула заклинания – без намека на схему. Тот, кто писал манускрипт, был человеком до безумия осторожным. Схема известно упрощает задачу, и даже там, где речь шла о Пятой магии, подвластной единицам, составитель руководства предпочел перестраховаться. Восстановить заклятие по описанию – задача для профессионала высочайшего класса.

Для государственного суперманипулятора.

Это он должен был ехать на серой кобыле по тропе среди злых кустарников, он, лысый как колено господин Маджарт, и сопутствовать ему должна была престолонаследница принцесса Лириния, а не Юцинеле, дикое отродье дикого горского вождя. Но легендарные силы – это проблема, с ними крайне трудно работать, и говоря откровенно, ни Аллендор, ни Уарра совершенно не нуждаются в их вмешательстве.

Даже наоборот.

- С чего начать? – уныло спросил Лонси, уставившись в небо.

- Шначала, - незамысловато посоветовала Неле.

- Хорошо, - Лонси развел руками и едва не потерял повод. – Попробую проще. В мире есть пять магий… Нет, не так. Магия – это особая сила. Я сам – маг, но я мелкая сошка. Если представить, что магия – это вода, то я вроде головастика в луже. А есть моря и океаны.

Неле, обернувшись к нему, посмотрела внимательней. Лонси перевел дух и облизнул пересохшие губы. Все-таки удивительно красивые у горцев глаза. Они красивый народ, таянцы, судя по тем, которые встречались Лонси в Ройсте. Грустно видеть, как мало природа уделила Неле этой красы.

- Магия управляет движением мира из прошлого в будущее. Она придает смысл времени, - воодушевившись, ляпнул Лонси.

Тут же он сконфузился: обещал ведь объяснять просто. Зачем наивной горянке ученое любомудрие? Неле морщила лоб, пытаясь понять. Носом, впрочем, крутить не стала. Понаблюдав за нею, Лонси немного успокоился и дал себе слово больше университетских конспектов наизусть не зачитывать. Особенно перед Неле.

Лошадь прядала ушами, отгоняя овода.

- Это шудьба, што ли? – негромко спросила девушка.

Маг, уже набравший в грудь воздуха, замолчал и молчал долго.

 «Они могут быть мало осведомлены об истинной природе происходящего, - говорил магистр, - но это вовсе не означает, что они глупы. Различие между цивилизованными людьми и дикарями заключается вовсе не в интеллектуальном превосходстве первых. Более того: тому, кто всерьез так думает, лучше не покидать своего кабинета в Ройсте или Аньяре».

- Может, и так, - наконец, негромко сказал Лонси и подумал, что образование получил действительно превосходное. Потом он подумал, что с огромным удовольствием не покидал бы кабинета в Ройсте или, на худой конец, в Аньяре, но выбора у него не было. Лицо государственного суперманипулятора – сухое, острое, без бровей и ресниц – вновь, точно въяве, встало перед глазами. «У нас нет выбора», - сказал господин Маджарт, и хотя мгновение спустя он добавил, что господин Кеви, конечно же, волен отказаться от предложения, тот отлично понял, что отказа не подразумевалось. Хотя бы потому, что господин Маджарт, умнейший человек помимо того, что великий маг, не стал бы тратить драгоценное время на того, кто мог отказаться…

Юцинеле ждала.

Лонси решил отложить размышления.

- В природе все происходит по кругу, - сказал он. - Весна, лето, осень, зима, опять весна… Магия – это тоже природная сила, и в ней тоже все происходит по кругу. Только год магии гораздо дольше: много сотен лет. Природный год – это взаимодействие тепла и холода. А магический – двух мировых начал, Выси и Бездны. Я не буду объяснять, что это такое, это очень сложно…

На лице горянки не дрогнула ни единая черта, но Лонси все равно почувствовал себя неловко.

- Во время магической зимы оба начала дремлют, - поторопился он. – А весной – пробуждаются, растут и сталкиваются. Вначале…

«…выделяются активные области, - услужливо подсказала тренированная память, - вспомогательные функциональные точки», - и Лонси мысленно от нее отмахнулся.

- Магия избирает две великие страны, которые станут Королевствами Выси и Бездны, - торжественно сказал он. – И людей, которые будут проводниками Изначальных сил. Во время зимы таких людей двое: великие маги Каэтан и Лаанга. Они бессмертны. Весной с каждой стороны появляются еще трое: Господин, Госпожа и Воин. Они – обычные люди, и уходят, когда кончается срок их жизни… Одно из начал по весне пробуждается первым и постепенно распространяет свое влияние на весь мир. Потом перевес оказывается на стороне другого. А потом вновь приходит зима, и люди сами управляют течением событий.

Потом он обнаружил, что Юцинеле его не слушает, и разозлился. Он и так чувствовал себя очень глупо, перекладывая учебник по физике магии в сказку для просвещения дикарки. Она должна была хотя бы старание его оценить.

- Неле! – строго окликнул он.

- Уф-ф! – равнодушно отозвалась Неле. – А куда мы едем-то?

Лонси хватанул ртом воздух и понял, что окончательно разозлился.

- Будить Воина Выси, - процедил он и решил молчать. Его все равно не слушают.

«Ничего не случится», - напомнили земля, солнце и его больная спина; и решимость мага истаяла.

- А жачем? – сказала Неле.

Лонси повесил голову.

- В начале прошлого магического года, - покорно сказал он, уставившись на холку кобылы, - страны процветали, и все жили спокойно и мирно… Потому что Каэтан, Маг Выси, пребывал в своем доме, а Маг Бездны, которого я не хочу накликать, называя по имени, находился в заточении под его надзором и не мог вредить людям. Но потом зло вырвалось на свободу. Оно одолело Воина Выси и погрузило его в тысячелетний сон, похожий на смерть, но это была не смерть – потому что пока жив прежний Воин, нового не появится… Каэтан успел объяснить тогдашним соратникам, как пробудить Воина. Но потом ему самому пришлось вступить в битву, он был повержен и заключен в Башне Бездны… Теперь началась новая весна магии. Появились Господин и Госпожа Выси и их противники в Бездне. Только Воин Выси спит, потому что Каэтан в плену. И нужно разбудить его, чтобы он защитил нас…

Здесь он запнулся; и оттого, что Неле снова слушала его вполуха, почувствовал облегчение. Но вдруг горянка пристально глянула на него – так, что маг вздрогнул.

- А от Уарры он может жащитить? – спросила девушка серьезно и грустно.

Лонси помолчал; потом так же грустно ответил:

- Дурочка. Где сейчас, по-твоему, Королевство Бездны?

Неле отвернулась.

 

 

…Поросший диким волосом кулак чаара мелькнул перед ее лицом. Тускло блеснул кастет. Удар оглушил Юцинеле, и боль не была сильной. Она машинально проглотила кровь, смутно удивившись, что за маленькие камни упали ей в рот. Стены покачнулись, пол и потолок поменялись местами, одинаково грязные, и Неле несильно ударилась плечом о дощатый настил.

Три чаара стояли кругом. Один зажимал рану в плече, глядя куда злее прочих.

Из пяти раз Неле промахнулась только единожды, и еще один бросок оказался несмертельным. Это совсем не плохо. Наргияс похвалил бы ее. И ничего удивительного нет в том, что она промахнулась. Очень глупо было нарекать последний нож собственным именем. Кто она такая? Предпоследний нож тоже лучше было назвать именем великого воина. Так получилось, что Неле начала с перечисления близких – и, не подумав, продолжила тем же. Но Мирале была самой прекрасной невестой гор, светлой как месяц, а она?..

- Это не женщина, - сказал тем временем самый старший из чааров.

- Ты о чем? – спросил второй.

- Больно ловко дралась. Это, должно быть, та бесовка и есть.

- Какая еще бесовка?

- Про которую слух шел. Не слыхал, что ли? Дочка Ариясова. То есть не Ариясова…

И все три чаара хохотнули.

Неле лежала у их ног бревном, неподвижно глядя в прорезанный щелями потолок хижины, даже дышать стараясь как можно тише. Второй попытки у нее не будет, но один из чааров ранен. Если оставшиеся двое увлекутся беседой, она попытается. Она очень быстро двигается, оттого-то и вышел из нее воин – ненастоящий, но неплохой. Чаары худо стоят, совсем рядом, вплотную, но если удастся пронырнуть между ними… дверь выбита, проход свободен…

- Каманарчик таянский как-то с перепою решил, что хорошо бы ему в каманары всех Лациат выбраться, навроде как сам Отец-Солнце в древнюю пору, - исходил желчью старший чаар. – Приревновал, видишь ты, к Императору. Но силенки, видишь ты, не те. И решил он помощи просить у горного духа. Но дух – он, видишь ты, не промах!

- Га-га-га!

Дверь выбита, проход свободен. В пустой проем светит солнце. Толстые ноги чааров заслоняют его. Оно светлое, как свобода. Рвануться и вылететь в дверь – и тогда, может быть, окажется вовсе необязательно умирать…

- …дух и говорит – одолжи мне, каманар, жену. На пару дней. Я тебе такого ребеночка сделаю, который не то что горы – равнины по обе стороны от гор мечом возьмет.

- Га-га! Дух не промах!

«Если бы ты был здесь!» - безмолвно сказала Неле, смиряя дрожь в груди.

Брат сейчас далеко. Он не спасет.

- В первый раз оно удачно прошло, - разорялся чаар, - но одного Демона каманару мало показалось. Он, видишь ты, второй раз духа призвал. Да что-то не так оказалось, не потрафила, что ли, жена духу. Вместо нового демона родила она не пойми что, не парня, не девку. Зато злое оказалось отродье – только держись!

- Га-га-га! Слышь, Эку, сильно тебя поцарапала? Посильней, чем жена?

Злой чаар совсем озверел, а двое других так и зашлись хохотом, хватаясь за бока. Кажется, то была какая-то история…

…два сапога разом врезались под дых. В глазах потемнело, и Неле не чувствовала, как упала. Она не помнила, били ее еще, или нет. Одна попытка у нее была, и все. Чаары слишком ловкие. Чаары славятся как хорошие плясуны, и ноги у них быстрые. Глупо было думать, что она успеет пронырнуть между ними. Но так хотелось, чтобы оставалась хотя бы одна попытка…

Второй нет.

- Ну, - рычал кто-то над нею, - бесовка, ах бесовка! Да точно ли девка, а? Кто проверит? Кому не страшно?

- Га-га-га!

С нее сдернули пояс с ножнами от кинжала. Потом стянули штаны. Тело было ватным, только горло само по себе, мимо желания Неле, глотало кровь.

Солнце светило в дверях, огненное, недосягаемое. Где-то далеко насмерть бился с чаарами Наргияс, еще дальше, за перевалом, отец и брат, сами страшные как демоны, стояли против страшной Уарры.

Больно было, конечно, но рана от ножа куда сильнее болит. И стрела в плече. И окованным кулаком в живот – это тоже посерьезней… Неле не видела в происходящем ничего особенного. Это же чаары. На ее месте изнасиловали бы и мужчину.

Потом они ушли, сплевывая и гогоча, оставив трупы сородичей лежать в овчарне. Верно, не было между этими чаарами дружбы... Звуки доносились точно сквозь толстую овчину. Неле смутно удивилась, что ее не добили. Опасности от нее, впрочем, теперь не было никакой. Один смех.

Она лежала на грязном полу, глядя остановившимися глазами на ту самую балку, где недавно ожидала чааров, готовясь к бою. В солнечном луче плясали пылинки. В тенях возникали знакомые лица, чтобы тут же уйти, пропасть, не удостоив ее взглядом. Отец, Наргияс, мать среди жен отца, сестры, брат с Мирале в свадебных уборах, красивые… Два года, как здесь никого не рожают; а будь иначе, ни разу в жизни не вошла бы Неле в священную, запретную для мужчин хижину, где крыша стоит шатром, чтобы приплывающей с облаков душе дитяти не было тесно. Два года, как здесь не рождаются и не умирают, а допрежь того умерли десятки и сотни – матери и младенцы, и повитухи, принявшие чудовище; и Неле умрет… Она понимала, что раны вовсе не так серьезны, но не могла шевельнуть и пальцем. Что-то закончилось в ней, и ей стало уже все равно.

…Когда в долине разом грохотнула сотня ручниц, Юцинеле не вздрогнула. Что за дело мертвой до творимого живыми? Вот еще минута-другая, и придет сон.

Но судьба распоряжалась иначе.

Залп повторился, отголоски грохота потонули в лавине отчаянных воплей. Уже не подбодряли себя дикие воины Чаарикама, выкрикивая имя потерянной родины. Иные слова повторялись теперь.

«Эрдрейари».

«Уарра».

На плечах обезумевших, гонимых чааров в Нижний Таян ворвалась армия Императора.

 

 

Неле не видела того, что творилось внизу. Она и слышала-то смутно, будто сквозь сон. Грохот, вопли, крики умирающих лошадей, кличи боевых рогов – точно все бесы Бездны явились в долину и устроили пляску на погибель миру. Смутно, из каких-то темных глубин, всплывало ненужное знание: Эрдрейари, генерал империи, взял Чаарикам. Арияс думал, что уаррец задержится на захваченных землях, будет восстанавливать разрушенные им же крепости, прокладывать заново дороги и строить мосты. Но Эрдрейари пошел вперед, не останавливаясь.

Он гнал чааров перед собой.

Ропот далекой битвы катил по долине волнами, то поднимаясь до небес и оглушая, то утихая ненадолго – и вдруг смолк. В пронзительной тишине повис далекий протяжный стон, полный безнадежного, последнего ужаса:

- Та-а-анки-и-и…

Криков больше не было, и заклинания не грохотали, срываясь со стволов, вспахивая истерзанный камень; только стоял отдаленный негромкий гул, похожий на слитый голос десяти тысяч шершней. Танки Уарры вошли в Нижний Таян – значит, Нижнего Таяна уже нет.

Осознав это, Юцинеле поняла, что возвращается к жизни. То была мысль воина, а она ненастоящий воин и не может оставаться им после смерти. Холодок пробежал по спине, острее стала режущая боль внизу живота. Ребра ныли. Неле снова проглотила кровь и потрогала языком то место, где были передние зубы. Здоровая дырка и вид, должно быть, гадкий. Что ж, она и так красотой не отличалась… Десны не болели, зато болел нос. У мертвых ничего не болит. Неле подумала, что будь она настоящей женщиной, ей следовало бы повеситься. Женщине нельзя жить опозоренной. Но она воин, пусть и ненастоящий, а воин должен залечить раны и драться дальше. Так научил ее Наргияс.

Где теперь Наргияс?

Юцинеле резко вдохнула – и беззвучно взвыла от боли. Пришлось долго лежать, дыша осторожно, словно в засаде… Добрый Наргияс. Он мудрый, он не впадает в неистовство, и если бы он сам стоял против Эрдрейари, то мог бы сдаться. Уаррцы берут пленных, а сбежать от них не слишком сложно. Но чаары!

Наверное, он погиб.

Неле подумала об отце. Что же он будет делать без побратима?

«Сколько стоят Лациаты, равнины по обе стороны от них желают править горами, - говорил Арияс. – Но это против установлений Солнца, потому желание их бесплодно. Стоит жителям равнин посягнуть на Хребет Мира, и о маленькие каманы ломают они свои зубы, точно вместо живой черешни укусили выточенную из камня». Так было столетиями; но когти Империи вновь потянулись к горам, и были то не сабли и арбалеты, а танки и тяжелые стволы, залп из которых любую укрепленную долину превращал в чашу пепла. Нельзя стало жить по-прежнему, нужно было добыть оружие и объединиться. Наргияс нашел, где взять оружие. Если бы империя перехлестнула горы, Аллендору пришлось бы туго, и король равнин согласился на сделку: стойкость и отвага горцев в обмен на творения аллендорских магов.

Но отважные и стойкие были слишком горды, чтобы объединяться.

Чаары смеялись в лицо таянцам – и Чаарикама больше нет. Год назад каманар Кэту признал старшинство таянского каманара – и нет больше Нижнего Таяна, потому что в решающий момент Арияс со своими воинами оказался в Кэту…

Оттуда ему одна дорога – в неприступный, как небо, Верхний Таян.

«Мне надо идти в Верхний Таян», - подумала Неле.

Но сначала надо было встать на ноги.

Юцинеле, превозмогая головокружение и боль, поднялась – и упала без чувств.

 

 

Когда она снова пришла в себя, солнце клонилось к вечеру. Было до странности тихо: никто уже не кричал и не бился, и уаррские машины не ревели вдали. Как будто все за стенами исчезло. Цикады застрекотали снова – тихо, словно бы с робостью.

Неле лежала, перекатывая голову из стороны в сторону, и беззвучно скулила от муки. Теперь у нее болело все. Что за нечестное дело! Когда она думала, что надо умирать, тело отчаянно хотело жить, тело всеми силами сообщало ей, что хочет и может; стоило Неле решить, что она будет жить дальше, и тело взялось умирать…

Встать. Мимо войск Уарры и уцелевших чааров пробираться в Верхний Таян. Драться.

Да она не выйдет из этих развалин, вот и все…

Розовый солнечный свет лился снаружи. Ветер стих, становилось все прохладнее, но от холода боль только усиливалась. Неле никогда в жизни не было так больно, даже когда она неудачно спрыгнула со скалы и сломала обе ноги разом. В глазах темнело, рой ос клубился внутри черепа, а в животе ворочался клубок отравленных игл, и как будто все кишки вытягивали наружу. Неле уже стонала в голос и не услышала шагов.

В проеме двери появилась темная фигура.

«Уаррец», - отстраненно подумала Неле. Ей было уже все равно.

Или почти все равно – потому что даже сквозь дикую боль и туман в глазах Юцинеле заметила, что вошедший уаррец что-то уж чересчур худ. Слишком подвижен и легок – словно не человек вовсе, а какое-то полунасекомое, проворное, с невидимыми крыльями за спиной.

Жуткая догадка на миг отогнала боль.

Неле покрылась ледяным потом.

Она замерла, разглядывая уаррца сквозь опущенные ресницы. Всплыла мысль притвориться мертвой, ведь рядом лежат трупы чааров, и... но это была глупая мысль – уаррца не обмануть такой жалкой уловкой. Да и дрожь Неле не могла сдержать. На уаррце не было маски. Смуглую до черноты кожу покрывали богатые, удивительно яркие для татуировок узоры, и в какой-то части сознания Неле, неизмеримо далекой и от этих стен, и от чааров, и от всего мира, родилась мысль, что они, должно быть, нарисованы; а если так, почему не стерлись в бою?.. Уаррец огляделся, спокойный и неторопливый. Его глаза закрывали пластинки из цветного стекла, и невозможно было не пытаться заглянуть под эти пластинки…  «Он не солдат», - думала Неле. На плечах уаррца сверкали погоны, грудь его пересекала бархатная лента, празднично-алая, кровавая; вздрагивала золоченая бахрома, и золотом же горели вытканные на бархате буквы, знакомые буквы алфавита риески и знакомые же слова – «Честь и Доблесть»…

Говорил имперский офицер, впрочем, на своем языке. Он что-то сказал и подошел ближе. Кажется, спрашивал, жива ли она. Неле не шевелилась: это было очень больно, отняло бы слишком много сил, а пользы не принесло никакой. Не убежать ей от уаррца, а убить его и подавно не выйдет…

Офицер опустился на одно колено и наклонился к Неле.

Сердце ее остановилось от ужаса.

Знаки были нанесены на его лицо не татуировками и не краской. В замысловатый узор складывались тонкие проволочки из яркого металла, вживленные в иссохшую темно-коричневую плоть. От уаррца исходил довольно сильный запах, но не гнилой, тошнотный, как можно было бы ждать, а травянисто-пряный – наверно, запах бальзамирующего состава…

Мертвый офицер повторил вопрос – мягко, почти заботливо. Неле открыла рот, но только икнула от страха. Собственной смерти она боялась меньше, чем этого.

Уаррец удрученно покачал головой и поднял Юцинеле на руки. Они ничего не могла сделать, звука издать не могла, даже о боли забыла – так сковал ее страх. Солнце нагрело мертвеца за день, и он был теплым, как живой. Он положил голову Неле себе на плечо, чтобы ей было удобней; на нем был мундир с высоким воротничком, поэтому лоб и щека Неле касались ткани, а не мертвой плоти, но руки у девушки были голые, и сухие пальцы уаррца там притрагивались к самой коже. Это было нестерпимо страшно.

Офицер вынес ее из хижины и остановился, вглядываясь вдаль. Вечерний туман налился в долину, как в чашу, заволакивая поле боя тонкой дымкой… В долине стояли танки. Словно неповоротливые черные жуки с глянцевыми надкрыльями, стояли они, железные чудовища Уарры, на дорогах и на руинах. Кто-то ходил туда и сюда; Неле не могла различить, завоеватели то или пленные. Убитых тоже не было видно издалека. Вдруг их подняли? Юцинеле задохнулась. Вдруг маги империи пришли сюда с Эрдрейари? Они сделали погибшего Наргияса и других таянцев солдатами Уарры и теперь пошлют в бой…

Офицер повернул голову и что-то сказал. Неле даже не услышала его, умирая от страха и горя.

- Эй! – сказал уаррец. – А риеску ты понимаешь?

- А… - невольно пискнула Неле.

Внизу, по дороге – той, что два часа назад была перекрыта воинами Чаарикама – мчался легкий колесный паровик с откидным верхом. Рядом с водителем стоял, держась за борт, высокий человек в бившемся на ветру черном плаще. Лицо его скрывала белая маска.

- Так-то лучше, - тем временем говорил мертвец на риеске. – Эй, кузнечик! Звучит нелепо, но тебе правда нечего бояться. То бишь, меня бояться. Но ты вся в крови, и она до сих пор идет. Нужен доктор…

Паровик остановился, и человек спрыгнул наземь. Его немедля обступили офицеры.

- Я отнесу тебя к докторам, - говорил мертвец. – Сейчас вашим раненым помогают, и тебе тоже помогут. Доктора вполне живые и нестрашные. Только не пытайся убежать. Я очень огорчусь.

Неле, столбенея от ужаса, перевела взгляд на уаррца.

- Я же вижу, что ты понимаешь, - весело сказал офицер. – Все будет в порядке.

Внизу, в долине, по улице между разрушенными домами легким стремительным шагом шел генерал Эрдрейари, и то, что было Нижним Таяном, под его ногами превращалось в самую отдаленную, нищую и разрушенную провинцию империи.

Юцинеле, дочь каманара Арияса, смотрела на это, лежа на руках у доблестного мертвеца.

 

 

- Каэтан – шамый могучий маг? – спросила она, не взглянув на погибающего от усталости и тоски аллендорца.

- Да, - пропыхтел позади Лонси; его серой кобылке окончательно надоело трусить по жаре, и маг неумело пихал ее пятками, пытаясь заставить идти быстрее. Неле опять оказалась впереди. До леса, на который Лонси указывал ей, оставались считанные минуты пути, если только не придется лишний раз возиться с бестолковым магом. Он так барахтается, что скоро надо будет поправлять ему седло.

- Тогда почему он не победил того, второго? Не бежал иж плена? Не победил Уарру?

Аллендорец тяжело вздохнул.

- Потому что не все так просто.

- Почему?

- Потому что он не вполне человек. Он проводник Изначального. Ему больше двадцати тысяч лет. Он определяет жизнь магии, а она – его жизнь…

- Почему он не победил Уарру?

«Она думает о своем и не слушает меня», - понял Лонси, но на сей раз не обиделся. Неудивительно, что об Уарре горянка не может говорить спокойно. Он и сам не мог.

Но о Маге Выси говорить не хотел.

Лонси панически боялся суперманипулятора, а в сравнении с Каэтаном Маджарт казался мелок, как сам Лонсирем в сравнении с Маджартом. Но чувства Лонси к полулегендарному Магу Выси, внешне похожие, имели иную природу. Бессмертный Каэтан был в его глазах не столько человеком, сколько длинной, в десять строк, формулой, начертанной мелом на огромной, как плац, доске в университетской аудитории, и перед этой-то формулой молодой маг испытывал смутный, безотчетный страх. Подобный страх испытываешь, читая об эпидемиях чумы или о последствиях ошибочного начертания схемы атомного распада; только здесь все было куда серьезней. Четвертая магия, имеющая дело со структурой вещества, способна стереть с лица земли город, но Пятой под силу уничтожить весь мир.

И ему, Лонси, салонной плесени, лишенной лицензии за бездарность, придется иметь дело с Пятой магией…

«Ничего не случится», - напомнил он себе.

- Почему? – повторила Юцинеле; голос ее был спокоен, но упрямство казалось сродни тому, с каким мухи колотятся о стекло.

- Он не мог, - ответил Лонси. – Повергнуть Царство Бездны способны только все силы Выси, объединившись.

- Ешли Воин прошнетша, они победят Уарру?

Лонси набрал в грудь воздуха – и промолчал.

- Лонши, - позвала Неле и требовательно повторила: - Лонши!

- Да, - хрипло ответил маг.

И, несмотря на жару, а также на то, что сказал чистую правду, покрылся холодным потом.

«С явлениями вроде Воина Выси лучше не шутить», - сказал господин Маджарт; Лонси повторил про себя его слова и внутренне содрогнулся. Государственный суперманипулятор верил в то, что говорил, а Лонси не верил. Со скромного его шестка происходящее как раз и выглядело чудовищной шуткой, поруганием, которое собирались учинить над Изначальными силами. Ему обещали, что ничего не случится, но Лонси все равно мучил страх. Он не привык, он не умел без почтения относиться к высшему.

Неле обдумывала что-то, щуря красивые глаза. Лицо у нее было неприятное взгляду – не лицо, а рыльце, маленькое и косенькое, и глаза красавицы на нем казались чужими, какими-то нарисованными. Лонси поглядел на нее и опустил голову.

Лес близился, и все болезненнее томилось сердце.

Вот они тут, одни, если не считать лошадей. До ближайшего хуторка день пути верхом, до железнодорожной станции – почти шесть часов… Одни, и перед ними спит Изначальная сила, которую лучше не будить, потому как лиха она, Изначальная, но и не будить нельзя: по той же причине.

Лонси чувствовал себя измученным, как никогда в жизни.

- И он победит Воина Беждны? – подумала Неле вслух.

- Да, - почти беззвучно подтвердил Лонси, но она расслышала.

- Генерала Эрдрейари? – переспросила неверяще. – Ведь это генерал Эрдрейари – Воин Беждны?

«Бес его знает», - сказал про себя Лонси. По истечении сотен лет, исследуя хроники и манускрипты, нетрудно определить, кто в то время являлся Воином Изначального. У историков почти нет сомнений. Но если история творится прямо сейчас, рядом? Изначальное не дает инструкций и не назначает на должности, оно сразу наотмашь лупит… знай отфыркивайся.

- Нет, - сквозь зубы проговорил Лонси, отчаянно надеясь, что сказанное ему не аукнется.

- А кто? – изумилась Неле. Кажется, вопрос и в самом деле ее занимал. Представить Воином Бездны кого-то кроме Великого Мертвеца Уарры горянка решительно не могла.

Лонси вздохнул, перебирая грязноватые пряди кобыльей гривы. Серая спустилась с кочки, и на миг мага одолел приступ головокружения: помстилось, что он сейчас вывалится из седла через голову лошади.

- Кто? – требовала горянка, привставая на стременах.

- Воином Выси может быть только человек, - с натугой сказал Лонси, слыша себя будто со стороны. – Но Бездна – иное дело… ее проводниками становятся порой даже не существа, а случайные сгустки магического поля…

- Кто? – упорно повторила Неле.

- Цай-Цей, - обреченно ответил маг. – Дракон Севера.

Неле окаменела лицом и замолчала; маг подумал, что она не могла не слыхивать о драконе, ужасе Северных Лациат. Любопытно, о чем она теперь размышляла…

Тропа шла вниз. Через пару минут путников ожидала прохлада. Лесная зелень, отягченная тенью, смотрела приветливо, и отрадно было бы въехать под шелестящие своды, если бы под ними не ждала усыпальница Воина.

Лонси вспоминал, как однажды встретился с уаррцами лицом к лицу; он случайно проходил мимо посольства восточной империи. Уаррцы были высокие, горделивого вида; в ушах у них покачивались тяжелые серьги, а лица покрывала жуткая роспись, состоящая из схем заклинаний. Лонси бросило в дрожь, он поторопился перейти на другую сторону улицы. К счастью, они на него даже не посмотрели.

«Как хорошо, что Император желает мира», - подумал он тогда, и сейчас тоже так подумал. Если бы только еще на его месте оказался кто-нибудь другой, было бы совсем хорошо… «Ничего не случится», - точно заклинание, повторил Лонси.

Какой бы смысл магия ни придавала времени, война с Уаррой Аллендору не нужна.

Ничего не случится.

…Неле натянула поводья. Чалая кобыла коротко, удивленно заржала и остановилась; следом, совершенно игнорируя желания и веления Лонси, остановилась серая.

- Что это? – полуудивленно спросила Неле, уставившись на север.

- Что? – растерянно переспросил Лонси, но она не ответила.

Миг спустя и сам маг различил в звоне и стрекоте цикад нарастающий, точно голос грозы, дальний гул.

 

 

Они были как тени, несущиеся по поднебесью, яростные темные гончие, они мчались за незримой добычей, рассекая солнечное сияние, и грохот все нарастал, и ветер пригибал травы. Лошади затревожились, задрожали, мотая головами, Лонси судорожно вцепился в луку седла, надеясь, что серая не понесет. Неле застыла, неотрывно глядя в небо, вытянула длинную шею.

Они близились, росли; сумрачное, жестких очертаний облако над горизонтом распадалось на составляющие, и уже можно было различить сухие стрижиные контуры крыльев.

- Это драконы? – спросила Неле. Голос ее едва слышался в немолкнущем громе.

- Нет, - ответил Лонси.– Здесь драконы не водятся…

Уши закладывало.

- Это атомники, - успел договорить маг прежде, чем грохот вбил его слова в землю.

и ржавеющими тисками сдавила сердце его жгучая, черная, клокочущая как сама Бездна зависть, лютая зависть, язвящая душу; но такой пламенной и больной была зависть Лонси, что уже становилась она, как алмазом становится графит, чистой тоской по несбыточному, мечтой о недостижимом.

Гордость и грозная мощь королевства, торжество человеческого разума и воли.

Атомные самолеты Аллендора.

Только сложнейшие схемы Четвертой магии, имеющей дело со структурой вещества и невидимыми полями, способны поднять в воздух стальную птицу. Работа в тяжелой промышленности – вершина карьеры, признание несравненных достоинств и предельного для мага могущества. Целый год, всецело посвятив себя задаче, рискуя не только своей жизнью, но жизнями тысяч окружающих, великий мастер вычерчивает схему атомного распада, чтобы появился на свет движущий элемент самолета.

Мгновенная тень пронеслась по земле. Над самыми головами Лонси и Неле эскадрилья разделилась, крайние вычертили в небе два идеально ровных полукружья, центральные умчались вперед, а ведущий, ослепительно блеснув белым заугольем крыла, почти вертикально взмыл к солнцу.

- Видела? – воскликнул  маг, когда атомники, завершив фигуру высшего пилотажа, унеслись обратно. Уже и шум стих, и даже лошади успокоились, а он все никак не мог прийти в себя. – Видела, Неле? Тот, что с белым крылом? Это Ее Высочество, сама принцесса Лириния!

- Она превратилашь в летучую жележку? – поинтересовалась Неле, и Лонси с минуту не мог сообразить, действительно горянка так глупа или просто насмехается над ним.

- Дурочка, - выдохнул он, наконец, почти испуганный. – Имей почтение! Если бы не Ее Высочество, вам бы… вас бы давно уже…

- Вешь Ройшт говорил, что приншешу унеш дракон, - Неле пожала плечами. – И теперь она как не человек. Я и подумала – не человек, это как? Может, она штала летучей жележкой. Мало ли.

Лонси обреченно прикрыл глаза и заключил, что попытки «просветить» Неле – занятие совершенно безнадежное. Какой-то здравый смысл у дикарки есть, но он уживается в ней с настолько фантастическими представлениями о мире… если она всерьез полагает, что человек может «превратиться в летучую железку», о чем еще говорить. Минуту спустя маг неожиданно для себя задался вопросом: о чем бы беседовали суперманипулятор Маджарт и принцесса, будь они на их – в действительности, на своем – месте? Нетрудно догадаться. Об аэродинамике, о новых схемах Четвертой магии и о тяжелой промышленности…

- Мы ехали сюда на паровике, Неле, - уже совершенно спокойно и почти ласково произнес он, - ты же видывала паровики? Атомник – почти то же самое. Только применяется здесь не Третья магия, а Четвертая, которая гораздо мощнее. Поэтому атомник летает по воздуху, а не ездит по рельсам. Через две недели в Ройсте будет парад по случаю шестидесятилетия Его Величества. Авиаторы устроят показательные выступления. А сейчас они упражняются.

- Ум-гму, - не раскрывая рта, Юцинеле уведомила о понимании.

Лонси поднял голову. В дальней синеве таяла тень благородной эскадрильи – или он просто воображал, что видит ее?

Ее.

Принцессу Лиринию Аллендорскую.

Госпожу Выси.

 

 

Раннее детство слилось в памяти Лонсирема Кеви в единственный день – длинный день у порога тоскливого вечера. На неделе родители обещали Лонси сводить его в парк, и выходного он ждал как праздника. Испросив отпуск, уехала домой, в деревню, его бонна; с начала лета приятелей, близнецов из дома напротив, родные сослали в усадьбу к тетке. С утра до вечера в одиночестве Лонси слонялся туда-сюда по коридорам, наполненным жутковатым мерцанием позолоченных книжных корешков.

Мать и отец работали в большой зале.

…Пройдет несколько лет, и выросший Лонсирем будет думать совсем иначе. Мрачные библиотечные комнаты станут сокровищницей, обладателю которой нет нужды в глупых друзьях, надоедливую старуху бонну сменят молодые веселые репетиторы (всестороннее творческое развитие, подготовка в лицей с уклоном в профессию, викторины, художественная импровизация, основы практической магии), а равнодушие родителей ко всему, кроме работы, начнет казаться большой удачей. Но так стало не сразу, и полустершееся воспоминание пробуждало в Лонси давние детские чувства: горесть, отчаянную обиду, уверенность, что ничего не изменится.

Зала предназначалась для званых обедов и танцев, но сколько Лонси помнил себя, в ней ни разу не обедали и не танцевали. Утро выходного мать и отец еще могли провести в безделье, но потом их словно магнитом, чьей-то неумолимой волей начинало тянуть в большую залу, к двум кульманам, поставленным друг против друга. Сначала они просто проходили мимо, потом заглядывали в незаконченные чертежи – и вот уже сидят, разделенные парой досок, парой листов ватмана, и во взглядах четы Кеви такая тихая безмятежная нежность, что впору решить – они смотрят сквозь доски. Мать кажется строже, лицо у нее сухое, быстры ее длиннопалые, суставчатые подвижные кисти. Отец выглядит мягким и кротким, у него мягкая каштановая борода, движения тоже плавные и мягкие. Если подойти и сказать что-нибудь, подергать за брючину, он не услышит и не почувствует; если очень терпеливо настаивать, вытащит из кармана горсть монет и сунет в руку, не считая. Если пристать к матери, та погладит по голове и что-нибудь ласково скажет…

Оба они крупные маги, ведущие специалисты в своих отраслях. На их досках – схемы сложных заклятий, которые составляются несколько суток кряду. Авилер Кеви делает движущие элементы для частных паровиков. Он известен по всему королевству, его работа высоко ценится. Тевилия Кеви, урожденная Антор – маг-хирург. Через день или два схема, медленно, как цветок, растущая из-под ее рейсшины, исцелит кому-то врожденный порок сердца или вырастит новый кишечник.

Схемы эти часто снились мальчику – его сны были черно-белыми, сделанными из шершавой плотной бумаги и тончайших, изысканно-бледных линий карандаша.

Лонси учился хорошо, даже отлично; гордиться им родители могли не так часто, как хотели, но в школьные времена стыдиться за сына им не приходилось ни разу. До сих пор жив в памяти сладкий ужас, тоже связанный с большой залой и родительскими чертежными досками, но уже времен поступления в университет. Трудно было предположить, что те месяцы запомнятся как лучшие в жизни… Сходя с ума от волнения, Лонси готовил экзаменационную работу. По глупости и из тщеславия он выбрал самый сложный проект из предложенных абитуриентам и к концу недельной подготовки понял, что реализация его займет не меньше двадцати часов. Достойно представить комиссии схему после двадцатичасового непрерывного труда он не сможет, а значит…

Страх провалиться на экзамене был сильнее любого другого страха. Вечером Лонсирем подошел к матери и попросил разрешения поработать за ее доской.

Два дня по десять часов работы: прекраснейшая из прожитых радостей. Трепетная гордость в глазах матери, добрая печаль отца, обиженного тем, что сын потянулся не к его месту. Они ходили по дому тихо как мышки и старались – мастера из мастеров – даже скользом не заглядывать в схему, которую творил сын: ученый и равный.

Лонси поступил с лучшим результатом на курсе. Позже он понял, что родители, не умевшие любить ребенка, очень долго и терпеливо ждали, когда же можно станет уважать взрослого, а дождавшись, сделались счастливы.

Но магия недобра.

Сила мага не возрастает вместе с его искусством.

Лонси был лучшим до третьего года, когда закончилось большинство теоретических предметов и главенствующее положение заняла практика. Еще долго он втихомолку считал себя лучшим и первым, таковым уже не являясь: слишком страшно было признать настоящее положение вещей. Но без конца так продолжаться не могло; перелом случился в конце третьего года, когда сдавался последний теоретический предмет, самый сложный – теория трансуровневого взаимодействия.

Вплоть до низших уровней Пятой все магии изучены от и до, создать принципиально новые схемы внутри одной магии практически невозможно. Большинству никогда и не потребуются заклинания сверх тех, что есть в справочниках, но высшее образование обязывает. Каждый маг должен знать и уметь – даже если не может.

Новые схемы создаются на стыке двух и более магий. Лонси был в выгодном положении: медицинская магия располагается в сплетении Второй и Третьей, и хотя мать никогда не стала бы ему помогать, Лонси вполне мог рассчитывать на ее консультации.

…Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и в сотый раз перечитывал конспект, ничего вокруг не видя и не слыша. Лонси умел сосредотачиваться, к тому же душа его была спокойна: по теортрансу он уверенно намеревался получить высший балл.

В конце коридора показался Оджер Мерау.

Оджер был омерзительно жирный и какой-то грязный. Лонси, сын медика, полагал, что у Мерау проблемы с обменом веществ: тот вел весьма активный образ жизни, обладал большой физической силой, но все равно выглядел дряблым. К тому же Оджер все время сильно потел. Ему определенно стоило бы обратиться к врачу.

Впрочем, Мерау ничто не волновало. День был летний, жаркий, и по коридору университета, демонстрируя глубочайшее презрение к древним стенам, Оджер шагал, распахнув мантию на груди. Рубашки под ней не было, круглый мягкий живот гнусно подрагивал над ремнем.

Мерау пропустил две трети семестра. Поговаривали, что в конце зимы он нанялся боевым магом в караван и пересек с купцами горы, направляясь в Уарру: там Мерау изучал заклинания, запрещенные в Аллендоре. Слухи Лонси волновали мало; он только знал, что к экзамену Мерау не готов. Оджер был необыкновенно наглым и мерзким типом, и провала его Лонси ждал с удовольствием.

Он усмехнулся, снова углубляясь в записи, и не заметил, что Оджер остановился перед ним.

- Чего, - тяжело отдуваясь, осведомился грубиян, - теортранс зубрим?

Лонси поднял полупрезрительный взгляд и мягко, сквозь зубы произнес:

- Что-то вроде.

От Мерау воняло.

- Кто принимает? Каллертау?

- Деливи.

- А, дедок? – пренебрежительно осклабился Оджер и внезапно хозяйским жестом взялся за край тетради. – Дай-ка сюда.

- Что?..

- Верну! – глумливо пообещал Мерау и выдернул конспект из рук Лонси. Оценив выражение лица жертвы, Оджер басисто расхохотался, тряся животом – прыгал глубокий пуп – небольно ткнул Лонси пальцем в лоб и зашагал к дверям аудитории. Открыв рот, Кеви провожал его беспомощным взглядом. Мерау был на голову выше и весил вдвое больше. Кроме того, он, если слухи не врали, владел боевой магией…

Долго потом Лонси видел в кошмарах его омерзительный пуп.

Магистр Деливи, принимавший тот экзамен, был человек необычайной памятливости: он помнил в лицо и по именам, кажется, всех студентов, что когда-либо его слушали. Спустя несколько лет Лонси, уже работавший в салоне, встретил его во время прогулки по королевскому парку. Добродушный магистр пригласил неудачливого, но отменно воспитанного студента присоединиться, и некоторое время Лонси безропотно развлекал старика, кивая в ответ на его сентенции.

Деливи увлекся собственными речами, а Лонси, томимый скукой, посматривал по сторонам, и потому заметил, как по соседней дорожке одинаково быстрым шагом пролетели, не видя окружающих, государственный суперманипулятор Инкелер Маджарт и жирный хам Оджер Мерау… Увлекшись беседой, они до неприличия повышали голоса, и Лонси расслышал:

- Теперешний потолок высоты позволяет пересекать Лациаты только в двух местах, и это сопряжено с огромным риском, - говорил суперманипулятор, на лету сшибая тростью головки цветов. – Новая модель должна иметь возможность пересечь горы на любой широте.

-  Одно дело, если атомник должен пересечь горы, сесть на полосу возле Кестис Неггела, а там получить дозаправку и, возможно, ремонт. И совсем другое, согласитесь, если он должен пересечь горы, сбросить бомбы и вернуться без посадки!..

- Господин Мерау, о чем вы?! – довольно фальшиво возмутился суперманипулятор.

- Бросьте шутовство, господин Маджарт, об этом знают все, и уаррцы в том числе… Что говорит принцесса?..

Они унеслись. Лонси понял, что стоит на месте как вкопанный, а магистр разглядывает его со снисходительной усмешкой.

- Как это возможно? – прошептал Лонси.

Деливи улыбнулся.

- Лонсирем, вы учились с этим молодым человеком на одном курсе? Гордитесь. Сейчас мы видели, полагаю, сразу двух государственных суперманипуляторов, настоящего и будущего.

Лонсирем стиснул зубы.

Мерау работал в тяжелой промышленности. Он делал то, что было не по силам даже отцу Лонси.

Он делал сердца для атомников.

 

 

- И что? – с присущим ей безмятежным упрямством напомнила Неле, как только они въехали в тень леса, и мага охватило отчаяние. Где-то здесь, совсем рядом, за тем деревом, за этим холмом… живот подвело от страха, кровь зашумела в ушах, навязчиво бормоча: «ничего не случится».

- Что? – почти простонал Лонси. Горянка понимающе и пренебрежительно хмыкнула.

- В Уарре пробудилша Воин Беждны, - сказала она рассудительно, точно сама разъясняла ситуацию несмышленому Лонси. – Он может напашть. Поэтому надо будить Воина Выши. Он защитит. Так?

- Так, - слабо подтвердил Лонси, ища взглядом усыпальницу. Он хорошо знал, что от опушки ее никак не может быть видно, но ни о чем другом думать не мог.

- Тогда почему пошлали наш? – Юцинеле сощурилась. – Лонши, ты шлышишь?

- Шлышу…

- Хм, - скептически сказала Неле и повысила голос: – Лонши! Ты шлабый маг. Ты не обижайша, ты шам так шкажал. А я вовше не аллендорка. Я жаложница.

- Ты не жало… не заложница, Неле, ты гостья.

- Чего врешь? – усмехнулась горянка, показав дыру под верхней губой. – Теней боиша? Их тут нету, они в леш не пошли. Я думаю, они боятша. И ты боиша. Только я думаю, што ты не того боиша.

- Что? – очень тихо повторил Лонсирем, и кобыла под ним остановилась.

Солнце сквозило в листве, зелень золотисто светилась, тихо пощелкивали птицы. Пахло близкой водой. Между стволов тут и там подымались груды камней, природной формы или грубо обтесанных. Дальше за деревьями, утонувшие в кустарнике и лианах, высились одиночные огромные валуны, порой первозданно-округлые, но чаще расколотые. Впору решить, что их оставили здесь те же люди, которые врыли неподалеку свадебный камень, но это было не так.

Где-то среди камней, под одной из груд или под тяжелой скалой, молчала замкнувшаяся много веков назад усыпальница.

- Шмотри-ка, - почти весело сказала Неле. – Пошилают шамых ненужных людей, ничего им не говорят. Жа ними пошилают теней. Но до конца даже тени идти боятша. Я думаю, это потому, што Воин Выши такой же жлой, как Воин Беждны. Прошнетша и убьет, кто под руку подвернетша.

Лонси понимал ее с трудом: хотя Неле хорошо скрывала волнение, акцент в ее речи усилился, и шепелявила она просто ужасно. Тем не менее, по мере того, как девочка излагала свои догадки, на душе у Лонси становилось все легче. В конце концов он даже улыбнулся. Юцинеле навоображала себе каких-то теней, а вместе с ними и остальное. Все было иначе и куда сложнее, а горянка, хитрая как куница, все же привыкла к диким нравам своего народа, мыслила соответственно им и ошибалась почти забавно.

Царственная дева, проделавшая путь в сопровождении искушенного наставника… Снова припомнив карту, маг поозирался и предложил:

- Неле, давай лошадей оставим и… отдохнем чуть-чуть. Теперь совсем близко.

Та, даже не кивнув, слетела с чалой и ловко спутала ее. Вскинула лицо:

- Помочь?

Но слезть маг сумел сам, и горянка только помогла ему спутать серую кобылу. Потом, не глядя, плюхнулась на трухлявую корягу и осведомилась:

- Что шкажешь?

- Ты ничего не понимаешь, Неле, - устало ответил Лонси.

- А ты понимаешь?

- Понимаю.

- Объяшни, - потребовала Юцинеле, вытянула длинные ноги и начала объедать чернику вокруг себя.

Лонси вздохнул.

- Во-первых, - сказал он, - ты вовсе не ненужный человек. Ты, твоя мать и сестры – гостьи принцессы Лиринии. Твой отец, он… господин гор, союзник Аллендора и сражается с Уаррой. Он… как король.

- Каманар.

- И ты, - согласился Лонси, - дочь каманара. Почти принцесса. А я маг. Правда, лицензию мне не продлили, но диплом не отняли.

Неле нахмурилась, но переспрашивать не стала. Откровенно говоря, на это маг и рассчитывал. Девчонку слишком интересовал сейчас Воин Выси, чтобы разбираться в хитросплетениях статусов и иерархий.

Квалификацию действующего мага нужно подтверждать каждый год, даже если ты работаешь в салоне для скучающих дам и не то что Четвертую, примитивнейшие схемы Третьей используешь редко. Председателем комиссии раньше был старинный друг отца, который закрывал глаза на кое-какие недосказанности в работах господина Кеви-младшего, но в этом году магистр Арави ушел на покой, и сменил его злобный сухоручка Каллертау, ночной кошмар Лонси еще с университета. Лонси опозорился на реэкзаменовке и лишился лицензии. Его место в салоне пока придерживали, потому что деликатный и робкий Кеви производил благоприятное впечатление на клиенток. Но стоял вопрос об аннуляции диплома…

И в это время отчаявшийся, измученный горем и презрением родителей, потерянный как щенок Лонси получил приглашение к суперманипулятору.

Он снова вздохнул. Неле ждала.

- Мы оба ненастоящие, - объяснил, наконец, маг. Выговорить оказалось легче, чем он думал.

- И что? – уже без насмешек спросила Неле, приоткрыв черные от ягодного сока губы. – Почему так?

Лонси мучительно наморщил лоб и сказал:

- Потому что на самом деле Воин не должен проснуться.

 

 

Каменистый холм высился, облитый седым мхом, точно потеками выцветшей зеленоватой крови. Восточный край его ушел под землю, порос высокой травой и кустарником, за ним начинались плотные, как стена, заросли южной ели. С запада холм оставался почти нагим, белея каменными сколами.

Манускрипты говорили, что пробудить одного проводника Изначального может только другой проводник. Безразлично, к какой стороне мира он принадлежит. В одни забытые эпохи Воин Выси просыпался по велению Мага Выси, в иные – оттого, что чувствовал приближение сил Бездны; то были черные времена…

Но сейчас он должен остаться спать.

Рядом стояла Неле, широко расставив ноги в зеленых штанах. На заду штанов остался след от трухи. Ненастоящая принцесса, поддельная Госпожа Выси… «О чем она думает сейчас?» - непонятно кого спросил Лонси; разузнавать он не собирался. Неожиданно для мага Неле не стала спрашивать, почему Ройст отправил к усыпальнице фальшивку: замолчала и до сих пор не открыла рта. «А ведь для нее Уарра – совсем не то, что для нас», - подумал маг. Горное княжество, откуда была родом Неле, брали части имперских войск. Она видела уаррцев живьем…  и даже – не живьем. Еще по дороге, в паровике, Лонси осторожно расспросил ее. «Там правда полно некромантов», - сказала горянка и отвернулась. Лонси не мог и вообразить, как Мерау решился отправиться в Уарру и как умудрился вернуться оттуда живым. Тошно томить под ложечкой начинало от одной мысли.

Но Аллендор отделяли от империи высочайшие горы, мощь государственных магов и лучшая в мире военная авиация. Владыка Уарры желал мира с королевством.

Мира, который мог нарушиться помимо человеческой воли.

Философы полагают, что магия придает смысл времени… С каждой «весной» она избирает две величайшие державы мира и сталкивает их в страшной войне, после которой не остается ничего прежнего. Новая трава растет на почве, удобренной пеплом. Ни разу еще у людей не находилось сил избежать подобного «осмысления», но и мировым войнам, испепелявшим землю раз в пять или шесть веков, оказалось не под силу остановить прогресс. Зафиксировав начало активной фазы, Служба Исследований при Ассамблее изучила все имевшиеся данные и  пришла к выводу, что законы магии можно обмануть. Лонси не хотелось думать, что среди специалистов Ассамблеи находился и Оджер Мерау.

Ложное обращение к Воину должно было вызвать ошибку в надмирных схемах, перемкнуть их – и обезопасить населенные земли.

…Ах, что за искушение: побродить вокруг места упокоения Воина, поговорить на возвышенные темы и удалиться, признав себя несмышлеными, недостойными, неумелыми, так и не открыв запечатанный высшим велением вход. «С явлениями вроде Воина Выси лучше не шутить», - снова сказал про себя Лонси и почувствовал, что мерзнет. Поисковики, наметившие для них маршрут и проложившие тропу, зарисовали холм, указав расположение входов…

- Ну и как туда влежть? – проворчала горянка. – Камень шплошной.

Лонси поглядел на лошадей. Лошади паслись в свое удовольствие.

- Понимаешь, Неле… - неловко проговорил он, - здесь магический замок. А в… манускрипте нет никаких схем. Мне даже оригинал показали. В библиотеке министерства. Понимаешь, есть только текст заклинания, но при нем нет схемы, а если нет схемы, ты хоть удавись…

Он врал Неле и сам себе – отчаянно стыдясь, но врал. Просто от страха. Насколько Лонси помнил университетский курс и мог соотнести синтагмы заклятия с общими закономерностями Пяти магий, в схеме замка задействовалась вовсе не Пятая, а Третья. То есть при благоприятном стечении обстоятельств он, вероятно, сумел бы распечатать усыпальницу и сам, но…

- Ну шкажи швой текшт.

- К-куда? – оторопело пробормотал маг. – Как?

- Штань и шкажи, как у тебя напишано, - раздраженно отозвалась Неле. – Перед дверью штань и шкажи.

 

 

 

2.

 

 

В открытое окно задувал ветер. Едва рассвело; облака таяли в бледном небе, края их горели золотом. Колыхался шелк занавесей, мерцали звезды и башенки на лиловом потолке балдахина. Тенькнул колокольчик. Бронзовые птицы настенных часов подняли крылья, оборотили самоцветные глаза: по летнему времени настал час песен. Было достаточно рано, чтобы никуда не спешить.

Не люблю, когда меня торопят, потому что не люблю, когда меня боятся. Я не срывался на слуг с тех пор, как был школьником, но, по словам близких, злой я – зрелище не для впечатлительных натур.

В выстуженной комнате, под тяжелым одеялом сладко спалось даже и в одиночестве... Ежась, я встал, потянулся, хрустя позвонками, и подошел к окну; веселый холод бежал по телу, разгоняя остатки сна. Где-то на рассветном востоке, в пустынной синей дали мчался от Улена рейсовый атомник, неся ко мне мою Эррет. К несчастью, мы не сверили рабочие календари. Через несколько часов я покидал столицу, и отбытие отложить не мог. Мы разминемся, но когда я вернусь, Эррет встретит меня.

Я глянул на пустую постель и улыбнулся.

Из окна спальни открывался вид на набережную Яневы, за рекой раскидывался зеленый бульвар с чередой высоких фонтанов, а дальше поднимались башни, венчанные серебряными шатрами. Металл пламенел под солнцем, город устремлялся все выше, и над башнями, над бьющимися на ветру знаменами, словно узкие свечи, вонзались в небо светлые шпили… Столица, Тысячебашенный город, в часы раннего утра походила на символ самой себя.

Было свежо, ветер приносил запах мокрой листвы. Сад под окнами пустовал. Люблю работать в саду – среди цветов и фонтанов люди перестают вытягиваться, точно проглотили заряженную ручницу, и можно разговаривать, не тревожась за душевное здоровье собеседника. Не то дело инспекции: муторней занятия не придумаешь. Толково проинспектировать учреждение может только тот, кто разбирается в тонкостях его работы, а я чувствую себя пугалом, которое показывают подчиненным, чтобы те поаккуратнее брали взятки. Не особенно лестно, и к тому же слишком остро напоминает мне об отце. Это он, мой батюшка, возродил обычай высочайших инспекций. Он до чрезвычайности любил порядок и фрунт. Перед моим прибытием тоже повсюду наводят трепетный глянец, но отец-то смотрел насквозь, а я подчас могу только грозно сдвинуть брови. Куда ни глянь – сравнение не в мою пользу...

По реке плыла баржа чистильщиков. Янева много чище, чем Неи: в горожанах до сих пор живут старинные суеверия, бросать мусор в реку-деву считается дурной приметой. Но город стал слишком велик, и купаться в Яневе все равно можно теперь только выше по течению.

Я постоял, любуясь слаженным трудом рабочих, проделал пару гимнастических упражнений и пошел бриться.

После завтрака я собирался минут двадцать потратить на отцовскую корреспонденцию, а потом засесть в кабинете и разобрать ходатайства от низших сословий. Памятуя, что до отъезда на полигон у меня всего два или три часа, не было смысла приниматься за что-то серьезное. Письма землепашцев и мещан случаются забавны, помочь им с их бедами чаще всего несложно, и занятие это сходит за отдых.

Однако планам моим не суждено было осуществиться.

В личной приемной меня ждал гость.

«Ранняя пташка», - подумал я. На столе дымился мой завтрак, а у окна, в глубоком кресле, восседал безмятежный Онго. На коленях у гостя покоился большой блокнот, самопишущее перо покачивалось в замершей над строчкой руке, а на маске непостижимым образом выражалось глубокое и вдохновенное сосредоточение. Я улыбнулся: все это было не  ново и не удивительно.

Удивительно, что Онго в такой час оказался здесь.

Не так много в мире людей и нелюдей, которых допустят в мою личную приемную, пока я сплю. Безусловно, Онго – из их числа. Только дел у него не меньше, чем у меня, а то и побольше, и являться за тем, чтобы засвидетельствовать почтение и пожелать доброго утра, он не станет. Но случись что-то серьезное, Онго вряд ли стал бы коротать время, сочиняя стихи. Кто-кто, а он не побоялся бы меня разбудить.

Размышления и догадки мои едва не превратились в невежливую заминку, и я поспешил сказать: «Доброе утро!»

- Доброе утро, Мори, - с готовностью отозвался Онго, откладывая блокнот. – Как спалось?

- Спасибо, превосходно, - сказал я и уселся, нашаривая ложку. – Чем обязан столь раннему визиту?

Как бы то ни было, времени у меня немного, а если у Онго срочное дело, счет может пойти на минуты;  лишать себя завтрака неразумно. У Онго достаточно опыта и юмора, чтобы не оскорбляться по таким пустякам.

Готов поручиться, что под маской мой гость усмехнулся... Потом он глянул в окно. Широкий черный плащ был застегнут наглухо, из-под надвинутого капюшона виднелась только маска, белая, с миниатюрными каллиграфически выведенными знаками, но перчатки он снял – неудобно писать в перчатках. Он размышлял. Я знал, что Онго склонен начинать разговор издалека, он знал, что я это знаю, и потому не изменял себе. Это обнадеживало: перспектива решать что-то в предотъездной спешке меня не радовала.

- Приятного аппетита, Мори, - сказал Онго. – Сожалею, что не могу присоединиться.

- У-хм… - я чуть не подавился.

Онго очень изысканно сожалеет: он любит посмущать людей.

Бесы бы побрали его наблюдательность. Еще в те времена, когда я пешком под стол ходил, матушка приучила поваров кормить меня исключительно полезной пищей, и они по сию пору блюдут мое здоровье, потчуя, аки гусака, пшеном и травой. Брр!

Итак, Онго размышлял, глядя вдаль, а я ел. Если Онго желает сделать паузу, лучше ему не мешать; потому что когда он пожелает высказаться, помешать ему не сможет никто.

Наконец, Онго провел кончиками пальцев по бумагам, стоявшим в ящике на столе.

- Разбираешь документы, Мори?

- Да. Несрочную корреспонденцию отца. Что-то секретное… что-то личное.

- Это – несрочное? – в голосе Онго звучала улыбка, когда он движением фокусника извлек из плотной кипы бумаг единственный желтоватый конверт.

Я улыбнулся.

- Это здесь по другой причине.

- Мой первый хоранский отчет, - задумчиво сказал Онго. – Не лучшим образом составленный документ. В ту пору я был несколько… расстроен нервически, если можно так выразиться.

«...я обнаружил хозяйственные злоупотребления в количестве, едва ли превышающем обычное, - писал он. – Солдаты сражаются так же доблестно, как в прежние времена. План князя Мереи я нахожу ученическим, лишенным как серьезных ошибок, так и блеска. Однако командирский состав совершенно не приспособлен к нахождению вне штаба. Это особенно прискорбно ввиду наличия среди штабных офицеров магов, занимающихся температурным комфортом».

- Я питаю особенные чувства к этому документу, - сдерживая улыбку, сказал я. – Ответ на него батюшка отправил в Хоран с неким молодым офицером, которого рекомендовал…

- …мне в адъютанты, - Онго кивнул, возвращая конверт на место, и заметил: – Пожалуй, будет лучше, если это останется в твоем личном архиве. О содержании я не тревожусь, ни слова лжи здесь нет, но меня не устраивают форма и интонация.

Я почтительно согласился.

Перед тем, как отправить меня, желторотого выпускника Академии, на охваченный войной юг, отец дал мне прочесть этот отчет. Генерал Мереи, первый командующий Южной операцией, завяз в Хоране на три года. Он рапортовал, что природные условия необычайно тяжелы, продвижение невозможно, хоранский тейх располагает огромным войском, которое набрано из кочевников, привычных к войнам в жаркой степи и полупустыне; наиболее разумно прекратить попытки наступления и укрепить теперешнюю границу, оставив мысль идти до Хораннета, столицы Юного Юга.

Онго написал свое первое письмо через три дня после того, как прибыл в ставку Мереи.

Через одиннадцать месяцев Хораннет пал.

Но еще задолго до этого, подняв глаза от отчетливых резких строк – даже в почерке Онго чудилось эхо одолевающей его ярости – я встретил понимающий взгляд отца: оба мы были потрясены и испытывали восторг, близкий к опаске. С трудом верилось, что такое возможно. Едва придя в себя в чуждом мире, не успев изучить новейшие вооружения, в незнакомой местности, в разгар операции, длящейся уже три года, Эрдрейари за несколько дней выявил ошибки командования и составил рекомендации к их исправлению.

Позже я спросил у него об этом.

«Но люди-то всегда одинаковы», - добродушно отвечал генерал.

…Онго подошел к расписному деревянному глобусу, тронул тяжелый шар. Поднял взгляд на книжные полки за чистым стеклом – и озадаченно склонил голову. «Позволь, Мори», - проговорил он; не дожидаясь моего ответа, отворил дверцу и вытащил одну из книг.

- Это – издали? – раздельно спросил он, и голос его был полон неподдельного ужаса.

- Онго…

В руках генерала оказалось мое любимое издание «Слова о Востоке», карманное, в отличном прочном переплете и с прелестными миниатюрами.

- Не то чтобы это был личный дневник, - весьма сухо сказал Онго, листая страницы с таким видом, будто касался чего-то гадкого. – Но, во-первых, он ни в коем случае не является цельным произведением, а во-вторых, я не успел подготовить его к печати.

Я так оробел, будто сам подписал путевые заметки Эрдрейари в печать, хотя впервые это было сделано задолго до моего рождения. Я находил книгу очаровательной как раз за отсутствие столь ценимой Онго безупречной формы; в ней все было вперемежку – стихи, записи народных сказок, мысли о государственной доктрине и военном деле, картины быта и нравов, снова стихи…

Онго брезгливым движением поставил книгу на полку. Пощелкал пальцами. Стук, стук. Он не имел привычки вздыхать.

- У меня было дурное предчувствие, - пробормотал он.

Я опустил чашку на блюдце. Эрдрейари мастер беседы, но времени остается все меньше…

- Онго, - сказал я. – Прости, что меняю тему, но чем я обязан твоему сегодняшнему визиту?

Тот помолчал. Уточнил:

- Если я не ошибаюсь, сегодня в Данакесту возвращается Эррет?

- Да. Честно говоря, я ждал ее не раньше чем через месяц, но она быстро управляется с делами. Надеюсь, она сможет рассчитывать на твою помощь, Онго. Ты сам когда-то сказал, что Восточные острова не прощают пренебрежения, а из-за переговоров с аллендорцами я непозволительно затянул с поездкой. Пришлось заказать верховному магу пространственный разрез. Атомник может подождать на авиаполе, но схема ждать не будет...

Онго поглядел на меня.

- Мори, - сказал генерал, - я знаю, что ты торопишься, и потому прошу прощения за то, что сразу перехожу к делу.

Я удивленно поднял бровь.

Впрочем, должно быть, для Эрдрейари эти светские разговоры действительно называются «сразу». Я забываю, что он родом из другой эпохи. Какое-то время после пробуждения в его речи еще проскальзывали старинные конструкции, а его представления о нравах и общественном устройстве не соответствовали действительности, но уже через пару месяцев он стал казаться совершенно современным человеком.

Есть иллюзия, что со временем нравы смягчаются и мы цивилизованнее наших прадедов. Но стоило взглянуть, как Эрдрейари обращается с пленными, мирными жителями, собственными солдатами, сравнить его с живыми генералами... Благородство - категория вневременная.

Эрдрейари медленно мерил шагами комнату. Качался тяжелый плащ, утреннее солнце золотило маску. Яркий луч сверкал на лаке глобуса, как раз там, где находилась столица и примыкающие к ней земли.

- Мори, - наконец, произнес Онго, остановившись возле глобуса и разглядывая северные материки, - я понимаю, как нелепы разговоры о предчувствиях, и все же… Не могу сказать, чтобы мне приятно было сознавать это, но своим теперешним существованием я обязан Лаанге.

- Мы все многим обязаны Лаанге, - сказал я. – Но не упомню человека, которому было бы приятно это сознавать.

Онго склонил голову, скрестив руки на груди.

- Пойми меня правильно: я более чем благодарен ему. Я рад, что получил возможность узнать вас всех и исполнить клятву.

И тогда – возможно, с опозданием – я почувствовал беспокойство. Онго держался слишком серьезно, слишком долго он подводил разговор к тому, что я должен был услышать. Он, конечно, был литератор, но и военачальник; он мог выражаться вычурно, но хождений вокруг да около не уважал в обеих своих ипостасях.

Я выпрямился в кресле и сплел пальцы.

«Кажется, меня ждет дурная новость, - подумалось мне, - настолько дурная, что даже не требует спешки». Впрочем, за последние полгода дурных новостей я услышал больше, чем за всю предыдущую жизнь, и потому ждал спокойно.

- Онго.

Тот медлил. Маска оставалась непроницаемой, но я смотрел на сложенные кисти его рук и чувствовал, как нарастает тревога.

- Видишь ли, Мори, - наконец, очень мягко проговорил он, - фактически… теперешний я создан Лаангой. И потому между ним и мной существует определенная связь. Он видит меня насквозь, но и я вижу кое-что.

- Что случилось?

Онго глянул на меня.

- Не стоит так беспокоиться, - сказал он. – Еще ничего не произошло. Но ввиду последних событий, памятуя о несчастье, случившемся во время Весенних торжеств, я счел, что нужно принимать во внимание даже предчувствия. Особенно, если их источником является Лаанга.

- Отлично, - сказал я, рассматривая стол. – Отлично. Я еду с инспекцией на Восточные острова. Нас там не любят. Эррет сейчас в воздухе. В Рескидде и Аллендоре творится бес знает что. Арияса не могут найти. И тут приходит генерал Эрдрейари и говорит, что у него предчувствия. То есть у Лаанги. Что еще?

Онго добродушно засмеялся.

- Не стоит так беспокоиться, Мори, - повторил он. – И я пришел не с предчувствиями, а с конкретным предложением, которое, полагаю, тебя обрадует.

- Вот как?

Эрдрейари развел руками. Потом сел напротив меня и облокотился о стол.

- Оставь Восточный архипелаг мне, - предложил он.

Я изумленно на него воззрился.

- Полагаю, господа, жаждущие независимости островов, обрадуются мне ничуть не меньше, - посмеиваясь, сказал Онго. – Труды верховного мага не пропадут даром. Извини за прямоту, но я лучше твоего разберусь в работе штабов и администраций, да и по части внушить здоровый ужас…

С этим не поспоришь: здоровый ужас у генерала Эрдрейари получается куда внушительней. Я улыбнулся.

- Не вижу, почему бы мне не согласиться, - сказал я. – Но как ты объяснишь мое отсутствие?

- Разве в Данакесте мало дел?

- Немало.

- К тому же, - Онго подался вперед, и выражение его маски снова необъяснимым образом изменилось: теперь передо мною сидел не генерал, а поэт, - госпожа Эррет в пути. Встречай Эррет, Мори, - Онго улыбался под маской. – Если позволишь мне советовать – это сейчас самое важное из государственных дел.

- Спасибо, - сказал я, сощуриваясь. – Приятно, когда тебе доверяют важные государственные дела.

- По-твоему, княгиня Улентари не государственное лицо?

Эррет государственное лицо вовсе не потому, что несколько недель назад сочеталась браком с князем Сандо, молодым владетелем Уленакесты. Онго иронизировал. Я промолчал, ожидая продолжения.

- Мне кажется, ей есть что тебе сообщить, - сказал Онго. – Мори, работать ты будешь всю жизнь, и полагаю, некоторое время после, а молодость бывает один раз. Поверь поднятому старику.

Я выгнул бровь. Приятно, когда эта гримаса не заставляет собеседника бледнеть и отшатываться… Онго снова пощелкал пальцами.

- Я располагаю твоим согласием?

Я помедлил.

Занятное чувство: будь на месте Онго кто-то другой, мне следовало бы разгневаться и поставить наглеца на место. Эрдрейари все решил за меня. Он ограждал меня от опасностей, словно ребенка. Впрочем, для него я и есть ребенок, глупо не признавать этого, тем паче – стыдиться... Для легендарного полководца ребенком был даже мой отец. У Онго несравнимо больше опыта; его и призвали для того, чтобы он принимал решения.

- Да, - сказал я и добавил с официальным видом. – Генерал, поручаю вам ознакомиться с положением дел на востоке. Документы?

Из складок плаща Эрдрейари вынырнула уже оформленная бумага. Я не удержался от понимающей усмешки: Онго предвидел, что я соглашусь. Впрочем, я это и сам предвидел, а посему оскорбляться было совершенно не на что.

Эрдрейари свернул подписанные бумаги в свиток; любопытно, как давно люди перестали это делать… Все же от иных привычек генерала до сих пор веет седой стариной. Думаю, он нарочно не избавляется от них: старомодность добавляет ему обаяния, а Онго отменный знаток светской жизни.

Я прошел к окну и выглянул наружу, ища глазами часовых.

Если на полигон, где верховный маг дописывает разрыв пространства, отправится вместо меня Эрдрейари, сегодняшний день наполовину свободен. Разберусь с ходатайствами, отвечу на письма... Но мне не хотелось приниматься за это немедля: нечаянно избавившись от одного груза, можно немного отдышаться, прежде чем искать новый. Необходимость отправляться на острова тяготила меня; в Сердцевинной Уарре многие увлекаются изучением культуры наших восточных колоний, публичные лекции в Институте Востоковедения всякий раз становятся событием – а я к тайнам архипелага равнодушен. Матушке нравилось рассуждать о том, что я, родись я в другой семье, мог бы стать историком. Она была права, но занимался бы я тогда Уаррским Севером, культурой прекрасной, мрачной и мужественной, а не изнеженным утонченно-коварным Востоком.

Улентари – тоже восток, пусть куда ближе, чем Тиккайнай и Хетендерана. Но дух востока там уже силен. Полагаю, Эррет так быстро покинула Улен не только потому, что всегда управляется с делами споро. «Встретить Эррет? – подумал я. – Хорошая мысль. Если я пойду пешком, то попаду на авиаполе как раз к ее прибытию. Как давно я последний раз просто гулял по улицам...»

Исчерканная страница блокнота, брошенного на подоконник, поманила неожиданно разборчивыми буквами. Перо лежало поперек строк. Под блокнотом был дайджест утренней прессы, угловатые газетные заголовки виделись мне простыми узорами на дешевой бумаге: я разучился читать газеты с тех пор, как это стало обязанностью. Но каллиграфический почерк Эрдрейари приказывал разобрать написанное, и, почти стыдясь своей неучтивости, я пробежал глазами по строкам.

 

Жёстко сплетенье упрямых линий

Башен, прорезавших окоём.

Встала серебряная твердыня

В блеске и славе своих знамён.

Свищет в бойницах упругий ветер,

Воды речные тревожит рябь,

И океанским приливом света

Город захлестывает заря…

 

- Оставь, Мори, - проворчал генерал за моим плечом. – Это почеркушки от безделья. Что вижу, то пишу.

Я оглянулся в смущении; ритм стиха меня увлек, а образы пришлись по душе. Впрочем, непритязательный вкус нередко становился причиной моих конфузов.

Помнится, Онго очень сердился, когда обнаружил, что иные бойкие историки генерала Эрдрейари и поэта Эрдрейари полагают разными людьми. Дескать, великому полководцу приписали творения какого-то младшего офицера, безымянного от скромности и времени. На предмет личности этого скромника даже проводились изыскания. Успокоившись немного, Онго нашел ситуацию комичной и, не в силах отсмеяться, сказал, что теперь он вдвойне высокого мнения о себе. «Представь, Мори, - сказал он. – Тебя поднимают, и ты находишь, что курсанты в Академии изучают планы твоих кампаний, а дамы в салонах – томики твоих стихов. Согласись, это лестно».

Однако он желал окончательно посрамить сомневающихся – а для этого нужно было написать что-нибудь новое. Но после пробуждения из-под его пера еще не вышло ничего, что сам он счел бы удачным. Эрдрейари опасался, что его дар не вернется. При мне он только раз обмолвился об этом, но в самом деле весьма тревожился.

…Онго выхватил блокнот из-под моей руки, изящным движением вырвал лист, скомкал и бросил в корзину для мусора. Я несколько растерялся.

- Оставь, - повторил генерал, усмехаясь. – Ты хочешь ехать на авиаполе, Мори?

- Я думал о том, чтобы отправиться через город пешком, - признался я. – Но, боюсь, из этой затеи ничего не выйдет.

- Почему? – деликатно спросил Онго; он хорошо знал ответ.

- Меня не выпустят без охраны, - вздохнул я. – За мной потащится целая рота. Ездить под конвоем еще сносно, а вот гулять уже неприятно.

И я покосился на Онго с удивлением: генерал рассмеялся.

-Этой беде можно помочь, - сказал он и отеческим жестом положил руку мне на плечо. – Если пожелаешь, конечно.

- Каким образом?

Онго хмыкнул, помедлил немного и стал расстегивать плащ.

Я встрепенулся.

Вообще-то подобный способ отвязаться от сопровождения в юные годы использовался мною не раз: довольно сложно бегать на свидания, если о твоей безопасности печется столько людей, которым больше нечем заняться. Но генерал!..

- Со времен моей молодости ничего не изменилось, - сказал Эрдрейари, все еще смеясь. – Не думаешь же ты, Мори, что тебе первому пришла в голову эта идея? Я и сам неоднократно использовал подобную тактическую уловку, только с другой стороны… ах, воспоминания.

Я улыбнулся. В свое время Эрдрейари был красавец и сердцеед.

- Лаанга еще не закончил свою работу, - с неудовольствием добавил Онго, щелкая пальцами, - я, откровенно говоря, весьма утомился ждать. Очень хочется выкурить трубочку и что-нибудь пожевать. Надеюсь, тебя не шокирует вид человека в костяной форме.

- Меня даже Лаанга не шокирует. Со своим некромантским чувством юмора.

- Вот и хорошо, - резюмировал Онго, накидывая свой плащ мне на плечи и оценивая вид критическим взглядом. – Иди, Мори. Встречай Эррет. Мы одного роста, в здании различие в пластике движений не так заметно, а на улице…

- На улице меня раскусят, - согласился я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. – Живой, надевший плащ поднятого… что обо мне подумают?

- Что ты либо убийца, либо влюбленный, - ответил Онго, подавая мне маску. – Так было и так будет…

И вдруг застыл. Я, не уследив, неловко дернул маску из его рук.

- Мори, подожди.

- Что?

- Мои знаки начертаны на маске, - сказал Эрдрейари. – Но у тебя-то есть живая плоть. И перед тем, как выйти из дома, стоит написать хотя бы Исток.

Я невольно поднял руку к скуле.

Я действительно забыл нанести знаки.

И тут меня самого посетило дурное предчувствие.

 

 

Я шел по набережной Яневы навстречу течению.

Плащ Онго бился на ветру; выдайся утро чуть жарче, я бы вспотел, но на холоде мне гулялось вполне уютно. Немногочисленные прохожие не обращали на меня внимания, принимая за офицера Особых корпусов. Я намеревался снять плащ, когда отойду подальше от Данакесты: свернуть в безоконный проулок, сложить тяжелую ткань и припрятать где-нибудь. Но пока мое лицо скрывала маска поднятого, и свежие знаки горели под ней, точно на чернила внезапно открылась непереносимость.

Знаков много. Каждый выбирает те, что понадобятся ему сегодня. Но «исток» наносят все: с него начинается лицевая роспись. В старину человека без «истока» на скуле могли и поколотить: считалось, что пустолицый приваживает злых духов. Чужак так попросту рисковал жизнью.

У меня в кабинете на столе лежит роскошный подарочный альбом, Энциклопедия знаков. Один из немногих удачных подарков моей матушки. Она любила подарки с намеком, и могла донамекаться до женских серег – с целью побудить меня искать супругу. Но за альбом я ей благодарен. Там сыскалась «ледяная чайка», усложненная модификация «чайки бесстрастия», и только мощный знак дал мне силы продержаться в день Весенних торжеств…

Я хорошо помню тексты-пояснения. «Знак, именуемый «истоком» - короткая, прямая вертикальная линия, пересекающая скулу под серединой левого глаза. К основному знаку могут примыкать дополнения: «небесный» – слегка выгнутая линия между левой скулой и левым нижним веком, начинается от центра глаза и заканчивается на виске, «земной» - прямая линия, проходящая по левой щеке параллельно линии подбородка. В упрощенном толковании «исток» означает бытие, реальность того, кто носит знак. По древнему поверью, призраки и злые духи не могут носить его, на их лицах он каждый час исчезает, и потому злой дух всегда имеет при себе склянку чернил. Если он не будет подновлять знак, то исчезнет сам»…

По правую руку от меня струила темные воды прекрасная Янева, дева-река. Старые кварталы столицы заканчиваются там, где она сливается с возлюбленным-Неи. Сказки об этой чете рассказывают няньки, школьники читают их в азбуках. Неи похитил призрак, а сам принял его облик, чтобы жениться на красавице. Янева не могла доказать, что перед нею не ее настоящий жених. Тогда она стала любезничать с призраком и добилась того, что бедняга забыл о времени, не успел подновить знак и исчез.

Думается, что Янева была похожа на Эррет.

«…высокое толкование мало отличается от обыденного. В магии «исток» - это первичное, аморфное тело заклятия».

Я, пожалуй, перестарался, выбрав оба «истока», «млечный лебедь» и «равноденствие», и под маской был расписан, как дамская шкатулка. Эррет позабавится... Но то, что я сумел забыть о знаках, вкупе со словами Эрдрейари о Лаанге, встревожило меня настолько, что недурно было бы впридачу написать «чайку». Для успокоения чувств.

Я отмахивал шаги по брусчатке набережной и размышлял.

У Лаанги дурное предчувствие… знать бы, с чем оно связано. Магов такого уровня предчувствия попусту не беспокоят. Но Лаанга – не верховный маг, не член Комитета, он старше всех государственных институтов и, если быть честным, судьба страны ему безразлична. Падет эта империя, встанет новая, а Лаанга останется Лаангой. Мне трудно предположить, что могло встревожить его настолько, чтобы это ощутил Онго. Что-то сугубо магическое? Эрдрейари умнейший человек, но я могу в первом приближении восстановить ход его мыслей. Если у Лаанги возникли проблемы в недоступных простому человеку высях и безднах, зачем об этом знать мне – знать и тревожиться? Какая связь между заботами Лаанги и убийством моих родителей?

Увы, безнаказанно явиться к Лаанге с вопросами может одна лишь Эррет.

«Нужно будет поговорить с ней об этом», - постановил я, а потом поморщился и мысленно отложил разговор – по крайней мере, до завтра. Эррет взяла на себя дом Улентари. Бесчеловечно немедля по возвращению из Улена навязывать ей новое дело, к тому же столь щекотливое. Конечно, Эррет принадлежит государству даже в большей степени, чем я. Но некогда она позволила мне выбирать между двумя своими ипостасями, и я сделал выбор: сначала она приходится мне возлюбленной, и только потом – первым советником.

Словно одобряя мои слова, впереди негромко прозвенели колокольчики. Среди их журчания томной кошкой протянулась мелодия флейты, а той нежным переливом отозвалась лютня. Голос струн сливался с шумом фонтана. Слишком рано для бродячих музыкантов, в такое время они отсыпаются после ночного труда, да и мелодия звучала непривычная – не уличные куплеты или новомодная ариетта, а старинная северная песня.

Не веря своим ушам, я ускорил шаги.

Какая странная и редкая удача... Их всегда было немного, теперь и вовсе почти не стало. Северное княжество Меренгеа становится промышленным, отступают леса, гигантские волки уходят все дальше к ледяному океану и реже отзываются людям. Им противны фабрики на окраинах и улицы, заполненные паровиками. Трудно представить, что они захотели прийти сюда, в среброкаменное сердце столицы, но они здесь и собираются танцевать.

Доброе предзнаменование.

До прихода арсеитства северяне поклонялись Великим волкам, и до сих пор почитают прежних богов. Народы Меренгеа упрямы как камни, они готовы были пролить кровь за веру предков, но не изменить ей. Есть легенда о добром ваятеле, который зажег свет в их сердцах. В ту пору, когда меренцы жгли церкви и убивали священниц, в одном селе пахари приходили к храму охотно и мирно. Изучив обстоятельства, князь обнаружил, что ваятель, присланный вырезать статую Арсет, поставил рядом с нею кумиры Великих волков – так, будто бы звери защищали ее. Тогдашний князь Мереи был мудр, и послал спросить совета у Младшей Матери, прежде чем запрещать и карать. Теперь в Меренгеа исповедуют разрешенную ересь: северяне верят, что рядом с Арсет в вечной битве сражаются Великие волки.

Выйдя на площадь, я остановился в стороне, под арочным сводом, боясь потревожить их. Старший танцор сидел на краю фонтана и брызгал водой в крохотных волчат, игравших в бассейне. Шкура зверенышей еще не успела приобрести знаменитый серебряный отлив: волчата были молочно-белыми. Самый большой волк дремал, вытянувшись на солнечной стороне. Литые из серебра ивовые ветви с подвешенными колокольчиками трепетали в руках молодой танцовщицы, которая плавно ходила по кругу, изредка всплескивая тонкими обнаженными руками. За ней, вытягивая морду, следовал другой волк. Чуть поодаль, на скамейке, сидели рядышком флейтист и лютнистка. Кажется, началось с музыкантов, которые захотели сыграться, а юный волк с азартом отозвался и увлек в танец подругу…

Серебряные ветви взлетели как крылья и скрестились над ее головой. Сильные ноги переступили, плеснула широкая юбка, открывая колени. Волк поднимался на задние лапы, опускался, ритмично поводил головой из стороны в сторону. Танцовщица кружилась, закрыв глаза, а он ходил вкруг нее – громадный, умный серебряный зверь, достававший ей головой до плеча. Перескочив бортик, прибежали волчата и сунулись девушке под ноги. Она ловко переступала через них, прыгала и уворачивалась, грациозная как бабочка…

Танец кончился, девушка села, разбросав юбку, а я все смотрел на них. В устьях переулков собрались зрители; в ранний час их было немного, но волчьи танцоры выступают не ради денег и аплодисментов. Их невозможно вызвать на вечер, заказать выступление за деньги, и даже пригласить как друзей получится не всегда. Волки просто откажутся танцевать. Танцоры Меренгеа странствуют там, где им нравится, и пляшут тогда, когда хотят. Всякий рад дать им приют и пищу, ведь они приносят с собой удачу: самые свободные люди на земле.

Я улыбался.

Коли уж речь идет о знамениях и предчувствиях, то дурные уравновешиваются добрыми. Что бы ни тревожило Лаангу, но летит ко мне Эррет, украшение судьбы, премудрое и прекрасное создание, гордецам Восточных островов отправился внушать смирение сам Эрдрейари, а я увидел на набережной волчьих танцоров.

Я разглядывал их, как ребенок. Длинные волосы старшего танцора пробила седина, но тело его оставалось крепким телом молодого человека. Его партнерша – подруга? дочь? - движения ее отличались необычайной грацией призрака или богини, но черты лица оказались неправильными, по-человечески теплыми. Лохматый дударь любовно разглядывал свой инструмент, приблизив к лицу. У северян темные волосы, а он, судя по шевелюре, пришел с юга, или же был плодом смешения кровей. Смуглая худая лютнистка что-то говорила ему, обнимая лютню.

…Мне стало холодно под толстым плащом.

Маска Онго показалась невыносимо тяжелой, ноги приросли к земле.

«Это не она, - подумал я. – Это не может быть она».

Музыкантша выпрямилась, склонила голову к плечу, выслушивая ответ собрата; ее жесты немного изменились из-за того, что плоть высохла, но я узнавал их. Я узнал бы их во сне, в бреду и после собственной смерти. Волки Меренгеа... мы так часто говорили с нею о старой вере ее земли, а потом некроманты сказали, что она желает только покоя и просила не приходить к усыпальнице...

Она не узнавала меня.

Что удивляться? Если она и бросила случайный взгляд в мою сторону, то поняла, что под плащом живой – поднятые не путают – и мигом забыла об этом. Приняла, как и предупреждал Онго, за таящегося влюбленного.  «Это не она, - сказал я себе, борясь с замешательством, которое стало уже постыдным. – Аргитаи не отпустил бы ее. Это не Алива». Право, Алива не могла оказаться здесь, вдали от родного дома, с бродячими танцорами... ее брат не позволил бы ей подвергать себя опасности, даже после смерти... «Это не она», - повторил я, уже сознавая очевидную ложь.

Теперь девочек называют все больше именами рескидди, а не уаррскими, да и у мальчишек имена часто оканчиваются на «сен», а не на «о» или «аи». Она носила поющее древнее имя, княжна Меренгеа, Алива Мереи. Носила и носит, но теперь мне нельзя произнести его так, как произносил прежде. Она ушла из числа живых.

Как я ни приказывал себе сдвинуться с места и подойти к ней, все не мог сделать первый шаг.

Но повернуться и уйти я тоже не мог.

Если северные некроманты не обманули меня, и Алива действительно не хотела меня видеть, возможно, мне следовало бы скрыться, не привлекая ее внимания. Я бы и скрылся, ответь она чуть раньше на мое письмо. У меня было к ней дело, которым я не мог пренебречь.

«Если я не заговорю с ней сейчас, - подумал я, - то уже никогда не заговорю».

Я сжал зубы и пошел к музыкантам; ноги были как деревянные, и во рту сухо до горечи. Волчата проводили меня глазами и заскулили, огромная волчица подняла голову... Я остановился за спинкой скамьи.

Алива обернулась, все еще не узнавая меня. Над плотью княжны работал великий мастер, настоящий художник, и ей не требовалась даже маска, не то что перчатки и плащ. Знакомые черты не исказились, лишь стали тоньше; кожа потемнела, и знаки на лице были не написаны чернилами, а выложены тонкой проволокой из драгоценных металлов.

Я снял маску.

Алива вздрогнула и замерла. Глаза ее расширились, и стало видно, как пожелтели и высохли белки; черный язык скользнул по губам. Ногти мои впились в ладони. Сердце стало тяжелым, как свинцовая чушка. Серебряная площадь и светлое небо плыли в глазах, обволакиваясь туманом, а мертвое лицо Аливы оставалось невыносимо четким. Я скрипнул зубами.

Флейтист заподозрил неладное и поднялся, грозно хмурясь. Алива остановила его движением руки. Он кинул взгляд на волков, удостоверился, что звери спокойны, и ограничился неодобрительным жестом.

- Мори, - едва слышно сказала княжна. – Это ты?..

- Я.

Алива прижала к груди лютню, словно ища у нее защиты.

- Я слышала, - еще тише проговорила она, - что твои родители… мне очень жаль, Мори… и что ты теперь…

Она робела, лепет ее с каждой фразой становился все неразборчивей. Сухие пальцы стискивали гриф лютни – украшенной перламутром, дорогой, взятой, наверно, из дома. Последний подарок Меренгеа своей госпоже.

- Не надо об этом, - сказал я и продолжил непоследовательно. – Можно с тобой поговорить?

Алива опустила голову. Я чувствовал, как пахнет медом от ее волос.

- Ты этого хочешь?

Я стиснул зубы.

Да.

Я хочу.

Хочу знать, кто убил тебя, Северная Звезда, которая уже не станет Звездой Уарры. Я знаю, кому понадобилась смерть моих отца и матери, и этот человек грызет пальцы в кровь, воя от отчаяния, а его присные ждут поимки, суда и казни. Но кому могла быть нужна твоя смерть, добрый дух…

- Хорошо, - послушно прошептала она.

 

 

Мы ушли к набережной, сели в беседке, полускрытой плетями роз. Я сложил на скамье маску и плащ. Сквозь листву темнела сырая стена храма. Напротив входа в беседку торговец картинами готовил лавку к открытию: с грохотом снял он щит, закрывавший стекло витрины, стал выставлять на стеллаже дешевенькие ремесленные работы – котята и птицы, закаты в ущельях, морские просторы в лунном сиянии. Алива разглядывала картины так, будто не видела творений прекрасней, а я, растравляя душу, отыскивал знакомые выражения на странно переменившемся ее лице. Алива надела очки, и порой, в лучах солнца, глядя мимо меня, казалась всего лишь сильно загоревшей после поездки на юг. Потом тень падала иначе, и это была уже не моя Лива…

Розы цвели. Храмовый шпиль, венчанный звездой, возносился к небу.

Торговец заметил нас, и вскоре ко входу в беседку подошел мальчик, предложивший напитки для господина и госпожи. «Вы очень красивая, госпожа, - сказал он искренне, - наверно, живая еще красивее были!» Я подавился собственным дыханием, а Алива ласково улыбнулась и попросила что-нибудь сладкое. Обмен веществ у поднятых заменяется обменом энергий, физиология – магией; если маг был хороший, то можно иногда немного есть и пить. Только чтобы почувствовать вкус. «Да, - отдавая плату, безмолвно согласился я с маленьким разносчиком. – Еще красивее». Алива разглядывала крошечный бумажный рожок, а я все собирался с духом.

- Не надо так смотреть, Мори, - наконец, сказала она. – Такова судьба…

- Слишком рано, - вырвалось у меня. – Нечестно!

Алива низко опустила голову.

- Не надо, - попросила она. – Если я буду про это думать, то буду несчастной.

- Прости.

Молчание повисело и растаяло, как облачко.

- Мне самой у многих следует просить прощения, - проговорила она. – Прости, что встретил меня, Мори.

- Я рад, что встретил тебя. Лива, я хотел приехать в Мерену, сразу, как только получил известие. Но Аргитаи сказал, что ты не хочешь никого видеть...

- Не совсем так, - глуховато ответила она. – Я не хотела, чтобы кто-нибудь видел меня.

- Я написал тебе письмо.

- Должно быть, к тому времени я уже ушла из Мерены. Но я догадываюсь, о чем ты писал, - знакомые проницательные глаза взглянули на меня сквозь полупрозрачные стекла. Ветер трепал потускневшие темные волосы, непослушные, как всегда. Пальцы, ставшие еще тоньше, сжимали бумажный бокальчик. – Это был несчастный случай, Мори.

- Лива, - сказал я. – Пожалуйста, Лива, не лги. Ты не умеешь, а мне больно. Зло должно быть наказано, я не потерплю зла. Ты их простила. Я не прощу.

Она приложила к губам край рожка, чуть-чуть отпила.

- Я говорю правду, - мягко ответила она. – Замок в Мерене старый, ему много сотен лет. По стене пошла трещина. Я вышла на балкон, и балкон обрушился. Может быть, кто-то виноват, что не уследил за этим, но не стоит его карать.

- Ты знаешь, что случилось во время Весенних торжеств, Лива, и я тебе не верю.

- Это был несчастный случай, - упрямо повторила она. – Мори, не надо на меня сердиться. Мне будет грустно потом.

У меня заныли зубы. Алива, кроткая моя отрада, перечила мне, защищая собственных убийц…

- Я сама выбрала такое посмертие, - говорила она, глядя на солнце, - я с детства знала, чем займусь – после. Поверь, мне сейчас хорошо. У меня есть покой и свобода. Я всегда мечтала бродить по стране с волчьими танцорами, бывать везде, ночевать под открытым небом – это нетрудно, меня ведь теперь не кусают комары, - Алива улыбнулась, - и холод я переношу легко… И музыка все время со мной. А люди эти – они очень славные, Мори…

«А я? – чуть не вырвалось у меня. – Как мне быть теперь?!» Я сумел промолчать: жестоко говорить такое, когда уже ничего не изменишь. На миг я понял романтических влюбленных, которые прерывали жизнь, чтобы соединиться с возлюбленными. Но я не герой романа и не принадлежу себе.

Что теперь? Не всякий мужчина и одну-то женщину сумеет сделать счастливой, а мужчины дома Данари спокон веку разрываются на двух. Княжна Мереи совершенно, ничуть не похожа на Эррет: северный день и южная ночь. Я не хочу, чтобы моя жена жила несчастной. Алива не была бы несчастна со мной, я бы сумел одинаково любить их обеих!..

Она все поняла.

- Не надо больше меня любить, Мори. Просто помни.

- Лива!

- Я была бы тебе плохой супругой, - сказал она. – Я эгоистична, Мори. В глубине души. Обязанности тяготили бы меня. Заниматься благотворительностью, стиснув зубы – что может быть хуже?..

Я молчал. Мне хотелось выть и кого-нибудь убить – окончательно, без возможности пробуждения, так, как убили родителей… Я не верил в «несчастный случай»: может, прежде и поверил бы, но гибель Аливы и проклятые Весенние торжества разделяло чуть больше двух месяцев, и уж слишком это походило на части одного плана. Надеюсь, Эррет заставила своего новоявленного супруга жестоко пожалеть о том, что он родился на свет. Сам я в эту минуту жестоко пожалел, что одобрил ее идею. Конечно, решение было здравое и полезное, но то, что Сандо Улентари жив и даже не в тюрьме, кажется мне невыносимой несправедливостью, пусть самому князю его участь горше окончательной смерти.

Алива, доброе сердце, ты научила бы меня прощать – а теперь я уже не хочу учиться.

- Я что-нибудь могу сделать для тебя? – наконец, спросил я.

Она помолчала.

- Я теперь – только память, ничего больше. Подари мне какую-нибудь вещицу, Мори. На память.

Я закусил губу, мучительно ища то, что можно было бы отдать ей. На перстне – родовая печать, серьгу с гербом можно использовать как удостоверение моего полномочного представителя. Заметят такое у беззащитной лютнистки – ей несдобровать. Меньше всего я хотел, чтобы Аливе и после смерти пришлось страдать из-за близости ко мне. Что подарить, что? Не мчаться же к ювелиру в такой час, а у торговца напротив безделушки слишком дешевы и громоздки... Я не придумал ничего лучше, чем снять часы.

Алива улыбнулась.

- Время, - сказала она, - то, чего у меня теперь вдосталь.

 

 

Щурясь от ветра, я смотрел на башенные часы.

Я оставил плащ Онго в беседке; теперь руки цепенели от холода. Еще дышать было трудно. Известие о гибели невесты я получил письмом, в Хоране; шло наступление, я забыл, когда спал дольше четырех часов кряду, наполовину оглох от грохота артподготовки и на днях принял полк… Генерал Эрдрейари, скончавшийся два века назад, не усматривал внутренних противоречий во фразе «двадцатипятилетний полковник». Я был польщен и измучен. Дела мирной жизни отошли на второй план. Горе было во мне, но я не имел права ему поддаваться.

Она казалась мне прекрасным призраком, княжна Алива, Северная Звезда; и призрак растаял.

Потом настал черед Весенних торжеств – и чудовищного террористического акта, имевшего целью убийство моих родителей; мне пришлось немедленно оставить Хоран и часть, чтобы принять ответственность стократ большую и стократ более опасную. Эррет, которая единственная могла разделить ее со мной, уехала в Улен с собственной миссией. Навалившиеся обязанности заслонили в моей памяти все, что случилось ранее.

Не в добрый час Онго решил позаботиться о моей безопасности и душевном спокойствии. Я успел порадоваться встрече с танцорами Севера… и не мог отделаться от мысли, насколько легче и приятнее было бы сейчас приветствовать восточных аристократов, улыбаясь в их вежливые, полные изысканной ненависти глаза.

...Я вышел, имея большой запас времени, решил прогуляться по набережной и отправился длинной дорогой. Теперь времени оставалось в обрез. Чтобы добраться к авиаполю, следовало дойти до ближайшего моста и пересечь Заречье. Нужно было либо поторопиться, либо сесть в паровик. Последнее не воодушевляло. Ложной гордостью или особой утонченностью чувств я не страдал, но кататься в общественном паровике в толпе потных работяг у меня совсем не было настроения.

Набережная осталась позади, и старый город открылся передо мной.

Я любил его улочки, узорные ограды палисадников, крыши, венчанные маленькими башенками. Серебряные шпили церквей, точно струны, протягивались от земли до неба, и звезды их сияли, раскидывая над столицей второй, рукотворный небосвод. Камни мостовой были темными от влаги, на садовых цветах блистала роса. Я шел по университетскому району; древние лектории давно отдали музеям и школам искусств, уже и новый Университет обзавелся длинной историей, а здесь по сию пору жили ученые, инженеры, государственные маги – благонадежная, немного чопорная публика. Даже ветер стих, осмеливаясь лишь играть флюгерами. Умиротворением веяло от стен и садов, и я разрешил тишине сделать меня своей частью.

Алива Мереи ушла в бесконечное странствие.

Я летел по улочкам, которые знал, как свои пять пальцев: свернуть у фонтана, пройти по краю канала, нырнуть в арку… Людей становилось все больше, я едва не сбил кого-то с ног, слишком резко обогнув башенку на углу. Пришлось убавить шаг, и я невольно огляделся по сторонам.

Вид открывался отрадный: в этих местах царили достоинство и достаток. Заборы были кованые, узорные, тропинки в садах белели мрамором, клумбы красовались цветами. Неподалеку вышла на балкончик статная, белокурая словно рескидди женщина с тяжелой лейкой, стала поливать цветы. У крыльца играли ее дети: совсем юная девушка с каштановыми кудрями и светлоголовый мальчик. В конце улицы седовласый мужчина, похожий на профессора медицины, с улыбкой разглядывал лепные украшения; одет он был по-аллендорски, но черты лица не оставляли сомнений – родился ученый где-то в южной Уарре. Должно быть, только-только вернулся из путешествия.

Мимо меня прошел молодой клерк с жемчужиной в ухе и длинными, как у женщины, волосами.

Мускулы мои напряглись.

…что хорошего сделал мой батюшка? Конечно, кроме реформы законодательства? Он сделал из меня неплохого офицера собственной гвардии.

Я не остановился.

«Ледяная чайка» - не самый частый знак. Я увидел его в энциклопедии, а на лицах встречал раза два, не больше. Носить его тяжело, такое не пишут ради красоты. «Ледяная чайка» может понадобиться финансисту перед крупной сделкой, государственному магу, работающему с Четвертой магией, дипломату, которому предстоят сложные переговоры – тем, кто остро нуждается в спокойствии духа.

Знак на лице клерка был очень похож на «чайку». Особенно издалека. Очень похож – но не настолько, чтобы я перепутал.

«Змеедемон».

Представить себе письмоводителя с «ледяной чайкой» трудно, но можно. Представить оного же со «змеедемоном»… Когда я проходил курс боевой магии (сверх того, что полагался всем курсантам Академии. «В силу особых обстоятельств происхождения», как с бычьим изяществом выразился генерал-ректор) единожды я сам написал этот знак. Ощущения такие, будто несешь на носу рюмку с серной кислотой. Имея на себе печать подобной власти, идти по улице гуляючи – доступно, мягко говоря, не каждому…

Пренебрегая «Памяткой городского разведчика», я обернулся и вперился глазами в затылок человека со «змеедемоном».

И в спину мне ударила боевая схема Третьей магии. «Небесный огонь».

 

 

Убивать меня не собирались – это я понял сразу. Времени на раздумья, впрочем, не оставляли тоже. Я едва успел выбросить наперерез «огню» «облачный щит» и махнуть через забор в ближайший сад. Позади полыхнуло и громыхнуло. Несусветная глупость была, конечно, останавливать «небесный огонь» «щитом», его следовало дополнять «землей». Меня извиняло то, что я все-таки не боевой маг.

Кудрявая девочка-подросток, только что смотревшая на меня расширенными от ужаса глазами, вдруг молча, как бешеный волчонок, взвилась в воздух. С узорного балкончика на меня рухнул «глас Бездны», судя по его радиусу, девочку накрывало тоже; мне следовало подставить ее вместо себя и перекатиться к стене, но душевных сил на такое я не имел. Чувствуя себя дураком, я поймал маленькую тень, перехватил один убийственный удар ногой в печень, другой – по колену, вывернул ей руку и прижал к земле, закрывая собой. На отражение «гласа» осталась доля секунды, и получилась у меня только жалкая, школьная «горная тишина».

Сил, впрочем, я вложил в «тишину» преизрядно, и в результате даже ухитрился не оглохнуть – только перед глазами поплыло. Обещая собственноручно удавить того, кто придумал использовать детей, я поймал между ладоней длинный нож, брошенный в меня парнишкой, и отправил в фальшивую «мать», которая как раз дочерчивала пламенеющую схему «белого пика».

Они не давали мне времени собраться, бесовы отродья. Если б я располагал хоть минутой, я придумал бы что-нибудь из арсенала Четвертой магии и послушал, как бы они запели. Но они знали, что мне нельзя давать времени на Четвертую.

А я знал, от кого они это знали.

Чудесно, просто чудесно.

Плюнув на достоинство, я вычертил «безумный свет» и снял с лица «равноденствие». Это должно было произвести некоторое впечатление. Бросил наугад и откатился на влажную землю под розовыми кустами. Сверху посыпалась роса и лепестки. Будь оно все неладно! Я думал, что написал слишком много знаков, а теперь меня брала злость оттого, что я не предусмотрел что-нибудь вроде «трех острий» или «акульего плавника». Так, «млечный лебедь» разбирается на три части, из них одна боевая и две вспомогательные…

«Равноденствие» сработало.

Шандарахнуло знатно.

Я выдохнул.

Всадил кулак в подреберье кудрявой упрямицы, успокаивая вздыбившуюся совесть тем, что девчушка – из шестого сословия и ей не привыкать.

Снял «мощь», дописал «небесный огонь» и, во внезапном озарении, добавил две начальные схемы Второй магии – «вдохновение» и «ненависть». Получившийся коктейль мог разом свалить роту солдат, но на сей раз бухнуло убогонько и как-то смущенно. Даже не бухнуло, откровенно говоря, а пукнуло. Я устыдился и удивился, а потом различил сквозь частокол колючих стеблей «профессора медицины» и понял, почему мне пришла на ум именно медицина. Господин-тень специализировался на Второй магии.

В изрядную лужу я с этим сел.

И фантазия у меня закончилась.

Что теперь? Заскулить «не лупите меня больше, почтенные господа»? Звать на помощь полицию? Гвардейскую роту? Бесы! Мне нужно было написать боевые знаки. Иметь сейчас хоть те же «острия», и…

Парень со «змеедемоном» что-то сказал сотоварищу и уставился на мое пристанище под кустом. Он меня видел. Мне очень не нравилось выражение его лица. И еще больше не понравилось, когда я понял, что он отнюдь не молод, как бы даже не ровесник «профессора». Бес их знает, этих бесфамильных господ, они выглядят то непомерно моложе реального возраста, то непомерно же старше…

…я опомнился.

Все это не более чем игра. Я с большим жаром в нее играл, но пора заканчивать. Либо я сейчас выйду пред очи шестого сословия и добьюсь положенного мне несколькими фразами, либо на пустом месте потеряю лицо.

Сальто через забор получилось недурственно. При условии небольшой подготовки, пожалуй, из меня вышел бы не последнего разбора убийца.

- Благодарю, господа, - сказал я, усмиряя дыхание. – Вы меня развлекли.

Можно ли было ожидать иного?

Пожалуй, в глухом лесу неподалеку от Дома Теней – можно. Но мы находились в сердце столицы, и никто, имеющий разум, не стал бы гневить душу Тысячебашенного. Поднятые руки опустились, пробуждавшиеся схемы потухли. Тени сдержанно улыбнулись и склонили головы.

- Ты в плохой форме, - послышался до боли знакомый голос.

Я обернулся, роняя с лица стоившую мне такого напряжения высокомерную мину.

Навстречу мне шла Эррет.

Так я и знал, что она распорядится ускорить рейс.

 

 

Она шла, улыбаясь, прекрасная и целеустремленная; широкая юбка плескалась вокруг удлиненных голеней, ветер трепал темные локоны, распущенные по плечам. Город тянулся к ней, точно преданный пес: камни мостовой пробуждались под ее ногами, флюгера блестели ярче, витражи в декоративных башенках бросали радуги. Неслышимая приветственная песнь разносилась по Тысячебашенному, и в ритме песни плясало темное пламя в ее зрачках.

Эррет, владычица сил, украшение судеб.

- Ты в плохой форме, - сказала она чрезвычайно бодро. – Я полагала, Мори, что ты продержишься дольше.

- Чудесно, - проворчал я.

Эррет засмеялась, глядя на меня; глаза ее тепло сощурились.

- Если уж ты высчитал время моего прилета, - сказала она, - и отменил визит на острова, мог бы подготовиться к встрече.

«Высокого же она обо мне мнения», - подумал я почти с усмешкой; впрочем, не исключено, что Эррет насмехалась. Она на равных обсуждала с Онго стратегию, а политического опыта у нее было побольше, чем у легендарного полководца.

- Должен заметить, - неодобрительно сказал я, решив покамест оставаться суровым, - что это старый район, где живут почтенные люди. И мне крайне не нравится, что здесь вздумали применять «глас Бездны» и «белый пик». Это неприлично.

- Поэтому я и говорю, что ты в плохой форме, - заметила Эррет и подняла лицо. Я проследил за ее взглядом и узрел по-хозяйски расположившуюся на балкончике даму, фальшивую матушку пары юных теней.

Дама, сладко улыбаясь, раскинула руки – и я различил тончайшую прозрачную пленку, вроде мыльного пузыря, затянувшую часть мостовой, сад и дом. Поглощенный вначале размышлениями, а потом стычкой, я не обратил на нее внимания, да и о последствиях применения боевых заклинаний в тесном переулке как-то не задумывался – думать вообще трудно, когда по тебе гвоздят Третьей магией – и в итоге упустил из виду отсутствие положенных разрушений.

Молодец, что тут добавить.

- «Звездный доспех», - сказал я покорно.

- Изолирующая сфера, - кивнула Эррет. – Да, Мори: я сочла необходимым произвести некоторые кадровые перестановки.

После того, как я оплошал в драке, мне не стоило подшучивать над манерой Эррет выражаться. Хотя говорить «сочла необходимым» относительно подобных вещей довольно забавно... Заговорщики сумели переманить на свою сторону всю верхушку Дома Теней. Только поэтому стал возможным террористический акт такого масштаба, как тот, что случился во время Весенних торжеств. Шестому сословию дозволили казнить предателей по собственному обычаю: в сравнении с их обычаями законное повешение – всего лишь мелкая неприятность.

Я огляделся, наново запоминая лица. Вполне возможно, что я этих людей больше никогда не увижу, но не узнать их при встрече – непростительный промах.

Обычные, неприметные лица, и знаки обычные… за исключением господина со «змеедемоном», в обоих смыслах.

- И желала бы отчитаться, - продолжала Эррет и вдруг лукаво на меня покосилась. – Может, пройдем немного?

- Пройдем, - согласился я.

 

 

Блистательный эскорт следовал за нами – бесшумно, как подобает теням.

Несколько часов назад я предвкушал встречу с Эррет как радостное событие, но с тех пор обстоятельства успели измениться. Шагая рядом с нею, я думал не о ней, а о князьях Улентари – и еще о положении крестьянства, о тайных политических кружках, о проблемах Восточных островов и западных гор. Эрдрейари оказался в столице по делам Западной операции, дневал и ночевал в здании Военного совета; вернувшись с Тиккайная, он снова отправится в горы.

Уарре нужна дорога через Лациаты. Торговля с Аллендором через северный океан не оправдывает затрат, а огибать горы с юга, через пустыню, немногим проще. Горцы считают своим священным правом грабить всех, кто проходит через их земли, и крайне трудно объяснить им, почему этого делать не стоит. Эрдрейари, подтвердив свою древнюю славу, присоединил к империи Чаарикам, но возможным это стало лишь тогда, когда чаары исчезли с лица земли. Поголовное истребление аборигенов Лациат – не выход... Каманар Таяна, безуспешно пытавшийся объединить дикарей, ныне укрылся в бесконечных пещерах Короны Мира. Все попытки найти его до сих пор оставались бесплодны. С чьей-то легкой руки Арияса в Уарре прозвали Пещерным Львом: невольное уважение мешалось с насмешкой.

Бесконечные заговоры Восточных островов, озлобленные кочевники на Юном Юге, на западе – непримиримые горцы, за которыми встает Аллендор... и в час, когда империя окружена врагами, словно северный волк – собаками, Улентари, как черви, грызут ее изнутри.

- Как здоровье уважаемого супруга? – осведомился я у Эррет.

Эррет отмахнулась и засмеялась – низким грудным смехом, не предвещавшим ничего доброго. Князя Сандо она любила немногим больше, чем я.

...«Не принимай поспешных решений, - сказала она, когда я, отупевший и злой от бессонницы, вслух размышлял, что бы мне хотелось сделать с Сандо. – Если главу дома казнят или низложат, Улентари должны будут назвать нового князя своей крови. К тому же, публичная казнь властелина разъярит вассалов».

«Я сам разъярен так, что дальше некуда, - сказал я. – Двести человек погибло! Еще четыре сотни ранено, а ведь там было столько детей! Мне горько оттого, что погибли родители, и все же такова судьба моего дома. Можно карать, но не роптать. Но школьники!»

«Улентари один раз уже были на волосок от успеха. Ты хочешь, чтобы эта стрела вечно целилась в тебя и твоих потомков?»

Эррет была кругом права, конечно, но ее манера задавать риторические вопросы выводила меня из себя.

«Что ты предлагаешь?» - прорычал я.

«Князь Сандо хотел власти, - задумчиво проговорила Эррет, ничуть не оскорбленная. – Власти над всей Уаррой. Он получит власть. Я выйду за него замуж, Мори».

Сначала я поперхнулся, но миг спустя – понял.

Князь Улентари холост. Сочетавшись браком с Эррет, он не сможет рассчитывать на появление законного наследника. Эррет переживет его, и Улен достанется ей – то есть, фактически, перейдет в казну. Сандо проведет остаток жизни под домашним арестом, ежесекундно сознавая, что он – последний из князей Улентари. Для такого честолюбца, как он, это непрекращающаяся пытка и достойная кара.

«Наш брак будет вполне мистическим», - пообещала Эррет, и у меня не было повода сомневаться.

…Я понял, куда мы идем, и немного приободрился. Светлая память матушке, но поваров Данакесты она испортила. Добиться от них чего-нибудь по-настоящему вкусного, например, хотохорских жуков, совершенно невозможно.

Господин Нери, который держит тут за углом ресторанчик, просто бог жуков. Я могу съесть таз. Тем более что после скакания по кустам и швыряния заклятиями изрядно проголодался. О, украшение пустыни, дивный город Хотохор, которому духи песка подарили таких прекрасных жуков! Эррет знает, как меня утешить.

Не все же думать о делах и погрязать в мрачных мыслях.

На каменной скамейке возле дверей ресторана, подложив сложенный плащ, восседал сухонький старичок. Тяжелая, не по комплекции, трость, утвержденная между стоп, чуть подрагивала вместе с его руками. Старичок щурился на солнце и, очевидно, грелся. Одет он был как дворянин, избравший ученую карьеру, вид его умилял сердце.

Завидев нас, старичок поднялся и поклонился.

Я почти растерялся, когда бесфамильные господа разом опустились на одно колено.

- Кровь небесная… - едва слышно проговорила Эррет рядом со мной, и я понял, что этого человека она отнюдь не ожидала здесь встретить. – Господин Кайсен… Данва, почему ты не предупредила?!

- Я не знала, что он здесь! – прошипела позади блондинка. – Он делает, что хочет!

Я ей поверил.

Я знал, кто такой господин Кайсен.

- Проходите, дамы и господа, - мягко сказал он, поведя рукой. – Мы вас ждем.

Улыбнулся, окинув меня взором ласковых серых глаз, и морщины сложились в лучистую маску.

По молчаливому уговору я мирюсь с тем, что Эррет или Онго могут порой перехватывать инициативу и принимать решения за меня; остальные делают это на свой страх и риск. Впрочем, господин Кайсен мог рисковать. Выбора у меня не было. Вслед за источавшим гостеприимство стариком мы прошли в полутемный зал. Он пустовал, что неудивительно в такой ранний час; лишь в отдалении, у стены, сидело несколько человек в дорожных плащах. Я не видел ни знакомых подавальщиков, ни распорядителя. Надеюсь, происходящее стало для них не слишком большим шоком. Грациозная девочка, принявшая заказ, двигалась так же выверенно и быстро, как кудряшка в саду, и я понадеялся, что в кухне, как всегда, царит господин Нери. А то сюрприз господина Кайсена будет для меня сопряжен с некоторыми неудобствами.

- Вот я и повстречал вас, - ласково произнес старик, - го… господин Данари. Очень рад. Это большая честь.

Он взглядом извинился за едва не мелькнувшую оговорку, но я понял, что была она неслучайной.

- Большая честь для меня, господин Кайсен, - ответил я, - доверить вам безопасность дома Данари. Теперь я, наконец, буду спокоен.

Он покивал, добродушно усмехаясь.

- Я раскаиваюсь в том, что пять лет назад решил удалиться от дел, - лицо его стало опечаленным. – Если бы я, как должно, выполнял свои обязанности до самой смерти, ваш почтенный отец пережил бы меня. Впрочем, я стар и не могу полагаться только на себя. Господин Данари, позвольте представить моих соратников и учеников.

- Прошу вас.

Старец помедлил, разглядывая зал из-под набрякших век.

- Данва, она же Фиррат, Тень Юга, - произнес господин Кайсен.

Блондинка сладко улыбнулась мне, бросила Эррет короткий насмешливый взгляд, бесшумно встала и склонила голову, сложив руки под грудью так, чтобы наилучшим образом продемонстрировать роскошное декольте. Эррет скосила рот на сторону.

- Во имя империи, - мурлыкнула Данва.

- Рука империи в городах Ожерелья Песков, - отрекомендовал господин Кайсен. – Рассчитывайте на нее… Ларра, Тень Запада.

Теперь я понял, почему «профессор» оказался одетым по-аллендорски. Подозреваю, что он не тратил времени на путь, пройдя через разрез в пространстве, и вернется той же дорогой.

- Он же доктор Ларрем Тайви, - сообщил старец, взирая на означенного, - рука империи в Аллендоре. Поскольку вражды с королевством ныне мы избегаем, постольку деятельность доктора вполне честна и приносит Аллендору несомненную пользу…

Господин Кайсен иронизировал: выражение лица Ларры эту мою догадку со всей определенностью подтвердило. Еще я заподозрил, что доктору томно после вчерашнего. Уж очень осторожно он двигался и все норовил прикрыть глаза.

Пробурчав «во имя империи», Ларра уставился в пол.

- Анартаи, Тень Севера.

Никакого движения не последовало. Эррет ухмыльнулась. Старец косо глянул на Тень третьей стороны света, едва заметно нахмурил бровь. Анартаи сделал кислое лицо. При ближайшем рассмотрении выглядел он жутковато. Сорокалетний мужчина с лицом двадцатилетней женщины, расписанный знаками подвластных демонов, Тень Севера помялся под все мрачневшим взором наставника, поерзал на стуле и, наконец, лениво поднялся, явно делая старцу одолжение.

- Во имя империи, - утомленно сказал он.

- Хм, - выдохнул Кайсен. – Все разумные и полуразумные явления Бездны и Выси. Располагайте ими… Ивиль, Тень Востока.

Одна из сидевших в отдалении темных фигур приблизилась. На Ивиль был плащ, напоминавший плащ поднятой, с капюшоном, и стоило ей откинуть его, я понял, почему девушка пряталась от чужих взглядов.

Не первый раз я видел такое, но все равно морозец подрал по коже.

У жителей Восточных островов непомерно большие глаза: так выглядит кошачья морда, а не человеческое лицо. Громадные, как блюдца, зеленые очи Ивиль занимали буквально половину его; страшноватое зрелище. Должно быть, если долго прожить среди них, то привыкнешь, но видя островитян изредка, каждый раз вздрагиваешь. Ивиль казалась много моложе остальных, едва-едва лет двадцать пять. Она молчала.

- Ивиль немая, - спокойно сказал господин Кайсен. – Но в ее преданности империи можете не сомневаться.

- Да будет так, - согласился я. Тени переглянулись. Старик благодушно поглядывал по сторонам, пока подручные занимали места за его спиной, полукругом, а потом Эррет негромко произнесла:

- Кайсен, Великая Тень Уарры.

Тот медленно кивнул.

- Раз знакомству, - сказал я и перевел дух. Кайсен засмеялся, щелкнул пальцами, и из-за занавесей появилась юная тень с подносом.

Глаза у меня против воли загорелись.

- У молодых людей волчий аппетит, - резюмировал старец, поигрывая подвесками на набалдашнике трости. – Но признаюсь, мне нравится ваше хладнокровие, господин Данари. Ваш отец, помнится, на вашем месте был бледен и в холодном поту.

- Вот как? – сказал я. – Прошу прощения, меня не предупредили, что следует быть в поту.

Не люблю, когда меня боятся, но еще больше не люблю, когда мне предписывают испытывать перед чем-то страх. Крайне трудно было представить моего отца охваченным ужасом. Клеветать Великая Тень не стал бы, но все же повелитель шестого сословия слишком много себе позволял.

- Впрочем, - примирительно сказал господин Кайсен, - Данараи Данари пришел один и в Дом Теней. Ему было семнадцать. И я тоже был молод тогда...

«И допустил ошибку, - хмуро подумал я. – Любопытно. Как много проходит лет, прежде чем открываются причины событий».

Времена моего деда были эпохой расцвета шестого сословия, даже первое страшилось его, кое-где бразды правления едва не официально оказались в руках теней. Расплачиваясь за промахи деда, отец всю жизнь положил на то, чтобы обуздать бесфамильных господ; в Кодексе Данараи многое прописано именно с этим умыслом. Памятуя, насколько опасны тени, я понимал, что отец идет по лезвию бритвы, но не знал, что заставило его начать борьбу. Мне казалось естественным, что он не терпит людей, живущих на земле Уарры по собственным законам. В конце концов тени его погубили; пусть они назвали убийц предателями, но сдавать исполнителей – их старинный обычай, а слово «предатель» для бесфамильного – похвала... Я не верил шестому сословию, но я не мог им пренебрегать: битва с ним все еще шла. Для ласкового старичка, сидевшего передо мной, я был сыном побежденного.

Пусть шестое сословие само по себе враг, оно – страшное оружие против внешних врагов, да и против прочих внутренних тоже. Им только надо уметь пользоваться. Я знал, что должен этому научиться.

Но если Кайсен осмелился некогда унизить моего отца...

Я улыбнулся господину Кайсену – благосклонно, немного смущенно, едва не почтительно.

- Ритуал следовало провести раньше, - сказал Великая Тень. – Но я счел, что нужно дождаться возвращения Эррет.

Та кивнула. Она смотрела на меня, и в глазах ее прыгали веселые искры. Кажется, происходящее ей нравилось.

- Садитесь, дамы и господа, - предложила Эррет.

На хрустящей салфетке поблескивало серебряное копьецо. В белой чашке дымился горячий соус, в черной ждал холодный, склянка с тенсактой нежно голубела, бросая блики. Жуки томились и взывали.

- Я знаю, что между вами и моим отцом были определенные разногласия, господин Кайсен, - сказал я.

- Да, - печально согласился старец. – Потому я и предпочел уйти на покой. Господин Данари утвердил на посту Великой Тени другого. Мне искренне жаль, что его доверие было обмануто, - господин Кайсен вздохнул. – Но я ручаюсь, что подобное больше не повторится. Мы не допустим.

- Да, - сказал я. – Показательные выступления ваших подручных очень впечатляют. Как и учения полицейских отделов специального назначения, и армейские смотры. А еще есть Комитет Высшей магии, они просто чудеса творят. Да и дворяне присягают защищать ценой жизни… Иной раз мне хочется знать, сколько же организаций занимаются моей безопасностью и способна ли хоть одна из них на самом деле меня защитить.

Повисло молчание.

Старцу трудно было смотреть прямо, тяжелые веки опускались сами собой, и Великая Тень откидывал голову назад. Улыбка стекла с его лица.

- Я слушаю вас, господин Данари.

Игры кончились.

- Где были все эти замечательные люди, когда погибли мои родители? – спросил я, обводя взглядом новых Теней сторон света. – Несравненные специалисты, несомненно. Вам разрешили удалиться на покой, господин Кайсен, я помню. Где были они?

- Учили юнцов, - ответила Эррет вместо него. – Лучшие мастера должны заниматься обучением молодежи, такова была позиция тогдашней Великой Тени. Здравая позиция, не придраться, но у нее имелась и оборотная сторона.

- Расследование закончено? – спросил я.

- Да, - теперь Великая Тень говорил сухо и четко: отчитывался. – Аналогий системе не было. Применялись новые технологии, в частности, взрывчатое вещество, не имеющее отношения к магии.

- Это возможно?

- К сожалению, да. Теперь нам придется это учитывать. Взрывчатый порошок находился в организме четырехлетней девочки, подносившей господину Данараи цветы. Скорее всего, его смешали со сладостями, которыми накормили ребенка, хотя остается и вариант введения под кожу. Для того, чтобы организм не отторгал вещество, использовались схемы Первой магии. Они не запрещены и не отслеживались агентами охраны, как полицейскими, так и тенями.

Я молчал.

Мрачный замысел только сейчас открывался во всем цинизме. Первая магия примитивна и оттого безопасна, с ее помощью можно разве что отравить, и то без большого успеха. Весенние торжества – веселый праздник для детей и взрослых. Сам верховный маг обеспечивает хорошую погоду над столицей. По улицам ходят ряженые, на площадях и в скверах выступают музыканты и актеры, башни украшены лентами и флагами. Частным колесным паровикам запрещен въезд в центр города, всем, кроме одного – с гербом дома Данари. Когда паровик медленно, как улитка, ползет по главным улицам, приветственный крик бывает порой невыносим, но даже мой суровый батюшка никогда оттого не сердился. Самому бдительному стражу не пришло бы в голову отгонять от машины малыша с пуком цветов. Приречный бульвар, праздничные толпы…

Двести человек погибло, частью на месте, частью – из-за давки, когда перепуганные ринулись вниз по улице. Многие до сих пор не покинули госпиталей. Многие искалечены.

Сандо Улентари жив и не в тюрьме…

Бомбистов повесили, но кому и много ли было пользы оттого, что кто-то заплясал в петле? Большую часть погибших от взрыва оказалось невозможно поднять: они не смогли даже попрощаться с родными… Официально доказать причастность князя к преступлению было крайне трудно, почти невозможно, но хуже то, что этого делать и не следовало. Слишком много политических соображений.

Я понимаю, что Эррет убила двух ворон одной свадебной церемонией. Но я, наверно, слишком просто устроен. Я бы предпочел удавить его своими руками.

Великая Тень ждал. Прочие точно одеревенели вокруг стола, не поднимая глаз. Сейчас они действительно напоминали теней.

- Благодарю вас, я понял, - сказал я. – Согласен, это действительно невозможно было предугадать и предотвратить. Закончено ли расследование гибели княжны Мереи?

Господин Кайсен встревоженно поднял глаза.

- Что? Господин Данари, это был несчастный случай…

- Таково полицейское заключение. Я неоднократно слышал, что ваши функции отчасти дублируют полицейские, но незаменимы в силу особой специфики. Расследование проводилось?

- Нет, - сухо ответил Великая Тень.

- Гибель моей невесты сочли инцидентом, не заслуживающим внимания?

Эррет напряглась, быстро оглядываясь. Лица бесфамильных заметно побледнели. Линия рта Кайсена стала жестче, глаза заволокло льдом. Стало отчаянно тихо.

- Это непростительное упущение, господин Данари, - вполголоса произнес Великая Тень.

- Что вы предлагаете?

Старец пожал плечами.

- В мое время нравы были просты, - сказал он. – Допустившего промашку сажали на кол, - и медленно улыбнулся.

«Великая Тень собирается по обычаю откупиться жизнями низших? – подумал я. – Глупо было бы успокоиться на этом». Я прикрыл глаза. Поднял со стола копьецо. Увы, соус остыл и загустел, вкус ушел…

- Я люблю это место, господин Кайсен, - сказал я. – Здесь замечательно готовят жуков. Но я не пойду на кухню и не стану выпытывать у повара его секреты.

- Понимаю.

- Структура не работает так, как надо. Мне нужно, чтобы она работала. Как вы этого добьетесь – ваше дело, Великая Тень.

 

Кайсен испросил разрешения и удалился, тяжело опираясь на трость. Тень Востока Ивиль, поклонившись, вышла за ним, на прощание еще раз окатив меня зеленым огнем невозможных глаз. Я смотрел им вслед. Потом наколол на копьецо жука, обмакнул в остывший белый соус, в нагревшийся черный, и без аппетита прожевал.

Эррет вздохнула. Данва неожиданно улыбнулась. Дамы некоторое время переглядывались, а потом Фиррат постучала ножом по краю бокала и на весь зал потребовала:

- Девочка, повтори заказ господина Данари! И мой тоже – не люблю холодное мясо.

Я против воли уставился на блондинку, чем она немедля воспользовалась, многозначительно поведя бровью. Эррет нахмурилась.

- Вы сильно выросли в моих глазах, господин Данари, - сообщил Ларра и выпил с таким видом, будто принимал лекарство. Я все больше утверждался в подозрении, что он не прикидывается похмельным, а и впрямь вчера от души покутил.

- Я польщен, - холодно сказал я. Вот уж большая честь, принимать комплименты от шестого сословия.

- Не сочтите за фамильярность, - сказал Тень Запада, едва заметно морщась; пальцы его дрогнули, точно он собирался потереть висок и сдержал себя. – Я все же медик. Психоаналитик.

- Кто? – искренне удивился я.

Ларра усмехнулся.

- Помогаю людям решить проблемы, которые здесь, - и он не без удовольствия потер висок. – В случае необходимости усугубить проблемы тоже могу.

- В Аллендоре это теперь модно, - подал голос Анартаи, разглядывая свои ногти. – Особенно среди молодых дам, замужем за богатыми стариками. Полутемный кабинет, мягкая кушетка, мужественный доктор…

«Еще одно слово, и я тебя…» - выразило лицо Ларры.

«Да ты все только обещаешь…» - ответили смеющиеся глаза северянина.

Данва захихикала.

- Не обращайте на них внимания, господин Данари, - сказала она, одарив меня еще одним игривым взглядом, пока соратники строили друг другу рожи. – Ларра хотел сказать, что вы, несмотря на молодость, вполне соответствуете вашему высокому положению. Нам всем радостно это видеть, а наш старик так просто счастлив, как дитя.

- Да, - согласилась Эррет, неприязненно на нее покосившись. – Я тоже заметила.

Тут я окончательно перестал что-либо понимать.

Бесфамильные господа вели себя донельзя развязно; Великая Тень и тот держался почтительней. Глупцами Тени сторон света быть не могли никак, следовательно, все это что-то значило. Признание Ларры заставило меня насторожиться и принять наивный вид: играть на одном поле с мастером медицинской беседы было слишком опасно. Шестое сословие хотело указать мне на место, рассчитывая, что я окажусь так же мягок, как мой дед? Или они дразнили меня, прощупывая почву? Мороз подрал по коже, когда я до конца осознал, какую огромную и опасную поставил себе цель.

И все же цель эта была далека, отчего позволяла порой о себе забывать. Но Эррет! Почему Эррет так вела себя? Уж ей-то нечего было страшиться теней, скорее наоборот. Или это очередная стратегия, слишком сложная, чтобы я ее разгадал?..

- По-моему, я устроил ему разнос, - простодушно недоумевал я. – Не очень учтиво с моей стороны, конечно, я ему во внуки гожусь, но это моя обязанность…

- Мори, - ответила Эррет, глядя на меня ласково, как на дурачка. – Пятьдесят лет прошло с тех пор, как последний раз кто-либо осмеливался устроить разнос Великой Тени Кайсену.

 

 

Учтивое прощание с бесфамильными господами она взяла на себя; я улыбался и кивал, как восточный болванчик. Тени держались по-прежнему нагло, один Ларра, возвращаясь в образ доброго доктора, вежливо раскланялся. Эррет развлекалась тем, что бросала грозные взгляды на Тень Юга, которая, в свою очередь, бросала игривые взгляды на меня. Я терпеливо ждал, когда мы останемся наедине. Желая пощадить чувства Эррет и дать ей отдохнуть, я собирался отложить деловые разговоры, но она, кажется, находилась в превосходной форме, в отличие от меня. Мне многое нужно было обсудить с нею, и я хотел с этим поторопиться.

- Чтоб вам всем пусто было! – в сердцах сказал я, когда тени удалились. – Нельзя было обойтись без сюрпризов?

Эррет усмехнулась.

- По-моему, у тебя прекрасно получилось, - сказала она. – Кайсен от тебя в восторге, а это большое дело.

«В восторге? – подумал я со злостью. – Стало быть, я достаточно хорошо сыграл дурачка. А сыграл ли? Теперь господин-тень полагает, что меня можно водить за нос – и это лучшее, чего я мог добиться. Как все это недостойно!» Я напомнил себе, что уже поставил целью изменить положение вещей, оставалось только идти к этому. Но все же, как тяжело было отцу...

- Ты даже не представляешь, - продолжала Эррет, - сколько бы у нас возникло проблем, реши он, что ты не соответствуешь должности.

Это стало последней каплей. Я взорвался.

- Эррет! Какого, извини меня, беса кто-то будет решать, соответствую я должности или нет? В особенности – тень?!

- Вот как раз тень-то… - задумчиво уронила Эррет, и я смолк.

Некоторое время назад прежний глава Дома Теней решил, что на месте моего отца лучше быть кому-то другому. Прошел год или два, и стало по его воле. Просчет лишь в том, что в жилах этого кого-то – меня – тоже течет кровь Данари. Могло быть иначе.

И даже это – только ряска на болоте. Истинные намерения шестого сословия скрыты глубоко в тине. Вполне возможно, что Кайсен, желая избавиться от Данараи, просто посадил временно на свое место исполнителя, которого потом сдал и сам же казнил... Сандо Улентари наверняка думал, что использует теней, а они могли даже не считать его за союзника – лишь за прикрытие. Впрочем, это не делает его вину меньше.

- Не тревожься, Мори, - ласково сказала Эррет. – Выбираю я, а мой выбор – ты.

- Дом Данари.

- Дом Данари, пока он рождает достойных.

- Мой отец погиб.

- Значит, так было нужно. Ты не принадлежишь себе, Мори, как и он, как и все твои предки с тех пор, как одна из Эррет сделала выбор. Такова судьба твоего дома. Если Данараи и Рианнет не прожили своего срока на земле, тому была причина. Пройдет время, и мы поймем.

- А сейчас понять нельзя?

- Нельзя.

Я замолчал. Какое-то время я просто ел. Думать об этом я собирался позже. Сейчас лучше всего было бы сменить тему. Ни я, ни Эррет не любили говорить о Лаанге, но в сложившихся обстоятельствах разговор о нем мог сойти за безобидную светскую беседу...

- Ты истинный арсеит, Мори, - внезапно сказала Эррет.

Я не без удивления поднял глаза.

- Рескит создает, а Арсет упорядочивает, – Эррет откинулась на спинку стула. – Ты хочешь все упорядочить, а я в этом не нуждаюсь.

- Это к чему?

- К шестому сословию. Ты удивлен, что я им благоволю? Они порождение хаоса, и я – тоже. Мне удобно управлять ими и через них.

- Еретичка, - сказал я с безнадежной улыбкой.

- Мне можно, - с удовольствием ответила она.

Я опустил копьецо на тарелку.

- Лаанга – тоже порождение Рескит, - заметил я.

- А это к чему? – Эррет улыбалась.

- Утром я говорил с Онго.

- Он отправился вместо тебя на острова?

- Да. Сперва сообщив мне, что Лаанга чем-то обеспокоен.

Лицо Эррет переменилось, улыбка поблекла. Она прикрыла глаза и долго сидела, не шевелясь.

- Мы обсудим это позже, хорошо? – наконец, произнесла она извиняющимся тоном. – Я сейчас… не готова.

- Хорошо, - я кивнул. – Но это действительно следует обсудить. Мне не по душе ждать, когда все прояснится само собой. Когда все проясняется само собой, обычно бывает уже поздно.

Эррет вздохнула, потупившись, и улыбка снова осветила ее лицо.

- Ларра прав, - сказала она. – Впрочем, я поняла это гораздо раньше. Ты действительно хорош. Я знала, что ты произведешь впечатление на Кайсена.

Я усмехнулся.

- Ты тоже хороша. Чтобы обезопасить государство от происков Улентари, нужно поставить во главе Дома Теней урожденного князя Улентари… Парадоксально, но как красиво!

 

 

У старого князя Гебертаи Улентари было два сына – Кайто и Ристо. Старший из них годился младшему в отцы и любил его как отец, младший же отвечал брату искренней привязанностью. Однажды во время охоты Ристо спас старшему брату жизнь. Лошадь Кайто во время бешеной скачки свалилась в овраг, княжич сломал шею и умер бы глупой смертью, не окажись поблизости младший брат. Ристо был неплохим магом и сумел наложить нужные медицинские заклятия в первые миги после несчастья.

Гебертаи скончался в преклонном возрасте; он сполна вкусил сладости жизни, и завещал не поднимать себя, стремясь насладиться отдыхом и сном. Кайто стал главой дома. Шли годы. Княгиня оставалась бездетной, в то время как супруга младшего брата дарила тому детей одного за другим. Кайто встревожился. Он распорядился обследовать супругу – и жестоко пожалел об этом: врачебное заключение свидетельствовало, что княгиня совершенно здорова. Бесплоден оказался сам Кайто. Слова медиков не дарили надежды: и магия, и медицина бессильны были исцелить его печальный недуг. В прежние времена князь мог закрыть глаза и не увидеть любовника княгини, в крайнем случае пожертвовать благорасположением тестя и дать ей развод, но теперь, невольно раскрыв врачам то, чему следовало стать тайной, он оказался беспомощен.

Кайто наследовал его старший племянник.

Какое-то время князь говорил об этом с грустной, но доброй улыбкой, и мир между братьями оставался нерушимым. Почти не скрываясь, князь посещал горничных, белошвеек, мещанок, но ни одна не родила от него, хотя многие пытались обмануть, пригуляв ребенка со стороны. На какое-то время князь совершенно смирился со своей судьбой – но потом человек ли, бес ли напомнил ему о том, как младший брат в юности спас его с помощью магии. Не коварный ли умысел лишил его способности зачать?

Долгое время князь Кайто гнал от себя эти мысли.

Ему было шестьдесят пять, когда скончалась, полная горя, княгиня. В качестве посмертия она избрала новое рождение в иных краях, и никто не мог упрекнуть ее за это. В доме Улентари ей запрещено было материнское счастье.

Князь оплакал ее судьбу, и через три дня после похорон встретил на прогулке дочь своего вассала, восемнадцатилетнюю Энгит.

Можно вообразить, что заставило старика Кайто потерять голову: молодая Энгит Веллари была некрасива, но резва и весела как кошечка, и без труда очаровывала юношей, не то что мужчин постарше. Неведомо, чем пришелся ей по сердцу князь. Кайто не стал бы брать девушку силой или приказом, высокое звание княгини Энгит носила бы недолго, ведь все знали, что Кайто не может зачать наследника. Богатством ее отец едва ли не превосходил господина, так что остается объяснить случившееся лишь любовью, внезапной и удивительной.

Чудом была любовь Энгит – и совершилось чудо. Через год после свадьбы, где Ристо радовался за старшего брата, думая, что молодая жена скрасит его последние годы, Энгит родила сына.

Кайто обезумел от счастья. Дороже всего на свете были для него жена и наследник.

Ристо же скрылся в кругу своей многочисленной семьи, тая злость и разочарование. За многие годы он свыкся с мыслью, что новый князь Улентари растет в его доме. Люди слабы, и не могли Ристо с женой не сказать дурного слова о княгине Энгит, не назвать ее гулящей девкой, а сына ее – ублюдком. «Как ни старайся, все откроется! – сказал Ристо. – Не признают люди Улена неведомо чье отродье. Мой сын будет править княжеством, тот, в котором чиста кровь Улентари!»

Слова эти дошли до Кайто.

До сих пор никому не показывал князь своего сына, боясь за младенца. Никто не знал, что доказательство отцовства Кайто бесспорно. У князя были разного цвета глаза, сын его унаследовал эту примету.

Заподозрив, что Ристо злоумышляет против его семьи, князь пришел в страшную ярость. Вспомнил он и былые подозрения. Ни доводы рассудка, ни голос чести не сдерживали его больше. «Я должен обезопасить своего сына и сохранить для него княжеский стол!» - так решил Кайто.

И приказал вырезать семью младшего брата.

 

 

…По коридору замка шел убийца. Опытный и беспощадный, он имел ранг Белой тени, и не без оснований полагал, что в скором времени сменит Тень Юга на его посту. Почти не таясь, шел он, прислушиваясь к едва слышным шорохам; далеко, в обитых шелком и атласом покоях, уже стих шум, лязг оружия, грохот боевых заклинаний. Сильны оказались люди младшей ветви Улентари, домочадцы их стояли за них, точно за родных. Не один из тех, кем гордилось шестое сословие, пал в сражении. Старший сын Ристо, тот самый, которому судьба так долго обещала, но не уделила княжеский стол, погиб как истинный князь и воин, поразив перед смертью многих и многих. И все же приказ Кайто был почти исполнен. Осталось лишь закончить дело, навести чистоту. Много детей наплодили Ристо с женой, и не будет теням похвалы, если спустя годы явится миру какой-нибудь, чудом спасшийся.

Убийца знал, куда идти и где искать. Недолго шагал он, чутко вслушиваясь в тишину. Вскоре где-то в сумраке анфилады пышных покоев он услыхал детский всхлип.

Бесфамильный прислушался, а потом направился на звук, став бесшумным, как призрак. Затаиться здесь было несложно – всюду в замке холодный пол устилали богатые ковры. Много крови пролилось на них в этот день.

Он увидел, что дверь детской полуоткрыта, а сама комната пуста. Неподалеку дверь в чулан, занавешенную шторкой, заперли изнутри и, судя по лучикам света, пробивавшимся у самого пола, чем-то задвинули дверь комнаты для занятий. Было тихо, как в могиле; месту этому и впрямь предстояло стать могилой через минуту…

Белая тень сделал еще шаг – и улыбнулся.

Тянуло жареным мясом.

Перед тем, как убежать и попрятаться, дети, должно быть, шалили… по полу детской раскатились мелкие стеклянные шарики, перед беспечно распахнутой дверью протянулась, незаметная на льющемся из окна свету, тонкая леска. Высоко на обтянутой тканью стене темнел след от снятых ножен, а табурет косо стоял посреди комнаты, ни сесть, ни пройти – точно его придвигали, а потом отодвинули.

Из складок пышной, доходившей до полу скатерти смотрело острие арбалетного болта.

Запах усиливался.

Убийца остановился.

- Выходи, князь, - сказал он.

И Андро вышел.

Младший сын Ристо, семилетний Андро Улентари стоял перед Белой тенью, бестрепетно глядя ему в лицо. Старинные ножны отягощали пояс. Правая рука Андро сжимала арбалет, маленький, но вполне пригодный для убийства, сработанный для дворянских детей. На левой же руке, прямо на ладони, чернилами выведена была схема заклятия электрического разряда – и кожа под схемой дымилась.

- Стреляй, - предложил убийца, - я поймаю стрелу. Лучше сотри схему, иначе лишишься руки.

Андро молчал, раздумывая. Потом медленно положил арбалет и, не сводя глаз с вошедшего, с усилием плюнул на обожженную руку.

- Не следует готовить ловушки в комнате, где тебя нет, - сказал убийца, - если ты там есть. Из чулана есть ход на кухню, гувернантка пыталась сбежать, но не вовремя. Ее заметили. Окна соединяет широкий карниз. Ты прошел по нему в класс и придвинул к двери свою парту, а потом вернулся.

Андро, не шевелясь, смотрел в бледно-голубые глаза своего учителя.

- У тебя есть один способ выжить, - сказал тот.

- Да, - ответил Андро.

- Что – да? – усмехнулся убийца.

- Да, - повторил княжич Улентари. – Я стану тенью.

- Ты знаешь, что тебе предстоит?

В лице мальчика не было ни кровинки, но черты его оставались неподвижными, и сжатые в ниточку губы не дрожали.

- У меня есть один способ выжить, - сказал он.

Бесфамильный кивнул.

- Князь Улентари из этого замка не выйдет, - спокойно, уже не понижая голоса, сообщил он. – У тебя нет рода. Ты забыл свое имя. Ты – тень Кайсен. Ты понял?

- Да, - четко ответил мальчик.

- Хорошо.

Посланник Дома Теней, не торопясь, шагнул в коридор.

И в дверях развернулся.

- Но она умрет, - буднично заметил он.

Шелохнулись пышные складки скатерти, покачались и остановились. Метательный кинжал вошел пятилетней сестре Андро точно в левый глаз. Во время разговора с убийцей ее, онемевшую, одеревеневшую от ужаса, брат заслонял собой – но, направившись следом за тенью, открыл тому цель.

Андро застыл как вкопанный.

- Что с тобой? – спросил убийца.

…Княжич не вышел из своей детской.

 

 

- Он чрезвычайно не любит своих родственников, - сказала Эррет. – За семьдесят лет лично вырезал половину, но так и не смог их простить. Я его отчасти понимаю. Когда в собственный родовой замок можешь войти только ночью и через канализацию…

- Владея Пятой магией? – я приподнял бровь. – Полагаю, Великая Тень перемещается менее зловонными способами.

Эррет фыркнула.

- Он стал Великой Тенью не потому, что родился Улентари… хотя как посмотреть, – взгляд ее затуманился. – Князю сломали предначертанную судьбу. Он был из рода сильных, и он создал себе другую, не менее блистательную. Но ему до сих пор жаль той, сломанной.

Я не ответил. Налил в черный соус тенсакты и сосредоточенно размешивал, пока Эррет, уставившись в потолок, размышляла о чем-то. Судя по складке, залегшей между ее бровей, думала она о Лаанге. Я узнавал это выражение лица – смесь брезгливости с симпатией и опасения с насмешкой. Лаанга внушает весьма противоречивые чувства.

Подростком я много путешествовал по стране, частью по обязанности, частью развлечения ради. Времени на бесцельные странствия у меня не появится еще очень долго, и, вспоминая те годы, порой я досадую. Интересы мои переменились с тех пор. Удивительно, но в четырнадцать-пятнадцать лет политика, грубая повседневная реальность  будоражила мой ум больше, чем красоты легенд и загадки истории. Я равнялся на отца, я еще не хлебнул с нею лиха, она была сопряжена с невыдуманной опасностью, и влекли меня высокомерные Восточные острова, негостеприимные Лациаты, хмурый Улен. Сейчас я предпочел бы побродить в тишине по раскопкам немыслимо древних городов на Севере или полюбоваться берегами великих рек.

Путь к Улену мы держали по воде. Уленакеста старше башен столицы, она строилась не для отрады глаз, а для удержания бунтующих толп: властители Улентари извека были строги с подданными. Черный замок возвышался над гладью озера, величественный и угрюмый, отражение его плыло по сумеречной зыби, и зажигавшиеся ввечеру огни дрожали на воде. Некогда Эртаи Великий одолел беспощадного соперника, сделав Улен частью Сердцевинной Уарры, но черные стены помнили о былой славе.

…Я представил, что навеки отлучен от серебряной Данакесты; ветер с Яневы не будит меня поутру, и фонтаны вздымаются не для меня, и звонкие струны-шпили вызванивают чужой гимн. Тягостная судьба. Кестис Неггел, Тысячебашенная столица, мирно дремлющая в объятиях рек… Пожалуй, я мог понять чувства Андро Улентари. «Я предпочел бы понимать его мысли, - признался я себе, обмакивая жука в соус. – Но это лучше, чем ничего». В самой далекой перспективе у нас с Эррет одна цель – мощь и процветание Уарры, только Эррет, порождению хаоса, безразлично, сколько крови прольется ради этого процветания и чья это будет кровь. Она сопровождает дом Данари, но с домом Данари случаются Весенние торжества. «Кайсен планировал уничтожить дом Улентари? – предположил я. – В отместку за то, что не имеет права на собственное имя?» Впрочем, мне невместно было разбираться в стремлениях сердца тени. Внутри шестого сословия интриги спутывались в неразъемный клубок, как хвосты «крысиного короля», и только бесфамильные господа могли в такой атмосфере дышать полной грудью.

За углом, на людной улице, рычали моторы, городской гомон нарастал, подобный шуму речной воды на перекатах. Привыкнув к гулу, я перестал его слышать; Эррет тоже погрузилась в раздумья, и происходящее мы заметили слишком поздно.

Нас, разумеется, охраняли; но стояли на страже бесфамильные и действовали они на свой лад. Вряд ли дети Дома Теней допустили промашку, не сориентировавшись вовремя: в их кругу взрослеют рано, да и важное задание не доверили бы неопытным агентам. То ли юнцы решили воспользоваться случаем и на деле выяснить, кто прав в вечном споре шестого сословия с армией, то ли просто получили соответствующий приказ.

Но тех, кто рвался внутрь, нелегко было остановить.

Раздался едва слышный хлопок, оконные стекла на миг полыхнули светом, точно в мостовую ударила молния, потом резко стемнело. Мы с Эррет разом вскинулись. Я машинально вычертил на столе «синего шершня», Эррет взялась за малую ручницу, припрятанную под плащом… Мы увидели гвардейца лишь тогда, когда он пал на колени и с разгону едва не проехался на них по полу.

- Государь!

Я вздрогнул.

- Пакет, - задыхаясь, выговорил парень и взялся за сердце, низко склонив голову.

Эррет выдернула конверт из его протянутой руки, разорвала, вперилась глазами в строки. Я сидел как непричастный, глядя то на нее, то на бледного как смерть рядового. Пальцы сами собой гнули обеденное копьецо в узел. Спохватившись, я бросил его и стер ждущего «шершня».

- Государю императору… - шептал гвардеец, глядя в пол, - сообщение… срочное, от аллендорской Ассамблеи магов… Ее Высочества Лиринии лично…

Эррет подняла лицо. Черты застыли в невозмутимой маске, глаза потемнели и растеряли лукавые огоньки.

- Государь, - отчетливо сказала она. – Принцесса уведомляет: план провалился, Воин Выси разбужен.