Дети немилости.

 

 

 

5.

 

Поезд шел через степь.

Огненный венец солнца перекалил небосвод, и, остывая, тот сделался прозрачно-серым. Лиловые облака, плотные и недвижные, стояли над горизонтом. Выходил срок ярому дню, ветер подымался и дул над оцепенелой страной без конца и края, гоня пыльные смерчи и клубки перекати-поля. Колеса стучали. Неле смотрела в окно: за окном бежала серая земля, неподвижно летело над нею серое небо, а малиновое, круглое тело солнца падало и падало сквозь облака.

Становилось прохладней. Неле знала, как справляться с парящей духотой: нужно найти тень и шевелиться поменьше, будешь меньше потеть, а значит, и меньше мучиться. Но день все равно выдался не лучший. Самое жаркое время она проспала тяжелым болезненным сном и теперь чувствовала себя разбитой. Разбудила ее смотрительница вагона. Она стучалась во все комнаты и извинялась. Говорила, что в Истефи вагон посетит маг и напишет какую-то схему, с которой станет прохладно. «Лето нынче слишком жаркое, -  горевала смотрительница так, словно в том была ее вина, - прежде пассажиры до самой Пустыни не страдали от жары. Не знаю, как просить прощения у почтенных дам».

Дамы вздыхали и опускали глаза, безнадежно обмахиваясь веерами; запястья их подрагивали от усталости.

Вагон был дамский, первого класса; благородная путешественница Юцинеле, родом из Лациат, ехала в Рескидду, город наук и искусств, дабы узреть красоту мира и многоцветье его. Также путешественница намеревалась больше узнать о святой вере, к которой обнаруживала в себе склонность…

Неле очень удивилась бы, доведись ей прочесть письма, отправленные из Ройста прежде ее отъезда. О святых верах она если и слыхивала, то разве от Лонси, склонностей и подавно к ним не питала, науки с искусствами не занимали ее. Но она радовалась поездке и глубоко, в самом далеком уголке сердца, таила надежду на чудеса. Она ехала в Рескидду, странный, сказочный город, откуда родом крылатая принцесса Лириния; в Рескидду, чьи золотые колесницы некогда покорили полмира; в город, где правят царица Лумирет и Младшая Мать Акридделат и на девушку, умеющую объезжать коней и метать ножи, никто не посмотрит косо.

Лонси сидел у себя в мужском вагоне. С полудня и до середины вечера дамам и господам дозволялось посещать друг друга, но он ни разу не пришел. Неле вполне разделяла его чувства. Ей и сказать-то ему было нечего.

Толстая синяя занавеска, что висела поверх кружевной белой, за день нагрелась так, что почти обжигала пальцы. Теперь она остыла. Неле не стала ее задвигать: из отворенного окна веял ветерок. Ночью он сулил стать ледяным, но простуд горянка не боялась. Она разделась донага и накинула простыню. Смотрительница предупредила, что ночью кто-то займет второе место в отгороженной комнатке, но это ведь тоже будет женщина, что беспокоиться… Синяя ночь, точно вторая занавесь, сгустилась за окнами. На горизонте озером звезд мерцали огни города Истефи, самого северного в Ожерелье Песков.

Истефи славился своими тканями, особенно шелком, и даже в горы попадали истефийские покрывала, выменянные за овец, мирный проезд, или просто так взятые у купцов. Неле вспомнилась Мирале. Та родилась далеко от Рескидды, но тоже была твердой как сталь, хоть и по-иному, чем рескидди Лириния. Будь Мирале здесь, рядом, что бы она сказала?

Прикрыв глаза, Неле вздохнула.

 

 

…В богато убранном покое, среди истефийских шелков и золотой парчи, на вышитых подушках сидела Мирале. Белые рукава светились, пав поверх огневеющего узора. На красавице было одеяние из тонкого льна, какое надевается после бани. Волосы ее, черные как вороново крыло, расчесывали две единокровные сестры Юцинеле, Иоле и Иреле, и не было милосердия в их руках. Мирале как будто не чувствовала боли. Она смотрела прямо перед собой, даже не вздрагивая, когда то одна, то другая золовка выдирала дорогим гребнем целый клок ее богатства. Руки Мирале возлежали на округлившемся животе. Кожа ее сияла лунным светом, и растущий во чреве плод только увеличил ее красоту.

Неле опустила занавесь и вошла. Раскрытой ладонью дала пощечину одной из сестер, села перед невесткой на подогнутые ноги. Прекрасные серые глаза Мирале нашли ее, взор скользнул по голым рукам, рядам метательных ножей на груди, перевязи с длинным кинжалом, пальцам, закованным в боевые перстни… Ресницы опустились на щеки темными полукружьями.

- Добра моей госпоже, - сказала Неле, подивившись, какой чужой, оказывается, у нее голос, какой суровый. – Здорова ли ты? Не хочешь ли чего?

Мирале едва поглядела на нее и снова потупилась. Неле решила, что она не ответит, но красавица медлительно разомкнула губы:

- Здорова… ничего не хочу, - и добавила чуть внятней, - госпожа Юцинеле.

Неле умолкла. Было бы хорошо хоть о чем-нибудь завести разговор с невесткой, но складной мысли не приходило. Вообще никакой не приходило. Она могла бы исполнить просьбу Мирале, но та никогда ничего не просила. О чем говорят женщины между собой? Они ведь постоянно болтают. Неле знала, о чем говорят мужчины, не стушевалась бы в разговоре о конях, собаках или оружейной стали, но женщине можно что-нибудь приказать или что-нибудь подарить, и все.

Итаяс просил сестру позаботиться о его любимой жене. Мирале не имела в Таяне родни, в которой нашла бы утешение и защиту. Взглянуть без почтения на жену Демона не решился бы и самый глупый храбрец, но на женской половине ей тоже требовались охранители, а здесь не властен был даже ее муж. «Ты свободна войти и выйти, - сказал Итаяс, - и ты не боишься старух. Держи их в страхе». Неле кивнула, пожирая его глазами, и брат с улыбкой погладил ее по голове…

Неле растерянно покусала губу и велела:

- Иреле! Принеси персиков и молока. Может, госпожа хочет мяса? Оно полезно для сыновей.

Мирале едва приметно покачала головой.

- Тебе нужно есть, - укоризненно сказала Неле, радуясь, что нашла слова. – Иначе сын родится слабым.

- Нет, - ответила Мирале очень тихо. – Он… сильный.

Неле широко улыбнулась.

- Конечно! Ведь отец его – самый могучий на свете. У тебя родится чудесный сын.

Ресницы Мирале вспорхнули, сухие пронзительные глаза вперились Неле в лицо, и та почти отпрянула, жалко приоткрыв рот. Будь перед нею мужчина, Неле схватила бы нож и надрезала себе руку. Она обязана была произнести ложь, но ложь не делалась оттого менее омерзительной.

Мирале знала, какая судьба постигла всех жен Итаяса, сумевших понести от него.

Иоле потупилась, кривя рот. Растерянность и стыд Неле превратились в злобу. Она грубо велела сестре убираться. Иоле кинулась в коридор, едва не сбила с ног Иреле, девицы в четыре руки поставили на пол блюдо с фруктами и кувшин, и скрылись. Донеслось недоброе хихиканье. Неле чуть не кинулась вслед, охваченная желанием догнать их и оттаскать за волосы, но вовремя опомнилась.

Мирале смотрела на нее.

Неле опустила голову, резко выдохнув.

- Теперь некому завязать мне волосы, - с тенью усмешки сказала красавица, - и они не станут реже.

- Разреши, госпожа, я послужу тебе, - Неле вскочила.

- Сначала сними перстни, - сказала Мирале ласково, - они у тебя не для красы…

Уши Неле заалели, она забормотала извинения и стала стаскивать тяжкое железо со своих пальцев. Перстни были вообще-то красивые, по-настоящему женские, из Рескидды. Подарок брата – тот нашел их среди товаров какого-то купца.

Волосы Мирале, прохладные и гладкие, струились по рукам как вода. Умастив, их нужно было связать в четыре узла, а потом убрать под четырехрогую, расшитую самоцветами шапочку. Сама Неле по-мужски заплетала косу. Ее лохмы походили на овечью шерсть. Проводя пальцами вдоль бесконечных черных прядей, она подумала, что у нее бы эти узлы, достоинство замужней женщины, держались бы точно кованые – и поторопилась отогнать эти мысли. Косы Мирале не давались вязать: текли, выскальзывали из непривычных к женским затеям пальцев.

- Ты не умеешь? – наконец, спросила красавица, и Неле окончательно застыдилась.

Мирале вздохнула.

- Не гневайся, госпожа золовка, - сказала она, - но как я тебе завидую…

Неле от неожиданности выронила прядь, и узел упал.

Завидовать? Ей? Мирале, красавица Мирале, которую любит Итаяс, завидует Неле, ненастоящему воину и полуженщине?..

- Как бы я хотела быть на твоем месте, госпожа золовка, - задумчиво прошелестела Мирале, склонив голову. – Ходить свободно, смотреть прямо. Не быть овцой, которую забирают из стада и несут куда хотят…

- Глупая, - ответила Неле, но вышло это не строго, как полагалось, а отчаянно грустно. – Ты не овца-пленница, а госпожа, честная супруга.

Наргияс посоветовал устроить пышную свадьбу, раздарить много подарков: если не задобрить дзеров, то по крайней мере смягчить их гнев. Каманар, как всегда, согласился с ним, хотя и был еще зол как бес, а Итаяс только улыбнулся. Гости на той свадьбе исчислялись тысячами, гуляли они с неделю. Певцы прославляли невесту. Никто не сумел преувеличить ее достоинств. Мужу своему, похожему на бога, была Мирале ровней. Неле не могла смотреть на них: глаза слепила их красота.

- Только захоти, и будешь старшей женой, - продолжала она, перебирая пряди смоляных волос Мирале. - Что ни пожелаешь, все исполнят.

- Исполнят? – Мирале обернулась. – Ты же выгнала этих куриц, госпожа золовка, что же по-прежнему говоришь деревянные слова? Дай мне человека увидеть, ни о чем больше не прошу.

Что-то внутри Юцинеле дрогнуло и сжалось. Выпустив бесконечные волосы Мирале, она прошла пред ее лицо и вновь села, скрестив ноги; впилась пальцами в колени, с усилием подняла голову.

- Ребенок растет, - сказала Мирале. – Он уже начал двигаться.

Неле стиснула зубы.

- Ты не умрешь, - мучительно выговорила она.

Уголки губ Мирале приподнялись.

- И я завидую тебе, - продолжала Юцинеле дрожащим голосом. – Это я тебе завидую! Потому что ты прекрасна, и о тебе мечтают. А я… госпожа Мирале, я ведь только среди женщин такой гляжусь, свободной и с оружием. Надо мною смеются.

- Ты, говорят, львицу убила ножом, - глянула на нее Мирале.

- Убила, - растерянно ответила Неле, - в глаз попала…. Но я бы все отдала, ничего не пожалела, чтобы красавицей быть, как ты.

Мирале встала. Улыбка озарила ее лицо, ставшее дивным, чарующим, как лунный лик.

- А я красива, - сказала она странным голосом, - очень красива, и потому я умру в муках шестнадцати весен отроду. Глупая Неле…

Она впервые назвала ее малым именем. Юцинеле задохнулась.

- Ты не умрешь, - сказала она. – Ты родишь и не умрешь. И будешь жить в любви и согласии, и увидишь правнуков.

Плечи Мирале поникли.

- В любви? – уронила она. – Братья мои пали, отец мой искалечен и не встает, милый мой умер, Неле. Что мне с той жизни, даже и будь она у меня? Лучше мне умереть. Только муки боюсь, а ведь никто не добьет меня, как раненых, которых не спасти, добивают. До конца идти.

Неле молчала.

- Ты ведь любишь своего брата? – тихо спросила Мирале. – Прости меня. У меня милый был. Тоже говаривал, дескать, все бы отдал за Итаясову силу, а то ведь не защитит меня… Не защитил.

Веки Мирале судорожно сомкнулись, прекрасное лицо исказилось, и Неле почти с ужасом поняла, что строгая Мирале плачет. Не зная, что сказать, Неле поднялась, переминаясь с ноги на ногу, не в силах видеть лица Мирале, уставилась куда-то в угол и обреченно, будто прыгая со скалы в водопад, обняла ее.

Мирале ткнулась лицом в ее плечо. Распущенные волосы шуршащей волной окутали их обеих.

- Ну что ты не скажешь, что мне нельзя плакать? Что я должна быть счастлива?! – шептала Мирале. Дрожащими руками Неле гладила ее по спине, осторожно отстраняясь, чтобы не давить на круглый живот.

Ничего не говорила.

Много позже Неле узнала, над чем смеялись Иреле с Иоле. Сама Иоле и рассказала, кривя на обычный свой лад пухлые губы. «Гордячка она! - бросила, когда Неле потребовала от нее почтения к любимой жене брата. – Непокорливая, бесстыжая! Замуж взята, все о другом думает, паскудная. Добро бы что хорошее было, а то ведь овечий сын, от зайца родившийся!»

Неле сдвинула брови и потребовала объяснить.

Иоле хмыкнула, высокомерно задрав подбородок.

…Когда Итаяс, вырезав точно скот домочадцев старейшины, шел к женской половине за своей добычей, настоящий жених Мирале готовился встретить его с мечом в руках. Простой пастух, к тому же хромой, он понимал, что успеет разве занести клинок, но одного и желал: честно пасть, защищая невесту. Он стоял в простенке, скрытый коврами, и ждал врага.

И он увидел, как идет по дому Демон Высокогорья – в окружении единокровных братьев, точно волчий вожак во главе стаи. Демон улыбался, светло и ясно, и чужая кровь капала с его одежд; шаги были бесшумны, как походка хищника в ночь охоты, а глаза сияли невыносимым огнем, и казалось, не меч его убивает людей, а само это сияние.

Пастух не сумел поднять меч. Он стоял, скрипя зубами от ненависти, но в сердце его не находилось сил выйти навстречу, заступить Итаясу путь, взглянуть в лицо. Демон заметил его. Но не в первый раз видел жестокий таянец, как соперников леденит страх перед ним, и он не глянул на пастуха, побрезговав последним убийством. Молча, одеревенев, задыхаясь от пыли, стоял хромец и смотрел, как враг уносит его невесту.

Потом пошел и повесился.

- Вот какие ей по сердцу-то! – заливисто хохотала Иоле. – Вот за кого ей замуж-то было! Я ей и объясняю. А то смотрит, точно мы овцы, а она живая из серебра выкована!

Неле немного подумала. Пошевелила пальцами, аккуратно складывая их в правильный ударный кулак. Тяжелые перстни легли один к одному. Иоле ничего этого не заметила – не успела; и замаха Неле она тоже не успела заметить.

Неле ударила ее по лицу. Сестра начала заваливаться на спину, даже не успев замолчать, и боль почувствовала поздно – зато уж потом заорала на всю долину, тоненько и пронзительно, как свинья.

Щека была разорвана до уха. В ране виднелись зубы.

- Теперь тебя никто не возьмет замуж, - сказала Неле, хрустя запястьем. – Даже хромец.

Может, она и поступила жестоко, но будь в Таяне у Мирале родные старухи, Иоле могли бы отравить насмерть.

Брату Неле сказала, что безмозглая девчонка мучила беременную, заставляя ее плакать, а ведь это могло повредить ребенку.

- Мой маленький львенок, - сказал Итаяс, взъерошил Неле волосы и поцеловал ее в висок.

 

 

Проснувшись поутру, Юцинеле первым делом увидела круглое личико соседки. Истефийка оказалась немногим старше ее самой. Широко расставленные глаза ее с любопытством изучали горянку. По носу и щекам южанки солнце щедрою горстью рассыпало веснушки, светлые тугие кудряшки прыгали на ее плечах; в пышных кружевах своих она цвела точно белый шиповник, и туфельки ее были белые, с блескучими камешками.

- Доброе утро! – поприветствовала она на быстрой риеске. – Я Сайет. А вы до Рескидды едете?

- Добра тебе, - ответила Неле, торопясь одеться.

- Ах, простите! – всплеснула руками Сайет и отвернулась к двери; обнаружила на двери зеркало, захихикала и зажала рот ладонью. – Я такая неучтивая, - выговорила она сквозь прижатые к губам пальцы.

Неле невольно улыбнулась. Сморщила нос, припоминая, как разговаривают изящные дамы равнин, и сказала:

- Никакого бешпокойштва. Я Юцинеле.

Сайет обернулась так споро, что завитые локоны плеснули ей в лицо.

- Чрезвычайно рада знакомству, - пропела она. – Я еду в Рескидду, я буду учиться в университете! У нас в Истефи тоже есть университет, но он не такой большой и древний. А вы тоже в университет? Нет? Я думаю, две молодые барышни должны поладить, правда?

Неле немного растерялась от ее напора, но потом поняла, что Сайет необязательно отвечать: та, похоже, умела болтать сама с собой. Неле еще ответила, что нет, она едет просто в путешествие, посмотреть мир, а потом вовсе умолкла.

За ночь стало прохладней. Теперь ветерок из окна не остужал, а наоборот, нес с собой дневной жар.

- Давайте закроем окно! – предложила Сайет, - а то холод уйдет. Это потому холодно, что схемы ночью писали, я видела, как их писали, по крышам ходили, так занятно!.. А вы одна едете? Я одна еду, маменька не хотела отпускать, а я…

Кружева так и танцевали на ее плечах.

Неле думала.

- Ах, простите! – истефийка всплеснула руками и даже вскочила. – Может, вы риеску не очень хорошо знаете, а я все болтаю и болтаю. Только я аллендорский плохо знаю, если честно, всего несколько фраз, я…

- Нет, - сказала Неле, стараясь быть вежливой. – Я понимаю.

- Ах! – снова заулыбалась Сайет. – Это замечательно, замечательно! Не хотите ли чаю? Заклинания к вечеру ослабеют, опять станет жарко, в Хотохоре будут писать новые, а пока холодно, так замечательно пить теплый чай! Вечером будем пить холодные напитки, я вас угощу…

- Да, - согласилась Неле, - хорошо попить теплого

Сайет все щебетала что-то, выставляла на столик домашние припасы в белоснежных салфетках и плетеных корзиночках… Неле смотрела на нее и не могла понять, в чем дело. Истефийка, свежая, нарядная и приветливая, не нравилась ей. Что дурного в веселой девушке? Но чем больше суетилась Сайет, тем внимательней смотрела на нее горянка – так, как учили ее смотреть воины Таяна.

«Непонятно», - думала она. Странное чудилось, но с чего?

В конце концов Неле решила, что ей кажется. Не по своей воле отправившись на край света, она готова была подозревать всех и вся, и вот подозрения, как гончие, набросились на легкомысленную соседку. Это даже смешило: стоило только представить, как перепугается Сайет, если Неле станет выказывать свои чувства. А сказать по чести, соседство с истефийкой было куда приятней, чем с Лонси. Маг все время кис от уныния и боязни, Сайет же радовалась жизни. И услужлива была она, и вежлива: сама приготовила питье, поделилась печеньем. Единственный ее недостаток заключался в чересчур быстром языке. Неле предстояло еще несколько дней делить с Сайет крошечную комнатку в вагоне, потому надо было быть учтивой и уж всяко не смотреть на южанку волчицей.

Сайет с улыбкой подала Неле чашку. Неле поблагодарила.

Она смотрела, как красиво ест Сайет, откусывая крохотные кусочки, как пьет, и на прихотливо выгнутой ручке чашки сложенные пальцы ее похожи на птичье крыло.

Потом опустила глаза.

Сомнений почти не оставалось.

…Стучали колеса. Поезд подрагивал, чуть-чуть скользила по столу стеклянная чашка. Неле поднялась, неуклюже повернулась, пытаясь достать с высокого крючка полотенце, и задела бедром стол.

Чашка свалилась.

Сайет, конечно, не поймала ее – не в том ранге была она, чтобы допускать настолько глупые промахи; но по тому, как двинулись ее плечи, как дрогнули тонкие пальцы, Неле мигом поняла, что пальчики эти могут поймать не только падающую чашку, но и стрелу, и горло раздавить при надобности смогут… Сайет вновь засуетилась, отчаянно щебеча, как подобает легкомысленной девице, сбежавшей от маменьки в университет. Всплеснула руками, горестно вскрикнула – но не тотчас, а припозднившись на мгновение, словно прицеливалась. Неле утвердилась в своей догадке. «Ты такая же барышня, как я, - внутренне усмехнулась она. – Тень. Скорпиониха».

Вытерев пролитый чай и извинившись, она протерпела еще с минуту, а потом встала и направилась в конец вагона. Миновав уборную, Неле прошла в соседний вагон, благо, был уже полдень, и смотрители пропускали; она шла, пока не пришла в вагон третьего класса.

Было тут людно, грязно и шумно. Оглушительно кричали разыгравшиеся дети, пили что-то мужчины, сгрудившиеся у дальнего окна. Квохтали куры в клетках. «Ты не пойдешь за мной сюда в белых туфлях, - мстительно подумала Неле. – Постереги лучше вещи. В самый раз для тебя занятие».

В третьем классе скамьи были жесткие, и перегородок не ставили, и попахивало скверно, и о прохладе никто не позаботился, но ехать оказалось куда любопытней. Можно было разглядывать людей, и это не казалось им чем-то дурным. Нарядные дамы в первом классе, очень вежливые, подле горянки становились вежливыми до полусмерти, а здесь никто не косился на ее старые штаны и голые руки. Неле не любила, когда косятся, а отсутствие подушек и красного дерева ее не волновало.

Кур везла старая женщина, не очень чистая, но добродушная и ласковая. Куры были дорогие несушки, не как-нибудь, а для улучшения породы. Племянник старушки держал ферму под Цестефом. Жена у него была расчудесная, а уж дети так просто золотые. Слушая словоохотливую старушку, Неле помогла ей выбрать из клеток и выбросить грязную солому. Хозяйка подмигнула, пошарила немного среди встревоженных кур и сунула Неле в руку шершавое, теплое еще яичко.

К вечеру ожидалось прибытие в Хотохор.

 

 

- Господин Кеви. Господин Кеви!

- Да?.. – машинально отозвался Лонси; за окном бежал однообразный степной пейзаж, и маг как завороженный смотрел в рыжеющий горизонт.

- Не хотите ли аллендорских газет? Третьегоднишние, привезли в Хотохор атомником. Не беспокойтесь, они входят в стоимость билета.

Остроглазый пожилой смотритель так нахваливал эти газеты, точно всучить их Лонси было для него делом чести. Хотел, что ли, услужить путнику на каждый грош, заплаченный за того суперманипулятором? Маг успел подумать, что ехать первым классом удобно в одном смысле и не очень удобно в другом. В детстве родители пару раз возили его на запад, к Зеленому морю, и мальчишкой Лонси расстраивался, что билеты куплены всего лишь во второй класс. Пожалуй, родители были правы.

- Спасибо, - сказал он. – Есть ли «Слово Ассамблеи»?

- Конечно!

Разукрашенная виньетками газета легла на столик, как скатерть. Смотритель сказал, что в Хотохоре на поезд уже поднялся сосед господина Кеви по комнате, но он сейчас с женою и дочерьми в дамском вагоне.

Лонси без интереса пробежал глазами по заголовкам. Сообщалось об успехах Службы исследований, на второй странице была громаднейшая беседа с выдающимся молодым ученым господином Мерау. Лонси не читал речей Оджера про эксперименты и перспективы; в глаза бросился один из последних вопросов корреспондента: что господин Мерау думает о слухах, ходящих в магическом сообществе? Поговаривают, что суперманипулятор Маджарт назначит его своим преемником.

«Я не обращал особого внимания на сплетни, - отвечал Оджер. – Меня, впрочем, не слишком интересуют должности».

Лонси сложил газету и прибрал ее подальше. Подпер кулаком подбородок и упрямо уставился в окно. Вид бестенной степи резал глаза; маг мучительно щурился и смаргивал. Он образованный человек и, конечно, легко освоит дело младшего секретаря посольства. Хотелось бы, однако, знать, аннулирован ли его диплом. Может, комиссия все же смиловалась? По крайней мере, подождет, не увеличатся ли способности господина Кеви вблизи Истока?

Все это мерзко, мерзко, мерзко и отвратительно.

В начале пути Лонсирем еще думал о планах суперманипулятора: странным казалось, что господин Маджарт, прямо говоривший о своей неспособности управлять Воином, был так спокоен на совете принцессы. Но потом мысли наскучили Лонси, он слишком мало знал, чтобы искать ответ на загадки, да и мерзко все это казалось, чем дальше, тем отвратительней. Лучше уж было подумать о будущем – о том, что ждет в Рескидде, и как дальше устраивать свою жизнь. Еще и девчонку навязали ему. Он и о себе-то не может достойно позаботиться, а тут дикарка, обуза. Ну как сбежит?

Откровенно говоря, Лонси очень этого хотелось.

В коридоре загрохотали шаги, чемоданы, кто-то забасил, не понижая голоса. В благородной тишине первого класса шум казался почти неприличным, и Лонси усмехнулся с невольным дружелюбием. Обладатель могучего баса высказался на незнакомом языке, а потом перешел на риеску.

- Арки! – заорал он. – Арки, если ты еще раз подберешь на помойке какую-нибудь

- Мммья-ау-у! – отвечал неведомый Арки, и по коридору стремительно протопотали маленькие лапы, а за ними пробухали большие ноги.

Лонси симпатизировал котам, а кроме того, ему было скучно. Он отворил дверцу и выглянул в коридор, с удовлетворением увидав, что многие изысканные господа тоже дали волю любопытству. Улыбающиеся лица виделись тут и там.

По коридору точно молния носился здоровенный кот, оглашая респектабельный вагон истошным мяуканьем. Породы кот был престранной: с бурой шкурой и совершенно бесшерстный. За котом, причитая, бегал смотритель, за смотрителем рвались толстенный господин с вымазанной чем-то зеленым лысиной и высокий лохматый подросток. Поскольку коридор в ширину мог вместить только одного человека, буза получалась неописуемая.

- Нельзя! – в отчаянии восклицал смотритель, - нельзя животных выпускать в вагоне…

- Арки! – ревел лысый господин, - кто тебе разрешил поднимать кота?!

- Ты! – ломающимся баском отвечал Арки, морща нос. – Кто сказал тренироваться на кошках? Сам-то ты тренировался на кошках!

Наконец, кот был пойман и водворен в корзину.

- Ну? – отдуваясь, спросил зеленоголовый господин. – Куда его теперь? К матери? У нее там четверо малявок, носы им вытирать, еще и кота подсунуть? Уф! Уфф!

- Дайте кошу! – пронзительно потребовал тоненький девичий голосок.

Лонси высунулся подальше и увидел возле двери в дамский вагон прелестнейшее создание лет шести отроду, в розовом платьице и белоснежных носочках. Отец с явным облегчением сунул дочери корзину с котом и вытер пот со лба.

- Где наши места? – сказал он. – Арки! Чтоб я до Рескидды звука не слышал! Добрый день! – это предназначалось соседу сына. – Добрый день! – последнее он выпалил уже Лонси.

Лонси не верил своим глазам. Он даже сощурился, пытаясь яснее разглядеть узоры, покрывавшие лысину новообретенного соседа. Это были, безусловно, схемы заклятий, вытатуированные или написанные красками, притом в незнакомой манере, а значительной части этих заклятий Лонсирем вовсе никогда не видел, в чем готов был ручаться головой. Хотохорский маг выглядел престранно. Но был он таким шумным и добродушным, так располагал к себе еще до знакомства, что Лонси ни о чем не задумался.

- Уфф! – сказал маг, усевшись, - уфф! – и тяжело привалился к стене. – Позвольте представиться, Харно Гори, маг.

Лонси моргнул. Кто есть новоприбывший, он понял сразу, но как в ответ должен был представиться сам?

- А вы тоже маг, я вижу, - сообщил господин Гори, несказанно облегчив ему задачу. – Приятное совпадение!

- Лонсирем Кеви, - вполголоса сказал Лонси и чуть не отшатнулся, когда большое тело соседа вдруг оторвалось от сиденья, наклонилось вперед и ухватило Лонси за руку.

- От моего семейства, - громогласно сетовал господин Гори, потрясая соседской рукой, - шуму не оберешься! Можете вообразить, четыре дочери-погодка. Сына моего вы видели, сорванца! - и толстый маг радостно заулыбался.

Лонси испытал некоторое облегчение, когда господин Гори выпустил его руку. Силы в хотохорце было немеряно.

- Я путешествую, - частично соврал Лонси; несмотря на чрезмерно внушительную внешность соседа, с ним хотелось завязать дружеский разговор. – Еду в Рескидду от самого Ройста.

- И не выходите в городах Ожерелья? – спросил маг столь печально и укоризненно, точно испытывал от того нестерпимую душевную боль; Лонси даже растерялся. – Да, - продолжал Гори, - все думают, только в Рескидде есть на что посмотреть, а что не Рескидда, то деревня. Города Ожерелья, господин Кеви, моложе Рескидды лет на двести-триста, а Рескидде восемь тысяч лет, как известно. Будете возвращаться, взгляните хотя бы на Истефи. Ах, озеро, скалы, лестницы, арки…

- Непременно, - пообещал Лонси. Пыл господина Гори передался ему, и на минуту Лонси ощутил себя настоящим путешественником, вольным бывать где хочет.

- Жена моя из Истефи, - сказал Гори. – В Рескидде познакомились, в университете, я был молодой магистр… ах, молодость. Сам я из Мерены – знаете Мерену?

Лонси напряг память и даже нашарил в ней что-то близкое, но где та Мерена находится, не вспомнил. Гори беспечно махнул рукой.

- Пятнадцать лет вместе, - сказал он – Решили детям Древний Юг показать, да и родню навестить. В Хотохоре, представьте же, догоняет меня срочная телеграмма: у госпожи Урри, долгих ей лет жизни, беда с мужем. Я в ужасе, жена в ужасе, дети плачут, поездка вот-вот отменится, снимаемся с поезда… три дня в привокзальной гостинице прождали. Пришлось билеты в первый класс купить, других не осталось.

- Да, - ввернул Лонси, - вторым ездить куда приятней. Сам жалею. А что госпожа Урри?

На открытом, с крупными чертами лице Гори застарелое утомление мешалось с почти злорадным довольством.

- Господин Урри, - сказал он, - большой ученый, исследователь Севера, двадцать лет ходить не мог. Болезнь суставов. Спал когда-то, по молодости, в снегу, понимаете ли… А теперь господин Урри совершенно счастлив и носится как укушенный, собирая новую экспедицию. Госпожа Урри заказывает сеанс дальней связи и кричит, что я шарлатан, чучельник, и что у господина Урри усох мозг. Какого труда мне стоило не сказать госпоже Урри, у кого из них, по моему скромному мнению, усох мозг! Тем временем из магазина возвращается сам господин Урри, нагруженный снаряжением, и благодарит меня от всей души. Люблю свою работу! – и маг густо захохотал.

Лонси озадаченно свел брови.

- Господин Гори, - на всякий случай уточнил он, - вы медик?

Тот уставился на него в предельном изумлении.

- Нет, - отвечал он, - с чего вы взяли? Я – некромант!

 

 

Ошалевший Лонси сам не знал, чего от себя ждать, но в эту минуту дверь сотряс уверенный стук, она распахнулась, и в комнатку вдвинулось достойное чрево матери семейства. За юбку статной белокурой южанки цеплялась очаровательная малютка лет четырех, очевидно, младшая сестра любительницы дохлых кошек. Сам дохлый кот громко вопил где-то дальше.

- Харно! – повелительно изрекла супруга. – У меня всего две руки. И малышки хотят видеть папу!

- Да, дорогая, - смиренно отвечал некромант и удалился вслед за женой, виновато покосившись на немого Лонсирема.

Кажется, господин Гори никакого значения не придал маленькому недопониманию, имевшему место между ними… и даже вовсе его не заметил.

«Уаррец, - думал Лонси. – Он уаррец. Только в Уарре практикуется некромантия… господин Гори – уаррец».

Потом он долго сидел вовсе без мыслей.

За окном летела плоская как стол степь, бесконечная и бесконечно одинаковая. Солнце палило; чувствовалось, как мало-помалу расходуется ресурс схемы, начертанной в Хотохоре мастером Третьей магии, специалистом по климату. Долгое одиночество немного успокоило Лонси, и он задумался о другой магии – запрещенной в Аллендоре, той, которую, несомненно, изучал Оджер Мерау, будущий государственный суперманипулятор. Ассамблея, конечно, знала о том, но ничто не помешало господину Маджарту наметить Мерау себе в преемники: что может быть полезней, чем знать силу противника и уметь потягаться с ним?..

Мутантные реанимационные схемы официально запрещены только в королевстве, но на Юге их тоже не применяют, нет такой традиции: здесь люди верят, что после смерти им предстоит рождение в новом теле. Некромантия – извращенное сочетание почти всех магий, от Второй до Пятой… безусловно, господин Гори редкостный специалист и сильный маг. Наверняка славен там, у себя в Мерене.

В дверь постучали – заученным деликатным стуком. «Смотритель», - подумал Лонси, и в самом деле показался смотритель. Окинул подопечного путника внимательным взглядом и сообщил, что в ресторане подают обед. Не желает ли господин Кеви откушать? Подогреть бульон и чай можно и здесь.

- Нет, благодарю, - вежливо сказал Лонси; ему очень хотелось попросить любезного хлопотуна чуть поменее печься о нуждах господина Кеви, но было неловко. Смотритель мешкал в дверях. На всякий случай Лонси спросил:

- Скажите, вы не знаете… Мерена – это где?

Смотритель подумал немного.

- Столица княжества Меренгеа, господин Кеви, - отвечал он уверенно. – Северная Уарра.

- Спасибо.

«Что же, - с усмешкой подумал Лонси. – Теперь я знаю, что это именно Северная Уарра».

В конце концов он разозлился на себя. Что с того, что он едет в одной комнате с некромантом-уаррцем? Заключил же суперманипулятор пакт с верховным магом Уарры, подписи Его Величества Сангрема и Императора Данараи стоят под договором о ненападении, и коммерсанты обоих государств наживаются невозбранно. Ради мира с Уаррой маг Лонсирем Кеви сопровождал щербатую таянку к усыпальнице Воина, ради мира с Уаррой он сейчас едет в Рескидду, поближе к Истоку и подальше от родины, и будет до крайности странно, если при этом Лонсирем Кеви неучтиво поведет себя с подданным Императора. К тому же господин Гори – веселый, добродушный человек, многодетный отец и (по крайней мере, с виду) мало похож на вместилище зла и порока.

Господин Гори вернулся под вечер, спустя целый час после того, как господ попросили удалиться из дамского вагона, совершенно замученный, но по-прежнему жизнерадостный.

- Дочурочки мои, - умиленно сказал он. – Энгит, кроха, семь лет всего, уже Первой владеет.

- Помнится, я тоже освоил Первую в семь, - несколько напряженно сказал Лонси, пытаясь отыскать в себе следы того расположения, что попервости внушил ему господин Гори. Это оказалось нетрудно: уаррец совершенно не походил на тот образ некроманта, что когда-то, еще в детстве, сложился в воображении Лонси.

- Вот как? – сказал тот. – И как это отразилось? Не вредно ли? Я, откровенно говоря, побаиваюсь.

- Нет-нет, - поспешил Лонси. – Данные у меня скромные, но… В Аллендоре вообще считается, что в раннем развитии никакой опасности нет.

Господин Гори немедля заинтересовался педагогическими методиками, и некоторое время Лонси старательно припоминал то, что слыхал от матери. Беседа текла легко, вскоре господин Гори даже предложил перейти на «ты».

- Право! – со смехом отмахнулся он, когда Лонси, сконфузившись, заметил, что намного его моложе. – Мы же с вами коллеги!

«Никоим образом», - чуть не вырвалось у молодого мага, но он сумел смолчать и очень тому порадовался.

Смеркалось. Фиалковый туман сгущался на горизонте. Уаррец, наконец, умолк и уставился в окно. Ровно стучали колеса, по коридору ходил смотритель и предлагал чай. На сей раз отказывался Гори, с такой многословной учтивостью, что Лонси удалось вовсе ничего не говорить, ограничившись кивком; он даже ощутил некоторую благодарность. Назойливый смотритель утомил его.

Некромант не питал неприязни к уроженцам Аллендора. С тех пор, как Лонси удостоверился в этом, ему мучительно хотелось задать один неудобный вопрос, но он все не мог решиться.

- Я активирую свет? – спросил Харно. – Ты еще не собираешься спать?

- Нет, - быстро ответил Лонси. – Конечно. То есть пожалуйста, включайте… включай.

Южный светильник оказался золотисто-желтого цвета, а не белого, как делали в Аллендоре. Гори долго разглядывал лампу, размышляя о чем-то.

- Я гляжу, у вас тут аллендорские газеты? – сказал он.

- Да. Их можно взять у смотрителя.

- Я, собственно, не о том… - протянул Харно в задумчивости. Глянул в окно.

Неловкие слова жгли Лонси язык; маг то собирался, наконец, спросить, то передумывал. Уаррец же сосредоточенно размышлял о чем-то своем, не замечая его терзаний.

И вдруг вскочил.

Лонси вздрогнул: тучный уаррец двигался быстро, как тигр. Господин Гори кинулся к окну и перегнулся через стол, едва не вжавшись носом в стекло.

- Ты его видишь? – взбудораженно проговорил он. – Глянь! Глянь! Мне не кажется? Ты тоже его видишь?!

Он тяжело дышал, сжимая край стола так, что белели костяшки пальцев. Некромант излучал неистовую жизненную мощь, приближаться к нему вплотную было страшно, словно к чану расплавленного металла... Растерянный, почти испуганный Лонсирем уставился в окно над плечом Гори.

Сначала он не видел ничего, кроме опостылевшей степи и тумана, курящегося над нею. Солнце уже садилось, на западе линия горизонта растворялась в алом огне, с востока наваливался лиловый мрак, отемняя туманные пелены. Сложенные крылья облаков лежали высоко в небе.

Лонси смотрел и смотрел, не решаясь отвести взгляда.

Что-то брезжилось за туманом.

- Видишь? – горячо прошептал Харно; окно запотевало от его дыхания. На лице мага замерли резкие тени.

рваные облака, замаравшиеся в земной пыли, слишком низкие, покоящиеся на тверди, точно воспоминания о том, что некогда было реальным. Неподвижные смерчи, прозрачные песчаные столпы, вздымающиеся, как башни. Странные угловатые тени, протягивающиеся от пустоты. Стены тумана, пляшущие огни над всхолмиями, пепельные дороги и площади. Мрачные кущи; исполненные тоски фигуры во мгле, тянущиеся к чему-то скрытому...

Видение города явилось и сгинуло. Лонси понял, что дрожит от холода в раскаленном вагоне.

- Вижу, - едва слышно ответил он.

Харно шумно выдохнул и сел.

- Скоро Цестеф, - мрачным, но, впрочем, совершенно обыденным голосом сказал он. – Многие его видят, - и у Лонси почему-то отлегло от сердца. Господин Гори знал, что это такое, он не боялся – значит, и Лонси бояться было нечего.

- Что это? – спросил Лонси. – Мираж?

- Не совсем. – Гори помолчал. – Цестеф – самый молодой город в Ожерелье Песков. Знаешь, как он появился?

Лонси глядел вопросительно.

- Был город Ософ, - сказал уаррец. - Пятьсот лет назад Имана Рескидделат стерла его с лица земли, с такой жестокостью, что немногие уцелевшие жители решили забыть имя города, в котором испытали столько ужаса. Они основали Цестеф, что значит «город живых», а развалины Ософа с тех пор стали называть Цозом, «Умершим». Постепенно пустыня поглотила всякие следы Цоза, но люди начали видеть город-призрак.

- Почему так? – вслух подумал Лонси. – Во время войны применялись какие-то специфические заклятия? Пятая магия, что-то, связанное со временем? Какой ужас.

- Нет, - покачал головой Харно. – Но ты почти угадал.

- Как это? – озадаченно спросил Лонси и поймал себя на том, что совершенно перестал робеть перед некромантом. Словно видение Цоза странным образом породнило их.

- Пять веков назад, - с печальной усмешкой сказал Харно Гори, некромант из Мерены, - была предыдущая активная фаза высшего времени… К ее концу Рескидда диктовала свою волю половине мира. Это принесло миру только пользу, потому что распространилось арсеитство. Но Рескидда была Королевством Бездны.

- А Ософ – Выси? – понял Лонси.

- Не просто Выси. Там жили люди, поклонявшиеся Старшей Матери.

Харно сказал это вполголоса, нахмурившись; лицо его странно исказилось. В университете Лонси слушал лекции о культурах различных народов и легенды главной мировой религии знал превосходно.

- Еретики, - понимающе сказал он. – Рескиаты.

Уаррец посопел.

- Священницы говорят, что тогда, как сейчас, тоже надеялись избежать кровопролития, - сказал он. – Надеялись, что Рескидде хватит мудрости не начинать войны и что Старшая Мать, создавшая высший год, помилует свой город. Война началась, и Ософ пал. Всемогущая Рескит сохранила его на свой лад. Она извлекла его из времени, и жители его вечно служат ей и ее любимым детям. А мы здесь видим город-призрак.

- Страшная легенда, - согласился Лонси. – Впрочем, весь Легендариум страшен, если вдуматься. Я, если честно, не понимаю арсеитов. Не жутко ли жить в таком мире?

Харно улыбнулся, сделавшись непривычно спокойным и как будто помолодев. Стало уже совсем темно, искусственный свет распространялся медленно, словно чернила в воде; показалось, что схемы заклятий, вытатуированные на лысой голове уаррского мага, стали вдруг четче.

- Я арсеит, - сказал он. – Всегда хотелось спросить у неверующего: а вам как, не жутко жить в таком мире?

Лонси подавил вздох. Спорить с человеком намного старше себя, уаррцем и некромантом, ему не хотелось совершенно. Лонси с легкостью мог представить, что во время той войны Маг Бездны применил ужасающее заклятие из арсенала Пятой, из-за чего образ уничтоженного города до сих пор проявляется в виде миража. Что тут было фантазировать о всемогущих богах?

 - Наверное, вопрос воспитания, - сказал он. – И привычки.

Пауза продлилась не долее мига.

- Уфф! – сказал Харно и смущенно провел ладонью по лысине. – Что-то я заговариваюсь. Спать пора, что уж там. Я всего-то спросить хотел: понятно, что в газетах пишут, а что в Аллендоре люди на самом деле думают о высшем лете?

«…сбросить бомбы и вернуться без посадки», - мгновенно пронесся в голове Лонси обрывок беседы между суперманипулятором и Мерау, но он, конечно, сделал сосредоточенное лицо и ответил:

- Король и Ассамблея подписали договоры с Уаррой. Никто не хочет войны.

 

 

Рескидда казалась бесконечной. Поезд, замедливший ход, целых полдня плыл через город, едва покачиваясь с боку на бок, тихо, как змея в песках. Миновали заводы, миновали каналы и парки, по обе стороны от путей взметнулись к небу дворцы, храмы, особняки, многоэтажные дома, башни, увенчанные причудливыми куполами, острыми шатрами, шпилями; внезапно расстилались огромные площади – и уходили назад; поезд глотала тьма коротких тоннелей… После многих часов степной дороги глаза и разум уставали от впечатлений. Рескидда пьянила путников, как вино. «Проживи в Рескидде всю жизнь, - гласила пословица, - и не тревожься о том, что не повидал мира. Рескидда – это мир».

Сказав это, Харно присовокупил, что ездить в Рескидду, конечно, надо зимой. Летом город живет по ночам, потому что погоды стоят нестерпимые даже для самих рескидди. Многие учреждения и те работают только ранним утром и поздним вечером. Семейству Гори пришлось избрать для путешествия столь неудобное время из-за бесчисленных родственников госпожи Гори: все они зимой трудятся как пчелки и не могут принимать гостей. Лонсирем же совершил ошибку.

Лонси покорно кивнул.

Перед выходом наружу Харно разделся до пояса и накинул светло-желтый балахон с головным платком, мгновенно сделавшись с виду вылитым рескидди.

- Первым делом купите накидку! – настоятельно посоветовал он. – И не стесняйтесь под нею снимать рубашку. Иначе невозможно. Рескидди под накидкой часто вовсе голые ходят, и даже священницы.

 На сем некромант лукаво подмигнул и удалился навстречу своему шумливому семейству. Лонси с грустью посмотрел ему вслед и почувствовал себя одиноким.

Он так и не спросил у господина Гори, что думают о высшем годе уаррцы. Под конец пути он уже не тушевался перед некромантом; останавливало аллендорца воспоминание о его собственном ответе на похожий вопрос. Харно наверняка бы ответил, что Уарра не хочет войны, Лонси стал бы подозревать его во лжи и вновь начал бояться…

Маг вздохнул.

Надо было найти встречающих, но прежде – Юцинеле; и он поплелся в дамский вагон.

Перед дверью Лонси протоптался несколько минут, робея смотрительницы и надеясь, что горянка выйдет сама, потом все же вошел и обнаружил, что ее уже нет. Шепотом выругавшись, маг выскочил на перрон. Международный вокзал Рескидды был огромен, как королевский дворец. Куда Неле вздумала отправиться? Неужели она действительно сбежала – в чужом огромном городе, плохо зная язык? Конечно, с ее стороны это было бы очень любезно, но Лонси все-таки должен был представить ее встречающим, как-никак, письмо отправили самой царице.

Он долго искал горянку. Чемодан оттягивал руку, солнце палило немилосердно, после прохладного вагона жара била по голове как дубина. Маг совершенно измучился, проталкиваясь сквозь толпу, и за несколько минут успел обгореть. Он нестерпимо завидовал испытанным путешественникам.

Спустя полчаса он искал уже не Неле, а встречающих. Поезд убрали, нельзя было даже вернуться к вагону. Какое-то время Лонси, проклиная все на свете и обливаясь потом, простоял посреди перрона, надеясь, что кто-нибудь найдет его сам; наконец, понимая, что еще немного, и он просто заболеет от жары, ушел к зданию вокзала, под навес, где стояли скамьи для ожидающих поезда.

Напоенная жаром тень не спасала. «Я-то думал, что там, в холмах у усыпальницы, было жарко, - сказал себе Лонси и безрадостно усмехнулся. – Как же! Это тут жарко, а там был легкий морозец». Голова у мага кружилась, кости болели, он ненавидел весь мир и мало-помалу приближался к отчаянию. От усталости и духоты он не мог даже собраться с мыслями и решить, что делать дальше. Ехать в посольство одному? Найти на вокзале какие-нибудь службы, которые разыскивают потерявшихся? Чем дольше Лонси сидел, тем более уставшим себя чувствовал. Даже искать лавку, чтобы купить пресловутую накидку и мазь от ожогов, уже не было сил. Солнце уже клонилось к вечеру, сбивающая с ног жара сменялась смертельной духотой, но скоро должно было стать немного лучше, легче…

«Я потерял всех», - подумал Лонси.

Пот заливал глаза.

«Я не знаю, что делать». Крыши вокзала сверкали бесстрастным железным огнем. Столица мира, древний безжалостный город, неласково встречала Лонсирема Кеви из Ройста. В прошлое «лето» Рескидда была Королевством Бездны – маг вспомнил об этом, и всякое удивление в нем пропало. Когда-то странным казалось, что Рескидда, источник просвещения, обитель наук и искусств, могла снискать себе эту роль, но нет, ничего странного в том не было. Рескидда жестока.

Лонси проклял Рескидду.

- Вот ты где, - негромко сказал знакомый голос.

Лонси поднял мутные от усталости глаза.

Перед ним стояла Неле – без своего баула, только с маленькой сумкой у пояса. Под глазами горянки темнели четкие полукружья, между бровей залегла складка, искусанные губы пересохли, и на скулах играли желваки. Накидка из дешевой ткани струилась вдоль ее тощего тела, белый платок покрывал голову. Край его уже был замаран: должно быть, Неле вытирала пот со лба.

- Что? – без голоса сказал Лонсирем; у него не было сил кричать на дуру. – Где ты была? Я искал…

- Лонши, - так же тихо сказала Неле, очень спокойно, точно и не заставила его полдня метаться по вокзалу. – Лонши, проверь, что у тебя в бумагах напишано.

- Что мы должны явиться в посольство, - безразлично ответил маг. – Найти на вокзале встречающих, и нас отвезут. Скажут, что делать дальше. Где ты была? Ты с ума сошла? Что про нас думают? Давай, придется ехать самим…

- Нет, ты проверь, - повторила Неле, и такая воля была в ее изломанном голосе, в неподвижном осунувшемся лице, что Лонси повиновался.

- Вот, - безропотно сказал он, залезая в сумку, - путевая, удостоверяющая, верительная… погоди. Где… где верительная?

- А что в других?

Лонси поднял на горянку испуганные глаза. Он собирался клясть судьбу, как полагается неудачливому путешественнику, рыться в багаже, ища пропавшую бумагу… но у Неле было что-то на уме. Что-то она знала такое, чего Лонси не знал. Странная, пугающая уверенность полуграмотной дикарки заставляла мага повиноваться ей; растерянный, он развернул путевую и прочел, что обладатель сего, следующий из Ройста, имеет право прибыть в город Рескидду, миновав по пути такие-то города с правом выхода из вагона, в случае же непредвиденных обстоятельств…

- А дальше? – сказала Неле, все так же неподвижно стоя перед ним.

У Лонси задрожали пальцы. Пальцы прежде глаз увидели и прежде разума поняли, что бумага его удостоверяющей тетради, полученной много лет назад и знакомой до мельчайших деталей, немного иная. Перегнута не в тех местах. Истрепана неправильно. Лишена постыдного, но родного отпечатка жирного пальца…

Только что отбыл очередной поезд, и под навесом они с Неле были одни.

- Динрем Леннерау, - ясно, отчетливо, с безумным смешком прочитал Лонси. – Динрем… Ленне… рау… это… кто?

Неле утомленно прикрыла глаза и села рядом с ним.

- Ну да, - пробормотала она. – Я так и думала…

- Что ты думала? – с невероятной злобой процедил Лонси, стискивая в пальцах чужую удостоверяющую. Его била дрожь. – Что – ты – думала?! Почему ты не сказала? Что… что теперь…

- Тихо ты, - безразлично сказала Неле, и он осекся. – Не вопи.

Протяжными гудками перекликались уходящие поезда; может быть, один из них сейчас уходил обратно – на север, в Аллендор, домой.

- Что это, Неле? – жалобно прошептал Лонси спустя минуту. На глаза наворачивались слезы. – Почему? Кто это? Почему у меня чужие документы? Как же теперь ехать в посольство?

Неле откинулась на спинку сиденья и положила ногу на ногу.

- А мы приехали в пошольштво, - равнодушно ответила она. – И бумаги покажали. И вштретили наш как положено.

- Кто? – шептал Лонси. – Кто? Воры? Враги? Откуда?..

- Тени Ройшта, - усмехнулась горянка. - Я их видела.

- Почему? Почему так?

- Не жнаю, - Неле вздохнула и улеглась грудью на колени, расчесывая грязные щиколотки. – Я дура. Я думала, их отправили наш штеречь и защищать, ешли что. А не так.

Лонсирем закрыл глаза. Не составило труда понять, о чем говорит горянка, и зачем все это проделали принцесса и суперманипулятор. Мало было отослать их с Неле из Ройста, нужно было, чтобы они вовсе исчезли, но просто убить их высокие господа боялись: то, что они замыслили, не имело прецедентов в истории, и никто не мог предсказать реакцию магии на убийство. Что же! Теперь они в чужом городе, под чужими именами, и надежней было бы только запереть их где-нибудь, чтобы не помешали случайно делать свое дело «теням», тайным агентам…

Может, подействовала вечерняя прохлада, может, от отчаяния Лонси стал мыслить яснее, но он тут же понял, что за тюрьмой дело не станет. Не потеряй он Неле, не задержись они на вокзале, конечно, немедля поехали бы в посольство, а там стали бы выяснять, что случилось. Подмена документов обнаружилась бы слишком поздно, их сочли бы безумцами или преступниками и посадили под замок до выяснения обстоятельств. То есть надолго.

- Что же делать? – прошептал Лонси.

В тюрьмах Рескидды наверняка очень жарко… очень жарко.

- У тебя вещи ш шобой вше? – спокойно спросила Неле. – Деньги?

- Да, - ответил Лонси, пощупав бумажник. – Все оставили.

- А у меня вещей нет. И напишано, что я Цинелия Леннерау.

«Да, - подумал Лонси. – Аллендорцев в Рескидде много, а таянка наверняка одна. В посольстве могли бы что-нибудь заподозрить… может, даже поверить».

Неле молчала.

…Она вернулась в вагон с опозданием: помогала бабушке Эфирет выносить наружу тяжелые клетки. Сайет исчезла, и с нею исчез горянкин баул. Неле обругала подлую тень последними словами, а потом заметила маленькую сумку. Тень забрала ее одежду, боевые перстни и кинжал, заменила ее бумаги, но оставила деньги, выданные Неле аллендорцами, все до гроша.

Не думая, повинуясь лишь чутью, привитому ей воинами-наставниками, Неле открыла окно вагона и выпрыгнула наружу, на рельсы. Если происходит что-то опасное, и не понимаешь, что – немедля исчезни. Горянка вскарабкалась на другую платформу. Больше всего ей хотелось побежать за бабушкой Эфирет и упросить ту взять ее в служанки. Проще и удобнее способа скрыться ей не найти.

Но был еще Лонси, бестолковый, боязливый, который не умел ни чуять опасность, ни исчезать вовремя. Неле подумала, что он без нее пропадет. Нужно было хоть чуть-чуть разобраться в том, что происходит, а потом найти Лонси и помочь ему.

Она завертела головой. Если Сайет увидит ее, то узнает мгновенно, даже издалека. Вокруг ходили люди, каждый второй – в белой или желтой накидке, укрывавшей от макушки до пяток, многие закрывали платками лица, так что одни глаза были видны; Неле поняла, что так принято одеваться в Рескидде. Это было очень хорошо и удачно. На ломаной риеске она спросила у ближайшего рескидди, где достать такую одежду, и рескидди даже не удивился.

- Да, - с усмешкой сказал он, высоченный старик с небольшой белой бородой, - летом иначе никак. Ох и наживаются лавочники на иноземцах! Лавки там. Не стесняйся, попроси воды с собой. Если нужно будет долго идти под солнцем, смачивай головной платок.

Неле поблагодарила и кинулась к домам.

Возвращаясь, она поняла, что скрылась с платформ как нельзя вовремя: неподалеку от входа в главное здание вокзала, такое огромное, что целое село могло поместиться внутри, люди из аллендорского посольства встречали Лонсирема Кеви и Юцинеле из Таяна.

Неле скрипнула зубами. Если бы рядом с тем поддельным «Лонси» не стояла она сама, Неле спутала бы господина-тень со своим бестолковым магом. У фальшивой Юцинеле были такие же встрепанные волосы, такие же руки и ноги, такая же одежда. Когда она оглянулась на поезд, Неле закрыла лицо краем платка: лицо тени оказалось точно таким, как у нее, только глаза расставлены чуть шире… Она владела магией и приняла облик Неле. Стать совсем похожей, впрочем, не получилось. Неле дорого дала бы, чтоб узнать, не выбили ли Сайет зубы ради пущего сходства. Но рта тень не раскрыла.

Следовало немедленно повернуться и уйти подальше, но Неле не могла двинуться с места. Злость душила ее, злость и нелепый смех: надо же, она сама – фальшивка, да еще трижды фальшивка, ненастоящий воин, ненастоящая женщина, поддельная Госпожа Выси, а ее теперь заменяют еще одной фальшивкой. «Я могу ее где-нибудь случайно встретить, - подумала Неле. – И тогда я ее убью». Из оружия у нее оставался только один метательный кинжал, прикрепленный на изнанке куртки.

…Его она и нащупала, приложив руку к груди, после того, как рассказала все это магу.

Лонси смотрел на нее отчаянными глазами.

- Что нам теперь делать, Неле? – тихо сказал он; кажется, глупый маг всецело доверялся ей.

Неле думала, перебирая складки непривычной накидки, и глядела прямо перед собой.

- Возвращаться нельзя, - продолжал маг. – Нас же убьют… просто убьют. Или… что-нибудь сделают, подстроят, чтобы нас посадили в тюрьму, они могут, они все могут!.. – Лонси сжал голову руками, зажмурился. – Что нам делать?

- Что-нибудь, - наконец, пожала плечами она. – Я вот могу в Цештеф поехать. Я ш бабушкой пожнакомилашь. Буду жа курами шмотреть. Пушкай подавятша. То ешть тени, а не куры. Куры хорошие, нешушки.

Лонси истерически рассмеялся: «нешушки» оказались последней каплей.

- Я рада была, что в Решкидду еду, - честно сказала Неле. – Я хотела пошмотреть, как люди живут. Ну и пошмотрю, ну и что. А ты тоже что-нибудь делай и живи.

Маг криво усмехнулся.

Тупой как дерево дикарке легко было говорить: ей годилась любая грязная работа, хоть курятники чистить, хоть нужники… В Рескидде, вблизи Истока, хватало сильных специалистов, Лонсирем не мог рассчитывать на то, что хоть куда-нибудь устроится работать как маг. Младший секретарь посольства – в действительности серьезный чиновник, на эту должность его взяли бы исключительно по указке суперманипулятора, да и то лишь с целью держать под присмотром. Теперь надобности в этом нет, а высокопоставленная тень умеет еще и побольше, чем нужно рядовому дипломату… Что остается? Да, Лонси знает риеску, ровно настолько, насколько ее знают все образованные люди, такой переводчик никому не нужен. Архивариус? Секретарь? Он не умеет печатать на машинке. Иностранца не возьмут в учителя. Даже если он согласится искать грязную работу, слуги или что-то в этом духе, то не преуспеет. Слуге нужна физическая сила и выносливость, способность весь день провести на ногах, а Лонси – салонная плесень… Вот администратором в салоне он бы мог работать; но мысль эта утешала Лонси недолго. В Рескидде наверняка полно людей, чье единственное достоинство – умение любезно беседовать со вздорными дамами. Пройдет много времени, прежде чем ему удастся что-то найти, а денег не так уж много…

- Ну что, - сказала Неле, - где ночевать будем?

 

 

Лонси подозревал, что Неле преспокойно проведет ночь и под открытым небом, но его такая перспектива не радовала. Он решил: пускай будет самая дешевая комната, но чистая. Он не знал город, искать пришлось долго. Неле молчала и думала о своем, легко поспевая за ним; казалось, она вообще не испытывала усталости.

Она сказала, что через несколько дней поедет в Цестеф: собиралась искать там бабушку с курами, но сейчас бабушка затерялась где-то в Рескидде, и в Цестефе Неле никто не ждал. Лонси ничего не имел против ее отъезда, но решил, что пока отмежевываться от дикарки не станет. Во-первых, это было бы непорядочно и глупо, ведь они вместе попали в переплет, и Неле, почитай, спасла его от куда больших неприятностей, а во-вторых, рядом с ней Лонси было немного спокойней.

Ночь уже наступила, когда маг и горянка отыскали подходящую гостиницу. Они обошли несколько кварталов и в конце концов вернулись обратно к вокзалу. По документам Динрем с Цинелией оказывались не то родней, не то супругами; было Лонси оттого неловко и нехорошо, но зато получалось немного сэкономить, сняв не две комнаты, а одну. Стыдливости приличных барышень дикарка не ведала. Лонси не стал ей говорить, что аллендорка никогда не согласилась бы жить вместе с посторонним господином. Зачем?

Записывал постояльцев сам хозяин. Наметанным взглядом оценив ботинки, чемодан и часы Лонси, он вслух удивился, почему господин Леннерау экономит на удобствах, в том числе и своей юной супруги. Не лучше ли взять номер чуть дороже, но намного удобней?

Юцинеле потупилась, а Лонси солгал, порадовавшись своей находчивости:

- Почтеннейший, мы рады были бы! Но на вокзале у госпожи Леннерау вытащили кошелек. Счастье, что мы не хранили все деньги в одном. У меня дела, и меньше, чем за две недели я с ними никак не управлюсь...

Горе и растерянность, сквозившие в его учтивой речи, были искренними.

Рескидди покачал головой, подумал, черкая что-то в журнале, и сказал, что ему стыдно за свой город, который так встречает путешественников. Если удобства для четы Леннерау не столь важны, в то время как они сильно стеснены в средствах, он может предложить выход. Его отель состоит из двух корпусов, старого и нового. Старый он продает соседнему, дорогому отелю: скоро его снесут, чтобы расширить прилегающий к отелю сад и поставить там эстраду. Возможно, через несколько лет придется продать и это здание, а ведь здесь работали четыре поколения его предков...

Лонси сочувственно покивал.

- Сейчас в старом корпусе снимают отделку, - сказал хозяин. – Но летом работа подвигается медленно. На первом этаже все цело, мебель стоит, работает водопровод. Если пожелаете, я поселю вас туда. За четверть цены. Конечно, это грустно – так экономить...

Печально улыбнувшись, Лонси поспешил рассыпаться в благодарностях.

- Хорошо, - сказал хозяин. – Коли уж там все равно пусто, располагайтесь в угловом номере. В нем два окна и легче переносить жару. Я не стану отпирать нижнюю дверь для вас одних, а то местные умельцы вынесут мебель ловчей, чем у вас вытащили кошелек. На третьем этаже есть мостик, который соединяет корпуса.

Получив ключи, они отправились по указанному пути. Мостик над улицей оказался открытый, словно над рекой, с красивыми коваными перилами. Лонси, уставший до полуобморочного состояния, смотрел под ноги и видел только узкую мостовую внизу, выщербленную, как зубы Юцинеле. Горянка шла впереди. Когда она остановилась, маг едва не налетел на нее.

- Что? – пробормотал он.

- Шмотри-ка, - сказала Неле.

Лонси поднял глаза – и замер.

Алмазный небосвод короновал Рескидду.

Ночь опустила прохладную руку на лицо города, и Рескидда очнулась от дневного бредового сна; по улицам проносились паровики, повсюду горели окна, свет мощных заклятий озарял крыши храмов, прогулочные лодки плыли по каналам, как огненные цветы. Доносилась музыка: арфы и флейты, хрустальные гармоники, чьи голоса походили на голоса звезд, и маленькие барабанчики, название которых Лонси забыл. Пели на риеске: пели в храме гимны Арсет, пели в ночных тавернах шальные куплеты, пели о любви на широких улицах и у каналов. Маленькие воздушные шары уносили в небо цветные фонарики.

- Прекрашно как, - сказала Неле.

Безжалостная Рескидда, все отобравшая у них днем, ночью радовалась и цвела, забыв о них.

С одной стороны скучно серели крыши пристроек, навес для паровиков и угол грязного переулка. С другой расплескался зеленью сквер и поднималась другая гостиница, вдвое выше, украшенная лепниной и башенками – должно быть, та, дорогая. Крыша меж башенок была плоская, и по ней, как по улице, гуляли люди, роскошно одетые, богатые, беззаботные... дальше был маленький особняк, красивый как игрушка, еще дальше – ресторан, стены которого на всем первом этаже были стеклянные и открывали внутреннее убранство, пышное, как в каком-нибудь дворце. Гирлянды цветных огоньков протягивались по ветвям деревьев здесь и там, уличные фонари струили белый и свежий свет.

Лонси прикрыл глаза.

- Пойдем, - сказал он.

Неле, завороженно смотревшая на ночной город, послушно шагнула.

Добравшись до своей обшарпанной комнатки, они отворили окна, снаружи забранные решетками. Ветерок в самом деле проносился насквозь, освежая. Лонси опустился на жесткую, точно костлявую, постель, посидел немного, вздохнул, перебрался на продавленный диван. Поделил купленную по дороге снедь – косичку из теста и подвяленного мяса, отдал Неле половину. Налил в гостиничные стаканы воды из умывальника.

- Я уже не могу, - сказал он. – Падаю. Давай спать.

 

 

А утром Неле не встала.

Она лежала бледная, покрытая испариной, изредка ломкими движениями пыталась закутаться в тонкую простыню: летнее утро Рескидды было жарким и становилось все жарче, но Неле мерзла сильней и сильней. Ее бил озноб. Обмирая от ужаса, Лонси разыскал в шкафу зимние одеяла, насильно влил в девушку два стакана воды – пить ей было, кажется, больно, она мотала головой, не открывая глаз и ничего не говоря. Потом маг сел подальше от больной и стал напряженно вспоминать все медицинские заклинания, которые знал сам и о которых слышал от матери.

Помнил Лонси многое, но медиком не был. Он рискнул бы лечить то, что легко поддается магии: открытую рану, простуду, некоторые отравления, еще полдесятка болезней, простых для распознавания и не требующих многосоставных схем. Неле же явно подцепила какую-то южную заразу, и что с нею делать, Лонси не знал. Нужен был местный врач. Маг побежал к хозяину гостиницы, и тот отправил девчонку-посыльную к доктору, который хорошо знал болезни чужеземцев.

- Так бывает, - утешительно сказал хозяин, глядя на посеревшего Лонси; наверняка думал, что приезжий тревожится о жене. – Рескидда не всех северян принимает легко. Есть болезни, которыми только иностранцы и болеют, и Исен крысу на этом съел.

Исен Элат, доктор, приходился хозяину гостиницы зятем.

Он оказался необыкновенно похож на самого Лонси, только волосы господина Элата были не темные, а ярко-золотые, как обычно у рескидди. И вел себя доктор не в пример уверенней: спокойно распоряжался, скупо объяснял, равнодушно успокаивал. Лонсирем узнавал манеру, общую для всех медиков мира; поневоле вспоминалась мать, и сердце угрызала тоска.

- Четная лихорадка, - сказал доктор, острейшей лопаточкой сняв чешуйку кожи Юцинеле и вычертив над нею какую-то сложную схему. – Первый день человек ее не замечает. На второй, четвертый и так далее приходятся тяжелые приступы. Длится от четырех до шестнадцати дней.

Говорил он, не думая; сам Лонси так цитировал университетские конспекты.

- Приступы надо купировать, - сказал доктор Элат. – Чем дольше длится лихорадка, тем выше вероятность летального исхода. До десятого дня можете рассчитывать на меня. Стоимость визита…

Услышав сумму, Лонси судорожно сглотнул.

- Дольше бывает редко, - продолжал Элат, с безразличным видом рассматривая стену. – Но в случае такого несчастья нужен специалист уровнем выше.

Лонси предпочел об этом не думать.

- Она заразна?

- Нет. Эта разновидность лихорадки имеет на девяносто процентов магическую природу. Измененная реакция на близость Истока. Катализатором становится пища. Вы ели уже что-то местное? Значит, с вами все в порядке.

Доктор ушел, усталый, но невероятно спокойный – словно небо, степь, колодезная вода. Глядя, как закрывается за ним дверь, Лонси жгуче позавидовал Исену Элату. Тот жил и делал, в точности как Юцинеле советовала Лонси. Мир его был известен до самых потайных уголков и неколебим, Исен знал свой мир и свое место в нем. Он не становился ничьей заменой, всемогущие короли не впутывали его в безумные игры, и ему, рескидди, не было дела до высшего лета: ярмо Бездны принимала Рескидда полтысячелетия назад.

…Неле спала – тихая, похожая на собственный призрак. Заклятие, наложенное Элатом, облегчило страдания, но не привело ее в чувство. Завтрашний день она должна была провести в полном сознании, и тогда следовало давать ей лекарства.

Лонси считал деньги.

Денег было мало. Да, тени оставили все до монетки, но Лонси и Неле ехали не в пустоту, их ждало аллендорское посольство… они думали, что ждало. И платить за жилье они никак не рассчитывали. Лонси должен был найти работу в ближайшие дни. Он очень надеялся, что болезнь Неле не продлится долго: мосластая горянка сильна как корова, должна перебороть проклятую лихорадку. Но они все равно скоро останутся без гроша.

Он перебирал скользкие монеты и чувствовал себя несчастным, как никогда в жизни.

 

 

Поздно ночью, когда Лонси вернулся, Неле полусидела, привалившись к стене. Голова ее бессильно запрокидывалась, свалявшиеся волосы казались паклей, криво прилепленной на кукольный череп, руки, сложенные на простыне, были как палки – кость, зеленоватая кожа и все. На колченогом столике у кровати тускло поблескивали пустые склянки, в которых маг утром сделал раствор из выданных Элатом травяных лепешек.

- Ты куда ходил? – спросила горянка.

- Гулял, - злобно ответил Лонси и сорвал с головы платок.

Он по горло был сыт Рескиддой, рескидди и их высокомерными улыбками. Потратившись на несколько газет, Лонси целый день ходил по объявлениям, ища места, и перенес, кажется, больше унижений, чем за всю прежнюю жизнь.

Он три раза прошел Древний город, от Врат Акрит до Врат Ликрит, отшагал по жаре целые часы вдоль крошащихся тысячелетних стен, ставших достопримечательностями городского центра; выдохшись, он долго сидел в тени монумента Иманы, ни разу не подняв взгляда на прославленную Рескидделат, мрачную и безумную. Лонси обошел две дюжины адресов и везде получил отказ. Под конец ему начало казаться, что рескидди имеют зуб на уроженцев Ройста; иначе как объяснить, что почти нигде не говорилось простое «нет», всюду южане заламывали тонкие брови, кривили рты, насмешливо щурились. В глазах рябило от белых, рыжих и золотых голов.

...В действительности ему стоило бы поехать на паровике в районы юго-запада, где сносили трущобы и строили, улица за улицей, многоэтажные дома, глядящиеся в озеро Дженнерет. Лонси отправился туда, куда пошел бы беспечный путешественник с тугой мошной; в Древнем городе все магазинчики, закусочные и салоны считались роскошными, как бы скромно ни выглядели и в каких бы закоулках ни находились – просто потому, что это был Древний город. Лонсирем знал неписаную карту Ройста, потому что вырос там, но он не умел прочесть истинных черт столицы Юга.

Вдобавок он страшно боялся полицейских. Даже в одежде рескидди он не мог смешаться с толпой, потому что был темноволос; на него оглядывались, и чем дальше, тем больше Лонси казалось, что вид у него и в самом деле подозрительный. Он думал: первый же полицейский, который остановит его, увидит, что его удостоверяющая тетрадь – ненастоящая, и отправит его в тюрьму Рескидды, где он очень быстро умрет, не вынеся жары. Он и так уже от жары и страха почти повредился умом.

Священницы в белоснежных одеяниях тоже пугали его, и как бы даже не больше стражей порядка: у арсеиток были такие пронзительные глаза, что Лонси почти верил – они способны читать мысли.

Вспоминая о родителях, он погружался в совершенное отчаяние. Наверняка тот господин-тень, что заменил его, отправил им, как подобает, учтивое письмо. И разве они поверят какому-то господину Леннерау, вздумавшему назваться их сыном? Сочтут сумасшедшим, вот и все.

От всего этого хотелось исчезнуть и никогда не быть; сил на то, чтобы сочувствовать Юцинеле, не оставалось.

- Ты выпила лекарства? – спросил маг, не поднимая лица с подушки.

- Да. Что теперь будет?

- У тебя четная лихорадка. Каждый второй день. Может, завтра будет последний раз. Может, нет.

Неле помолчала. Легла на зловонную от пота подушку.

- Лонши, - сказала она, глядя в потолок, - ты прошти. Я тебе благодарштвую. Ты… хороший.

Лонси уже спал.

 

 

На четвертый день у нее был приступ.

И на шестой.

И на восьмой.

В комнате, несмотря на распахнутые день и ночь окна, стоял тяжелый запах болезни. Разглядывая соскоб кожи, плавящийся под заклинанием, доктор Элат поджимал губы в мрачной гримасе. Лонси отчаянно надеялся, что он хотя бы раз, как благородный врач из романа, не потребует платы за визит или лечебные концентраты; маг сам себе был оттого смешон и жалок, но деньги таяли как масло под южным солнцем, а поиски работы оставались безуспешными.

После десятого дня – и пятого посещения, аккуратно вложив в бумажник неделю сытой жизни под крышей, доктор Элат с неизменной усталой гримасой сказал:

- Не хочу вас огорчать, господин Леннерау.

- Что? – тихо сказал Лонси.

Должно быть, на его лице было написано неподдельное отчаяние, потому что все повидавший врач смягчился.

- Мне очень жаль, - сказал он. – Состояние вашей супруги ухудшается. Последний приступ обычно переносится намного легче, а в этот раз… Я могу порекомендовать вам более квалифицированного медика. У доктора Сейрината огромный опыт, в том числе по части четной лихорадки. Он не один десяток больных без осложнений провел через все восемь приступов.

- Да, - сказал Лонси, - да, - и механически записал адрес доктора Сейрината.

Денег не оставалось даже на снадобья.

Проводив его, маг сел на ребристую кровать и сжал голову руками. Горянка спала. Теперь она почти все время спала. Лонси смотрел на нее, ставшую похожей на скелет, на уаррского живого мертвеца, и в отчаянии думал, что потратил деньги впустую. Она умрет, а он останется без средств к существованию. Все его проклятое благородство ушло в прах. Все впустую. Какого беса? Элат не проявил благородства, а господин Леннерау почему должен? То есть господин Леннерау, может, и должен был всем пожертвовать ради выздоровления любимой супруги Цинелии, а господину Кеви таянка Юцинеле приходилась ровным счетом никем. Судьба ей назначила подхватить в Рескидде четную лихорадку и умереть в грязной норе; вполне подходящая смерть для немытой дикарки. С какой стати порядочный господин из Аллендора должен был заботиться о какой-то горской дряни? Потратить на нее все, что имел? На эти средства он мог, соблюдая экономию, прожить несколько месяцев, за это время сыскал бы для себя приличную должность, и не со стороны, терзаясь завистью и тоской, смотрел бы на ночные увеселения рескидди, а сам пристойно, но приятно отдыхал после честного труда…

Теперь она умрет. И Лонси умрет – под забором, как грязный бродяга. Он не знал, как выживают нищие, зато хорошо знал, что чем беднее выглядит человек, тем меньше у него шансов получить хорошую работу.

«О чем я думаю, - криво усмехнулся маг, глядя на осунувшееся лицо больной: меж разомкнутых губ, на месте передних зубов, виднелся темный провал. – До чего я дошел. Десять… да, десять лет назад я думал, что Лонсирему Кеви один шаг до государственного мага, чуть ли не суперманипулятором себя видел. А теперь я под чужим именем в чужом городе и готовлюсь сгинуть бесславно. Что я сделал? За что мне это?! Если бы я хоть преступление совершил, был бы виновен хоть в чем-нибудь! Это несправедливо. Бесы бы побрали господина Маджарта. И… и принцессу тоже. Я только делал все, что они велели, и вот как со мной расплатились. Бесы бы побрали их всех! Рескидду. Магический год. Козу эту таянскую. Я не хочу умирать!»

- Ты все равно умрешь, - одними губами сказал Лонси горянке. – Ты уже умерла. Я не должен тут с тобой сидеть. Я не некромант.

Солнце село, но небо еще оставалось светлым: прозрачный купол в облачных занавесях. Поднимался вечерний ветер, поезда вдалеке на вокзале кричали долгими голосами, точно перелетные птицы. Череда огромных воздушных шаров плыла вдалеке. На башнях уже засветили большие лампы, чтобы не разбились те, кто ночью отправится летать над городом. К озерам Дженнерет и Джесай скоро поплывут по каналам разукрашенные лодки, и до утра в безмятежных водах будут отражаться разноцветные огоньки. Умрет девочка из Таяна, умрет бездарный аллендорский маг, а вечная Рескидда, не зная печали, споет над ними, и хрустальные ее гармоники прозвенят голосами звезд.

 

Когда ты поднимешь лиру,

Ни в чем не зная нужды -

Славь Госпожу сапфиров,

Деву пресной воды.

 

Лонси поднялся и выглянул в окно – то, что выходило в переулок. Ему пришлось изогнуться, чтобы увидеть вывески на привокзальных кабаках. Храм здесь был, недалеко, но мелодию бесконечного гимна выводил не чистый голос священницы, а пьяный и прочувствованный мужской бас. Какому-то арсеиту, видно, было очень хорошо жить на свете. Из второго окна открывался вид на сквер с гирляндами и фешенебельный ресторан; прямо-таки музейная диорама, «жизнь богатых и жизнь бедных»…

«В конце концов, - горько подумал маг, - можно пойти и просто выпить. Напиться. Все равно уже ничего нельзя сделать. Я так не могу больше. Я с ума сойду».

Позади долго и хрипло вздохнула Неле. Лонси обернулся. Горянка лежала неподвижно, глядя в потолок тускло поблескивающими глазами. Шатаясь, Лонси подошел к ней и сел на край кровати. Деревянная рейка больно врезалась ему в бедро. Неле не шелохнулась.

- Ты… не спишь? – едва слышно спросил Лонси.

Если бы Неле что-то сказала, хотя бы просто перевела на него взгляд, магу не хватило бы совести бросить ее одну. Он побоялся бы оставлять живого человека на погибель и, наверно, через некоторое время погиб бы вместе с горянкой. Но девочка только вздохнула еще раз, короче и тише, и ее веки, едва разомкнувшиеся, вновь опустились. Окостеневшее лицо показалось совершенно безжизненным. Сердце Лонси гулко бухало. Он никогда прежде не видел мертвецов. Будь обстоятельства иными, он потерял бы самообладание только из-за того, что оказался в одной комнате с трупом, но сейчас уже не имел сил бояться попусту.

Он встал и отошел на середину комнаты, пристально глядя на Неле. Та не шевелилась.

Проверять пульс Лонси не собирался.

Его била дрожь – лихорадка внезапной надежды, словно он, отчаявшаяся дичь, вдруг чудом оторвался от погони. «Я не некромант», - повторил он про себя и еще подумал, что за погребение с него потребуют денег, и с какой радости ему платить? Он вообще никогда не имел никакого отношения к этой девке. Деньги нужны самому… деньги нужны живым, мертвым они без надобности. Какая ей теперь разница? Пусть ее свезут туда, куда свозят в Рескидде бродяг. А может, и хозяин гостиницы заплатит: он все равно скоро выгодно продаст эту лачугу.

Надо уходить.

Лонси заметался по комнате, вытащил остатки денег, быстро собрал вещи, которые имели ценность и могли как-то понадобиться. Эту ночь он мог скоротать на вокзале, в комнатах ожидания. Потом… потом, в конце концов, можно будет придумать что-нибудь, опять же о ворах, например, и обратиться за помощью. Или купить билет и вернуться в Аллендор, только не в Ройст, а куда-нибудь в глухомань, где Лонси сойдет за мага. Или в Рескидде остаться… «Там решу», - сказал он себе и обернулся, последний раз окидывая комнатку взглядом.

Почудилось, что Неле шевельнулась на своем одре, но Лонси предпочел этого не заметить.

- Все, - сказал он так тихо, что сам едва услыхал, – все.

 

 

Ночной ветер свистел вдоль переулка, катил по камням мостовой легкий мусор, развевал полы накидки. Далеко за углом, в саду возле дорогого отеля, соловьем разливалась певичка, и гремел блестящий оркестр. Лонси зажмурился и вдохнул полной грудью. Он чувствовал во всем теле странную нервозную легкость: одинокий, беззащитный, безденежный, он все-таки был свободен.

Лонси провел в Рескидде не так много времени, но достаточно пробродил по ней, чтобы уже не чураться ее переулков. Слух его приноровился к вульгарному диалекту, желудок – к местной пище и питью. В нем, конечно, узнавали иностранца, но уже не принимали за праздношатающегося. К прибывшим в город по делу рескидди относились несколько лучше, чем к искателям развлечений.

За спиной молчали пять этажей старого дома; чем выше, тем гуще было их молчание, к пятому оно становилось плотным как кирпич и таким же тяжелым; оно нависало над Лонси и грозило обрушиться, погребая его под собой. Переборов внезапную боязнь, Лонси обернулся и посмотрел вверх.

Ничего там не было, кроме стен и окон, и неба над крышей.

«Ничего там нет», - повторил про себя Лонси.

Дежурного на первом этаже подменяла девочка, дочь хозяина; она крепко спала за стойкой. Но даже и проснувшись, маленькая рескидди ничуть не удивилась бы, что кто-то отправился по делам в ночной час.

Вот и все.

Темной громадой на фоне освещенного огнями неба возвышался вокзал. Лонси подумал, что не станет сразу приниматься за дела: он слишком измучен этими днями, трудами и бедами. Нужно дать себе отдых – да, немного отдохнуть, успокоить нервы, чтобы с новыми силами приняться за строительство новой жизни.

Маг встряхнулся и решительно зашагал вперед.

Дома, в Аллендоре, он был тихим послушным мальчиком, примерным студентом, почтительным сыном, шагу толком не мог ступить, чтобы не подумать, как отзовутся о нем родители; тогдашний Лонси показался теперешнему маленьким и убогим. Он прошел через настоящие ужасы, и многое из того, что пугало прежде, стало просто смешным. В ближайшее время положение его не обещало заметно улучшиться, но Динрем Леннерау не боялся неизвестности – он боялся «теней», бандитов и южных болезней, больше ничего. Имя из поддельных документов неожиданно показалось Лонси вполне подходящим. Ему нравилось думать, что он действительно стал другим человеком – спокойней, циничней и уверенней, нежели некий злосчастный господин Кеви.

«Господин Кеви, - почти со смехом подумал он, - служит себе в посольстве. А господин Леннерау, пожалуй, пойдет и выпьет немного».

Приняв такое решение, на секунду он струхнул – в кабаке могли обокрасть, вытащив последнее, и там могли быть дурные женщины и продавцы наркотиков, и просто лихие полуночники с ножами. Но господин Кеви спал в своей честной постели, а господин Леннерау сообщил следующее: деньги надо держать поплотней, наркотики вредны для здоровья, а от дурной женщины он бы не отказался, только, жаль, заплатить ей нечем. При настоящем состоянии финансов позволить себе можно только стаканчик-другой чего-нибудь эдакого. А потом пойти в комнаты ожидания и провести там остаток ночи под видом путешественника, прощающегося с доброй Рескиддой.

Лонси захихикал и направился к мерцающей вдали вывеске.

…И было весело: совсем неплохо. Людей в задымленном подвале оказалось полно, они разговаривали, играли в «палочку» и в «пух-железо», один раз две пьяные компании чуть не передрались. Наблюдать было интересно. Лонси потягивал в углу обжигающую, глянцевито-черную местную алензу, вслушивался в диалекты риески и пытался угадать, откуда приехал в столицу тот или иной мужлан. Один рескидди, золотобородый бык, ругался так затейливо и забавно, что половину хотелось запомнить на всякий случай. «Тоже арсеит», - насмешливо подумал маг, уставившись в стакан. Бородач на редкость изобретательно сочетал между собою всех трех Матерей, а также вторую из них, Арсет, с ее светлым воинством.

Потом к Лонси подсел кто-то из завсегдатаев и предложил сыграть в «палочку». Лонси улыбнулся: даже он имел достаточно опыта и благоразумия, чтобы не поверить шулеру. Приятно было сознавать, что тебя не сумеют обвести вокруг пальца, и аллендорец вполне доброжелательно ответил, что проигрывать ему нечего.

- Проторговались? – понимающе спросил шулер.

- Нет, что вы, - отвечал господин Леннерау, играя алензой в стакане. – Я продажами не занимаюсь… Директор экономит на командировочных.

Они вместе прокляли выдуманного директора, после чего захмелевшему Лонси стало совсем смешно. Ночь катилась к утру, южанин-шулер, кажется, уже настрелял себе дичи; он добродушно посетовал на прижимистых северян и заказал себе такой же алензы, как у господина Леннерау.

Лонси одобрил его выбор.

И подумал, обводя взглядом мутный от дыма зал, что вот это правильная, настоящая жизнь: честно работать, а потом честно отдыхать. Если бы он действительно был Динремом Леннерау, посланником по вопросам торгового права, со скупердяем-директором в Ройсте, женой и любовницей, и полным отсутствием таланта к магии – это тоже было бы совсем неплохо… «Что-нибудь делай и живи», - вспомнилось ему, но он уже забыл, кто это сказал. Лонси подумал, что очень долго пытался начать что-нибудь делать, все время и силы тратил на это и не преуспел; может, попробовать сперва начать жить?

Шулер сказал, что выпьет за его здоровье.

Лонси кивнул и улыбнулся.

Он еще пару часов просидел в кабаке, слушая откровения южанина; это ему всегда удавалось хорошо – внимательно слушать и выказывать интерес к собеседнику. Под конец шулер едва не признался ему, что он шулер: он пил и все больше горячился. Стал учить Лонси играть в «палочку», безо всяких ставок, просто так; потом, когда аллендорец еще раз поклялся, что проиграть может только пуговицы, расхохотался и от щедрот поставил выпивку за свой счет.

Аленза вовсе не была крепкой, Лонси не собирался валиться под стол; родители его пили это южное вино для укрепления здоровья и по праздникам даже угощали его самого. Но привычки ко хмелю у Лонси совсем не было, а кроме того, за последнее время он мало ел, часто и сильно уставал. В сон от алензы не клонило, но голова шла кругом. Возможно, причиной тому становился еще дым, наполнявший помещение. Ранней ночью то был обычный табак, потом – уже другие курительные травы.

- Э-э, - сказал южанин, хлопая его по спине, - парень, глаза у тебя как у рыбы. Надо бы тебе на воздух.

Лонси закашлялся и прошептал: «Да… да».

Пьяный и окончательно подобревший шулер даже помог ему подняться и выйти, больше того – сам сунул в руку Лонси его обтрепанный чемоданчик и велел не забывать вещей. Аллендорец, еле шевеля языком, поблагодарил: в глазах у него мутилось. От глотка свежего воздуха неожиданно начало тошнить, Лонси понял, что он гораздо пьянее, чем казалось, и обругал себя за глупость.

Южанин хохотнул, попрощался и скрылся, велев напоследок передавать привет жене и любовнице.

Лонси привалился к стене.

Луна скрылась, стало темно как в бочке; редкие огни ничего не освещали, точно нарисованы были на холсте мрака, а не зажжены живыми людьми… Вывеска мерцала и гасла. Тянул холодный зловонный сквозняк. Лонси стоял и пытался вспомнить, что он собирался делать и куда идти. Чемодан оттягивал руку, это немного успокаивало: несмотря на хмель, мысли двигались. «Я хотел идти на вокзал, - сказал себе Лонси. – В комнаты ожидания. Уже пора. Сейчас никто не удивится, что я пьян. Надо прийти туда до утра. Утром придут местные. На местные поезда. По делам. Будет нехорошо…»

Он отлепился от стены и медленно зашагал по улице. Вокзал был совсем рядом, это Лонси помнил твердо. Чуть ли не вот эта самая стена была стеной вокзала; оставалось только дойти до угла огромного здания, свернуть, а там никакого труда не составит найти вход.

Лонси брел, встряхивая головой и сжимая ручку чемоданчика. Ветер усиливался, в нем чудился запах воды. Должно быть, он дул с озер. Редкие деревья, притулившиеся меж домов, слабо шелестели листвой. Лонси брел и брел, потом повернул в переулок. На том конце переулка должна была оказаться широкая улица и вход в здание вокзала.

Потом Лонси снова повернул в переулок: на том его конце должна была оказаться…

И еще раз.

И еще.

Но ее там не было, сколько ни поворачивай.

Когда перед ним оказалась глухая стена тупика, аллендорец остановился. Обернулся.

Было пронзительно тихо. Ветер стих. Тускло белели оштукатуренные стены каких-то хозяйственных построек, на старой мостовой лежал мусор – доски, стекла, выломанные куски кирпичной кладки. Над крышами возвышались деревья, словно бы выгравированные на бессветном небе тончайшей иглой.

Хмель рассеялся. Лонси понял, что заблудился.

Он вздохнул и покачал головой, но унывать не стал. Чего-чего, а потеряться в Рескидде он давно уже не боялся; кроме того, совсем недолго оставалось до наступления утра, скоро должно было стать светлее. Выбравшись на любую крупную улицу, он легко найдет дорогу к вокзалу. Только вот поспать в комнатах ожидания уже не успеет, и это по-настоящему плохо, потому что план действий нужно сочинять на свежую голову… Голова у Лонси побаливала, его ощутимо клонило в сон. Он присел на корточки и проверил содержимое чемоданчика: шулер, к счастью, не был вором, или просто решил отдохнуть от дел, и все скудное имущество Лонси осталось при нем. Это радовало.

Но место было дрянное. «Куда я забрел? - мрачно подумал Лонси и еще раз проклял себя за глупость. – Надо отсюда выбираться». В Рескидде ночью не сыскать тишины, а тут, среди глухих стен и запертых сараев, тишина стояла столбами, неподъемными глыбами; Лонси не слышал собственных шагов. Зарева, которое по ночам неизменно пылало в небе над городом, он тоже не видел. Звезды уже пропали, был только предутренний серый свет. В его блеклом течении Лонси долго плутал по закоулкам, многие из которых были уже разворота его нешироких плеч. Он спотыкался, испачкал руки и одежду и думал, что утру давно уже следует наступить: время шло, а светлее не становилось. Тихо было по-прежнему.

Лонси успел разозлиться на проклятые переулки и высказать им пару ругательств, перенятых от золотобородого рескидди, когда за углом показалось широкое пустое пространство. Маг едва не подпрыгнул от радости и ускорил шаг: сейчас он выйдет на улицу, там люди, он спросит дорогу и выберется, наконец, из этих дурных лабиринтов.

Место оказалось незнакомое. Лонси думал, что в Древнем городе знает если не все улицы, то все районы, но тут он никогда прежде не был. Здания, терявшиеся во мгле, выглядели странно. Странной была не архитектура, потому что в Рескидде, за восемь тысяч лет сменившей множество стилей и еще больше подражаний им, встречалось все, что угодно, а состояние. Чтобы в Древнем городе с домов облезала краска и осыпалась лепнина? Земля здесь немыслимо дорога, недвижимость еще дороже, хозяин легко и выгодно продаст дом, до которого не доходят руки, и через несколько месяцев тут будет новый отель, ресторан или магазин. Вспомнив захламленные узкие переулки, по которым он брел, Лонси с запоздалым удивлением понял, что давно вышел из Древнего города. «Надо же было так напиться, - подумал он почти с гордостью и засмеялся. – Сам не понял, куда плелся. Где же я?»

- Извините, - сказал Лонси ближайшему прохожему, - не подскажете, как выйти к вокзалу?

Тот остановился, окинул Лонси резким взглядом из-под капюшона и вдруг, пробормотав что-то на чужом языке, почти бегом кинулся от него.

Лонси смотрел ему вслед, открыв рот.

Потом заново оглядел улицу и понял, что странными здесь выглядели не только дома. В этот предутренний час город уже пробудился, прохожие сновали мимо, но это были не рескидди. Мало кто из рескидди оказывался ростом ниже Лонси, и еще меньше из них имело обыкновение сутулиться. Женщины рескидди, потомки древних воительниц, были высокими и крепкокостными, горделивого вида, а мужчины-южане статью и вовсе походили на быков.

Лонси вспомнил, что в Рескидде есть районы, где кучно живут выходцы из других стран. Одни из них родом с неведомого юга, другие – с востока, такого далекого, что Уарра не властна там. Должно быть, в такой район он и забрел.

Закутанные до глаз, в серых и коричневых плащах с капюшонами, странные иноземцы торопились по своим делам; они задевали Лонси полами одежды, пробегая мимо, но никто его не толкнул. Среди невысоких этих людей аллендорец чувствовал себя едва ли не богатырем, и оттого было ему немного неловко. Он несколько раз пытался спросить, как пройти к вокзалу, но никто не ответил; прохожие либо не оборачивались на его зов, либо убегали, окинув напоследок горящим взглядом из-под надвинутого капюшона и бросив пару слов на чужом языке. «Не может житель Рескидды, уроженец он ее или нет, не говорить на риеске!» - недоумевал Лонси.

У него болели ноги и голова. Нетяжелый чемодан начал оттягивать руку. Лонси чувствовал себя так, будто плутал тут много часов, хотя еще даже не рассвело.

Улица казалась бесконечной; она длилась и длилась, уходя в туманную мглу. Подымались впереди новые здания, такие же грязные и обшарпанные, а прежние таяли за спиной. Хлам и труха грудились по углам. Магазинов здесь не было, не было и кабаков. Должно быть, подобные заведения прятались в переулках, но маг уже опасался туда углубляться, да и незачем было. Хотелось только поскорее выбраться отсюда…

И в этот миг Лонсирем увидел рескидди.

 

 

Тот стоял в нескольких десятках шагов. Местные обходили его по дуге, словно боялись, и аллендорец вполне понимал их. Маленькие иноземцы по сравнению с рескидди выглядели жалко, а этот был исполинского роста, втрое шире Лонси в плечах.

«Полицейский?» - предположил маг и подумал, что кто-кто, а этот господин знает риеску и подскажет, как пройти к вокзалу.

Несмотря на расстояние, он видел рескидди очень четко, будто рядом с тем рассеивался туман, а свет становился ярче. Плащ на нем был облачной белизны, и длинные распущенные волосы горели золотом солнца. Самоцветы блистали в тяжелых серьгах. Златокудрый рескидди стоял на тротуаре, словно ждал кого-то. Лонси уже сделал шаг навстречу ему – и вспомнил.

…у него поддельные документы. Подделку изготовили аллендорские «тени», она, несомненно, хороша, но возле трупа горянки обнаружится подобная же. В записях хозяина гостиницы они названы мужем и женой. Лонси улизнул, решив не платить за погребение. Вдруг хозяин уже обнаружил труп, уже сообщил в полицию, его ищут? В Рескидде могучие маги. Ничего не стоило найти в комнате чешуйку его кожи, выследить его. Лонси понимал, что это нельзя устроить так быстро, немало времени потребуется даже на то, чтобы просто понять – он сбежал, а не ушел по делам, но паника оказывалась сильнее. В действительности его просто пугал этот рескидди – огромный и молчаливый, сверкающий чистым цветом золота и белизны, неведомо кого ждущий на грязной улице в захолустье.

Лонси юркнул в переулок.

Он выглянул из-за угла, движимый любопытством, и увидел, что рескидди шагнул вперед. Плащ великана распахнулся, и под ним серебром блеснул древний доспех. В могучей руке неведомым образом выросло тяжелое копье, на смертоносном лезвии замер блик, и показалось, что фигура рескидди стала источать свет… должно быть, над городом разгоралось утро. Прохожие исчезли вовсе: попрятались, вероятно, от страха. Здания обрисовывались ясней – они были еще старше и еще запущенней, чем казалось прежде.

«Неле», - вспомнил вдруг Лонси.

Мысли его смешались.

Одна часть сознания сказала, что надо было забрать документы девчонки и сжечь. Они все равно поддельные. Кто станет заботиться о безымянном трупе? Мало ли что путешественники сказали хозяину. В Рескидде жарко как в печке, с мертвыми телами надо управляться быстро, иначе не оберешься бед. И еще надо было забрать ее нож. Она его держала за пазухой, Лонси заметил. Здесь не запрещено носить ножи, и потом, его можно было бы продать. Отличный нож, откованный горским кузнецом.

Рескидди остановился напротив входа в переулок, но не поворачивался. Его волосы, драгоценности, древнее оружие, грозное и нелепое – все сверкало, так что больно было смотреть. Свет прорезал тьму.

«Нельзя было ее бросать, - подумал Лонси; мелкая дрожь сотрясала его. – Она ведь жива. Я это знаю. Нехорошо, что я себя обманываю…»

Тысяча лиц в одно мгновение пронеслась перед его глазами: родители, профессора, владелец салона и клиенты, Оджер Мерау и государственный суперманипулятор, принцесса Лириния, Атергеро и женщина-тень, проводник в вагоне, некромант из Мерены, бесчисленные рескидди, шулер из кабака… Юцинеле. Юцинеле, вырубающая кустарник вокруг свадебного камня. Юцинеле, которая идет за Кентаясом сквозь толпу на авиаполе. Юцинеле в белой накидке рескидди.

Ты готов спасать себя. Почему ты решил, что не в силах спасти ее?

Лонси проглотил комок. Он стоял, не чувствуя ног, мокрый от пота. Золотоволосый копьеносец не смотрел на него, взгляд его устремлялся вперед, во мглу.

«Я не могу, - думал Лонси. – Я не смогу. Я маленький. Я не выкручусь, если буду с ней. Кто она мне? Почему я должен?.. мне гораздо лучше без нее. Я не хочу».

Лонси показалось, что рескидди оборачивается к нему.

Маг повернулся и бегом, не оглядываясь, кинулся в переулок.

 

 

Он бежал, пока сердце не начало выпрыгивать из груди, а ноги – подламываться. Он не размышлял: то, с чем ему пришлось столкнуться, была одна сплошная невозможность. Она настолько выходила за рамки привычного мира, что принять ее означало расстаться с рассудком. Остановившись, Лонси уперся руками в колени и попытался отдышаться, а одновременно с этим – найти хоть какое-то объяснение происходящему, нащупать почву в неведомой зыби.

«Я не только напился, - подумал он с тоской, - я еще и надышался… проклятые рескидди! Что они там курили, в этом кабаке? Разве могут быть такие галлюцинации просто от дыма конопли? Наверняка еще какая-то магия. Здесь, рядом с Истоком, магию тратят шут знает на что…»

Придя к этой мысли, он почти успокоился. Заново проверил содержимое чемоданчика, убедился, что не обворован. Потом сел на чемоданчик и обхватил голову руками. Теперь у Лонси болело все, от головы до пяток. И подошва на одном ботинке протерлась почти насквозь… проклятые заброшенные улицы, вот так-то оно – бегать по камням и стеклам. Что теперь делать? Новые ботинки – это в его теперешнем положении роскошь заоблачная. «А идти все равно надо, - безнадежно напомнил себе Лонси. – Надо выбираться».

С тяжелым вздохом он встал и поплелся вперед. Оставалось только надеяться, что галлюцинаций больше не будет. В конце концов, он достаточно пробыл на свежем воздухе.

Свернув за угол, в очередной узкий и мрачный переулок, Лонси увидел вывеску. Надпись на ней сделали не на риеске, а на языке местных, аллендорец ее не разобрал. Дверь под вывеской была полуоткрыта, и внутри горел свет. «Ну вот, - со смутным облегчением сказал себе маг. – Есть тут и магазины, и питейные заведения, просто не на главной улице. Таков, наверно, обычай. Любопытно, откуда родом здешние жители?..» Впрочем, Лонси, до смерти измученного и все еще потного от пережитого страха, всерьез волновало только одно – как отсюда выйти. Вывеска, дверь – это значило, что кто-то ждет посетителя, простой живой человек бесхитростно зарабатывает деньги. Наверняка хозяин знает риеску – как же иначе он сможет иметь дело со сборщиками налогов? И подсказать дорогу не откажется…

Дверь чуть скрипнула и словно бы шире растворилась навстречу, когда Лонси поднялся на единственную ступеньку перед нею.

И он вошел.

 

 

Судя по виду и запаху, это была лавка экзотических товаров, притом экзотических для самих рескидди. Неудивительно, что магазинчик, запрятанный так глубоко в переулках, оказался предназначен не для вездесущих путешественников, а для местных жителей. Лонси почти улыбнулся, раздумывая, почему хозяин открылся так рано, ведь до самого вечера ему здесь не стоит ждать покупателей… впрочем, может, он еще и не закрывался.

Аллендорец шагнул вперед.

Ряды причудливых масок, похожих на диковинные черепа, смотрели со стен; то здесь, то там среди них тускло поблескивали темные лезвия странно изогнутых ножей. Деревянный пол украшали сложные, прихотливо вьющиеся узоры; они выплескивались на стены и языками пламени подымались к самому потолку. Узоры эти отдаленно походили на схемы заклинаний, но Лонси был все же образованный маг и намек на схему мог усмотреть в любых каракулях… Под потолком висели чучела животных и птиц. На полках, уходивших вглубь помещения, стояли рядами загадочные предметы: статуэтки, шары в бронзовых когтях, цветные фонарики, подобия выточенных из дерева замков или небывалых животных, пирамидки и кубы, покрытые все тем же узором, безлистные искривленные деревья из самоцветных камней. Истинным назначением всех их, вероятно, было украшение комодов или туалетных столиков. В тяжелых подсвечниках горели толстые свечи; их было так много, что огонь наверняка пылал благодаря Третьей магии, а вовсе не воску и фитилю. Тяжелый удушливый запах стоял в лавке; в нем смешивались смрад дешевого табака, дух сохнущих трав, благоухание ароматической древесины с Востока, тошнотная вонь гнили и грязи. Но этот запах, хоть и был крепче некуда, удивительным образом не лез в ноздри и не дурманил голову, в отличие от дымов привокзального кабака. Да, пахло скверно; но как-то ненавязчиво.

- Эй! – осторожно позвал Лонси. – Эй…

Он подумал, что если в лавке горят свечи, значит, хозяин уж верно рядом. Свеча – не электрическая лампа, просто так не оставишь, особенно здесь, среди соломы, дерева и ветоши. Одной искры хватит, чтобы от лавки вскоре остался один пепел…

- Здравствуй, - отозвались ему.

Лонси вздрогнул и обернулся.

Ему стало стыдно: хозяйка была здесь с самого начала, но он не заметил ее, сидящую в тени, и с большим интересом оглядывал ее лавку, в то время как никаких покупок делать не собирался.

- Госпожа… - пролепетал он.

Она откинула голову и, сощурившись, оглядела его.

Невероятно толстая и очень немолодая, хозяйка не была старухой: слово это как-то не прилеплялось к ней. Платье, лишившееся цвета от грязи и старости, туго сидело на ее тучном теле, лицо было грубо размалевано, в зубах дымилась трубка на длиннейшем мундштуке. Женщина сидела за массивным, источенным жучками столом в углу, привалившись спиной к расписанной стене. Странные предметы высились на столе грудами, грозя обрушить его в труху; только перед хозяйкой оставалось немного места, и там она медленными движениями что-то раскладывала.

Лонси сглотнул. Вид у женщины был неприятный, почти жуткий.

- Госпожа, - набравшись храбрости, проговорил он, - вы не скажете… как выйти из этих мест к вокзалу?

- Какому вокзалу?

- Международному.

Жирные веки приподнялись, темные глаза снова обшарили фигуру Лонси. Маг сутулился и с несчастным видом смотрел в пол.

- Зачем тебе вокзал? – спросила торговка. – Ты же никуда не едешь.

Лонси поперхнулся.

- Я… почему вы так решили?

Женщина улыбнулась и ответила с неожиданной мягкостью:

- Те, кто уходит, выглядят иначе.

- Да? – пробормотал Лонси, теряясь, - настолько заметно…

Жирная торговка выглядела странно и выражалась странно – была вполне под стать своей лавке. Маг понимал, что продавец экзотических подарков для хорошей торговли и сам должен иметь экзотический вид, но после всех волнений, после видения рескидди в доспехах он готов был испугаться даже этой таинственной толстухи.

- Ночевать-то есть где? – вдруг спросила толстуха обыденно и дружелюбно и стала с удвоенной энергией что-то перебирать и раскладывать.

- Н-нет… - невольно выговорил Лонси, уставившись на нее. От сердца отлегло: хозяйка лавки все-таки была обыкновенной женщиной и даже, может быть, с добрым сердцем…

- Звать-то тебя как?

- Динрем. Динрем Леннерау.

- А-а… - неопределенно протянула толстуха и вытащила трубку изо рта. – Поиздержался, Динрем?

Все же странно она разговаривала и непонятно, чего хотела. Имени своего торговка так и не назвала. Впрочем, Лонси долго проработал в салоне и умел любезно беседовать с дамами, каким бы тяжелым характером те ни отличались. Его, сказать по совести, и в салоне-то держали из-за этого. Найти мага потолковей было куда как просто, но Лонси мог в несколько фраз умилостивить клиентку, на которую все остальные уже готовы были применить кое-что из Второй магии.

- Можно и так сказать… госпожа, - смиренно отвечал он.

- Хочешь со мной сыграть?

Лонси моргнул. До странности же ему в последнее время везет на игроков. До сих пор он не замечал, чтобы в Рескидде кто-то был одержим азартом.

- Сыграть? – недоуменно переспросил он. - Во что? В «палочку»?

Женщина хмыкнула, с насмешкой покосившись на него.

- Нет, - сказал она, - нет. Вот, хочешь, подойди, посмотри.

Медленно, деревянными движениями, как зачарованный, Лонси шагнул к ней.

Торговка давно не мылась и стирок тоже устраивать не любила; запах от ее платья уличал ее. Пористая ее кожа лоснилась, дешевая краска осыпалась с век и ресниц. На риеске торговка говорила хорошо, но на рескидди не походила ничуть. Волосы она красила травяной краской в темно-рыжий, брови и ресницы – в черный, и природного цвета было уже не различить.

На столе перед нею лежали прямоугольные листки тонкого картона размером в ладонь, богато разрисованные тем же узором, что пол и стены; позолота осыпалась с них. Лонси никогда не видел такой игры.

- Скучно мне, Динрем, - сказала толстуха, поправляя свои листки. – Одна я.

- Одни? - повторил Лонси; он предположил, что пожилая дама захочет пожаловаться, и угадал.

- Скучно мне, - повторила торговка уныло и подняла на мага мутноватые глаза в засиненных краской веках. – Сижу тут одна. Все меня бросили. Дочь моя, засранка, не любит мать. Навестит, так только если ей надо чего. Ни поговорить, ни уважить... Мальчиков моих совсем испортила. Не хотят со мною играть.

Не было на свете двух женщин более непохожих, нежели эта безымянная полубезумная южанка и мать Лонси, государственный маг Тевилия Кеви, урожденная Антор; но лицо матери встало перед его глазами. Сухая, строгая, с запавшими щеками, мать стояла посреди большой залы и произносила слова, от которых Лонси хотелось исчезнуть, пропасть, раствориться, не оставив по себе памяти. Узнав, что встал вопрос об аннуляции его диплома, мать пришла в отчаяние и впервые за десятилетия потеряла над собой контроль. Возможно, она и не хотела говорить то, что сказала, но они с отцом действительно так думали. Они всегда думали одинаково.

- Дурные дети – это большое горе, - тихо сказал Лонси.

Торговка вздохнула.

- Это верно, - кивнула она. - Что, Динрем, огорчал матушку?

- Я не...

- Нехорошо.

Несколько мгновений она перебирала листки, а Лонси стоял рядом, молча терзаясь неловкостью, нахлынувшей, как дурнота. Он словно провинился в чем-то перед торговкой. Лонси чувствовал себя глупцом, и торговка это поняла.

- Ну что? - сказала она, наконец, посмеиваясь. - Сыграешь со мной? Глядишь, поразвлечешь меня, а я тебя и отблагодарю.

Маг поднял на нее глаза. Надежда насторожилась внутри, точно собака, но крепли и опасения. Чем дальше, тем больше Лонси подозревал, что торговка немного не в себе. Жжет свечи среди соломы, открывает лавку ни свет ни заря, зовет случайных прохожих играть. Не моется. Она даже не спросила, не хочет ли Лонси что-нибудь купить. Конечно, если она готова заплатить ему за какие-нибудь достойные услуги, это большая удача в его положении, но…

- Не бойся, - сказала она, вновь прикусывая мундштук. – Тебе ведь нечего проигрывать.

- Что? – прошептал Лонси.

- Нечего проигрывать, - повторила торговка. – Ничего и не проиграешь.

Лонси помялся.

- Я с радостью развлеку вас, госпожа, - сказал он, решив хотя бы разузнать для начала побольше. – Но… я не знаю правил.

Она засмеялась. Смех был низкий, как у мужчины.

- Это-то и хорошо, - сказала она. – Что за интерес играть с тем, кто знает правила?

Лонси не понял ее, но подобные неловкости умел вежливо заминать.

- Вы предпочитаете играть на интерес или ставить что-нибудь? – спросил он.

Женщина перекинула трубку с одной стороны рта на другую.

- Я обычно ставлю интерес, - ответила она. – Мало кто играет на деньги или вещи.

Лонси потер лоб в смущении, которое было наполовину притворным.

- Прошу прощения, госпожа, - сказал он, - но что же поставить в ответ? У меня ведь действительно ничего нет.

Женщина рассмеялась снова, открыто и добродушно; Лонси даже невольно улыбнулся. Мало-помалу легче становилось на сердце. Со смутным удивлением он осознал, что совершенно не хочет спать, соображает ясно, голова больше не болит, а кости не ноют.

- Глупый, - сказала женщина почти ласково, – да разве я хочу что-то выиграть? Я просто поиграть хочу. Ты сюда забрел случайно, усталый, и играть согласился не в свое удовольствие, а только ради меня. Я это ценю. Чего бы тебе хотелось? Выбирай. У меня есть все.

Лонси смущенно обвел взглядом полки. Конечно, товаров у толстухи множество, но все это бесполезная рухлядь. Ему сейчас нужна звонкая монета, а торговля тут вряд ли идет бойко, и неловко просить денежную ставку, если сам ничего не ставишь в ответ…

- Э-эй, - сказала женщина, благодушно посмеиваясь. – Я же сказала, что играем на интерес. И коли уж ты согласился играть, то выбирай настоящий интерес.

- Как это? – недоуменно спросил Лонси.

Женщина встала. Заколыхалась необъятная юбка, замигали фонарики на полках, повернулось вокруг своей оси чучело птицы под потолком.

- Чего ты хочешь? – спросила она. – Чего тебе не хватило, когда раздавали дары? Что сделает твою жизнь радостью?

Голос ее прогрохотал, как отдаленный гром, и показалось, будто в лавке стало темней. Лонси почувствовал, что у него затекла спина. Хотелось в уборную.

- Вы хотите сказать – о чем я мечтаю? – робко спросил он. В том, что женщина – сумасшедшая, он уже убедился. Безумная толстуха, которой хватает ума содержать лавку, то ли гадательный салон, то ли магазинчик ненужной мелочи; должно быть, у нее иногда случаются приступы, но она безобидна, и поэтому ее не помещают в лечебницу. Понятно, отчего дети редко навещают ее, хотя конечно, это все равно очень дурно с их стороны.

- Как угодно, - сказала сумасшедшая. – Может, и так. Ну?

Лонси кусал губы. Не слишком-то ему хотелось раскрывать душу перед невменяемой торговкой, но подходящей изящной лжи на ум не шло, а мечта его была проста, так проста и обыкновенна, что и сказать не стыдно. То, чего не хватило Лонсирему Кеви, когда раздавали дары…

...«Что я здесь делаю? – внезапно подумал он в изумлении. – Что я говорю? Зачем это я?»

Не стоило отвечать, не стоило продолжать этот разговор, свернувший, как сам Лонси недавно, в дикие закоулки, но женщина смотрела пристальным насмешливым взглядом: казалось, что-то темное исходит из ее глаз и сгущается тенями в углах комнаты. В сумраке оживали и искажались маски – разевали рты, таращили пустые глазницы; мерцала, плыла и ползла вверх по стенам странная роспись. Лонси запоздало понял: он уже говорит то, что подумал.

- Я хотел бы быть сильным магом, - сказал он.

Женщина ударила ладонью по столу, с довольным видом наклонилась к Лонси. Глаза ее азартно сощурились, жирно намалеванные губы раздвинулись в улыбке. Тяжелый запах немытого тела наплыл, словно ударил по лицу, и Лонси стоило громадного труда не отшатнуться.

- Сильным? Очень сильным? – полуутвердительно повторила она. – Самым сильным?

«Сильнее Оджера Мерау», - подумал Лонси и вдруг с диким стыдом понял, что произнес это вслух.

Женщина улыбалась. Желтые зубы покрывал мутный налет. Вонь делалась нестерпимой.

- Это хорошо, - сказала женщина и положила свою трубку на подставку. – Потому что мои мальчики совсем испортились. Ты очень кстати, Лонсирем.

«Я не говорил ей своего имени», - вспомнил Лонси, но удивляться было уже бессмысленно, да и не мог он больше удивляться: в глазах все плыло и заволакивалось тенью, тень, как дым, ползла в мысли, и сердце его было в тени. Нечто подобное он испытал, когда смотрел на доктора Тайви во время совещания у принцессы, но то чувство ни в какое сравнение не шло с теперешним: теперь он словно отделился сам от себя, и новый Лонси нес с собой прежнего словно поклажу, никак не будучи связан с ним.

- Я рад послужить вам, - сказал он. – Госпожа, но хотя бы как начать игру, вы мне объясните?

- А что тут объяснять? – удивилась она. – Это всякому известно.

- Да? – переспросил Лонси; кажется, он совершенно разучился удивляться. – Я, наверное, проиграю, - подумал он вслух.

- Я не проигрываю, - подтвердила женщина с улыбкой.

- Жаль, - проговорил Лонси и поторопился извиниться: - простите. Всякому хотелось бы исполнения своей мечты…

Женщина расхохоталась. Теперь в ее оплывшем, как свеча, лице, не было и намека на душевную болезнь.

- Что ты! - сказала она. – Никак решил, что мне интересно отыграть у тебя собственную ставку? Глупый! Зачем мне скупиться? Нет.

И она подошла к нему вплотную, показавшись еще выше и толще, чем вначале. Заглянула в глаза, точно высмотреть хотела что-то на самом их дне. Лонси подташнивало от запаха ее тела и дыхания, но он терпел.

- Нет, - повторила толстуха. – Сначала я дам тебе то, что ты хочешь, а потом поиграем. Так-то, Лонсирем, Маг Выси.

Сердце Лонси вздрогнуло и остановилось.

 

 

Неле вдохнула и выдохнула. Каждый глоток воздуха был тяжелой работой, и каждая мысль тоже.

«Завтра я умру», - подумала Неле.

Мир вовне вращался посолонь, а тот мир, что жил у нее под сомкнутыми веками, темный и полный кошмаров, шел в обратную сторону. Звуки внешнего мира сливались и обретали цвет, превращаясь в странные светящиеся ручьи и сполохи. Веки не поднимались, рук и ног она не чувствовала вовсе, но разум еще не отказал ей, хотя ощущения притекали к нему медленно, искаженные и нераспознаваемые. Неле слышала, как ходит по комнате аллендорец, ругается сквозь зубы, стучит и шуршит чем-то; она перестала понимать чужой язык, перестала узнавать вещи по звуку, но скрип перекошенного нижнего ящика шкафа заставил волоски на ее коже приподняться. Много времени прошло, прежде чем Неле вспомнила, что в том ящике хранились деньги. «Теперь ночь, - подумала она. – Лонси целый день искал работу. Он должен теперь спать. Он взял деньги и ушел».

Жесткая кровать мягко покачивалась, медленно поворачивалась противусолонь, до головокружения, до мучительной сухой тошноты; очень хотелось пить, но не получалось поднять руку, сказать слово. Да и некому было теперь это слово услышать.

«Он ушел», - поняла, наконец, Неле. Она не могла восстановить в памяти последнего разговора Лонси с Элатом, но смутно помнила, что лечить ее больше не будут. Темные тинистые волны, захлестывавшие ее во время приступов, становились все выше и плотнее, скоро они должны были вовсе удушить ее. Тогда она умрет.

«Мирале умерла», - вспомнила Неле.

Болезненно яркая картина мелькнула перед глазами, пучины беспамятства расступились, выплеснув пену бреда. Юцинеле снова была в Нижнем Таяне; она сидела на низкой каменной ограде и смотрела на зеленеющий вдали склон – на родильную хижину под шатровой крышей. Там собрались лучшие в Таяне повитухи, самые умелые и опытные, самые удачливые. Любимая жена Демона доносила его дитя и теперь рожала – вторые сутки рожала и не могла родить. Она уже не кричала, детского крика тоже не слышалось из хижины, но старухи все не показывались в дверях, и значит, Мирале была жива.

Итаяс ждал. Он не пил брагу, как пивали другие мужья, ожидая исхода; он сидел в доме и играл точильным бруском. Все, что было в его покоях железного и режущего, уже могло располовинить волос. Ни слова не слышали от Таянского Демона, и сыновья Арияса от младших жен, его единокровные братья, не решались заговаривать с ним.

Луна поднялась высоко. Была полночь, когда старшая повитуха вышла из хижины и, заметно пошатываясь, медленно направилась по тропинке вниз. Итаяс не стал дожидаться, когда старуха пересечет границу села. Нарушая обычай, он встал и пошел ей навстречу. В руке его был обнаженный меч.

Неле думала: брат знал, что так будет.

Он встретил старуху на полпути и повел назад, взяв под руку. Так и следовало сделать, просто обычай требовал от мужа дожидаться повитухи на пороге дома, но старая знахарка почему-то попыталась уйти от бестрепетной хватки Демона и потом, уже утратив надежду, шла за ним, спотыкаясь, повесив на грудь седую голову в тяжелом уборе.

Они скрылись в хижине, и только тогда донесся оттуда едва слышный крик.

Увидев, что зачала от него прекрасная Мирале, что носила во чреве и в муках исторгла пред очи людей камана, Итаяс убил повитух. Существо, воспринятое ими, он унес из хижины и сбросил с обрыва в пропасть. Потом говорили, что дитя не было похоже на человека.

Мирале прожила еще два дня; она так и не пришла в себя.

Юцинеле долго оплакивала ее. Она имела право делать это открыто, ведь Мирале была ей не чужой, но сердце требовало уйти ото всех и таить горе. Мирале снилась ей, бледная, с волосами путаными и бесконечными, как у злой утопленницы. Неле приходила на ее могилу и говорила с ней. «Ты теперь вместе со своим милым, - упрекала она. – Со своими братьями. Что тебя на земле держит, что не упокоишься никак? Оставь меня», - и Мирале качала головой. Волосы ее струились, как рыбацкая сеть в воде, грозили оплести Неле и увлечь туда, в незнаемое.

«Завтра я умру», - подумала Неле.

Ее уже не тревожило, достойной окажется ее смерть или какой иной. Слишком измучила ее лихорадка, чтобы думать о таких вещах. Лонси ушел… «Ты не виноват, - мысленно сказала она магу в минуту краткого просветления. – Ты все сделал. Не умирай».

Мир вовне, за преградой запекшихся век, становился светлее; близилось утро, раскрывались врата огненного дня, последнего из тех, что боги отмерили ей. Мука отступила на шаг, чуть ясней стало в голове, и Неле попрощалась с миром, сказав ему, что он вовсе не плох.

потом ей стало холодно. Неле решила, что это и есть смерть, и даже успела порадоваться, что от нее не больно, когда начертанное и завершенное заклятие выгнуло ее дугой; в пересохшем горле заклокотало, спекшиеся ресницы расцепились, и сначала в глазах стало темно, чернее ночи, а потом опять начало светлеть.

Это заклятие было куда сильней тех, что чертили над нею прежде. Намного сильней. Короткие судороги волнами проходили по телу, но не причиняли боли, казались даже приятными. Потом как будто в груди Неле открылась дверца, и болезнь вымело из нее, как ветер выносит из отпертого дома сор и труху; а там – вот, словно бы свежая вода, холодная до ломоты, заструилась в ее тело-дом и сквозь него, и вокруг…

К Неле вернулось зрение. Она еще задыхалась, руки и ноги подергивались мимо ее воли, но свободно текли мысли, и глаза видели ясно.

Утренний свет был изумрудным, в самом деле зеленым, цвета весенней листвы; осязаемый, свежий, благоуханный, он драгоценным убором парил вокруг. Схема заклятия горела над обнаженной грудью Неле, в десять раз ярче самой яркой, что видела девушка прежде, от нее шли сладостный холод и радость, и жажда жить, а за схемой, держа ее на кончиках пальцев, следил бог.

Глаза у бога были зеленые.

Неле приоткрыла рот, пытаясь что-нибудь сказать ему, и из весенней лиственной темноты за его спиной показалась темнокудрая женщина, такая же невероятно красивая, как зеленоглазый бог. Женщина положила на лоб Юцинеле прохладную ладонь, улыбнулась и сказала богу на риеске:

- Мори, ты сумасшедший. Но ты добрый сумасшедший, и я ничего не имею против.

 

 

6.

 

Время близилось к полудню, и было очень тихо, куда тише, чем ночью, потому что южане торопились трудиться; вскоре всякая работа станет невозможной, люди разойдутся по домам и уснут в тени... Я стоял на балконе, ежился под ледяным дыханием климатического заклятия и смотрел на плавящуюся под солнцем Рескидду.

Поднялся я глубокой ночью, чтобы до наступления жары съездить за город, к языческим святилищам. Храмовый комплекс, посвященный доарсеитскому пантеону Юга, находился в превосходном состоянии, издалека даже мог сойти за действующий. К сохранению памятников старины рескидди прилагали огромные усилия; первые исторические общества появились так давно, что сами стали памятниками. Но время неумолимо брало свою дань. Возраст святилищ перевалил за семитысячелетний рубеж; арсеитство, безмерно древняя религия, коренилось в культах еще более древних.

В архаической башенной архитектуре даже взгляд дилетанта мог угадать те смыслы и закономерности, которые позже, отшлифованные до ясности совершенства, засверкают в арсеитских церквах. Шагая по каменным плитам проулков, я издалека распознавал здания, виданные на книжных иллюстрациях. Здесь воздвигался алтарь Ордузет, богини грозы, госпожи семидесяти тысяч молний, там – Уллейрат, военачальницы небес, и перед каждым походом по этим улицам текли кровавые ручьи, а в воздухе повисал сладковатый дымок – в храмах закалывали и сжигали рабов... Здание, лишенное башни и похожее на огромную плаху – святилище Фиррат, богини морового поветрия и смерти. Обладатель богато разукрашенного храма, Ванусен, бог веселья, в мифах представал скорее богом коварства. Проблеском света в этой череде свирепых образов был Огусен, добрый бог плодородия; перед его храмом, как тысячи лет назад, зеленел маленький цветник, за которым ухаживали ученые, жившие прямо в городке.

Сложившийся пантеон и гигантский храмовый комплекс знаменовали сложившуюся государственность Рескидды; им предшествовали культы отдельных племен, потонувшие в песках руины и еще тысячелетия истории. Голова кружилась, стоило заглянуть в эту бездну времени. Лаанга в качестве памятника старины, пожалуй, мог с ней сравниться и превзойти ее, но он был не вполне человеком, и история его тоже не была человеческой. Историю Рескидды строили люди. Обычные люди. Рескидди. Такие, какими задумала людей Арсет.

Сейчас Рескидда отсчитывала «столетие тишины». Чистокровные рескидди на время утратили обычную агрессивность. За время своего существования величайший на земле город многое успел понять о законах собственного бытия. Власть южан могла распространиться от края до края мира, спустя несколько веков – умалиться едва ли не до кольца древних стен, а через пару столетий Рескидда снова владычествовала. Цариц ее мало волновал сегодняшний политический вес. Они больше заботились о сохранении традиций, оберегали уснувшие на время силы Древнего Юга, зная, что через два или три поколения умонастроения сменятся и потребуется новая Имана Рескидделат.

Монумент Иманы я тоже осмотрел – из паровика на обратном пути. Его я уже видел прежде, когда приезжал в Рескидду ребенком, он входит в обязательную программу каждого зеваки-путешественника. По мне, так «новый жестокий стиль», в котором работал ваятель, уродует Древний Город не меньше бесконечных закусочных. Говорят, что именно так Имана – точней, Эманэа, она была родом из Ософа – выглядела в действительности: низенькая, толстая, некрасивая деревенская баба с глазами навыкате. История ее жизни представлялась куда романтичней ее внешности. Не выдержав издевательств, пятнадцатилетняя рабыня бежала от своего отца и хозяина; полумертвую, ее нашли в пустыне бандиты, и остаться бы девушке в той пустыне растерзанным трупом, не окажись налетчики родом из Рескидды. Эманэа дали вдоволь воды и взяли с собой. Как-то на привале главарь банды играл с приятелем во «взятие крепости», сложнейшую тактическую игру, которая впоследствии выродилась в пресловутую «палочку». Эманэа смотрела. Она, по-видимому, была от рождения не совсем вменяема, или же повредилась умом от жестокого обращения в родном доме, но она совершенно не понимала, как должно вести себя с людьми. Она стала вслух подсказывать бандиту ходы. Другой на его месте попросту убил бы ее; рескидди же, поняв, что девчонка – отличный игрок, продал Иману какому-то вельможе, любителю развлечений ума, а тот чуть позже подарил ее царевне Энгит. Своенравная Энгит потащила Иману с собой в поход, и из похода рабыня вернулась приближенной советницей... Примерно так это описывалось в путеводителях; настоящая история, как всегда, была намного занятней. Любопытно, однако, что ни происхождение, ни безумие, ни отталкивающая наружность не помешали Имане стать одной из любимых героинь Рескидды и символом ее славы. Такой всенародной любовью у нас в Уарре пользуется генерал Эрдрейари. В легендах Древнего Юга Иману превосходит только Ликрит Железноликая.

Согласно одной из легенд, настоящей матерью Железноликой была Ордузет, верховная богиня языческого пантеона.

...Говорят, во время «столетия тишины» истинный характер рескидди проявляется в полукровках. Я склонен был в это верить. Принцесса Лириния Аллендорская и уаррская Тень Юга были достаточными тому доказательствами.

Вернувшись из поездки, я до позднего утра обсуждал с Эррет новый закон о цензуре, а потом она отбыла по каким-то таинственным делам, прихватив с собой Данву; кажется, возвратиться красавицы намеревались не раньше ночи.

- Мы идем по лезвию бритвы, - сказал я Эррет, дочитав проект закона. – Опасно дозволять газетчикам болтать что вздумается, коли уж отношения с Западом становятся все сложней, но само по себе принятие этого закона может послужить поводом для инсинуаций.

- Неплохо бы намекнуть Аллендору, что с нашей стороны это жест доброй воли, - сказала Эррет.

- И им стоит выступить со встречной инициативой, - согласился я. – Но как?

Эррет подумала немного.

- Одного из террористов, прикормленных моим муженьком, звали Сандо Улари. - Она усмехнулась. - Да, почти тезка... Его благополучно повесили. Но у него осталось целое гнездо сестер и братьев. Его младший брат Вилендо, правовед-недоучка, испугался преследования, бежал в Ройст и пишет там теперь политические пасквили. У него острое перо, его охотно печатают. Полагаю, если мы обратимся к правительству Лиринии с изящной жалобой, нам не откажут.

- Не откажут. Это мелкое дело. Но прецедент появится. Мне по душе эта идея, Эррет.

- Экстрадиция господина Улари-младшего – акт государственного флирта, - определила Эррет и хихикнула.

Она уехала, а я остался в тишине и покое с документами, которые тени передали из Тысячебашенного с помощью аппарата дальней связи.

Это новое изобретение трудно было переоценить: если прежде за миг преодолеть огромные расстояния могла только Пятая магия, то теперь по крайней мере слова из страны в страну несла последовательность сигналов, основанная на несложной Третьей. Аппараты распространялись едва ли не стремительней собственных сигналов, и для передачи секретных сведений уже приходилось использовать шифр.

Но с делами я быстро покончил и даже растерялся с непривычки: обыкновенно они занимали куда больше времени. Бесчисленные посетители, просители и советники остались в Кестис Неггеле. Возникни нужда, они бы, конечно, и оттуда добрались до меня, посредством поезда или того же чудесного аппарата. Только нужды не было и не могло быть: император Морэгтаи не покидал Данакесты.

 

 

Две недели назад господин Кайсен представил мне новые доказательства собственной преданности и ценности Дома Теней как структуры.

Подтверждая его ходатайство об аудиенции, я обдумывал слова Онго. Генерал говорил о чудовищной ошибке на пути долга и о том, как трудно идти, сознавая ее. Он на собственном опыте знал, как узок становится после этого путь, как тяжел страх упустить что-то еще, и при этом не понимал, отчего я считаю возможным доверять Великой Тени. Полагаю, несравненный Онго все-таки немного лицемерил – точнее, был небеспристрастен. У шестого сословия имеются собственные представления о чести, пускай дворянину они кажутся уродливыми. Своего криводушного преемника, он же предшественник, господин Кайсен живьем разобрал на части при помощи пилы и стамески.

Андро Улентари... Я много размышлял о его судьбе, пытаясь понять его. Двести лет назад Эрдрейари писал о другом человеке, но строки обретали новое звучание:

 

Шепотком, вокруг да около

Ходит ветер злых вестей.

Слышно, выкормили сокола

В змеином гнезде.

И остался птицей в сердце он,

Только под землей

Обернулись перья серые

Стальной чешуей.

Откупайся красным золотом,

Головы поднять не смей,

Как покажется над городом

Крылатый змей...

 

Если же подозревать худшее, и все это – заговор, убийство, назревавшая смута – с самого начала было замыслом Андро Улентари, то повторить схему низложенный князь не сумеет: слишком узнаваемо и слишком опасно. Пусть моя власть над шестым сословием кажется зыбкой, о власти Эррет такого не скажешь.

Эррет говорила, что среди теней Кайсен превратился в легенду при жизни, даже в пословицы вошел. От одной из них я не мог отделаться: «Дедушка не зол, дедушка суров. Когда дедушка очень суров, многие умирают».

…Ивиль следовала за ним как истинная тень – немо, неотрывно. Кайсен, казалось, не обращал на нее внимания, но то, что Тени Востока он дозволил ждать себя у дверей императора, свидетельствовало о многом. «Девочка влюблена», - шепнула мне Эррет с полуулыбкой. Я поначалу удивился, а потом вспомнил, что дом Улентари этим славится: что далеко ходить – родной дядюшка Андро в возрасте шестидесяти пяти лет женился на горячо любившей его юной особе.

- Не думал, - сказал господин Кайсен, - что есть причина, способная собрать вместе Теней сторон света, кроме восшествия на престол нового императора и начала войны.

- И вы правы, - ответил я. – Вы прекрасно знаете, о чем речь, господин Кайсен.

«Речь о войне, - подумал я, - которая не должна начаться».

- Мы готовы служить, государь. – Старец сложил пальцы на трости.

Я помедлил. Мелькнула мысль: надо приказать Кайсену убрать агентов Западного луча из Лациат. Я запретил Эрдрейари хозяйничать там, и если Великая Тень начнет дразнить генерала своей властью, очередной схватки не миновать. Полезно знать, что думают каманары, но спокойствие внутри империи мне дороже. Последствия столкновения двух столь могущественных людей непредсказуемы.

- Я хочу знать о настроениях в Аллендоре и о том, что намерена делать Лириния, - сказал я. – Потом распоряжусь относительно вашей работы.

Кайсен поклонился.

- Ждите в саду, - велел я. – Я буду через минуту.

Отец говаривал, что государь во время исполнения своих обязанностей не должен видеть разницы между главой княжеского дома и последним уличным шпиком: для императора, олицетворяющего высшую справедливость, все его подданные равны. Я мог звать к себе кого угодно, просто личная приемная моя не годилась для широких совещаний. Но официальная Данакеста была большим, чем главная резиденция дома Данари, она была священной твердыней для всей уаррской аристократии, и присутствие в этих чертогах даже одного господина Кайсена смертельно оскорбляло князей. Не то чтобы я разделял чувства напыщенных стариков; в конце концов, если говорить о достоинстве крови, Андро Улентари на многих из них имел право смотреть свысока. Но выказывать благорасположение шестому сословию в ущерб первому я не имел права.

Я сложил в ящик отцовские письма, запер секретер и на минуту остановился перед деревянным глобусом. Провел кончиками пальцев по лакированному скользкому боку. Тяжелое тело глобуса повернулось, чуть скрипнув.

Уарра…

Даже в модели ее пространства казались бескрайними. От Меренгеа, от берегов ледяного океана на севере до огненных степей Нийяри на юге; в прошлом году южная граница империи переместилась вниз по карте до самого Хораннета, и должно быть, через пару поколений мы выйдем к горячим водам Экваториального моря. Еще раньше княжество Рейи на Западе перестало быть пограничным: за ним простирался уаррский Чаарикам. Рудная сокровищница Нийярских гор истощилась за столетия добычи, теперь империя получила бесценные кладези Лациат. Огромные Восточные острова, едва ли не пятая часть имперской территории, за два века неразрывно слились с доминионом; князья еще лелеяли память о самовластии, но сердца пахарей обратились к Данакесте. Я убедился в этом, когда в Хоране имел дело с восточными корпусами.

У Аллендора есть поводы для опасений.

Но нас разделяют высочайшие горы мира, непроходимые льды и мертвые пространства пустынь. Географическое положение Аллендора не дает ему расти вширь по суше – королевство уже подступило к берегам Зеленого океана на западе, рвется в Лациаты на востоке, а на юге граничит с Ожерельем песков. В отличие от Уарры, у Аллендора нет непокорных провинций и мятежных князей. Несколько лет назад, до того, как умы заняло высшее лето, газеты писали, что правительство Аллендора готовится колонизировать берег огромного безлюдного материка за Зеленым океаном.

Лучше бы они, право, занялись этим материком.

Поверхность глобуса чуть золотилась. На нем не обозначили городов и стран, но я и во сне мог бы прочертить на земной поверхности границу Уарры. Вот она, моя Бездна, которой я готов добровольно, с улыбкой отдать все силы, душу и кровь и даже покинуть ее навсегда, если это будет для нее благом… Разве она не прекрасна?

Я улыбнулся, смахнул пылинку с земной оси и вышел из комнаты.

 

 

Эррет по самой природе своей не могла разделять сословные предрассудки. Насколько я понимал, с Данвой она находилась в отношениях почти дружеских. Узкая тропинка вела к приречному саду, теснясь меж благоуханных стен можжевельника и вьющихся роз; проходя по ней, я услыхал обрывок беседы – разумеется, не случайно, высшие тени не могли не почувствовать мое приближение. Нетрудно было догадаться, почему им потребовался такой свидетель, и, входя под оплетенную розами арку, я улыбался.

- Наконец-то Данва будет работать, - флегматично говорил Ларра. – А то все я, да я. Отпустили бы меня, в самом деле. У меня в Ройсте имя, у меня клиника, у меня практика…

- Можно подумать, у меня дел мало, - проворчала Данва.

- Пациенты, - печально добавил Тень Запада. – Я собирался писать книгу о своей методике терапии…

- Когда я стану Великой Тенью, Ларра, - утешил его Анартаи, - первое, что я сделаю – отправлю тебя на незаслуженный отдых.

- Ты не станешь Великой Тенью, Анартаи, потому что у тебя неправильная мотивация.

- Да, - сказала Эррет с наслаждением, - доктор прав.

- Что значит неправильная? – возмутился Анартаи. – Какая должна быть?.. Ларра, я тебя ненавижу!

- Я тоже люблю тебя, Анари.

- Стыда у вас нет, - мрачно сказал господин Кайсен. – Особенно у тебя.

Кому была адресована сия сентенция, я так и не узнал, потому что именно в этот момент показался им на глаза. Разговор оборвался. Все, кроме Эррет, поднялись.

Я поприветствовал их, разрешил садиться и сам опустился на каменную скамью у фонтана.

- Ларра! – коротко приказал старец.

Тот меланхолично поднял глаза.

- Государь желает услышать о результатах работы, - сказал Кайсен.

Тень Запада помолчал, собираясь с мыслями. Он снова напускал на себя похмельный вид, в этот раз без должной проникновенности. Анартаи со скучающим видом любовался своими руками, расписанными так же густо, как и лицо. Даже непристальным взглядом я насчитал на нем не менее восьми демонов и почувствовал себя неуютно. Конечно, я имел дело с людьми еще более опасными: тот же господин Кайсен, не сомневаюсь, без труда мог совладать с любым своим подчиненным. Но знаки Тени Севера бросались в глаза, и я невольно оценивал их не как властитель, а как офицер. Чтобы справиться с господином Анартаи, требовался полк истребительной авиации.

Я перевел взгляд. Данва, сладко заулыбавшись, скрестила руки под грудью и положила ногу на ногу. Тень Востока Ивиль единственная, несмотря на дозволение, осталась стоять – безмолвный страж за спиною Кайсена; огромные кошачьи глаза ее были неподвижны, как у статуи.

- В Аллендоре, - совершенно равнодушно начал Ларра, - в качестве доктора Тайви я имею честь входить в особую комиссию, созданную для исследования заявляемого Воина Выси, а также управления им.

Услыхав это, на миг я едва не утратил хладнокровие. Я уставился на Тень Запада несколько пристальней, чем требовало вежливое внимание, поторопился сделать каменное лицо и краем глаза заметил, что остальные последовали моему примеру. У Данвы и Анартаи мина вышла перекошенной; я понял, что и для собратьев Ларры деяние это из ряда вон.

Я был восхищен.

На редкость приятно сознавать, что твоя тайная стража способна… на что только она не способна. Для подобного не годилось даже слово «успех» - это был триумф.

- В нее также входит госпожа Эмерия, Великая Тень Аллендора, - продолжал Ларра, - поэтому я исполняю роль двойного агента. Государь, я не могу манипулировать самим Воином, попытка повлечет за собой немедленный провал.

Я приподнял ладонь; у меня и в мыслях не было отдавать подобный приказ.

- Однако я наблюдал за теми, кого Ассамблея отправила к усыпальнице, - сказал Ларра. – Заявляемая неполноценная замена, юный маг невысокой квалификации и девочка… по неясной пока мне причине на эту роль избрали горянку из Таяна, дочь Арияса. Я уверен, что выбор этот не случаен, и буду продолжать изыскания. Сейчас первое, что я имею сообщить: после пробуждения Воина Аллендор поторопился избавиться от исполнителей, причем не в физическом смысле. Мне удалось поставить на юношу метку, отчего мы уже знаем, что приказ ее высочества Лиринии выполнен и молодые люди действительно едут в Рескидду.

Я мельком глянул на Эррет; глаза ее расширились.

- Второе, - сказал Ларра, - из области предположений. Вероятность того, что заявляемый действительно является Воином, крайне низка. Я склонен полагать, что это один из демонов старшего поколения. Но распечатать усыпальницу, возведенную Каэтаном – весьма трудная задача. Юноше она была не под силу, могу поклясться. Горянка не владеет магией. Из этого следует, что либо там был кто-то еще, либо закономерности происходящего нам до конца не понятны. Это все.

Я разглядывал зеленоватую воду в чаше фонтана, кожей чувствуя напряженный взгляд Эррет. Мы с нею знали о происходящем больше теней. Но если наши догадки верны и Та, что любит играть честно, действительно сделала свой ход в игре – что было ее целью? Легкоуправляемый демон станет Воином Выси, и если Аллендор действительно не хочет войны, ее не будет. Зная от Лаанги о склонностях Той, можно предположить, что либо это некий обманный ход и истинных его последствий мы еще не увидели – либо Аллендор просто лжет.

Но зачем Лиринии понадобилась дочь Арияса?

…Тень Запада молчал.

- Полагаю, следует продолжать изыскания, - проскрипел господин Кайсен.

- Я благодарю вас, Ларра, - внятно сказал я. – Ваши сведения полезней, чем вы сами думаете. Могу ли я предложить вам награду?

Передо мною крест-накрест пронеслись быстрые, как молнии, взгляды: Ларра покосился на Великую Тень, господин Кайсен что-то ответил едва приметным прищуром.

- Я счастлив служить Уарре и государю, - Ларра встал и поклонился. – Награды не нужно.

Я понял.

- Почтенные, - сказала Эррет. – Полагаю, вам известно, что основная цель, ради которой мы снова собрали вас в Данакесте, иная.

- Известно, - за всех ответил Великая Тень. – Государь покидает Уарру и хочет сохранить отъезд в тайне.

Я ждал, молча глядя на него.

- Мы соблюдем трон, - глухо сказал Кайсен, разглядывая свою трость, - подобно тому, как армия соблюдет границы. Ручаюсь в этом жизнью. Анартаи!

Бесфамильный растянул губы в усмешке и поднялся со скамьи. В глазах северянина искрилось злорадство, но предназначалось оно, очевидно, Ларре. Ларра, впрочем, остался невозмутим.

Чего нельзя было сказать обо мне. Мало кто сумел бы сохранить самообладание, наблюдая за тем, как жутковатая, противоестественно измененная внешность падает с тени, подобно истлевшей тряпке, и под ней обнажается иная, болезненно знакомая, та самая, которую каждое утро видишь в зеркале при бритье… мое собственное лицо, покрытое излюбленными знаками. Серьга и перстень с печатями императорского дома. Моя усмешка, бесы подери, сонная и со стороны, пожалуй, глуповатая… в отличие от женственной змеиной улыбки самого Анартаи.

Император посмотрел на меня с довольной ухмылкой и сделал каменное лицо.

Я сидел как стукнутый.

По поводу случившегося я чувствовал какую-то детскую обиду, и обидней всего было за мундир. С помощью своего заклятия Тень Севера повторил даже его, со всеми отличительными знаками, шитьем и полковничьими погонами.

- Выправка, господин Анартаи, - не без ехидства сказала Эррет. – Постарайтесь не показываться подданным стоя, особенно со спины. Государь – боевой офицер.

Я мрачно промолчал; ехидство Эррет предназначалось мне в той же степени, что господину-тени.

- Надо ли мне напоминать, - продолжала Эррет, улыбаясь, - что на трон Уарры садятся только с моего согласия?

- Я всего лишь щит для законного государя, - исключительно смиренно сказал Анартаи.

Господин Кайсен, устроившийся в сторонке на припеке, вид имел весьма хмурый; я покосился на него и вспомнил про стамеску. Дедушка был достаточно суров.

- Господин Кайсен доверил вам опасную миссию, - сказал я Тени Севера. – Я полагаюсь на вас, господин Анартаи. Рассчитывайте на мою благодарность. Госпожа Данва, в скором времени наша с Эррет защита станет всецело задачей Южного луча. У вас есть вопросы?

- Авиаполе в Рескидде хорошо охраняется, - сказала Данва, глядя на меня как кошка на мышь. – Если вы, государь, намерены прибыть по воздуху, стоит изменить внешность. Но я бы порекомендовала разрыв пространства. У меня готовы все схемы, так что это выйдет быстрее и безопаснее.

- Нет, - сказала Эррет. – Маги Рескидды благодаря близости к Истоку очень сильны. У вас есть легенда прикрытия, госпожа Данва, а для нас ее выстроить не получится. Я не владею магией вовсе, а государь не имел достаточно времени практиковаться. Мы прибудем поездом. Надеюсь на вас.

Тень Юга встала и поклонилась.

 

 

Теперь я размышлял – за неимением других занятий. Можно было, конечно, взяться за научные труды, прочтение которых я, как думалось, отложил на десятилетия, но чем жарче становилось за стенами гостиницы, тем тяжелей было сосредоточиться, несмотря на то, что постояльцев оберегала климатическая магия. Большинство рескидди в это время попросту укладывались спать. Привычки к дневному сну у меня не было, и я бездельно бродил по пустующим апартаментам, дозволяя мыслям течь своим чередом.

В планы мои входила встреча с госпожой Лумирет, но старушка царица вместе с мужем совершала деловую поездку по городам Ожерелья. Моя поездка не была сугубо деловой, и я не стал экономить время, подгадывая прибытие к ее возвращению.

Не то чтобы отдых и инкогнито успели мне наскучить, но слишком много сил и времени оставалось для пустых раздумий, и было мне неспокойно. Что замышляют аллендорцы? Чего хочет полукровка Лириния, в которой бодрствует кровь воинственных женщин Юга? Отец считал, что принцесса – зрелый политик, бешеный характер матери не возобладает в ней над разумом. Пока он был жив, я совершенно доверял ему и не видел причин с ним не соглашаться. Но множатся слухи, и все громче звучат льстивые хвалы аллендорских газет – «наша Ликрит», «наша Имана»… Уж не есть ли это бессознательное стремление Выси-Аллендора к войне с Бездной? И зачем Лиринии дочь Арияса? Я подумал, что навязчивое желание Ройста заменить истинных исполнителей высших функций может иметь непредсказуемые последствия: их Атергеро – энергетическое существо, и что, если рядом с ним вдруг пробудится настоящий Воин? Зачем Лаанге нужно было столь таинственным образом отсылать меня из Кестис Неггела? И сколько этому суждено длиться? Если мировая война не может начаться в мое отсутствие, не значит ли это, что мне придется всю жизнь провести вне Уарры? Мысль была здравая, но тоскливая, и сменялась второй такой же: если я решу выйти из игры, меня заменят. Я бы сам себя заменил.

Меньше всего в этом собрании головоломок я понимал Лаангу; на его счет я не имел даже гипотез. Единственное – я был уверен, что послан в Рескидду не для заключения союза (это можно было бы осуществить и без личной встречи), не для расширения кругозора и даже не потому, что Магу Бездны захотелось послать императора. Детские загадки со знаками тревожили меня, в особенности «ладья мертвых» и «звездный доспех»: смысл их до конца так и не раскрылся.

С «ладьей» я прежде связывал Онго, но чем дальше, тем больше сомневался в этом. Конечно, Эрдрейари был бесценным советником и несравненным военачальником – но он остался в Уарре. Совета касаемо Рескидды я от него получить не мог. Другого же столь великого и мудрого мертвеца я не знал. Возможно, знак говорил не о непосредственном совете, а о решении, которое я мог отыскать, размышляя о деяниях древних. Здесь я возвращался к витязям и витиям Рескидды, но вместе с тем и к портретам в малом зале совещаний в Данакесте. Ирва и Аргитаи, проповедница и завоеватель… но что я должен был найти во всех этих историях?

Одно меня радовало: перед отъездом я нашел Онго в самом радужном настроении.

Номинального главу Военного совета, генерала Вилендо Мереи, еще отец отослал из Хорана в Меренакесту, наказав сидеть дома. Не то чтобы я это одобрял. Князь Мереи должен был стать моим тестем. Эрдрейари, после пробуждения беспокойный и злой, унизил его, отчитав как мальчишку, император Данараи фактически объявил ему опалу, а потом его любимая дочь трагически и нелепо погибла… ходили слухи, что генерал повредился рассудком. Тем не менее, отец решил не назначать нового главу Военного совета. Официально будучи только консультантом, Онго Эрдрейари командовал армией империи; решившись поднять одного из величайших исторических деятелей, неразумно было отстранять его от дел.

 Генерал восседал за огромным столом в своем кабинете и медленно, с видимым удовольствием переписывал какую-то бумагу.

Я тотчас догадался, какую.

- Вот и выяснил, что я – это я… на обоих берегах бытия, - приметив меня, экспромтом сказал Онго.

Я улыбнулся.

- Тебя, может быть, удивляет, Мори, почему я так много значения придаю своим литературным опытам, - сказал генерал, собирая и комкая разлетевшиеся по столу черновики. – Поверь, это отнюдь не прихоть. Я давно изучил себя. Есть некая глубинная связь между хорошей стратегией и хорошим стихотворением, но если в первой нужно учитывать бесчисленное множество факторов, то второе – все на ладони. Когда я складывал строки, как кирпичи, то и решения мои лишались блеска. Постыдно, если победой ты обязан одной только доблести своих солдат. Я опасался, что мой талант остался в могиле и Лаанга вернул Уарре только громкое имя Эрдрейари, за которым ничего нет.

- Ты написал то, что нравится тебе самому, - понимающе сказал я.

- Да, - ответил Онго почти мечтательно, - да.

 

 

«Хоть что-то хорошее произошло», - подумал я.

…В южной части Рескидды, вдали от озер, этот час уже причислялся к «макушке дня». Угасающий ветер шевелил листву деревьев и относил вдаль веселые голоса детей, игравших внизу на лужайке. Кто-то держал голубятню неподалеку. Молодые птицы, уже подросшие, но еще не такие ловкие и быстрые, как взрослые голуби, кружились над кронами, то и дело опускаясь передохнуть.

Я прошел в комнаты, уселся в кресло и подтянул к себе Легендариум.

Этот текст я знал так хорошо, что чтение не требовало сосредоточения; достаточно было скользить глазами по строчкам, чтобы они сами собой начинали звучать в мозгу. К тому же где-где, а здесь изобиловали великие мертвецы, самая память о которых превратилась в мудрый совет. Я поймал себя на детской привычке раскрывать книгу посередине, чтобы сразу угодить в разгар мировой истории – на сказания о Арсене, о Подвиге, о пророчестве Ирмерит… только не о сотворении мира. Сколько раз я читал Легендариум уже взрослым, но до сих пор жило в памяти: прабабка склоняется надо мной и осторожно отнимает книгу, которую семилетний я стащил с ее полки и открыл, как водится, на первой странице. «Не надо, милый, - говорит Ирва очень ласково, но так твердо, как умеет только она, бывшая государыня и доныне высокопоставленная священница, - не надо… Там страшно».

Я снова подумал о том, что в Рескидде есть один вполне живой человек, способный указать мне путь.

Младшая Мать.

Но глава всех арсеитов вот уже много дней пребывала в глубочайшем сосредоточении в одном из закрытых покоев кафедрального собора Рескидды. Никто не смел потревожить ее. Рескидди надеялись, что в своих размышлениях Акридделат Третья обретет надежду, поговаривали, что Младшая Мать вот-вот сделается Предстоящей, и вскоре Церковь обретет новую благодать. Однако столь длительное затворничество внушало и опасения. Высшее лето стояло на пороге, и пусть сейчас Рескидда была освобождена от его власти, но совершенно остаться в стороне не могла. Явления Акридделат и первой после великого размышления проповеди ждали, как царского манифеста.

Я тоже ждал – смиренно, как и все прочие. Здесь я не имел власти.

Страницы Легендариума скользнули под пальцами.

«Старшая Мать была сама, - прошептали многотысячелетние строки. – Будучи, не нуждалась в ином. Не нуждаясь в ином, все извела из Себя». Лицо писца встало как въяве – дочерна загорелая кожа, добела выгоревшие волосы, бесстрастные голубые глаза: Предстоящий Джесен, составивший первые три сказания. Древний язык казался ломким и бледным, словно золото из гробниц: «Первым Рескит создала Солнце»…

 

 

- Нет, нет и нет, - донесся голос Эррет. – Ты запамятовала, никак? Здесь не уаррская провинция.

- Везти сюда людей из Уарры – глупость, - хмуро отвечала Данва. – Только на то, чтобы привыкнуть к климату, уходит лет пять. А еще обычаи, на которые натаскать нельзя. Каждое имя отнимает столько ресурсов, что…

- Это не значит, что ты имеешь право распоряжаться жизнями чужих граждан, - отрезала Эррет.

Данва фыркнула.

- Не в смысле «не имеешь права прекращать их», - небрежно уточнила Эррет. – Потом, Фиррат, сколько это будет стоить?

- Вы и не думаете экономить на армии, но почему-то все время норовите сэкономить на шестом сословии.

В беседе возникла напряженная пауза.

- Норовите? – странным голосом переспросила Эррет и процедила, понизив тон. – Выбирай выражения, тень.

- Вот как? Стоило упомянуть о деньгах, я стала не только бесфамильной, но и безымянной, - хмыкнула Данва, очевидно, ничуть не задетая.

Что-то в прихожей упало с грохотом. Я проморгался, потянулся и переложил книгу с колен на стол.

Не люблю, когда женщины ругаются.

Данва и Эррет обе умны как бесовки, у обеих железная воля, обе предпочитают действовать силой, а не слабостью. Две государственные дамы сцепились по вопросам бюджета и военного присутствия на Древнем Юге. И все равно кажется, будто истинная причина свары в том, что у одной красивее ноги, а у другой объемистей бюст…

Эррет распахнула дверь и возмущенно объявила:

- Мори, вообрази! Эта милая дама желает иметь под рукой собственный тренировочный лагерь.

- Ну и что? – спросил я и потянулся еще раз.

- Лето между Яневой и Неи и лето между Дженнерет и Джесай – это два очень разных лета, - с вызовом сказала Данва.

- Детей для обучения предполагается брать в приютах Рескидды, - добавила Эррет, вскинув брови в нехорошей гримасе.

Приюты?.. я вспомнил и мрачно искривил рот. Когда мать хочет избавиться от ребенка, то продает его в шестое сословие. Церковь строит приюты, священство настаивает, чтобы право заботиться о сиротах безоговорочно отдали ему, и всякий нравственный человек с этим согласен. Не согласны лишь тени – и матери. Второе, благороднейшее сословие вырастит и воспитает дитя, но оно отказывается сохранять тайну рождения и, конечно, ничего не платит... Проклятие и позор Уарры. С этим боролась еще Ирва при жизни – прошло столетие, а никто так и не предложил решения, которое удовлетворяло бы всех.

Но в Рескидде положение с приютами иное. Данва темнит.

- Каким образом? – спросил я. – Они граждане Рескидды.

- Это мое дело, - сказала Данва.

- Нет, это не ваше дело, - сказал я.

Спросонья я мыслил туговато и выражался несколько прямей, чем обычно.

- Это вопрос международного права, - добавил я. – Могу объяснить проще: в Рескидде нет сословий и нет понятия «незаконнорожденный».

Данва поморщилась. Кажется, я выразился неясно.

- Рескидди не любят чужаков, - мрачно сказала она. – Почитают себя высшей расой. Темноволосых рескидди не бывает. Критерий для отбора людей в Южный луч – только светлые волосы. Это весьма нелепо, плохо отражается на эффективности. Сеть работает не так, как могла бы.

- Если сеть, работающая в городах Ожерелья, в частности, в Рескидде, будет состоять из чистокровных рескидди, - сонно сказал я, - рано или поздно контролировать ее начнут рескидди же. И тогда у нас не станет сети в городах Ожерелья.

Данва поперхнулась и умолкла. Я подумал, что конфликт правовых систем – не то, что первым придет в голову тени. Шпионские соображения ей ближе, а потому понятней.

Фиррат поклонилась.

- Простите, господин, - сказала она. – Дозвольте уведомить. Вас с госпожой Эррет окружают три эскортных кольца, если что-то понадобится, дайте знак. Мы готовы служить. Разрешите вернуться к исполнению моих обычных обязанностей.

Я несколько растерялся от такой перемены тона, недоуменно воззрился на Данву и кивнул. Эррет ухмылялась. Данва еще раз поклонилась и оставила нас наедине.

- Эррет, - сказал я осторожно, - что это с ней?..

Та уставилась на меня со странным выражением на лице и вдруг расхохоталась так, что ей пришлось сесть.

- Что с ней? – повторила моя возлюбленная. – Мори, ах, Мори!.. Кстати, что это? – Эррет дотянулась до стола и глянула на обложку книги. – Ты здесь без меня осмелился заниматься духовным совершенствованием?

- Нет, - честно признался я. – Как истинный рескидди, я спал.

Эррет застонала от смеха и упала на диван лицом вниз.

- Вот оно что… Мори, - сказала она, отсмеявшись, – спросонья ты ужасно суров, милый мой. Твой батюшка так разговаривал, когда бывал не в духе. Бедная Данва просто испугалась. Впрочем, не смущайся. Им полезно устраивать разнос время от времени. У тебя это хорошо выходит. Немедля оказывается, что все задачи решены, а трудности исчезли.

Я вздохнул.

- Надо, наверное, и мне устраивать разнос время от времени. Может, из этого вышел бы толк. Но кто же на такое способен…

- Я, - Эррет окончательно развеселилась.

Я не мог с нею не согласиться, и только полюбопытствовал:

- А тебе?

- Лаанга.

- А Лаанге?

- Каэтан.

- А Каэтану?

- Совесть Каэтана, я так думаю.

- Как сложно устроен мир, - проворчал я и улыбнулся.

Эррет поцеловала меня в лоб.

- Что же, - сказала она. – Если ты всю макушку дня благостно проспал над Легендариумом, сейчас самое время тебя кормить и просвещать.

Я заподозрил неладное.

- Что? – опасливо переспросил я. – Эррет, что ты задумала?

- Уарре нужен просвещенный властелин, - со вкусом объявила та, вывернувшись из моих объятий. Направилась к гардеробу, но на полпути остановилась со словами: – Бесы подери! Если Данва решила оставить меня без камеристок, то сама будет…

Скольких проблем благополучно избегаешь, не заводя привычки к личной прислуге!.. Чем старше я становился, тем больше убеждался в мудрости отца. Впрочем, бедной матушке, урожденной княжне Рейи, так и не удалось приноровиться к полувоенным обычаям императорского дома. Отец приказал казначею не стеснять матушку в средствах, терпел ее бесчисленных приживалок, но она все равно чувствовала его неудовольствие и очень страдала. Я и в Хоране предпочитал не пользоваться услугами денщика. У Эррет особые отношения с роскошью, она способна естественно принять любой быт, но здесь и сейчас мы с нею были богатыми молодыми супругами, землевладельцами из Сердцевинной Уарры, и изображать скромность, а тем паче, скупость Эррет не собиралась.

Но в наши дела недопустимо было впутывать лишних людей, в особенности тех, кого не связывали присяги и клятвы. Роли служанок исполняли молодые девушки-тени, и нынче утром они, испросив дозволения, удалились – видимо, за указаниями.

- Выйди на террасу, - сказал я, улыбаясь, - и щелкни пальцами: что-то мне подсказывает, что твои камеристки ждут на крыше, или в некоторых столь же неожиданных местах. Но я со всей ответственностью заявляю, что свою темноту буду защищать как зеницу ока!

- Хорошо прожаренный кусок мяса, - сказала Эррет, распахнув дверцы шкафа и задумчиво разглядывая свои наряды. – Местное молодое вино. Много жуков, Мори – на самом деле много жуков.

Наверно, все три кольца нашего эскорта слышали, как я сглотнул.

- А потом ты сопровождаешь меня на концерт Музыкального общества, - голосом, не терпящим возражений, закончила Эррет. – И только попробуй уснуть!

 

 

Она была неумолима и беспощадна.

Эррет полагала, что в области искусств и вкус мой, и кругозор оставляют желать лучшего. Я и сам так полагал. Я искренне соглашался с тем, что это упущение стоит исправить. Но увы! Усилия отыскать в моей душе те тончайшие материи, что чутко отзываются высокой драме, сложной музыке и классической живописи, неизменно оказывались тщетны.

Проще говоря, мне было до зевоты скучно.

Я недурно знал историю искусств, различал стили, помнил имена творцов, но творения их не оказывали на меня должного воздействия. Они казались интересны как составляющая исторического процесса, и не более. Эррет хмурилась и безнадежно качала головой. Однако терпение ее еще не иссякло. «Способность внимать и сопереживать, - заявляла она, - подобна мышце: ей требуются упражнения». Не то чтобы я упорствовал из принципа, но вкус самой Эррет был настолько утонченным... Понятно, что в ее возрасте и с ее интеллектуальной мощью удовольствие можно получать лишь от наивысших, полных сконцентрированной мысли образцов искусства. Я не думал, что когда-либо дотянусь до нее и, откровенно говоря, считал, что и пытаться не стоит.

- Эррет, - издалека начал я, хотя знал, что сопротивление бесполезно, - право, тебя вполне устраивало, что государь Данараи всем видам искусства предпочитает военные парады.

- Он был безнадежен, - сообщила Эррет, пристально осматривая шитье на рукаве.

Я немного помедлил и осторожно спросил:

- Может быть, я тоже безнадежен?..

Эррет глянула через плечо; вид ее был так суров, что я прикусил язык.

- А как ты предлагаешь скоротать эту ночь? – с неожиданной легкостью спросила Эррет. – Царица в Истефи, Младшая Мать неведомо сколько еще пробудет в затворничестве, с делами на сегодня ты закончил. Неужто намерен в такой чудный вечер обсуждать правила для цензоров?

Я засмеялся.

- Чудные вечера располагают к другим занятиям, - игриво проговорил я, приблизившись к ней, - возможно, подлежащим цензуре... в определенном смысле. – Я обнял Эррет за талию, провел рукой по копне жестковатых волос и поцеловал маленькое ушко. – Разве это не веселей?

- Нет.

Я выпустил Эррет из объятий; прекрасное лицо ее окаменело.

- Я обижена на тебя, Мори, - сказала она печально. – Конечно, я тебе не невеста, но неужели я не заслуживаю хотя бы четверти такого внимания?

Я закусил губу.

Не стоило об этом напоминать.

Теперь мне следовало просить прощения, и еще – просить не говорить больше о моей невесте... С точки зрения династического брака Северная Звезда устраивала Эррет, она готова была утвердить княжну Мереи в качестве императрицы, но лицом к лицу предпочитала с ней не встречаться. Взаимоотношения императора с Эррет – не то, что остается в истории, но как-то я рискнул спросить у отца, не будет ли зла от того, что Эррет не благоволит Аливе. Тот удивился. Я тоже удивился, обнаружив, что отец считает Эррет исключительно политической силой, не имеющей человеческих чувств. «Так полагали и твой дед, и прадед, - сказал он. – Если для тебя, Морэгтаи, она другая, тебе следует быть втройне осторожней».

- Прости меня, - сказал я.

Эррет улыбнулась одной стороной рта. Медлительными, деревянными движениями она прошла к софе и села, ссутулившись, глядя в пол. Я опустился перед ней на колени и взял ее руки в свои.

- Я знала, что нельзя, - сказала Эррет.

Я пожал плечами.

- Она умерла.

Эррет глядела на меня со странным выражением.

- Нельзя всю жизнь сокрушаться, - сказал я. – Она была очень хорошая. Но Уарре по-прежнему нужна императрица. А ты – Эррет, и любой женщине придется делить меня с тобой.

Эррет грустно усмехнулась.

- Мори, - сказала она, - всем уаррским государыням приходилось делить мужей со мной, но... сейчас другое, понимаешь? Я никого никогда так не любила, как тебя. Смешно, правда? Я старше твоей столицы, для меня твой сказочный Аргитаи – мальчишка, а ты подавно младенец. И я люблю тебя и ревную, как женщина мужчину. Это плохо. Я не знаю, что из этого выйдет.

Я вздохнул.

- Все будет хорошо, - сказал я, потому что обязан был это сказать. Потом поднял Эррет и прижал к себе; она спрятала лицо у меня на плече.

- Сейчас мы позовем теней и велим им тебе служить, - сказал я. – А потом пойдем есть жуков. А потом, так и быть, слушать музыку. А потом будем говорить с Лумирет и Акридделат. А потом вернемся домой и будем жить долго и счастливо.

Эррет откинула голову, и я поцеловал ее в губы.

- Да, - сказала она. – Ты прекрасен, Мори. Пойдем есть жуков.

 

 

Слова мои сбылись: щелчка пальцев оказалось достаточно, чтобы наши тени явились. Впрочем, номера по обе стороны от наших апартаментов, равно как этажом выше и ниже, были заняты охраной – чему удивляться.

На редкость прелестная оказалась у нас охрана, ни дать ни взять букет цветов: три девушки, двое юношей, все – не старше восемнадцати лет. Данва, помнится, ворчала, что приходится отбирать людей по цвету волос; похоже, по цвету волос эскорт и отбирали. Насколько я знал, внутреннее эскортное кольцо обеспечивало нам не столько безопасность, сколько удобства; не исключено, что в число последних входило и услаждение глаз. Девочки были отменно хороши: не по-здешнему хрупкая золотая блондинка, статная красавица с ореховыми волосами, прелестница с локонами цвета розового янтаря… Серебряноголовые мальчики казались похожи, как братья; стоило мне подумать, что в компании не хватает только кого-то огненно-рыжего, как таковой явился, скользнув на террасу через карниз. Вышла целая палитра, не только художественная, но и этнографическая. Народ рескидди много тысяч лет назад сформировали несколько кочевых племен; сложение и цвет волос до сих пор свидетельствовали о том, кровь которого из них проявилась наиболее полно.

- Напоминаю, - шепнула Эррет мне на ухо, - что внутренний эскорт традиционно можно использовать как гарем.

От неожиданности я поперхнулся и закашлялся. Эррет захихикала.

- Ты с таким оценивающим видом их рассматриваешь, - сказала она.

«Вот бесовка, - подумал я в сердцах и присовокупил: – Любопытно, что эти мрачные светлокудрые создания о нас думают». Лица у юных теней были совершенно непроницаемые. Эррет спросила у девочек, умеют ли они укладывать волосы, после чего в сопровождении сумеречного цветника удалилась в спальню пред зеркала. Я отправил старшего из серебряных подогнать к подъезду гостиницы паровик, младшего – заказать столик, рыжего отослал движением брови и вышел на террасу.

Заклятие, нанесенное на крышу, ослабело за день и лишь изредка дышало холодом; крепнущий ветер нес прохладу озер. Город пробудился, все чаще и чаще по улицам проносились паровики... Шурша подолом роскошного платья, вышла Эррет, встала рядом со мной. От нее так и веяло умиротворением и довольством. Уже смеркалось; вплетенный в корону ее кос алмазный венец сверкал, точно пригоршня живых звезд.

- Ты не станешь писать знаки? – спросила она.

- Возможно, стоило бы, - сказал я. – Но мы и так отличаемся от местных – оба темноволосы. Не хочу привлекать лишнего внимания.

- Ты прав, - сказала Эррет, - я тоже не стану. Рескидди находят наш обычай варварским и смешным. На себя бы взглянули!

 

 

Мы поужинали в «Свитке», игрушечном золотом домике на берегу озера Джесай. Место было выбрано неудачное: слишком уж хорош оказался вид из окна. За темно-бирюзовой гладью озерных вод, по которой, словно самоцветные бусины, рассыпались прогулочные лодки, высилась едва освещенная, почти неразличимая в тумане громада кафедрального собора. Южная традиция сосредоточений была столь же стара, как южные культы. Рескидди не усматривали в ней ничего особенного: кто-то решал, что ему необходимо поразмыслить, остальные спокойно занимались своими делами. Любуясь собором, я не мог отогнать мысли о предстоящей встрече с Младшей Матерью. Первосвященница была человеком, но звание приравнивало ее к богиням.

От таких мыслей мне жук в горло не лез.

В конце концов я запретил себе думать о делах и решительно отдал должное жукам.

Жуки здесь были превосходны. Эта мясная порода водилась только в окрестностях Великих песков, попытки разводить ее у нас не увенчались успехом даже в жарком Нийяри; в Кестис Неггел жуков везли под сберегающим заклятием, что не могло не отражаться на вкусе… К тенсакте подали не только белый и черный соусы, но и целый набор разных специй.

Эррет смеялась.

- Люблю смотреть, как мужчина ест, - сказала она. – Но право, Мори, не жадничай. У тебя такой вид, будто ты готов слопать всех жуков в округе.

- Я съем всех жуков на своем пути! - воинственно провозгласил я.

- Да, - ехидно отвечала Эррет. – Вместе с сяжками и надкрыльями.

Я приуныл.

Она до самой смерти будет мне это вспоминать.

В преддверии Весенних торжеств отец вызвал меня из Хорана: он желал, чтобы я, наследник трона, сопровождал его на праздничном выезде. «Народ должен видеть будущего государя», - сказал он; ни он, ни я тогда не подозревали, как скоро я приму корону… За мною выслали атомник, и через несколько часов я был в Данакесте. Матушка разрыдалась, увидев меня, а батюшка расцвел и выругался от восторга. Утром начинались торжества. Я отправился отдыхать и приводить себя в порядок, а матушка, не зная, чем только мне угодить, решила на время забыть о здоровом питании и приказала поварам наготовить для меня жуков, да побольше.

В Хоране я изрядно огрубел, как в привычках, так и в манерах; проголодавшись в пути, я преспокойно отправился за едой прямиком к кухарям, не дожидаясь, когда накроют на стол. На кухне я обнаружил чан с неочищенными жуками и, не задумавшись, стащил горсть.

Жареные надкрылья аппетитно хрустят.

А вот сырые, оказалось, ядовиты. Неопасно, самую малость, но вполне достаточно для того, чтобы весь следующий день просидеть дома, не попасть на важнейший государственный праздник, ради которого и был вызван с фронта, и таким образом остаться в живых… смешно. Я сижу здесь живой и целый благодаря нездоровому пристрастию к жукам.

Я нахмурился.

- Ладно, - проворчал я. – Едем в твое Музыкальное общество… они действительно не устраивают танцев?

 

 

По мне, музыка – такая вещь, под которую следует петь, танцевать и веселиться. На худой конец, в театре музыка тоже к месту. Добрый час сидеть неподвижно, слушая непонятно что – весьма сомнительное удовольствие.

Эррет так не считала.

Чему я изумлялся, так это количеству ее единомышленников. Казалось бы, имея столько времени, сколько его есть у Эррет, можно и скоротать часок-другой за прослушиванием инструментальных поэм. Но что здесь делали обыватели? Оглядывая зал, я находил среди публики не только магов и ученых, но и совсем простые лица. Даже пара полицейских надзирателей тут была; впрочем, их-то со всей очевидностью привели жены.

- В Рескидде нет сословий, - напомнила Эррет. – Ты сам, Мори, недавно говорил об этом. Никого не занимает то, какие развлечения приличны низшим сословиям, а каким – высшим. Личное дело лавочника – прийти сюда и слушать поэму или свернуть за угол и засесть в кабаке.

- Я преисполняюсь почтения к этому лавочнику, - сказал я уныло. – И к рескидди, у которых лавочников пускают в концертные залы.

Эррет хихикнула.

Стена по левую руку от нас полыхнула ярким, не давшим света узором, и мгновенно погасла. Я глянул в ту сторону и обнаружил худого мага в священнических белых одеждах, высоченного как каланча.

- Скоро начнут, - сказала Эррет, - вот уже звукоостановку дописали... Это и вовсе не зал, Мори, это просто музыкальная комната в модном отеле. Мы вошли через отдельную дверь, но сюда можно попасть и из номеров. Я так хотела именно сюда, потому что это концерт старинной музыки, возрастом в пять веков и больше... здесь нет случайных людей, только любители.

- Я темный властелин, - сказал я еще более уныло.

- Это поправимо, - утешительно, хотя и не без ехидства сказала Эррет. – Вот уже исполнители собираются... Мори, у тебя такой кислый вид! Подумай о чем-нибудь хорошем.

Я подумал, что люди Данвы следят за аллендорскими фальшивыми агентами: те заняты теперь какими-то делами в посольстве, и любопытно бы знать, какими.

Еще любопытнее, какими делами заняты настоящие агенты Аллендора и что за цели вообще преследует королевство. На доктора Тайви, уаррскую Тень Запада, вполне можно было положиться; я с нетерпением ждал результатов его расследования. Он уже заслуживал награды, и я давно понял, какой награды он ждет, но, увы, даровать ее мог только после разрешения ситуации, в которой мы оказались.

Четыре разновеликие флейты повели перекличку, арфисты дотронулись до струн, словно маги, готовые активировать схемы заклятий. Игрец на хрустальной гармонике в ожидании поглаживал крохотные рычажки своего инструмента. Музыка звучала странно – протяжно, безмятежно до полного бесстрастия, однообразно-светло. Я глянул на Эррет и увидел, что она закрыла глаза; слабая улыбка на ее губах была исполнена затаенной боли. Как давно Эррет слышала эту мелодию в первый раз, и сколько веков исполнялось ныне мелодии?..

Вероятно, не совсем такие мысли она имела в виду, советуя мне задуматься о хорошем. Я отвел взгляд и от нечего делать стал рассматривать музыкантов-рескидди. Они сами казались странными. Подобную светлую усталость я привык видеть в глазах священниц, но никто из музыкантов не служил Церкви... или служил, но иным образом?

Безбурная нежность, бесконечные переливы древнего напева, этот светлый тон, не менявшийся, сколько ни жди – в сравнении с ним колыбельные и те полны страсти... «Больше восьмисот лет», - уверенно определил я. В истории я разбирался лучше, чем в музыке. До того, как в Легендариум вошло пророчество Ирмерит, высочайшим переживанием арсеита считался «айин» - «радость отсутствия надежды». С тех пор, как явилось пророчество, никто уже не мог – да и не желал – достигнуть этого состояния, но не оно ли звучало в песнях тысячелетней давности?

 

Первым Рескит создала Солнце, и дети Ее играли в нем. Нежа детей своих, Она создала золото, и дети играли с ним. После Она создала песок, и дети играли… Но песок не сохранял формы; золото сохраняло форму, но не имело жизни; солнце сохраняло форму и было полно жизни, но оставалось вечно неизменным. И Арсет наскучили игры.

Когда Арсет наскучили игры, она отделилась от прочих.

 

Флейты умолкли, вступила хрустальная гармоника; ее перезвон был так сладок, что вкус чувствовался на губах, но бесконечно-светлый лад не сменился, переливы остались те же: айин, счастье обреченных...

 

Когда Арсет отделилась от прочих, ей пришла кровь. С кровью пришли сила и воля. Обретя силу и волю, Арсет пожелала создать прекрасное. И она создала человека. Но, поскольку Арсет не была сама и нуждалась в ином, она создала человека из песка, солнца и золота.

Юная и неистовая, она обладала силой и выше всего ставила красоту. Потому родились от ее воли существа красивые и вечно юные, могучие, надменные и жестокие. То были не люди; и Арсет заплакала. Со слезами пришли жалость и мудрость.

 

Бесчисленные изваяния, мозаики, фрески; звезды на шпилях церквей, летящие в небе над Кестис Неггелом, светлые громады соборов Рескидды; белые одеяния священниц. Неизъяснимо ласковый лик, склоненный над колыбелью – очи как звезды, мреющие в сирени…

 

Обретя мудрость, Арсет создала мир, в котором может жить человек: пресную воду с прохладой и деревья с тенью, и рыб, и животных. Но все это высохло и умерло, так как в мире не было ночи. Братья и сестры Арсет смеялись и поднимали песчаные бури, в то время как золото плавилось под солнцем. Увидев это, Арсет призвала силу своей крови. Призвав силу крови, она затмила солнце, чтобы стала ночь.

Был день Рескит, и стала ночь Арсет. И Рескит стала гневна.

Арсет спряталась, но братья и сестры указали ее Рескит. Рескит послала за ней огни и вихри. Арсет воздвигла горы и остановила их. Рескит взяла горы и бросила. Арсет создала океан, и горы упали в океан. Рескит велела солнцу жечь и высушить океан. Но океан пролился дождем и стали облака, снег и туман. И Рескит больше не видела Арсет.

Тогда Арсет заново сотворила все, что было прежде. В мире, наделенном благодатью ночи и облаков, и пресной воды, родились люди.

 

Розовые новорожденные и мудрые мертвецы, цари и подвижники, певцы и солдаты, громы армейских труб и библиотечная тишь; Первая и Пятая магии, мотыга и атомник, ученый, подчиняющий демона, художник, что выкладывает мозаику в храме; страшная и прекрасная дерзость небесной девочки.

 

Увидев, что Арсет обладает силой и волей, Рескит изрекла запрет. Услыхав запрет, Арсет пренебрегла им.

Увидев, что Ее воля не исполняется, Рескит окуталась гневом.

Окутавшись гневом, Она изрекла вечную смерть.

 

 

Музыка оборвалась так внезапно, что еще несколько мгновений я вслушивался в тишину, ожидая нового вступления. Но инструменты молчали; флейтисты опустили утомленные руки на колени, и слушатели нестройно, с шумом поднялись с сидений – так в Рескидде выражали почтение искусству. Эррет так и не открыла глаз.

- Мы исполнили «Музыку странника», - сказала совсем юная пухленькая арфистка; за своим изысканным инструментом она была ни дать ни взять медвежонок. – Бродячий поэт Ремисен Шеллат сочинил ее почти тысячу лет назад. К этой музыке есть слова, но ее жанр – «странствие», это особый жанр, где слова не пелись, а читались до или после игры.

Она торопливо встала, точно собиралась сделать это прежде и забыла; с улыбкой, потупившись, вышла на край низенькой сцены.

- Если бы мы с вами жили в ту эпоху, то сейчас следовало бы прочитать слова, - торжественно и смущенно сказала девушка. – Но мы решили, что интересней... решили сделать иначе. Дело в том, что не так давно... конечно, недавно по сравнению с возрастом пьесы... слова Шеллата перевели на современный язык, и на них снова написали музыку. Сейчас мы исполним современную музыку, вдохновленную теми же словами.

Выговорив это, арфистка окончательно застеснялась, вернулась на место и чуть ли не спряталась за свою арфу. С первого ряда поднялся певец – высокий седой рескидди, больше похожий на витязя светлого воинства Арсет, чем на скромного музыканта. Он шагнул на сцену и сделал знак прочим. Я порадовался: будут петь, на знакомом языке и с новой мелодией – слушать это должно быть повеселей, чем внимать древнему исступлению айина.

Прозвучали первые аккорды.

...У меня потемнело в глазах. Сердце сдавило.

Когда-то эту песню пели в Данакесте.

Были Весенние торжества – не те, что стали трагедией моего дома, а другие, за два года до тех, еще не омраченные никаким горем. Через несколько месяцев я, блестящий курсант, закончу Академию; еще через месяц Лаанга поднимет Эрдрейари, вскоре отец отправит меня в Хоран, а Комитет магии зафиксирует пробуждение высшего времени... но тогда история еще не начала свой отсчет, и в безвременной древности, в блаженном золотом веке, по Большому танцевальному залу я кружил ослепительную княжну Аливу. Тонкий ее стан изгибался в моих руках, кошачьи чуть раскосые глаза блестели беззаботным весельем; вокруг проносились разряженные пары, флейты задыхались от любви, золотые огни парили под сводами зала, отражаясь в высоких, как окна, зеркалах... Когда танец окончился, мы вышли на балкон. Празднество длилось долго, и распорядитель двора время от времени устраивал перерывы в танцах, представляя гостям различные искусства – то мимическую миниатюру, то забавную театральную сценку, то певицу или певца.

Зал сиял, а снаружи успело стемнеть; это в Рескидде Весенние торжества действительно приходятся на пору торжества весны, а в Кестис Неггеле еще лежит снег, сумерки наступают рано. В иные годы праздник проходит на трескучем морозе. Но тогда стояла оттепель, Янева и Неи успели освободиться ото льда; сугробы чернели внизу, слабый ветерок доносил запах пробуждающейся земли. Мы стояли, разгоряченные и задыхающиеся, приникнув друг к другу, я обнимал обнаженные плечи Аливы, белые как мрамор, и вокруг дышала весна, и звезды смотрели на нас; забыв о сомнениях, я спросил ее согласия – и услышал самый желанный, вымечтанный ответ...

Под серебрянооким небом, в синей весенней тьме я целовал будущую владычицу полумира, императрицу Уарры, а за высокими дверями светились огни, и пел чистый летящий голос.

 

Голубиный небосвод

Распахнулся надо мной,

И теперь я сам не свой,

Вроде прежний, да не тот.

В высоте да в синеве

Протянулись облака.

И дорога мне легка:

Всюду ласка да совет.

Я иду, и шепчет степь

Вслед: «Счастливого пути»,

И не тяжко мне идти,

И не страшно умереть.

 

 

Я встал и вышел из зала.

Не помню, оглянулся ли кто-нибудь. Лица, стены, огни – все слилось в расплывчатое пятно света, которое сменилось пятном тьмы, когда я затворил за собой дверь. В коридоре было темно и совершенно тихо – работали заклятия звукоостановки. Я потряс головой и сделал несколько шагов в ту сторону, где было чуть светлей.

Нерадостная догадка пришла: став императрицей, Алива тем самым сделалась бы Госпожой Бездны. Добрый дух, она подходила для этого меньше всего, куда меньше, чем Эррет, существо древнее и безжалостное. Та, что любит играть честно, способна заменить любого из нас, и Она всевластна; Лива погибла случайно, но кто создал эту случайность? Я тихо засмеялся. Древний айин точил золотые когти о душу. Как просто. В занебесной пропасти Немилостивая Мать пожелала Себе забавы, и что Лива, что единственная жизнь, пусть жизнь светлейшего на земле сердца, если нынче Она желает взглянуть на мировую войну...

Какое зло можно причинить врагу, который настолько огромнее человека?

По крайней мере, испортить Ей развлечение.

Мне стало почти весело.

В конце коридора через приотворенную дверь светила луна. Дверь вела на внешнюю лестницу, по которой можно было подняться на прогулочную крышу или спуститься на улицу. Там ждали прохлада и ветер, и шумный ночной город со своей жизнью. Я не хотел ни о чем думать: я уже все решил. Стоило остудить голову и немного отвлечься. Пусть я не игрок, а фигура на доске, это не значит, что я согласен отдаться на волю судьбы. Мысль должна оставаться ясной.

Я пошел навстречу луне.

 

 

Светлый луч брезжил над пустотой.

Он был как натянутая струна, как дорога, мощеная серебром; путь по нему длился бесконечно. Акридделат, в сосредоточении своем утратившая все чувства вещного мира, тем не менее, сознавала, что духовное зрение еще не открылось и луч – всего лишь иллюзия, путеводная нить, протянутая ей Средней Матерью. Она не знала, сколько времени уже минуло для ее тела, что осталось далеко позади, среди мозаик закрытого покоя, и сколько еще пройдет, прежде чем настанет пора вернуться. Здесь время текло иначе.

Тысячи тысяч лет назад там, в пустой безоконной комнатке она села на пол перед широким зеркалом, сжимая в руке письмо уаррской наставницы, Старшей Сестры Тайенет; до сей поры стояли в глазах строки, аккуратные и медлительные, как у человека, научившегося грамоте уже взрослым. «Радуйся, Мать Младшая...» На гладком, теплом полу голубого камня Акридделат долго сидела, перечитывая письмо: отрадным оно было и страшным. Потом, напоследок, подняла глаза на мозаичное изображение Арсет над зеркалом – и опустила веки.

За тысячи тысяч шагов отсюда, в вещном мире, оставалось тело Младшей Матери; из тех, кто принимал высокое звание, она была третьей, носившей имя Акридделат. История религии насчитывала тысячи лет, сотни первосвященниц сменились, но лишь единицы при жизни достигали конца пути, по которому она шла. Всякий знал эти имена – Данирут, возничая Ликрит Железноликой, пророчица Ирмерит, Акридделат Вторая.

Каждый шаг давался тяжелым усилием.

Чем дальше становился вещный мир, тем сложней было удерживать в себе память о нем. Акридделат знала: перейдя некую грань, она забудет, как возвращаться, и тогда умрет. Время от времени она ослабляла сосредоточение, чтобы вспомнить о прекрасном земном бытии, ничуть не уступавшем по красоте духовному миру. Казалось, что путь после этого становится еще трудней, но Акридделат помнила, во имя чего на него ступила – во имя того, что и вспоминала в эти минуты. Люди ее веры ждали ее, чтобы услышать. Дети ее чрева ждали ее, чтобы обнять. «Земля удержит меня, - думала она. – Люди жаждут назвать меня Южной Звездой, увидеть во мне Предстоящую. Я могу и не обрести духовного зрения, но я сделаю все для их блага».

Луч – путеводная нить становился ярким и внятным; казалось, к нему можно прикоснуться. Тихое сияние разливалось вокруг. Акридделат поняла, что истинное зрение не дастся ей в этот раз, но путь окончен.

Младшая Мать узнала знакомые, ни разу не виденные въяве черты.

В медленных вихрях света, сотканная из чистоты и непреклонная, как любовь Арсет, стояла перед ней та, что еще при жизни была названа Северной Звездой. Черные как вороново крыло волосы ее развевались, звездные искры мерцали в глазах, одеяния были – облако. Улыбка тронула ее губы, когда северянка увидала Акридделат, и немедля всякая тяжесть оставила священницу: теперь стоять на луче среди пустоты было легко, и память не таяла – разве что больше тянуло вперед, в обитель светлого воинства, чем назад, в мозаичную комнату при храме...

- Еще рано, - ласково сказала посланница.

Акридделат согласно кивнула, и только спросила:

- Как вы… там?

Северянка улыбнулась.

- Держимся, - сказала она.

Младшая Мать опустила веки.

- Многое произошло, - сказала она. – Я не прошу помощи, я прошу совета. Пятьсот лет назад мы не смогли ничего сделать. Сейчас вновь Немилостивая играет с арсеитами. Скоро император Уарры обратится ко мне за наставлением, если уже не обратился...

Лицо северянки погрустнело, и Акридделат почувствовала боль за нее. Но Звезда ничего не сказала о родной Уарре, а только подняла руку и повторила вслед за первосвященницей, бесстрастно и тихо:

- Многое произошло, Акридделат, - и добавила: - Посмотри.

«Так Данирут показывала царице лик вечной смерти», - подумалось той, когда Звезда протянула руку и чужое духовное зрение сообщилось глазам рескидди. Она увидела: нищенский угол, больное тело под грязными тряпками, маленький человечек рядом, отчаявшийся и изнуренный. Собрав пожитки, он выбегал из дома и торопился одурманиться хмелем, а потом бежал дальше, оставив умирающую ее судьбе.

- Почему он не просит помощи у священниц? - в недоумении спросила Акридделат. – Почему он не идет в храм?

- Он не знает, что ему помогут, - отвечала северянка печально. – Он не имеет веры. Он боится.

- Нас?

- И нас тоже.

Человечек бежал и бежал, и сумрак сгущался вокруг него; скоро то были уже не тени улиц Рескидды, а бессветный, безжизненный океан, который расступался, давая ему дорогу, но готов был в любую минуту сомкнуться над его головой. Акридделат замерла: почудилось, что человечек погиб.

- Нет, - сказала северянка, - он не умер. Хотя, возможно, так было бы лучше.

Призрачные события все длились под ее рукой. Исполинский воин вставал среди клокочущей тьмы, словно скала в бурном потоке; он был облачен в древние доспехи и держал в руке копье. Призраки мути и мглы рвались в стороны от него, обожженные и охваченные страхом. Вместе с призраками бежал маленький человечек, напуганный, как и они.

- Один из Витязей спустился в Цоз, чтобы подать ему руку, - сказала северянка, - но он отверг помощь.

Голос ее наполнился печалью, и тяжесть опустилась на сердце Акридделат. Она согласно покачала головой, подумав: как же черно должно быть внутри, чтобы самому, будучи в полном разуме, приравнять себя к мертвой душе Цоза!

- Он не злодей, - сказала Звезда, - он слабое сердце. Но от слабого сердца изойдет много зла.

Вдали, внизу маленький человечек бежал к черному провалу, что прокаженной глоткой распахивался посреди страшного города. Акридделат напряглась, в волнении приблизила лицо к картине.

- О нет... - прошептала она.

- Ничем не помочь, - ответила северянка. – Это уже произошло. Ты понимаешь, что выбор он сделал намного раньше. Смотри, что было потом.

Акридделат отпрянула, едва не вскрикнув. От омерзения мурашки побежали по коже. Там, в картине, ужасающая пасть конвульсивно содрогнулась и изрыгнула черную блевотину. Зараза, содержавшаяся в ней, мгновенно распространилась по всему миру. Маленький человечек, недавно упавший в пасть, стоял теперь подле нее, и немногое в нем оставалось от человека. Он походил на скорлупу, обитатель которой умер и сгнил, и превратился в яд. Кроме скорлупы, уцелело лишь слабое сердце. «Арсет сотворила человека так, что любовь может увеличивать его силы почти бесконечно, - подумала Акридделат. - Это же сердце теперь бесконечно увеличивает мощь зла...»

- Да, так, - кивнула Звезда. – Таков выигрыш Старшей Матери. Игра Каэтана длилась долго, но он только человек. Он проиграл, скоро его жизнь закончится.

Акридделат сплела пальцы. Под ладонью северянки медленно выцветало видение; она опустила руку и прямо посмотрела в глаза рескидди.

- Тогда мне потребуется помощь, - глухо сказала первосвященница. – Я укрепляю людей в вере, но мне самой ее не хватает. Я не Предстоящая. Ты была последней.

Северянка предостерегающе подняла руку.

- Не последней, - сказала она. – И не забывай: Предстоящей была Данирут, но подвиг совершила Ликрит. Я дам тебе свои силы. И еще попрошу тебя…

На этих словах ее голос дрогнул и наполнился потаенной несмелой теплотой, а черты Северной Звезды стали еще мягче, чем прежде. Она, доселе казавшаяся всезнающей, впервые прервала фразу, подыскивая слова. Акридделат улыбнулась. Теперь она смотрела на северянку не как Младшая Мать на посланницу светлого воинства, а как обычная мать – на дочь.

- Я знаю, - сказала она. – Я сделаю все возможное, Алива.

 

 

Полированный черный металл скользил в ладони ледяной змеей. Луна светила ярко, холодная и круглая, и кроны деревьев серебрились.

Я медленно спускался, держась за перила. Всюду, куда только добрались декораторы, на ветвях цветастыми бусами горели гирлянды фонариков. Подсвеченных домов окрест было столько, что казалось, Рескидда, за день напитавшаяся солнечным пылом, теперь отдает небесам свет. Вдали над горизонтом, точно череда разноцветных лун, плыли светящиеся воздушные шары.

До утра было еще далеко; я определил это по силе ветра. К рассвету ветер, рождавшийся над гладью озер, стихал. В первую минуту я порадовался, что никого нет вокруг; несмолкающий шум ночной Рескидды гудел в отдалении, а моя охрана, скрывавшаяся в тенях, оставалась невидимой и неслышимой. Мне хотелось пройтись в прохладе, хотя бы какое-то время никого не слышать и не видеть, ни о ком не думать. Но вскоре послышался смех и показалась влюбленная парочка. Я ускорил шаг и поторопился скрыться за углом.

Все столицы одинаковы: стоит свернуть с большой улицы, и город-дворец сменится городом-бараком. Позади шелестели деревья сквера, блистали огни, а передо мной были узкий темный проулок и запущенный двор. Под ногами шуршал мусор. Луна стояла в небе, но дома тонули в тени, не было даже фонарей. С усмешкой я подумал, что другой прохожий, не имеющий вокруг себя трех эскортных колец, побоялся бы углубляться в такие дебри. Проулок был пуст и тих – этого я и искал. Ветхое приземистое здание в стороне, очевидно, готовили к сносу, жителей успели расселить. Пустые окна, уже лишенные рам, смотрели тоскливо, словно окно за спиной Мага Бездны.

Вдруг свет вспыхнул.

Засияли украшения особняка, что высился в стороне, наискосок от гостиницы с музыкальной комнатой. Кто-то захлопал в ладоши и одобрительно закричал.

Работа и впрямь была хороша. Мастер не упустил из виду ни одного узорного балкончика, ни одного лепного вензеля: дом стал словно драгоценность. Мрачный захолустный угол съежился, отступая глубже во мрак. Я подумал, что когда заказчики налюбуются работой, свет ослабят: иначе, при такой интенсивности, заклятие придется переписывать каждую неделю. Хозяева веселились, доносился смех; неумелая флейта выдыхала обрывки танцевальной мелодии.

Я повернулся, намереваясь идти обратно, и взгляд мой скользнул по старому дому.

Его наполовину заслоняли кроны: часть листвы серебрилась под луной, часть перенимала золото искусственного света. Картина представала печальная и осмысленная: дом доживал последние дни, а рядом праздновали новую красоту... На углу уцелевшие рамы были распахнуты. Огни особняка просвечивали комнатку насквозь. В сухом и жарком климате Рескидды не строили высоких фундаментов, в окна первых этажей можно было без труда заглянуть. Декоративный свет заклинания имел свойство выделять детали, делая мелочи видимыми издалека.

Комната не была пустой.

Я шагнул вперед, прищурился; подсветка уже гасла, минута-другая – и здание погрузится во тьму... Внутренность полуразрушенного дома все еще оберегала редкая решетка, но препятствием взгляду стать не могла. В ждущей сноса развалине нашел приют маленький бродяжка; на нищенской постели, зарывшись в тряпье, лежал ребенок, исхудавший настолько, что даже отсюда, издалека, страшно было смотреть. «Да он болен», - подумал я. Я не мог сказать, что остановило меня в первый миг, но теперь удивление мое все крепло.

В Рескидде нет бездомных.

В городе Младшей Матери хватает госпиталей, приютов и богаделен. При каждом храме обездоленному дадут жилье и работу. Оставить без помощи больного ребенка – немыслимо.

Я щелкнул пальцами.

О причинах несчастья, коли те вдруг станут мне интересны, я разузнаю позже. Представился отличный случай употребить толпу народа, занятую моей охраной, на что-то полезное... Ребенку место в госпитале, а не здесь, нельзя с этим медлить, и не звать же, право, полицейского надзирателя. В Рескидде нижние чины любят разводить волокиту не меньше, чем в Тысячебашенном, а сейчас, увы, никто не вытянется передо мною во фрунт.

Фиррат, мою богиню морового поветрия, следовало поблагодарить за отменную выучку эскорта. Я не успел опустить руку, как серебряные братья встали по обе стороны от меня, уставившись пристально, словно пара змей.

- Что это за дом? – спросил я.

- Старый гостиничный корпус, - ответил старший. – Под снос.

- Кто там живет? Бездомные?

- В Рескидде нет бездомных, - сказал второй, подтверждая мои мысли.

- Там больной ребенок, - сказал я. – Узнать, что с ним, и подогнать к дверям паровик.

Бесфамильные исчезли мгновенно, как призраки.

Опустилась совершенная тьма; давешняя подсветка угасла, облака затянули луну. Я повременил немного, потом, не желая стоять без дела, зажег на пальцах световое заклятие и отправился к дверям сам. Кровь быстрее бежала по жилам, даже мускулы затвердели. Что на меня нашло? Негаданно я встревожился о чужой жизни, о судьбе этого беспризорного дитяти, и странным образом легче сделалось на душе, отступили собственные тревоги. «Да, - сказал я себе, - это известное средство. Любопытно! Случается же польза от чтения Легендариума: «если кто слаб, помощь ему от сильных, кто рядом»... речи Арсена, странствие шестое, песнь третья». Рескидда многолика. Наивное сердце иноземца могло ослабеть и изныть от изнуряющей печали айина. Рескидди находили тонкий вкус в своей пустынной тоске и бесконечных песнях «про смерть», - но не стоило забывать, что те же рескидди огнем и мечом проносились по миру всякий раз, когда им приходил такой каприз.

Дверь я нашел запертой и даже выругался: нетерпение росло.

- Это не ребенок, - бесстрастно сказали слева.

Я обернулся. Старший из братьев-теней смотрел на меня неподвижными глазами, белые волосы светились в ореоле моего заклятия.

- Это молодая женщина из Аллендора, - докончил бесфамильный, - больная четной лихорадкой. Она умирает.

Я не увидел, что могло бы измениться ввиду этих обстоятельств, и приказал:

- Врача, немедленно.

Юноша покачал головой.

- Поздно, - сказал он, - агония.

- Что с того? – почти рявкнул я, готовый не на шутку разгневаться. – Пишите реанимосхему.

На лице среброволосого впервые отразились какие-то чувства.

- Четная лихорадка имеет магическую природу, - проговорил он. – Универсальный модулятор не подействует. Ученая магия нам запрещена.

- Все бесы Бездны!

Младший брат, угадав еще не отданный мною приказ, ударил ладонью по двери возле замка: тускло блеснуло заклинание низшей магии, потянуло острым запахом горелой краски, замок щелкнул. Я уже взялся за ручку двери, когда из-за угла бегом вылетела Эррет в сопровождении одной из теней-служанок.

- Мори! – задыхаясь, она в тревоге ухватила меня за рукав. – Куда ты? Я думала... что ты собираешься делать?..

- Потом, - сказал я, почти улыбаясь.

Тени не владеют высокой магией.

Но я-то владею.

 

 

Юцинеле шла по городскому парку.

Вечерний ветер поднимался и дул, заставляя пыльные ветви шелестеть как морские волны. Ноги тонули в мягком мелком песке. Широкая белопесчаная аллея, окаймленная рядами кованых фонарей, вела от берега озера Дженнерет до самого Утреннего проспекта. То влево, то вправо от аллеи отбегали тропинки; ступив на них, можно было угодить в непроходимую зеленую глушь или в беседку у ручья, на лужайку с чередой ярко освещенных шатров или на маленькую сцену перед рядами скамей. Обыкновенно людей в парке было много, не то что ночью, даже в дневную жару, потому что здесь легко было найти тенистое место, а в озере все время купались. Но сейчас аллея пустовала. Только впереди деревья клонились под тяжестью светящихся гирлянд, и переливалась музыка: все рескидди ушли смотреть на кого-то знаменитого.

Песок замедлял шаги, но тут никому не приходило в голову торопиться. Юцинеле шла, задрав голову, и глазела в небо.

...Кто-то шел за ней. Уже несколько минут. Не показывался на глаза. Юцинеле чувствовала его спиной. Уловив шорох, который давал ей повод обернуться, она оборачивалась – уже два раза оборачивалась, и на третий ее подозрительность показалась бы подозрительной самому преследователю. Поэтому приходилось ограничиваться чутьем. Она шла, беспечная, никуда не спешила, и сердце ее билось ровно-ровно.

Еще несколько сотен шагов, и она выйдет в людное место. Тогда все будет в порядке. А если нет... Сайет безмолвно поблагодарила дикарку Юцинеле за ее обычай ходить с оружием. Никто не удивится, если Юцинеле всадит летучий нож в глаз вору или бандиту. Почему бы дочери Арияса не быть меткой? Играть девицу, падающую в обморок от вида крови, намного хуже. Не потому, что нравится кровь, а потому, что нельзя себя защищать.

Юцинеле остановилась. Присела на корточки и подобрала с земли блестящий камешек, мимоходом поправив боевые перстни. Музыка вдали стихла, но почти сразу зазвучала снова. Юцинеле обернулась и сощурилась, пытаясь различить в вечерней дымке берег озера.

- Неле! – окликнули ее.

От неожиданности Сайет закрутила головой и едва не упала в песок. Она вскочила и отшатнулась, в ужасе сознавая, что неверно определила направление: была уверена, что преследователь у нее за спиной, а он оказался впереди.

Перед ней, ничуть не таясь, стоял молодой мужчина. «Таянец», - подумала Сайет, увидев, что его темные волосы заплетены в косу, и нехорошее предчувствие заворочалось внутри. Юцинеле не болтлива, не нужно говорить много, акцент из ее речи убрали, но если таянец спросит о чем-то, что может знать только дочь Арияса...

- Здравствуй, - сказал таянец.

У него было тонкое чеканное лицо, очень красивое – брови вразлет, высокие скулы, прямой нос с нервными волчьими ноздрями, а глаза... глаза бледно-сиреневые, как у Юцинеле.

Сайет похолодела.

«Это невозможно, - подумала она. – Не может Итаяс оказаться в Рескидде. Он в горах, с Ариясом, они воюют с Уаррой. Это какой-то другой таянец».

Таянец смотрел на нее и улыбался.

- Здравствуй, - наконец осмелев, тихонько сказала Сайет.

И пальцы, жесткие как ястребиные когти, сомкнулись на ее горле.

Таянец швырнул ее в сторону с аллеи, в чащу; Сайет успела сгруппироваться в воздухе и не ударилась головой о дерево, как он рассчитывал. Она не была беспомощной жертвой. Мешком свалившись наземь, тень схватилась за нож и замерла, готовая вбить лезвие в плоть. Таянец сделал шаг, другой. Сайет подумала, что еще один шаг, и он окажется совсем близко – так, что невозможно будет промахнуться.

Он помедлил. Сквозь ресницы Сайет видела, что он улыбается. Лицо у него было такое, словно он читал ее мысли. У нее подводило живот. Сердце бухало о ребра. Повременив, таянец ступил вперед и мягко вынул из воздуха брошенный тенью нож – словно она передала ему его из рук в руки.

Сайет пропустила вдох. Отчаянно она рванулась назад, в гущу парка.

Ныряя под ветки, она думала, что если этот парень ловит ножи, только полный болван может ввязаться с ним в рукопашную. Сайет была Серая тень, и не из последних, хотя занималась по преимуществу игрой, подменой важных лиц, находившихся в опасности, - но горский дикарь каким-то образом оказался опаснее, чем обученный убийца-тень... это было невозможно, еще невозможнее, чем Итаяс, который зачем-то отправился в Рескидду.

К Сайет наконец вернулась способность мыслить.

Никакой это не таянец. Она усмехнулась собственной наивности, потерев ободранное горло. Это чужой агент, уаррец. Хороший ход со стороны уаррской тени – прикинуться горцем, злейшим врагом империи. Должно быть, он Белый, неимоверно опасный боец, с которым Сайет еще долго не сможет сравниться... поэтому надо бежать и выйти к Атарему, который отыгрывает этого недоделанного мага Кеви. Атарем – тоже Белый, он покажет уаррскому красавчику, чего стоят аллендорцы. Атарем должен быть где-то рядом, возле концертной сцены. Наверняка сидит в сторонке и попивает алензу.

Прислушавшись к звукам чащи, Сайет решила, что оторвалась от уаррца. Уцепившись за высокую ветку, она раскачалась и прыгнула, обрывая свой след. За трухлявой корягой бежал ручеек – совсем мелкий, пересыхающий от жары, едва-едва Сайет по щиколотку. Зачерпнув горстью, она плеснула себе в лицо и обтерла шею, а потом побежала вверх по течению.

...Сердце ее стукнуло раз под горлом и умолкло.

Сайет остановилась.

Ручей петлял, уходя в чащу, а на каменистом бережке, прямо перед нею, стоял уаррец и смотрел – с прежней жутковатой улыбкой. Он поигрывал ножом, тем самым, что Сайет в него бросила. Сайет смотрела, напрягшись, и пыталась сообразить, где и в чем сможет противостоять Белой тени. Если он так хорош с холодным оружием, может, в магии уступит? Нужно как-нибудь обязательно продержаться и позвать Атарема... Атарем появится, и все будет хорошо. Вдвоем они убьют этого беса.

Сайет проглотила комок.

«Небо молний» под «горной тишиной». Люди не услышат, Атарем почует, а уаррцу может стать жарко...

Она ничуть не удивилась, когда противник ушел от удара – в конце концов, ее целью было не достать его, а подать сигнал Атарему. Белая тень Уарры, он просто шагнул в сторону, выходя за границы, в которых действовало заклинание. Сайет швырнула ему «огненного стрижа»: простая схема не отнимала сил и давала ей еще немного времени. Сайет уже чуяла, что Атарем забеспокоился о ней и пошел сюда. Еще минута.

- Где моя сестра? - спросил уаррец.

Сайет недоуменно моргнула.

Бледные губы ее противника изгибались в прежней улыбке, не достигавшей глаз.

- Где моя сестра? - повторил он.

Сайет поняла, что он хочет выбить ее из равновесия. Конечно, он понял, что перед ним не Юцинеле, но какой смысл притворяться Итаясом? Как бы этот горец ни был отважен там, у себя в Таяне, Сайет оказалась бы ему не по зубам. Дикари не владеют боевой магией. А этот магии не боится, чует ее остро, и не боится даже Атарема, которого тоже наверняка чует.

Им предстоит тяжелая схватка.

Сайет стиснула зубы.

- Где второй? - проговорил уаррец, оборачиваясь. - Будет весело.

«Бей!» - услыхала Сайет приказ Атарема и, не думая, рванулась вперед. Уаррец смотрел в чащобу. Надо было ударить его по болевой точке, и хорошо бы выбить нож. Атарем убьет этого беса, дело Сайет – только на миг отвлечь его внимание...

Железные пальцы поймали ее горло.

Мгновенное удушье и боль не могли лишить Сайет способности драться, но то, что случилось потом, было так стремительно, что она едва различала движения, и так невероятно, что она растерялась.

Она все же выполнила свою задачу. Пускай она бесполезно осела на землю, вцепившись в руку уаррца – но она вцепилась в эту руку и привязала противника к месту. Атарему оставалось только добить его.

Неправдоподобно извернувшись, уаррец выбросил навстречу Атарему руку с ножом Сайет.

Атарем сумел остановиться в воздухе, откатился в сторону, но через его грудь тянулась теперь широкая алая полоса.

Сайет задрожала. Ее не пугало то, что ее душили, но промашка командира испугала едва не до паники. Уаррец оказался слишком быстрым.

- Ты Итаяс, - тихо сказал Атарем, и она перестала что-либо понимать.

Белая тень Атарем, невысокий и щуплый, казался слабым даже и без личины недоделанного мага Кеви, но Сайет хорошо знала, насколько он опасен. Он узнал горца; но вместо того, чтобы посмеяться и просто прирезать его, отступил на шаг. В Атареме пробудилось безмятежное спокойствие, означавшее готовность к схватке насмерть.

- Ты умеешь не чувствовать боли, - сказал горец, кивая на его рану. – Мертвецы тоже ее не чувствуют.

- Ты ищешь свою сестру, - сказал Атарем. – Она мертва.

Итаяс тихо засмеялся.

- Не пытайся мне лгать, - сказал он мягко.

- Последний раз, когда один из нас ее видел, она умирала от четной лихорадки.

- Так уже лучше. Я спросил, где она, а не что с ней.

- Я скажу, если ты отпустишь девчонку.

Пальцы Итаяса разжались, и Сайет судорожно глотнула воздуха. В ужасе косясь на таянца, она быстро поползла по траве к Атарему, держась сбоку, чтобы не стать помехой для его смертоносного рывка; тут нечего и думать, этого беса надо убить, он может испортить им всю работу.

Атарем назвал адрес.

Сайет взвизгнула от страха, когда горец снова поймал ее, ухватив за волосы, и подтянул к себе. Он играл с ней, как огромный кот с мышью. Атарем поменял стойку, не издав ни звука.

- Там ее уже нет, - сказал таянец.

- Значит, она мертва и погребена.

Итаяс склонил голову набок. На лице его выразилось неудовольствие.

- Тогда иди в Бездну к бесам, - сказал он Атарему. – Мне нет до тебя дела.

- Отдай мне девчонку.

Но таянец точно забыл о нем и не слышал его слов. Он рывком поставил Сайет на ноги и вздернул ей лицо, взяв за подбородок твердыми как металл пальцами. У нее перехватило дыхание. Горец стоял перед нею совсем спокойно, можно было попытать счастья с десятком разных ударов, но он так быстро двигался... она бы только разозлила его, попробуй она драться.

Итаяс смотрел ей в лицо. У него были очень красивые глаза – как звезды, и такие же неподвижные и бесчувственные. Чем дольше Сайет смотрела, тем ясней понимала, что они с Атаремом не смогут его разозлить, даже если поставят перед собой такую цель. Чтобы выбить из этого человека хоть искру какого-нибудь чувства, нужно нечто большее. Еще и поэтому, должно быть, он может стоять на равных с мастерами-тенями. Таким безмятежно-спокойным Атарем становится, когда собирается убить или умереть, а этот бес такой – всегда...

Итаяс улыбнулся. Сайет икнула от ужаса. У нее начинала кружиться голова.

- Ты украла лицо моей сестры, - сказал он, с холодным любопытством глядя на нее. – Я бы простил тебе это. Но ты украла перстни, которые я ей подарил.

- Возьми, - хрипло проговорила Сайет.

- Возьму, - улыбался горец. – Потом.

Сайет не успела понять, что значит это «потом». Атарем накрыл их обоих «черным облаком» - заклятие не только ослепляло, но и мешало мыслить.

За миг до того, как сработала боевая магия, горец с нечеловеческой силой швырнул Сайет в Атарема и прянул в чащу, как леопард. «Огненный стриж» последовал за ним и подпалил ветки, но за ними уже никого не было. Итаяс метнулся в сторону, заходя противнику за спину, и ускользнул поочередно от «двузубца», «синей метели» и «лапы льва».

Он странно двигался. Даже человек, бегущий «ласточкой», в своих перемещениях следует определенному ритму, это внутренний ритм человеческого тела, если определить его, движения можно предсказать и прицелиться по бегущему. Итаяс двигался так, словно у него вообще не было внутреннего ритма... или его вело нечто другое.

Белая тень промахивался раз за разом. Трава почернела и поникла; ветви, высохшие в летнюю жару, бойко затлели от огненных схем. В парке мог начаться пожар, но прежде того здесь появилась бы полиция Рескидды, маги которой не могли не почувствовать схватки. Времени оставалось немного. У ног Атарема Сайет медленно приходила в себя после «черного облака», и по мере того, как прояснялось ее сознание, ею все больше овладевал страх. Атарем включил кожную анестезию, но он терял кровь, движения его становились все медленней.

Горец оставался невредимым.

Он снова вылетел непонятно откуда, гибкий и стремительный, но теперь он шел не по окружности, а прямо на них. Сайет по напряжению мышц почувствовала, как Атарем готовится бить, и он ударил, и вес налетевшего на него горца на пядь сдвинул его с места.

Потом Итаяс выпрямился, а он осел.

Сайет замерла. Таянец по-прежнему улыбался. Он выдернул из тела Атарема нож – ее нож – нож его сестры... шагнул к Сайет.

Тогда она тоже улыбнулась.

Сайет перестала дышать и велела сердцу остановиться.

...Сняв с ее руки перстни Юцинеле, Итаяс выпрямился и покачал головой. Два трупа лежали перед ним, и только на одном была смертельная рана. Горец прикрыл глаза и прислушался к звукам в отдалении; потом, не торопясь, направился в глубь зарослей и скрылся в них.

Еще одна бесшумная тень, наблюдавшая за схваткой со стороны, пропала.

 

 

Спустя час Фиррат выслушивала своего агента.

Подобрав ноги, Тень Юга сидела на низком диванчике в одном из номеров, примыкавших к апартаментам Морэгтаи. Пару часов назад властелин снова отбыл, не то кататься на лодке, не то слушать проповедь; с точки зрения Данвы это был одинаковый вздор, но в отсутствие государя можно было, по крайней мере, заняться делом. Фиррат успела признаться ближнему кругу, что изрядно ошиблась в своих предположениях. Чем дальше от императора, тем спокойней; быть его личной охраной почетно, но чрезвычайно хлопотно, и к тому же Морэгтаи еще мальчишка. При Данараи было лучше.

Истинной причиной ее дурного настроения было то, что Эррет снова попросила ее «не забываться», голосом, который мог изменить климат Рескидды до морозного и снежного; причиной раздора на сей раз были не деньги, а сам молодой красавец император, которым Эррет пользовалась единолично. Данва была зла и новости выслушивала с видом мрачным как никогда.

- Это все? – спросила она, дослушав.

- Еще одно. Это мои наблюдения, и я...

- Говори.

Бесфамильный выпрямился.

- Дикарь не может противостоять Белой тени, - сказал он. – Это не была схватка, подобная схватке теней, и он не сражался так, как сражаются офицеры.

- Дальше, - поторопила Данва.

- Он не угадывал его движения, - сказал агент. – Он их предвидел.

Повисло молчание. Фиррат накрутила на палец прядь волос и хмуро покосилась на отчитывающегося.

- То есть?

- Буквально.

- Объясни в деталях.

- Его противник был Белой тенью, - терпеливо повторил бесфамильный. – Я смотрел на аллендорца и угадывал его движения. Но Итаяс угадывал их раньше, чем я. Он начинал уходить от удара еще до того, как у противника появлялась мысль об ударе. До того, как появлялась сама возможность его угадать. Поэтому я предположил, что здесь каким-то образом действует магия времени.

Данва устало вздохнула.

- Если так – это плохо, - согласилась она, - если так – у нас очень большие проблемы... Но высшая магия, Пятая – кто владеет ею настолько? Как рескидди могли его не заметить? И наконец, зачем магу такой силы убивать ножом? Нет, это невозможно.

Агент развел руками.

- Других объяснений у меня нет.