Дети немилости.

 

 

 

9.

 

Раз, два...

Раз, два...

Маятник ли качается посреди бесконечных пространств, или само пространство раскачивается, кружится у неподвижного центра? То наплывает туман беспамятства, то вновь разгорается искорка потерянного, бесприютного «Я». Бесконечная белизна вовне, белая бесконечность внутри. Преграда между ними столь тонкая и столь прочная, какой может быть только математическая абстракция. Бесконечно далека точка подвеса, невесом маятник.

Раз, два...

В одну сторону – прошлое: годы, века, геологические эпохи, обратный отсчет до самого сотворения мира. Чем дальше уходит маятник, тем меньше в нем остается маленького сиюминутного «Я». Исчезает сознание.

В другую сторону – будущее. Но не разглядеть его в белой дымке: скоро истаивает любопытное «Я», некому разглядывать. Один только маятник идет своим ходом, посреди бесконечности, заключая в себе бесконечность.

В неуловимой точке настоящего возвращаются разум и чувства. Приходят видения, картины суетной жизни в замкнутом, смешном, конечном мирке. Но маятник не останавливается. Своим ходом идет он, пропадает недолгая память. Только смутная маята остается где-то в закоулках сознания, но и само оно вскоре испаряется, как сухой лед, чтобы возвратиться очищенным конденсатом.

Раз, два...

 

 

Лонсирем, Маг Выси, открыл глаза.

Чувствовал он себя прескверно. Все тело было как ватное, вдобавок его ужасно мутило. Тошнота шла как бы не от желудка, а от мозга. Лонсирем едва удерживался в сознании. Мысли в голове составлялись только короткие и глупые – наподобие «где я?», «да что же это такое?..» и «когда это кончится?!»

Открыв глаза, Лонсирем напрягся от страха: ему показалось, что он ослеп. Вокруг был только ровный сумрак, непрозрачный, но и непохожий на тьму ночи. Так люди видят сквозь сомкнутые веки – один лишь свет, силу света.

Неожиданно страх помог. Тошнота и оцепенение отступили, Лонсирем смог мыслить яснее. «Проклятые рескидди, - немедля подумал он. – У меня бред. Я отравился. Не иначе алензой вместе с тем дымом. Что они курили? И где я?» С последним вопросом сумрак словно бы отворился – зрение вернулось. Лонсирем сел, превозмогая головокружение, и огляделся.

Он лежал на полу в небольшой комнате. Обстановка казалась смутно знакомой, хотя Лонсирем готов был поклясться, что никогда в таких комнатах не бывал. Родители его были хоть и состоятельные люди, но по натуре аскеты, у самого Лонсирема больших денег никогда не водилось, а за те несколько раз, когда он входил к сильным мира, он успел повидать рабочие кабинеты и залы совещаний – никак не личные апартаменты.

Помаявшись, поерошив волосы и повздыхав, Лонсирем встал. Комната немедленно поплыла вокруг него, мага зашатало, и он вцепился в спинку огромного как диван кресла в восточном духе. Кресло стояло у резного комода, а над комодом висело широкое зеркало в золоченой, гипнотически красивой оправе. Лонсирем с усилием сфокусировал взгляд и некоторое время смотрел на себя – небритого, разлохмаченного, с опухшим лицом и безумными глазами.

Комнату он узнал. Но предпочел убедить себя, что это не так.

Едучи в вагоне первого класса, он от скуки листал путеводители по Ожерелью песков; среди них попадались и буклеты роскошных отелей. Эту комнату он видел на снимке. Она показалась ему одновременно роскошной и уютной, и Лонсирем подумал тогда, что хотел бы располагать такой...

- Где я? – вслух сказал маг – и вздрогнул от звука собственного голоса.

Только теперь он осознал, что вокруг царит мертвая тишина.

«Заклятия звукоостановки, - подсказала пробуждающаяся память. – Демпфер в центр, по окружности элементы Андау, сколько можешь, и крест-накрест тройчатка, лучше два-прим. В хороших отелях звукоостановку пишут постоянно, а не только по большим праздникам». Лонсирем довольно улыбнулся.

Но тут же возникли другие вопросы: как он попал в хороший отель? Что это за отель? И сколько прошло времени? «Я в Рескидде, - сказал себе Лонсирем, ища успокоения в несомненном. – Я сильно поиздержался. Среди ночи я забрел в кабак и там надышался чем-то. Потом пошел гулять по улицам и заблудился. Я зашел в магазин сувениров, чтобы спросить дорогу. Там была странная женщина. Она начала нести какую-то чушь. А потом... потом я ничего не помню. Должно быть, я потерял сознание. Что случилось? Теперь я в богатом доме. Кто-то выручил меня? Какой-то богатый человек? Зашел в магазин толстухи и решил помочь мне? Но почему? Может быть, этот человек – аллендорец? Похоже на то. Потому-то я и в гостинице... Но что это за аллендорец? Зачем ему заботиться о незнакомце? Может, это какой-то мой знакомый? Но... нет у меня таких знакомых. И почему же я на полу-то лежал?»

Внезапно пришла другая догадка. Сердце Лонси ёкнуло.

Тени.

На вокзале его заменили фальшивкой, секретным агентом, принявшим его облик. Но навряд ли его упускали из виду. Даже в кабаке к нему подсел странный сердобольный шулер – не тень ли? Что же, теперь он в руках теней?

- Ох, – сказал Лонси.

Слова «в руках теней» вызывали в воображении совсем другие картины: тайные убежища, мрачные подвалы, конспиративные квартиры. Если тени сочли нужным доставить его в такое превосходное жилище, вряд ли они намерены причинить ему зло. «Наверно, я еще могу быть полезен, - подумал Лонси. – От меня требуется что-то еще. Ох... хорошо, если так. Но со мной уже один раз поступили нечестно. Надо будет потребовать каких-то гарантий. Гарантий? У теней? Бедная моя голова. Что же делать?»

Размышляя, Лонсирем прошел к огромной, во всю стену, темной шторе и несильным рывком сдвинул ее.

Он ждал увидеть за окном улицу или сад. Море ночных огней или нежность рассвета, блистание ясного дня, грозовой сумрак или алый закат...

С диким криком Лонсирем отшатнулся от Окна и, валясь с ног, кинулся к противоположной стене. Он споткнулся о журнальный столик, сшиб его, упал и пополз по ковру на четвереньках. В единый миг он насквозь промок от пота. Конечности тряслись. Во рту ощущался вкус желчи.

Окно усмехнулось.

Окно смотрело ему в спину.

Лонсирем бросился к двери. Он уже взялся за ручку, когда страшная догадка оледенила его: а если дверь тоже выходит Туда?

Окно дышало и тянулось к нему, сизое, лютое.

Маг заскулил от ужаса.

Спасения не было.

«Надо задернуть штору, - пришло ему в голову. – Было так хорошо со шторой. Очень хорошо. Задернуть».

Но для этого надо было подойти к Окну...

В комнате стало темнеть. Зеркало над комодом, отразив Окно, начало перенимать его свойства. Потянуло ледяным холодом.

«Штора, - думал Лонсирем. – Штора!» - словно взывал о спасении. Он не мог даже обернуться в ту сторону, где был кошмарный взгляд Окна. Он только протянул руку, отчаянно желая...

Стало тихо.

Выдохнув, маг лег ничком на теплый, с подогревом, ковер и обнял руками голову. Так он лежал, пока рассеивались последние струйки мертвящего холода, к лампам возвращалась яркость, а глубина зеркала прояснялась. Нестерпимо хотелось пить, рот стянуло от жажды. Мысли смешались. Но тело и разум мага теперь хорошо повиновались ему, не было ни слабости, ни тошноты. Тяжело дыша, Лонсирем перевернулся на спину и уставился в потолок. Перевел взгляд.

Повинуясь его желанию, штора вернулась на свое место.

...нет, не в шторе было дело, не в куске ткани – повинуясь его желанию, замолчало и смирилось Окно!

Невольное торжество загорелось в груди. Все еще не в состоянии отдышаться, Лонсирем поднялся на ноги, прошатался к комоду и не глядя налил в большой серебряный стакан чистой воды из кувшина. «Нет, - думал он. – Не тени. Нет. Тени так не умеют. Что же это? Что же это такое? Никто так не умеет. Вовсе это никакая не гостиница. Зачем это все? Что это? Где я?!»

И вдруг он понял, что минуту назад кувшина на комоде не существовало.

Лонсирем медленно опустил недопитый стакан.

Подвело живот.

«Чушь, - подумал он неуверенно. – Я просто не заметил...»

«Четвертая с элементами Пятой, - возразила белая бесконечность. – А скорей Пятая с элементами Четвертой. Свободная комбинаторика на атомном уровне, и учти, Лонси – без всяких схем. Для такой схемы нужен ватман формата «четыре авиаполя».

Лонсирем сел в кресло и закрыл глаза.

- Выпустите меня отсюда, пожалуйста, - немного подумав, тихо сказал он.

 

 

«Откуда?»

- Из комнаты этой.

«Ты не пленник. Ты хозяин. Видишь, даже Окно тебе подчинилось. Выходи, направляйся куда желаешь».

- Я хочу домой.

«Отвори дверь, войдешь в большую залу. Господин Кеви на работе, а госпожа Кеви сегодня работает дома».

Лонсирем набрал в грудь воздуха – и промолчал.

- Кто вы? – спросил он после долгой паузы.

Ответ предварила такая же пауза.

«Магия».

«Оно умеет врать», - подумал Лонсирем и, не шевельнувшись, обмер от страха: он был уверен, что незримый собеседник слышит и мысли. Но что же делать, если ему сказали очевидную неправду? Человек, окончивший Королевский университет в Ройсте, не мог вдруг уверовать, что у магии, гравитации или электричества есть разум...

«Судьба», - сказала бесконечность.

Взгляд Лонсирема сам собой обратился к Окну, скрытому шторой. «А не вдруг, пожалуй что, и уверуешь», - беспомощно подумал он. Ни одна из изученных им наук не могла подсказать, что представляет собой Окно.

«Смерть», - сказала бесконечность.

Лонсирем вздрогнул, подобрал ноги, вцепился пальцами в плечи. Его зазнобило.

«Так Я проявляю себя в замкнутом мире, - сказала бесконечность. – Я есмь беспредельная жизнь. Я – источник. Я ломаю определенную форму».

Лонсирема трясло.

Видение Цоза снова вставало перед ним – рваные облака, недвижные смерчи, песчаные столпы и тоскливые стены тумана. Бесконечные улицы уходили в туманную мглу, а дома были грудами тлена. Сутулые призраки торопились куда-то, суетные и безликие. «Еретики, - вспомнилось смутно, - рескиаты...»

Тепло светились лампы вдоль стен комнаты, рама зеркала золотисто мерцала. Когда-то сияющий копьеносец предстал Лонсирему на улицах Цоза – но сюда не было пути витязям светлого воинства.

- Что вы хотите? – вжимаясь в кресло, пролепетал Лонсирем.

«Играть».

- Что?..

«Я играю. Тот, кто отказывается от игры, обретает определенную форму, неизменную навеки, и единственное, что изменяет его – смерть. Моя дочь связывает Меня, но Я проявляю себя во всем, что создано ею, так как Я – ее начало».

- Это... – шепотом сказал Лонси. – Вы...

«Вспоминай, Лонси, у тебя отличная память».

- Это писал господин Гаренау, антрополог и религиовед, - смирно ответил Лонсирем. – Вы цитируете господина Гаренау, главу о метафизике Легендариума. Я на экзамене отвечал профессору Станирау по трудам господина Гаренау.

«То-то же», - сказала бесконечность.

- Вы... – несчастным голосом сказал Лонсирем, - вы смеетесь? Зачем вы это?

«Сойдет и так, - пояснила бесконечность. – Ты обещал поиграть со мной, Лонси. Выигрыш уже у тебя. Давай поиграем».

- Выигрыш? – непонимающе пробормотал Лонсирем. – Выигрыш... Я играл с толстой... с госпожой, которая продавала сувениры. Но я с ней не играл! Она говорила странные вещи. Я подумал, что она сумасше... Вы?! Вы...

«Ясный разум суть определенная форма, Лонси. Рескит, которую знает Древний Юг, безумна».

Маг замер. Конечности его одеревенели, пальцы свело. Он едва дышал.

- Что со мной будет?.. – прошептал Лонсирем.

«В замкнутом мире Я проявляюсь опосредованно. Ты – Маг Выси, мальчик мой. Я проявляюсь через тебя».

- Маг... – начал Лонсирем.

И осекся.

 

 

Ветер бил в стену огромной, высокой как комната палатки. Пара световых заклятий не разгоняла сумрака. На складном стульчике возле металлического стола сидела принцесса Лириния, затянутая в полевой мундир.

Внезапно увидав совсем рядом Ее Высочество, маг по привычке испугался. Тот Лонси, что существовал несколько недель назад, вытянулся от робости. Но Лонсирем, который жил теперь, быстро освобождался от страхов прошлого. Некая часть его по-прежнему созерцала престолонаследницу, властную полурескидди, чье сердце сковали льды Лациат; другая же часть читала медленно разворачивавшийся свиток истины.

Лириния думала о том, как она устала. О том, что отец, вечно не к месту лезущий в ее дела, опять пугливо спрашивал, не нарушит ли Уарра пакта о ненападении, а потом заводил разговор о внуках. Что южане хитры как бесы, а Император Уарры того хитрее. Принцессу раздражал Атергеро, раздражал новый суперманипулятор, она не верила ни единому слову Эмерии и подозревала ту в государственной измене. «Цай-Цей! Кто пустил в войска эту мысль? – думала она со злобой. – Неужто полуживой Маджарт? Оставьте Цай-Цей в мире. Я не желаю впутывать в это Цай-Цей».

Перед принцессой стояла Эмерия.

Прежний Лонси узнал красивую женщину, которую он дважды видел впервые: вначале среди жарких холмов древней Хаскараи, где память его была стерта, а потом на совете принцессы. Здесь, в военной палатке, разбитой где-то среди диких степей, она вновь была в изящном платье, туфлях и перчатках по локоть. Но теперь перед магом разворачивался свиток истины...

Эмерия выглядела немногим старше принцессы; в действительности ей только что исполнилось шестьдесят девять. Великая Тень Аллендора, она привычно и холодно ненавидела знать, и более всего – принцессу, у которой последнее время состояла на побегушках. «Во льдах Лациат эта девочка оставила не только сердце, но и мозги», - думала она, улыбаясь той мягко, как мать. Под перчатками тени горели боевые заклятия. В юности она намеренно испортила свое совершенное тело этими татуировками, чтобы не работать под легендой проститутки. Эмерия думала о докторе Тайви: действительно ли этот могучий агент Императора – предатель? И кого именно он, в таком случае, предает?

Под столом сидел Атергеро: пускал слюни и вертел в руках грубо вырезанный из дерева паровоз.

Лонсирем понимал, что обе женщины видят демона как здоровенного грязного полуидиота; Маг Выси видел создание огромной мощи, почти не оформленное, клубящееся, будто грозовая туча; создание это сдавливала и душила тысяча тысяч цепей. Ни один из магов, выписывавших жуткую упряжь, не думал об осторожности, каждый только старался вложить больше силы. Плоть для Атергеро была вторична, она не становилась ему защитой от этой тяжести; несчастный демон быстро сходил с ума.

Лонси стало его жалко.

Лонсирем вслушался в разговор.

- ...обратился с просьбой об экстрадиции, - говорила Лириния. – Я распорядилась удовлетворить ее. Смеха достойно – великая Уаррская Империя боится одного маленького пасквилянта... Восточная монархия отличается от аллендорской. Уарра – лоскутное одеяло, сметанное на белую нитку, хватит одного хорошего рывка, чтобы она рассыпалась на части. Князей Мереи до сих пор официально титулуют Владыками Севера. Княжна Мереи должна была стать императрицей, это привязало бы северян к центру. Поговаривают, что ее гибель не была случайной. В Меренгеа у нас есть потенциальные союзники. Стоит вступить в контакт с сепаратистами.

- Вы совершенно правы, - отвечала Эмерия.

Лириния утомленно опустила голову.

- Когда Гентереф и Истефи ответят? – пробормотала она.

- Тени Аллендора никак не могут ускорить их ответ.

Лириния глянула исподлобья.

- Воздержитесь впредь от подобных сентенций, Эмерия.

- Да, принцесса.

«Император, - думала Лириния. – Рескидди наверняка кинулись к нему. Император должен сделать свой ход. Пусть он поторопится. И пусть поторопится Мерау! Надеюсь, этот жирный юнец в самом деле так хорош, как о себе мнит».

 

 

Зеркало помутнело; Лонсирем встряхнулся, как мокрый пес, и потер виски.

«Славная игра, - сказала бесконечность. – Смотри еще».

...Ветер дико свистел снаружи; ледяной холод хозяином входил в глубь пещеры, огонь костра в страхе метался и прятался под поленья. Шкура черного пещерного льва застилала невероятно засаленные кожаные подушки. На шкуре, привалившись спиной к набитому мешку, полусидел бледный немолодой горец. Он кутался в тяжелый меховой плащ и время от времени бездумно нащупывал рукоять меча. Черты его лица заострились от давней усталости и недоедания, кости его болели, и ни костер, ни звериные шкуры не спасали от холода. Как ни крути, тридцать шесть лет – старость...

Веки горца приподнялись. Глаза его показались Лонси болезненно знакомыми – светлые, прозрачные, сиренево-голубые.

«Арияс», - понял Лонсирем, Маг Выси.

Арияс не думал словами, как Лириния: в воображении ему представали смутные меняющиеся картины, связанные со множеством обстоятельств, смыслов, перспектив, в нем загоралось эхо давнего гнева или предвкушение радости. Потревожь кто каманара в тот миг, когда мысли его обращались к напастям и неудачам, - встретил бы беспричинную неприязнь.

Разворачивался свиток...

Если выйти из пещеры и оборотиться на запад, на горизонте предстанет в окружении меньших гор неизмеримо огромная Амм-Лациат. Ее нужно обогнуть. За нею начнутся изобильные земли камана Уруви – сладкие ручьи, виноградники, кипарисы... Там будет отдых. Дзерасс ближе. Усилиями Наргияса Дзерасс когда-то склонялся к союзу, но все погибло из-за красивой девки. Проклятый Итаяс предсказывал, что зимой склонится Ора. Выйдет ли так? Мертвец больше не лезет в Аррат, но сам Аррат выпивает из людей силы, как упырь. Урувийцы не склонятся перед Таяном никогда – они склонятся перед Аллендором. Аллендор по-прежнему шлет оружие, но выступать не торопится. Ходят слухи, что Лиринне ударит по Уарре с юга. Здесь, в снегах, Таян будет стоять один.

Кес, любимый жеребец, пал... он долго кашлял, и сам каманар теперь кашляет – больно, тяжко, самым нутром. В груди клекочет.

Отчаяние, как лошадь, дышало в затылок, смеялось в лицо, как враг, и все сильней, все истовей каманар ненавидел своего сына. Лишившись мудрой дружеской поддержки Наргияса, он без особой радости, но рассчитывал на итаясову демоническую силу и странный провидческий дар. Итаяс предал отца и отчизну. Он вел себя как человек без роду и племени, он отправился на юг, равнодушный к бедам родной земли. Убить Императора? Очередное безумство. Дзерасская девка не родила ему сына, Демон обманулся в ней, и ни о чем не упредило его предвидение. «Не дотянуться до Императора, - думал каманар. – Ничего не выйдет. Мертвецы убьют его, как пса... Он отправился в Рескидду».

Рескидда, город легенд. Рескидда, вечное лето, золотые крыши, мраморные полы.

Арияс зашелся в приступе кашля.

 

 

Лонсирему казалось, что он сам стал зеркалом и отражает предстающие ему картины. Но осознавал он намного больше, нежели мог увидеть глазами. Каждое видение заключало в себе полную амплитуду маятника – предысторию и итог, причины и следствия, мысли и чувства всех вовлеченных в события. Маг Выси видел, как Лириния косится на Атергеро – брезгливо, но с долей жалости, которой трудно было ждать от нее, и с долей страха, которого в ней вовсе нельзя было предположить. Маг понимал истоки этих чувств: картина проваливалась в прошлое, атомник падал на скалы Лациат, черное глянцевитое тело дракона струилось в небе... Маг видел Господина Выси, которому грозила смерть от воспаления легких; перед внутренним взором Лонсирема все недолгие годы горца собирались словно бы в один цветной шар. Честолюбивые мечты, радость молодой власти, короткая пора ликований и начало конца... Авилер Кеви в тридцать шесть лет только женился, а таянец к этому возрасту успел прожить жизнь и стать стариком.

«Смотри еще. Решай. Играй же!»

...Не было ветра.

Ни единого движения воздуха, ни единого звука... За огромным окном колыхались темные кроны; стекло так и манило разбить себя, но маятник уходил вперед – в будущем не было сонма осколков, летящих во тьму, только расшибленная рука ныла.

Лонсирем встрепенулся, почуяв еще один маятник.

Амплитуда этого чужого маятника была короче: она уходила в прошлое всего на несколько десятков лет, а в будущее – и того меньше. Но в то же время маятник подчинялся хозяину, как хорошо выезженная лошадь; он не увлекал с собою человеческое сознание, растягивая его во времени и мешая мыслить, он был лишь инструментом. «Так гораздо лучше», - подумал Маг Выси. Собственный его маятник ушел вперед на пару столетий, и Лонсирем облегченно вздохнул: ему предстояло подчинить его в той же мере...

Пару столетий?

Маг Выси?

Лонси снова бросило в холод. Все эти ужасные, огромные мысли он думал с таким спокойствием! Да он ли это?..

«Неважно, - сказала бесконечность, посмеиваясь. – Смотри и играй. Не отвлекайся. Получай удовольствие».

Восток светлел. Расширенными глазами пленник смотрел вдаль. Теперь Лонсирем видел его со стороны. Обладатель маятника был как две капли воды похож на Арияса, только моложе. «Итаяс, - понял маг. – Воин». Он ждал, когда повторится чувство всеведения, начнет разворачиваться свиток, но Демон Высокогорья не пускал в свою душу так легко.

Итаяс не думал ни о чем. Он хорошо знал, что произойдет в ближайшие часы, и был вполне доволен будущим. Хищные инстинкты его раздражала несвобода: он торопил время, желая поскорее услышать, как проносится за оградой сада уаррский паровик.

Больше маг ничего не узнал.

Таянец, утомленный ожиданием, повернулся к окну спиной. Всякое выражение исчезло с его лица, правильные черты его стали неподвижны, словно у статуи. Взгляд прозрачных пустых глаз устремлялся в пространство.

Светло-сиреневые глаза эти заставили Лонсирема вспомнить о еще одном человеке.

И маятник пошел вспять.

 

 

Лонси замотал головой и с усилием зажмурился.

- Госпожа, - пробормотал он, - так выходит... выходит... все совсем иначе? И Атергеро – не Воин Выси, и принцесса – не Госпожа? Тогда получается, что Аллендор...

Он совсем смешался. Бесконечность не отвечала. Подождав немного, Лонсирем продолжил рассуждения, пытаясь привести мысли в порядок:

- Получается, что Аллендор – не Королевство Выси, и нечего было бояться нападения Уарры, и посылать поддельных... то есть не поддельных? Что же, – маг встрепенулся, пораженный, - выходит, мы – настоящие?!

Ответа не было.

- Я ничего не понимаю, - жалобно сказал Лонси. – Ведь они все знали. Они делали это нарочно. И говорили, повсюду говорили, во всех газетах писали, что не хотят войны...

Голова пухла. Лонси, уже не думая, нашарил на комоде стакан. Теперь в нем оказалась белая аленза. Страшная собеседница мага по-прежнему безмолвствовала. Он не ждал ответа: мало-помалу он осваивался с маятником и близкое будущее видел ясно. Странное было ощущение. Нет, сознание, что скоро он встанет, походит по комнате, а потом снова посмотрит в зеркало, вовсе не удивляло. Странно было предсказывать собственные чувства. Сейчас Лонси не знал, что и думать, разрывался между собой-прежним и собой-нынешним, ужасался тому, как переменился образ его мыслей, боялся Окна и Собеседницы, пытался понять, чего от него хотят, и не мог поверить, что все это ему не снится. В прошлом он люто завидовал себе-нынешнему, обмирал от счастья и страха, думал о высокой ответственности. А чуть дальше в будущем он был совершенно спокоен и даже счастлив, занимался делом, подобающим Магу Выси, и нимало не сомневался, что является таковым. «Я так с ума сойду», - боязливо думал он по привычке, но точно знал, что этого не случится.

«Структура сознания, - сказал будущий Лонсирем, такой хладнокровный и мудрый, что теперешний не на шутку его испугался. – Она перестроилась. Верней, ее перестроили. Можно вернуться к прежней структуре, но будет лучше, если ты привыкнешь сейчас, в самом начале».

Теперешний Лонсирем тяжко вздохнул.

И все же часть прежнего в нем была жива; холодный взгляд настоящего Воина Выси воскресил полустершуюся из памяти картину. Безжалостная Рескидда: трущобы близ вокзала, на задворках роскошного города, ветхий дом под снос, больная горянка, похожая на уаррского живого мертвеца... Маятник послушно пошел назад. Лонси увидел залитый светом вокзал, скамьи для ожидающих поезда, чужую удостоверяющую тетрадь и печальный, недобрый взгляд Неле.

Совещание у Лиринии.

Атомники над авиаполем.

Атомники над холмами Хаскараи.

Флегматичная серая кобыла и свадебный камень... маятник дошел до начала событий и пропал.

Тихонько, в полкогтя, заскребли на душе кошки.

«А что мне оставалось делать? – жалобно сказал Лонси сам себе. – Я бы просто умер там с ней. И не было бы меня сейчас». Потом он подумал, что горянка-то настоящая Госпожа Выси, а стало быть, не могла умереть так просто. События высшего года – это схема заклятия. Когда пишешь звукоостановку, нельзя положить демпфер после тройчатки. Так и Госпожа Выси не умрет до наступления зимы. «Жива она, - подумал маг со смесью облегчения и раздражения: столько волнений пришлось испытать из-за дуры. – Я ничего плохого не сделал».

Он обернулся к зеркалу и пожелал увидеть Юцинеле.

...сила противодействия оказалась так велика, что Лонсирема ощутимо втиснуло в спинку кресла, а не будь этой спинки – швырнуло бы по комнате. Он задохнулся и отчаянно заморгал: на сетчатке не гасли цветные пятна. В зеркале, доселе таком послушном, при мысли о таянке встала стена нестерпимо яркого пламени – отрицающего, отвергающего, отталкивающего.

«Не дальше! – сказало пламя. – Здесь я ставлю тебе преграду».

Нечеловеческой силы воли Итаяса достало только на то, чтобы не до самого дна открыть душу чужому взгляду. Воля же пламени, казалось, могла уничтожить дерзнувшего смотреть.

- Что это? – прошептал Лонси.

И подумал, что не хочет знать. Достаточно того, что оно забрало себе девчонку. Она не умрет, пока не завершится высшая осень, а это большой срок; так что и вовсе нет ему до нее дела.

Лонсирем в сердцах пожелал ее больше не видеть.

Зеркало исполнило его желание странным образом; маг даже заподозрил, что насмешливая бесконечность на миг вспомнила о нем и ради потехи подбросила это пренелепое видение. Вместо светлоглазой горянки и огненного сияния Магу Выси внезапно предстал государственный суперманипулятор Аллендора – взмыленный и с перекошенной рожей.

 

 

«...вы видите сразу двух государственных суперманипуляторов, настоящего и будущего», - вспомнил Лонси безо всякого маятника. Часть его сознания заглянула на виллу под Ройстом и удостоверилась, что Маджарт удалился от дел; он был еще жив, но совершенно не желал бороться со смертью. Его удерживала только надежда воочию увидеть Каэтана.

«Каэтан?» - растерянно подумал Лонсирем. Но мысль о прежнем Маге мгновенно его покинула, точно рыба, подцепленная ловким крючком. Лонси помнил только длинную, в десять строк, формулу на доске в университетской аудитории – а на заднем ряду в той аудитории сидел грубый потный Мерау.

Теперь Мерау предстал ему в регалиях суперманипулятора. Посреди какой-то секретной лаборатории («Аньяр, - легко узнал Лонсирем, - Талука, пригород Аньяра, один из бункеров Атомного направления. Бункер шестьсот семнадцать»), пыхтя от натуги, Мерау вычерчивал прямо в воздухе одно из заклятий Пятой магии.

Картина эта навела Лонси на размышления.

Размышления опять оказались разными одновременно; мало-помалу Лонсирем привыкал к этому трудноописуемому состоянию разума. «Сейчас», «раньше» и «потом» соединялись, словно три реки в одном русле. Прежний Лонси испытывал отвращение и ненависть к мерзкому Мерау, будущий потешался над ним, а нынешний внезапно задумался о том, как работает зеркало. Он только теперь понял, что окружающие его вещи подчиняются его воле так, будто существуют только в его воображении. Но они были реальны. Зеркало представляло собой обычный магический механизм, хотя ни о чем подобном Лонси прежде даже не слышал. Оно управлялось мыслью. Как это возможно? Неужели он действительно в состоянии использовать Пятую не задумываясь, как хорошие маги используют Первую?

- Х-ха! – сказал тем временем Мерау и завершил схему.

Поверхность стекла затрепетала, точно потревоженная водная гладь.

- Ой, - сказал Лонсирем.

Каким-то образом Мерау лез прямо в его зеркало.

Делать ему в нем было, с точки зрения Лонсирема, совершенно нечего. Он уже потянулся шлепнуть суперманипулятора по лысеющей макушке и осадить, но вмешался будущий Лонсирем. «Господин Мерау взывает к Магу Выси, - вложил он в теперешнего Лонси здравую мысль. – Прямо по университетской схеме. Лихо у него это получается. Что, если ответить?»

Прежний Лонси испугался. Он до сих пор боялся Мерау. Студенческие воспоминания смешивались с робостью перед суперманипулятором. Юный Лонси рассчитывал стать государственным магом. Когда он понял, что цель эта недостижима, что ему предстоит всю жизнь смотреть на настоящих специалистов снизу вверх, что сам он ничего не стоит – это совершенно его сломило. Теперь все стало иначе. Но то, что свершилось, было слишком огромно, чтобы спокойно и быстро осознать перемену и принять ее. Лонсирем потерялся в растянутом времени, в своих и не своих чувствах, в необъятном количестве информации, которое поставляло зеркало. Ориентироваться во всем этом было непросто.

«Мерау, - подумал Лонсирем. – Оджер Мерау – государственный маг, суперманипулятор Аллендора. А я – не государственный маг. Я Маг Выси. Окончен спокойный сон, начался день деяний. Во имя магий земли и неба, плоти и духа, малого и большого. Именем могущественнейшего света. Именем...»

Он встал и торопливо заходил по комнате, натыкаясь на мебель. На миг он даже забыл про усердствовавшего Мерау.

- Мне все это кажется, - вслух сказал Лонси.

Он прекрасно знал, что не кажется, потому что одновременно был собой-будущим. Но Лонси полагал, что здравомыслящий человек, попав в подобные обстоятельства, просто обязан прежде всего решить, что ему кажется. Иначе просто неприлично. Иначе получится, что он легковерный невежда. Нельзя вмиг поверить, что ты стал Магом Выси.

- Я... – Лонси поморщился и сказал: - я сошел с ума. Я так переживал крушение своих надежд. Я считал себя сильным магом. Теперь со мной что-то случилось. Я нездоров. У меня видения, и в них мне кажется, что все мои мечты осуществились. Я... даже читал о таких случаях.

Лонси предпринял усилие, чтобы вернуться в реальность.

Ничего не произошло.

Он повременил немного и с чувством выполненного долга вернулся к зеркалу.

Мерау все старался. Поняв, что он второй раз подряд пишет не самое примитивное заклятие Пятой, Лонсирем подивился. Оджер и впрямь был силен. Лонсирем-будущий знал, что ему самому можно теперь даже не вспоминать о магии – магическое поле мира подчиняется его воле без схем. Но Лонси-прежний хорошо помнил, чего стоит Пятая обычному человеку.

- К Магу Выси взываю, - внятно сказал Мерау. Пухлые щеки его затряслись. Жирные люди обычно кажутся слабовольными, даже если они недобры; и странно смотрелись пронзительные угрюмые глаза Оджера на его круглом мягком лице.

Лонсирем поразмыслил. В учебниках не было ни слова о том, что отвечал взывавшим Каэтан, поэтому пришлось импровизировать.

- Отвечаю тебе.

Оджер звучно щелкнул зубами от неожиданности и сдавленно вздохнул. Покрасневшие от натуги глаза его закатились. Лонсирем наблюдал за ним со смесью удовольствия и любопытства. Приятно было видеть, как нервничает Мерау.

- Приветствую тебя.

- Добрый вечер, Оджер.

Мерау сморгнул.

- Спустя тысячелетие... – неуверенно начал он; глаза его блуждали. Лонси не сразу понял, что Оджер его просто не видит. – Аллендор счастлив приветствовать тебя. Я – государственный суперманипулятор, верховный маг королевства. Я прошу удостоить меня чести беседовать с тобой.

Лонси усмехнулся.

«Вот так, - подумал он, радуясь справедливости. – Когда-то надо мной можно было издеваться. А теперь я удостаиваю тебя чести. Ничего просто так не бывает. Все правильно». Потом ему пришло в голову, что еще правильней будет, если Мерау его увидит. Пусть поймет и прочувствует.

От себя-будущего Лонси знал, что может мгновенно оказаться в любой точке земного шара, в том числе – и в бункере шестьсот семнадцать. Но в бункер спускаться ему не хотелось. Вызвать Мерау к себе представлялось более поучительным. Повинуясь желанию мага, комната из рекламного буклета превратилась в огромные апартаменты, целый этаж фантастического дворца. Воображение Лонсирема не обладало достаточной силой, чтобы создавать обширные пространства в деталях, но так получилось даже величественней – уютное кресло Великого мага парило посреди белого пустого простора.

Мерау едва удержался на ногах. Лонси смотрел, как он тревожно оглядывается, подбирается, точно зверь, сопит, переводя дыхание, и тихо радовался. Наконец, Мерау взглянул ему в глаза. Лицо суперманипулятора приняло благоговейное выражение.

- Каэтан, - сказал он.

«Да он меня не узнал», - разочарованно подумал Лонси. Потом он подумал, что и сам бы на месте Мерау предпочел усмотреть в Великом маге лишь отдаленное внешнее сходство с человеком, над которым когда-то издевался. Лонсирем покачал головой.

- Я не Каэтан.

Оджер глянул вопросительно.

- Я нахожусь в Башне Выси, - осторожно сказал он. – Я чувствую это. Лаборатории Аньяра зафиксировали ее пробуждение. Ты – один из слуг Каэтана?

- Нет, - сказал Лонси, наслаждаясь.

- Кто ты?

- Маг Выси.

Оджер непонимающе смотрел на него.

- Время Каэтана закончилось, - сказал Лонси; откуда-то он это знал. – На смену ему пришел я. Ты не узнаешь меня, Оджер?

Мерау подумал.

- Нет, - твердо ответил он.

Свиток истины развернулся на пядь. Лонсирем с глубочайшим разочарованием понял, что Оджер его просто не помнит. Для того чтобы помнить каждого неудачника, в жизни Оджера было слишком много по-настоящему интересных событий.

- Университет, - сказал Лонси, хотя удовольствия уже не испытывал. – Экзамен по теории трансуровневого взаимодействия.

Мерау нахмурился. Он честно силился вспомнить.

- Лонсирем Кеви, - сухо назвался Великий маг.

Он уже жалел, что затеял эту игру с узнаваниями. Противно было видеть, каким мелким он когда-то представал на фоне Мерау. Лонсирем чувствовал себя неловко. Спасала только мысль, что он теперь – хозяин положения, и ничто этого не изменит. Поморщившись, Лонси прервал размышления Мерау:

- О чем ты желал беседовать с Магом Выси?

Оджер выпрямился. Он мгновенно собрался с мыслями, и это тоже Лонси не понравилось.

- О лете высшего года, - сказал Мерау.

«Ему приказала Лириния», - вспомнил Лонси.

- К чему Аллендору тревожиться о высшем годе? – спросил он. – Аллендор не вовлечен в эти события.

- Да, - сказал Мерау. – Именно поэтому я побеспокоил тебя. Весь мир полагает, что Аллендор – Королевство Выси...

- Это не так, - сказал Лонсирем.

Мерау, уже набравший в грудь воздуха, осекся.

- Но все газеты... – начал он.

- Правителям Королевства Бездны известно, кто на самом деле их противник.

Мерау помолчал.

- Это маленькое горное княжество, - сказал он. – Войска Императора Уарры уже почти стерли его с лица земли. Магический цикл должен закончиться победой Выси. Но у нынешней Выси нет ни одного шанса. Неужели Бездна победит второй раз?

- Даже если и так, что с того?

Лонси сказал это не подумав, а поняв, что сказал, даже залюбовался на себя: он от себя такого не ожидал. Ему не удалось смутить Мерау напоминанием о прошлом, но неплохо удавалось обрывать его и вводить в замешательство. Так было даже лучше. «Та госпожа хочет, чтобы я играл, - пришло магу в голову. – Кажется, я и впрямь играю. Пожалуй, мне нравится».

Мерау напряженно размышлял. Мало-помалу лицо его прояснялось.

- Лонсирем, - сказал он с неожиданным спокойствием. – Ты аллендорец. Ты не можешь равнодушно смотреть на то, как Уарра набирает мощь. Победа Бездны означает не только то, что с карты исчезнет Таян. Победившая сторона господствует в мире до начала следующей весны. Срок этот велик – несколько веков. Транспортные средства все совершенствуются. Скоро не станет преград перемещениям по миру. Уарра перехлестнет Лациаты. Неужели ты желаешь увидеть, как твоя родина падет перед армиями мертвецов?

Лонсирем поморщился.

Он совершенно не думал о таких высоких вещах. Он хотел показать Мерау, чего тот на самом деле стоит. А Мерау пытался заставить его, Мага Выси, плясать под свою дудку. Лонси искал, что ответить на это, но хорошие слова, как назло, не шли на ум. Тогда он просто сказал:

- Продолжай.

Мерау перевел дух.

- Ассамблея магов Аллендора провела изыскания. Мы знаем, что функцию Королевства можно переназначить. В этом цикле победа принадлежит Выси. Если Аллендор станет Высью, то много веков никто не сможет оспаривать его мощь. Ты подаришь отчизне много веков процветания.

- Процветания?.. – вполголоса повторил Лонси.

Пальцы его впились в подлокотники кресла.

Лонсирем-будущий готов был в любой момент открыть теперешнему эту истину, но до сих пор Лонси не думал о ней. Он услышал ее от Мерау, человека, которого ненавидел, и истина показалась магу втрое омерзительней, чем была.

«Гипотеза, - думал Лонси; сердце его бешено колотилось. – Переназначить. Вот оно что. Вот чего они все хотят. Поэтому-то они всюду гремели про то, что Высь – это Аллендор. И отправили меня будить Атергеро, а потом сослали в Рескидду. Я был маленькая сошка. Но теперь-то нет. Теперь все иначе. Все мои беды из-за них и их гипотез».

Его душили злость и обида. Лонсирему даже не пришло в голову, что не отправься он в Рескидду – не угодил бы на свой нынешний трон, оставшись прозябать в Ройсте с аннулированным дипломом. Его обидели, предали, обманули и обрекли на смерть.

Мерау молча ждал его ответа.

- Как Аллендор будет воевать с Уаррой? – холодно сказал Лонси. – Между ними Лациаты.

Суперманипулятор ответил так быстро, что всякий бы понял: аргументы приготовили заранее.

- Штаб Ее Высочества уже разработал план кампании. Прежде всего мы овладеем Древним Югом. С Юга мы сможем нанести удар. Кроме того, - Мерау помедлил, - скоро наши атомники смогут пересекать Лациаты хотя бы и над вершиной самой Амм-Лациат. Уарра уже вторглась в Таян, высшее лето уже началось. Если сейчас функция будет переназначена...

- Я понял, - оборвал его Лонсирем.

Мерау смотрел ему в лицо, пытался поймать его взгляд. Лонси понимал, что суперманипулятор хочет прочесть его мысли, и это разжигало в нем злобу. Он стал таким могущественным! Но вместо того, чтобы перед ним склоняться, его пытались использовать – точно так же, как использовали, когда он был мал и слаб. «Играть? – подумал Лонси с сердцем. – Та госпожа не рассказала мне про правила. И она не говорила, чего она хочет. Она только сказала, чтобы я получал удовольствие. Я, кажется, понимаю, как играть в эти игры...»

- Ты переназначишь функцию? – тише спросил Мерау.

Маг Выси выдержал паузу. Он больше не скрывал своих чувств, и Оджер заметно побледнел, наблюдая за выражением его лица. «Так тебе», - подумал Лонси со злой радостью.

Он тонко улыбнулся, глядя, как трясутся бледные жиры Мерау, и сказал:

- Я об этом подумаю.

 

 

Усилием воли Лонсирем вышвырнул суперманипулятора из своей Башни. Полюбовавшись, как Оджер кувырком катится по цементному полу бункера, Маг Выси вернулся в свои покои и задумался. Думать «в три потока» оказалось, едва он немного привык, очень удобно. Метод этот представлялся гораздо эффективней и даже приятней обычного: человека всегда отвлекают от важного дела разные посторонние мысли, а так можно было отвести этим мыслям часть сознания и не тревожиться.

Лонсирем-бывший с удовольствием отмечал, что обещания Лонсирема-будущего сбылись. Он действительно быстро успокоился и свыкся со своим положением. Маятник предвещал новые перемены. Теперешний Лонсирем многого не понимал и мыслил недостаточно широко, но не стоило беспокоиться об этом – через какое-то время все должно было исправиться.

«Так значит, принцесса Лириния хочет войны с Уаррой, - думал Лонсирем-теперешний. – Все, что делали они с Маджартом и Эмерией, служило этой цели. Через это я и пострадал. Надо же, доктор Тайви – уаррская тень... а он такой уважаемый ученый. И Эмерия знает, что он шпион. Что это за люди такие! Страшные люди. Они хотят напасть на Рескидду. Конечно, ужасно, если Уарра станет диктовать миру свою волю. Но Аллендор... ведь Аллендор мирная страна. В Уарре княжества долго воевали друг с другом, а у нас объединились по доброй воле. Они хотят сделать из Аллендора такую же Бездну, как Уарра».

«Я принял игру в самом разгаре, - думал Лонсирем-будущий. – Мерау не имеет понятия о том, что такое Королевство Выси. Таян ничтожен как государство, по сути, он вовсе не государство. Но высший год – это не только, даже не столько народы, сколько личности. Воин Выси наделен необыкновенной личной силой. Его задача – убийство Господина Бездны, и он близок к тому, чтобы ее осуществить. Когда Итаяс убьет императора Морэгтаи, лето закончится».

«Да, - заключил Лонси, вернувшись в единственное число, - пожалуй, что Лириния с Мерау опоздали. Ничего у них не выйдет. Высший год уже перевалил за середину. Что ж, я обещал подумать над их предложением – и я над ним действительно подумал». Ему стало смешно и любопытно. Теперь-то с ним ничего не могут сделать – разве что попытаются уговорить. Но он видит их насквозь и никаких добрых чувств к ним не питает, так что затея их успехом не кончится.

Потом Лонсирема заняли другие мысли. Пришлось даже снова умножить себя. Хлопотная это была должность – Великий маг... Лонси-бывший думал о родителях и склонялся к мысли вовсе остаться для них мертвым. Да, они очень хотели его уважать, и теперь у них имелся преогромный повод для уважения; но сам Лонси не сыскивал в себе уважения к ним. Они предали его так же, как Лириния, но Лириния хотя бы преследовала свои цели, а они прогневались просто из-за того, что он не помещался в их картину мира. Они никогда его не любили.

Лонсирем-будущий думал о теперешней Бездне – и о вечной Бездне. Где-то на оборотной стороне мира высилась другая Башня, обитал другой Великий. Что он думал, Лаанга, имя которого Лонси-бывший не смел произнести даже мысленно? Чего хотел? Он тоже играл – и что это была за игра? На этом витке цикла его ждал проигрыш. Желал ли Маг Бездны приблизить его или отдалить? Наслаждался игрой или пренебрегал ею?..

«Интересно, как поживает Итаяс», - подумал Лонси-теперешний. Узнать было нетрудно. Веление мысли – и зеркало потемнело: в Рескидде едва разгорался рассвет.

Горец дремал, вытянувшись на низком диване. Маг по-прежнему не мог прочесть его мысли, но и без этого видел достаточно. Таянец походил на дикого зверя: с виду расслабленный и ко всему безразличный, он готов был в любое мгновение уйти с места в рывок и разорвать чье-то горло... Итаяс отсчитывал последние минуты ожидания. Скоро должен был донестись шум паровика.

И внезапно – Лонси окатило морозцем, мурашки побежали по спине – закрытое отворилось, свиток развернулся на всю длину; Демон Высокогорья открыл глаза, и Маг Выси ясно, словно то были не мысли, а произнесенные слова, услышал:

- Я не стану его убивать.

 

 

С этим решением возвратилось спокойствие духа. Итаяс сел и потянулся, разгоняя сон. «Скоро придут гвардейцы», - подумал он.

Наступающий день решал тысячи тысяч судеб. Считанные часы определяли события целых эпох. Многое должно было начаться, многое – прийти к завершению. Хотя будущее для Итаяса выглядело иначе, нежели для тех, кому доступно лишь рассчитывать и предполагать, все же знание не делало пророка бесстрастным созерцателем. Место мучительной неопределенности занимало мучительное ожидание. Итаяс хорошо ориентировался в видимом времени, но подобно тому, как воспоминания о событиях – не то же, что сами события, от них отличается и предвидение.

Ночная прохлада уходила. Влага, которую оставил вечерний дождь, поднималась туманом. Светлая дымка затягивала горизонт. Окно в доме рескидди было шире, чем ворота на таянском подворье, а стекло, необычайно ровное и прозрачное, для непристального взгляда словно бы исчезало. Утренний ветер тревожил листву.

Горец прошел от стены к стене полупустой комнаты, касаясь стекла кончиками пальцев. Заклятие, написанное уаррской женщиной-тенью, не ослабело. Оно чувствовалось как тончайшая прослойка напряженного воздуха, игольчатый сквознячок. Рот Итаяса изогнулся в улыбке. Даже если бы каким-то образом сейчас ему открылась возможность сбежать, он не воспользовался бы ею. Он явился в Рескидду не за тем, чтобы бесцельно блуждать по ее улицам.

И все же решение свое изменил.

Сквозь внешние стены дома не доносилось ни звука, и не видно было отсюда паровика, в спешке примчавшегося к дверям, но с нижнего этажа послышались отголоски шума. Итаяс прислонился спиной к стеклу. Пусть император приказал теням обращаться с ним почтительно, гвардейцы не слышали этого приказа. С них станется заломить таянцу руки и оглоушить парой боевых заклятий, а это определенно лишнее.

Император...

В который раз внутреннему взору – память ли, предвидение ли – предстало лицо повелителя Уарры: спокойное от усталости, расчерченное бледно горящими линиями магических знаков. Император Морэгтаи был молод, немногим старше самого Итаяса; бремя власти, сравнимой с властью не каманара даже, а старейшины, утомляло его. Итаяс хорошо знал, как и при каких обстоятельствах убьет императора. Годы и даже месяцы назад событие это любому показалось бы невероятным, да и сейчас, за несколько часов до него, безоружный пленник не представлял никакой опасности. Итаяс усмехнулся. Все силы магии были бессильны перед его даром, горцы давно поняли это – и нарекли его Демоном, а не так давно это поняли и уаррские тени... Действий императора Итаяс действительно не предвидел. Но чем больше ответственности лежит на человеке, тем предсказуемей его поступки. Зная, что решат и что предпримут спутники Морэгтаи, нетрудно было предположить, что сделает он.

«Я недооценил его», - подумал Итаяс. Он полагал, что навел на теней достаточно страху, чтобы император поверил в его дар и устрашился. Довольно долго горец дразнил его, рассчитывая увидеть этот страх. Но даже наблюдая за исполнением пророчеств, Морэгтаи не испытывал робости – и не боялся смерти.

Отвага врага радовала, слова отвага друга.

Таянец знал, что нужен императору, и нужен живым: так говорило чутье, которому он привык верить. Причины же оставались смутны. «Я буду рад иметь такого союзника», - сказал Морэгтаи. Он знал, чего стоит Демон Высокогорья. Еще он говорил о каких-то высших силах; но премудрость некромантов вызывала у горца отвращение, знать он ее не хотел. Он думал о другом. Когда-то он сказал отцу, что император мертвецов – живой человек, а теперь бы добавил, что он воин, умеющий уважать противника.

Этим достоинством каманар Арияс не обладал; сын его усмехнулся, припомнив былую отцовскую ярость. Каманар Таяна желал сделать слабых своими рабами и до исступления ненавидел сильных; даже тех сильных, что по доброй воле становились его союзниками, он лишь терпел. Для одного Наргияса находились в его сердце другие чувства. Если составить в уме качества истинного каманара, то Наргияс заключал в себе вторую половину этих качеств. Желай Наргияс власти, умей он смирять непокорных, как Арияс, он с куда большим правом мог бы называть себя каманаром. Пока Наргияс был жив, Таян одерживал победы.

Итаяс прикрыл глаза. Мальчишкой, не сомневаясь в величии каманара Арияса, он стремился быть таким, как отец. Уже разочаровавшись, в одном он по-прежнему желал походить на него: иметь такого побратима, как Наргияс. Но подобные люди встречаются реже закопанных кладов...

Морэгтаи не лгал, обещая Таяну свободу. Уаррец знал, что воля Итаяса сильней воли Арияса, и потому-то предлагал договор ему, а не каманару. Будь на месте Итаяса любой другой горец, слова императора достигли бы его сердца. Морэгтаи думал, что великий воин Таяна сражается за родную землю. Он судил по себе – и он ошибался. Убийство императора для Итаяса было деянием славы и доблести, а не защиты и возмездия.

Сердца Демона достигли другие слова.

«У тебя нет выбора?»

До конца пути оставалось всего несколько часов: пророческий дар спутывал время, будущая победа представала победой уже одержанной – а после нее не было ничего. Предвидение останавливалось. Итаяс не боялся смерти, зная, что умрет в славе, но ему не нравилась мысль, что он не может изменить предрешенное. Откуда брались его видения? Ужели император не солгал и в другом, и какие-то силы пытались управлять воином гор?

Что доблестней – убить благородного врага или пощадить его?

«Никто не определяет моей судьбы, - подумал Итаяс. – Я решаю чужие судьбы. Мое желание создает их. Я не стану убивать императора».

Шаги слышались уже на лестнице. Таянец посмотрел на дверь. Она отворится – и начнутся события дня, которому предстоит засиять в истории.

...За спиной Итаяса, за оконным стеклом, сгущался белый туман. Он затопил зелень сада и серебристую чешую песчаных дорожек, он скрыл горизонт и поднимался в небо, рассеивая в стылом своем теле первые солнечные лучи. Озерный ветер давно должен был разогнать его – но туман оказывался сильнее ветра.

Гвардеец, первым подоспевший к двери, начал вычерчивать заклятие, которое отпирало магический замок теней.

Туман потек сквозь стекло.

Время остановилось.

 

 

Итаяс обернулся.

Этого он не предвидел. Но страха горец не испытывал – он слишком хорошо знал, чем закончится этот день, чтобы бояться чего бы то ни было. Он лишь удивился и насторожился: ни с чем подобным он прежде не сталкивался.

Цвета поблекли. Исчезли запахи. Тишина уединенного дома стала гулкой тишиной необъятных пустых пространств. Туман затянул все, смутно различимые за ним вещи и стены казались полупрозрачными – и за ними тоже вставал недвижный туман.

Таянец медленно вдохнул и выдохнул пресный воздух. Предвидение существовало и здесь. Картины будущего размывала белесая муть, они приходили не такими определенными, как в привычном мире, но это не могло поколебать самообладание горца.

Итаяс сосредоточился, различая сквозь туман детали видения. Скоро таянец усмехнулся с долей брезгливости.

- Покажись! – приказал он.

Несколько мгновений ничего не происходило. Потом туман сгустился, явив взгляду размытое подобие человека. Смутная фигура медленно обретала плоть.

- Ты Итаяс-с-с... – донесся шепот тысячи голосов.

Названный глянул поверх головы призрака.

- Я знаю, - с ухмылкой сказал горец. – А известно ли тебе, кто ты сам?

- Извес-с-стно... тебе тоже известно.

Туманный силуэт превратился, наконец, в человека из плоти. «В призраке весу было побольше», - насмешливо подумал таянец. Собеседник едва ли был намного младше его, но казался подростком – не из-за хрупкости своей, хотя богатырем и впрямь не был, а из-за выражения лица. Такие глаза – темные, круглые, немного навыкате – в горах называли «бараньими»; брови явившегося были сурово нахмурены, но безвольный подбородок и пухлый обиженный рот выдавали его истинный характер. Итаяс рассмеялся.

- Тогда ты должен знать, что я не питаю почтения ни к пышности, ни к знатности, ни к старости. К могуществу тоже не питаю. Ты хочешь вселить трепет в мою душу. Затея плохая.

Худосочный маг ссутулился и помолчал, раздумывая о чем-то. Унылое баранье лицо его вздрагивало и таяло в тумане. Итаяс ждал.

- Убей императора Уарры, - сказал, наконец, маг.

Горец выгнул бровь. Углы его рта приподнялись. Унылый маг слышал мысли? Не диво. С чего он взял, что это дает ему право приказывать?

Итаяс не знал, что это за маг и откуда он взялся, о магии, управляющей временем, прежде не слыхивал, но сознание собственной исключительности укоренилось в нем настолько, что новые доказательства таковой утомляли, а всевозможные чудеса воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

- Я не хочу, - произнес он четко и внятно, как говорят тугоухим и выжившим из ума.

Маг снова подумал.

- Ты обещал каманару Ариясу, своему отцу.

- Я не давал ему обещаний. Я объяснил ему, зачем ухожу.

- Ты долго шел к своей цели. Ты почти достиг ее. Заверши начатое.

- Мои желания изменились.

Бараньи глаза мага заморгали, брови сдвинулись. Итаяс издевательски ухмылялся. Было любопытно, что еще скажет маг, хотя медлительность его начинала утомлять. «И это – те силы? – думал горец, почти оскорбленный. – Силы, которые чем-то там управляют? Те, что тревожат императора Уарры? Потеха! Ребенок ли я, шут или раб, чтобы подчиняться их велениям?» Нелепый вид мага укрепил его в недавнем решении больше, чем все размышления о доблести.

- Ты должен убить императора Уарры, - сказал маг недоуменно.

Горец расхохотался.

- Должен? – изумленно сказал он. – Кому?

- Ей, - сказал маг. – Она так хочет.

Неведомая «она» пугала его до дрожи; щуплый маг даже оглянулся с боязливым видом, на лице его выразилось почтение. Итаяс покачал головой.

- Она – кто?

- Судьба. Магия. Старшая Мать.

Ни первое, ни второе, ни третье ни о чем таянцу не говорило. Его богом был Отец-Солнце, магию он не чтил, а судьбы определял сам. Маг уставился на него с таким видом, будто ждал, что он падет ниц; это изрядно Итаяса насмешило.

- С какой стати мне исполнять чьи-то желания? – поинтересовался он.

Маг вздохнул. Горец подумал, что разговор затянулся. Стоило прояснить собеседнику ум и вернуться в обычное течение времени.

Хилый маг поглядел в сторону и проговорил словно бы через силу:

- Если ты убьешь императора, Она позволит тебе зачать здорового сына.

Итаяс вздрогнул.

 

 

Самый красивый из юношей, самый юный из героев, он не знал мук, которые причиняет подросткам горячая кровь. В горах женят рано, но созревают еще раньше, да и не у всех камов есть деньги купить мальчишке невесту, не у всех мальчишек – смелость украсть. Всякий, кто не болен и не увечен, переживает пору, о которой шутят: пошел поутру до ветру, увидал сосну, принял за жену. Жарким летом на высокогорных пастбищах одни находят утешение друг в друге, вторые усердствуют до кровавых мозолей на ладонях, совсем небрезгливым и овца невеста.

У Итаяса мучения сверстников вызывали только презрительный смех. Ему было двенадцать, когда, проезжая по окраине села, он увидел, как трудится в саду тихая полногрудая вдовушка. Отряд возвращался из набега с добычей, все торопились по домам; никто не оглянулся, когда сын каманара натянул поводья. Почувствовав его взгляд, женщина выпрямилась и опустила руки. Черный вдовий платок не умалял ее красоты, не скрывал сладости ее зрелого тела. Увядание почти не тронуло ее. Ей было лет двадцать пять. Мальчик смотрел на нее в упор, хмуро и властно, не улыбаясь, не подмигивая, как иные глупыши много старше его; дыхание женщины стало чаще, губы ее разомкнулись... Опомнившись, она потупилась и вновь начала дрожащими руками обирать ягодный куст. Вечером она отправилась с корзиной в лес. Итаяс ждал ее. Он не спрашивал ее имени. Вдова знала, кто он такой – весь каман знал. Она дрожала всем телом, но не от страха. Щеки ее алели как в лихорадке. Она сняла платок, распустив прекрасные волосы по плечам, а потом покорно легла на теплые мхи и сама подняла платье.

Она была первой из тех, кого убило его дитя. Но тогда он еще не встревожился, да и ко благу ей была смерть. Жизнь гулящей не стоит гроша, а ублюдка он все равно приказал бы ей задушить. Не встревожила его и смерть молодой рабыни, украденной в уаррской деревне. Даже смерть первой жены, хрупкой как подснежник, всего лишь опечалила – ведь эта жена была только первой из настоящих женщин. Такое случается. Но когда умерла третья жена, люди начали поговаривать дурное. Сильные старейшины, не боявшиеся каманара, обеспокоились за правнучек и пожелали им других женихов. Четвертая жена, забеременев, тайком попыталась избавиться от ребенка, но только покалечила себя и истекла кровью.

По-настоящему страшно Итаясу стало, когда умерла Мирале. И не только потому, что он воочию увидел, как выглядели его дети, убивавшие матерей: слава о Мирале шла повсюду, Мирале была необыкновенной, чудесной, единственной – то есть ровней ему. Но даже она не смогла родить ему сына. Она умерла, извергнув из чрева перекореженный, чудовищный кусок плоти: сросшихся близнецов без кожи, с четырьмя бельмастыми глазами на общем черепе, с конечностями без пальцев, со связанными в узлы костями. Они родились живыми, они шевелились и пытались кричать. Тогда Итаяс убил повитух и уничтожил кошмарное дитя. Никто не должен был знать, как выглядят дети Таянского Демона.

К тому времени ему было уже двадцать лет. Сыновья его ровесников крепко держались в седле.

 

 

Сердце пропустило удар.

- Позволит? – вкрадчиво спросил горец. – А до сих пор – это она не позволяла?

Маг опять удалился мыслями в какие-то дали. Итаяс в упор смотрел на его вытянутое баранье лицо; стылая ухмылка изгибала губы таянца, на скулах играли желваки.

- Она есть судьба, - невнятно, точно катая во рту кусок, пробормотал маг. – Она определяет все судьбы. У тебя такая судьба.

- Вот как? – еще вкрадчивей сказал Итаяс и даже голову пригнул, как кот.

- Твоя судьба – убить императора, - сказал маг. – Закончи с этим, и тогда Она перестанет определять твою жизнь. Ты сможешь продолжить род, как обычный человек.

Итаяс помолчал. Прикрыв глаза, он опустил голову, не то кивая, не то кланяясь. Он по-прежнему улыбался.

- Я понял тебя, - сказал он.

- Хорошо, - сказал маг.

- Я хорошо тебя понял, - повторил таянец.

Маг снова поморгал бараньими глазами и растаял в тумане. Горец не смотрел на него. Он стоял неподвижно, улыбаясь, как каменный идол.

Никогда в жизни он не испытывал подобной ярости.

«Император не лгал, - думал Итаяс. – Сила, которая сильнее. Сила, которую я чувствую. Сила?! Небесная баба и ее бараний маг? Это – сила, которая управляет моей судьбой?!» Кровь шумела в ушах. Ноздри таянца раздувались, улыбка становилась все шире.

«Я могу отпустить тебя, чтобы ты сам вернул себе свободу, - предложил император Уарры. – Я могу открыть тебе все, что знаю, и стать твоим союзником». Говоря это, он не кривил душой – так же, как был честен, предлагая Таяну мир.

«Убей императора, и сможешь продолжить род».

Никто не должен был знать о том, как выглядят дети Таянского Демона – но все узнали. И вновь поползли умолкшие было шепотки, побежали слухи о том, что Арияс подкладывал жену под горного духа, что Итаяс божий ублюдок и не место ему среди людей. Жестокость его, доселе обычная для воина гор, вдруг оказалась превыше людского терпения; Наргияс, который прежде видел в нем надежду Таяна и был на его стороне, отступился; ненависть окончательно поглотила все чувства, которые Арияс испытывал к сыну. Потом слухи дошли до Дзерасса, прадед Мирале воззвал к людям, и дзеры отказались биться рядом с таянцами. Потом мертвец Эрдрейари взял Чаарикам.

«Где твоя судьба, Демон Таяна?»

Когда Наргияс погиб, а плодородные долины Нижнего Таяна достались Уарре, стало еще темней. Люди ожесточились. Женщин отсылали в Аллендор, и с ними уехала Юцинеле. Бедный упрямый цветок, она любила брата несмотря ни на что, и никого не слушала. Он сам научил ее не обращать внимания на толки – иначе она бы не выжила.

«Убей императора, и станешь обычным человеком».

Итаяс ушел не за жизнью императора Уарры. Он ушел из страны, где не имел никого, кроме врагов.

...Он стоял, невидящими глазами глядя прямо перед собой, и такое потрясение выражалось на его лице, что Маро Ундори, замыкая наручники на его запястьях, с усмешкой сказал рядовым своего взвода: «А славы-то, славы!»

 

 

Юцинеле очнулась в час начала рассвета; вернее, проснулась – она спала и видела сны. Снилась ей Мирале, веселая и счастливая, и еще почему-то мать, Юнэ: грустное, поблекшее лицо матери вдруг преображалось, она превращалась сперва в гордую Нирайят, а потом – в величественную первосвященницу. Черная кошка Младшей Матери тенью пробегала в высоких травах и вдруг вырастала, становилась огромной как конь, ударяла копытами... Вороной иноходец споро шел под Ариясом, каманаром Таяна, а рядом скакал Наргияс на своем гнедом жеребце. Над родильной хижиной плыл туман, и спускался, улыбаясь, по тропе к селу Демон Высокогорья с новорожденным младенцем на руках. Серебряные уаррские знамена плескались на ветру, сияя в просторах бескрайнего небосвода. Великий город Кестис Неггел обнимали светлые реки. Золотая Рескидда цвела между пресных морей, а над нею горела и билась, как сердце героя, Звезда Арсет. Лучи ее были крепче стали, никакая мгла не могла затмить их, никакая сила не властна была их сокрушить...

Неле долго смотрела в зеленый потолок балдахина, расшитый листьями и цветами.

Потом перевела взгляд.

На краю постели сидела Младшая Мать.

Таянка наморщила лоб. В этой комнате, отведенной ей в доме Акридделат, она прожила несколько дней. Но как оказалась здесь снова? Ведь Младшая Мать сказала ей проститься с Мори, и она поехала прощаться...

Мори.

Император Уарры.

Сердце Неле подкатило к горлу.

Девушка вытянулась как струна. Руки ее заледенели от ужаса. «Не может быть, - торопливо сказала себе Неле. – Что это мне причудилось? Приснилось...» - но память была жестока. Падал на колени непобедимый Итаяс, жуткие безликие люди окружали его и Императора, и Мори задавал ей вопросы, а лицо его, такое знакомое и дорогое, менялось на глазах, становясь мертвой маской. «Да как же это?» - спрашивала Неле в испуге. Так же ясно она помнила и другое – изумрудное сияние, что привело ее обратно в жизнь, и яркий воздушный шар, и жуков, которых надо есть серебряными копьецами. Мори был добрый уаррец, самый лучший человек на земле. Неле думала, что Итаяс убьет его. Она испугалась, как никогда в жизни. Она думала спасти Мори, как он спас ее, и упросить Итаяса пощадить доброго уаррца...

Теперь брат в уаррском плену. Император поставил его на колени, а потом отшвырнул, как падаль. Итаяс убил много уаррцев и много рабов привез из уаррских деревень. Если просить Мори... ведь Мори пощадит ее брата... он добрый... но он не добрый на самом деле, он – Император Уарры... но ведь он спас ей жизнь...

В глазах у Неле темнело.

- Ты проснулась? – донесся сквозь подступающий мрак ласковый голос рескидди. – Неле, как ты себя чувствуешь?

Младшая Мать была сильнее мрака... Неле открыла рот, но сказать ничего не смогла. Только спустя минуту она выдавила:

- Госпожа...

- Не плачь, Неле, - сказала рыжая священница. – Лучше скажи мне, что тебя тревожит. Я помогу.

«Нет, - подумала Неле. – Никто мне не может помочь». Стоило Акридделат сказать, чтобы она не плакала, как слезы навернулись на глаза – а до того их не было. Пускай Младшая Мать творит чудеса, она не превратит страшную правду в сон, не сделает так, чтобы Мори не был Императором...

Потом Неле стало стыдно. В такое время она думала о себе!

- Госпожа Младшая Мать, - прошептала горянка, - я боюсь... за моего брата.

- Итаяс жив. Ему ничто не угрожает. Юцинеле, ты разве не помнишь? Морэгтаи обещал, что не причинит ему вреда.

«Морэгтаи, - повторила про себя Неле. – Младшая Мать велела отправить письмо Императору Морэгтаи... значит, она все знала, и это правда». Против всякого разумения душою Неле овладело с этой мыслью черное горе. Последняя надежда истаяла.

Горянка закрыла глаза.

- Неле, - вновь зазвучал мягкий настойчивый голос рескидди, - не время спать. Вставай. Умойся. Для тебя приготовили завтрак, ты наверняка хочешь есть. Не позволяй себе тонуть во тьме. Это неверный путь.

В словах Акридделат прозвенел скрытый приказ – и что-то внутри Неле распрямилось. Неле умела подчиняться приказам. «Только глупец и безумец не знает минут малодушия, - говорил Наргияс. – К чему корить себя за них? Честь в том, чтобы поступать смело. Мысли твои принадлежат только тебе».

Юцинеле заставила себя откинуть одеяло и встать. Пронзительный взгляд Младшей Матери все еще пугал ее, и она отводила глаза. Но душа ее быстро избавлялась от гнилой слабости. «Я должна думать, - велела Неле сама себе. – Младшая Мать сказала, что поможет мне. Я ей нужна. Нужно хорошо подумать. Я смогу помочь Итаясу...»

Пальцы ее, шнуровавшие платье, остановились.

Как изменяется мир... совсем недавно Неле уповала на силу брата. Никого сильнее его она не знала. Уаррские танки и мертвецы грозили Таяну, но смерть всегда грозит жизни. Это не диво. Среди живых людей брат был самым великим героем.

Теперь его меньшая сестра думает, как спасти его – и думает, что может спасти.

Неле осторожно посмотрела на Младшую Мать.

Акридделат встала и погасила ночную лампу. Раздвинув занавеси, она приоткрыла окно. Утренняя прохлада вошла в комнату, отогнав безмысленное тепло сна.

Рассвет позолотил бескрайнюю гладь озера Джесай, в высоком небе медленно таяли облака. Было очень тихо.

Младшая Мать скрестила руки под грудью.

Неле ушла в умывальную комнату, а когда вернулась, увидела, что Акридделат стоит в той же позе, только опустив лицо. В чертах ее сквозила печаль.

- Госпожа Младшая Мать, - сказала Неле, - что-то случилось? Помочь ли мне вам чем-нибудь?

Та улыбнулась.

- Я буду благодарна, Юцинеле. Только нехорошо ведь просить о помощи голодного. Поешь.

Горянка не чувствовала голода, но послушно села за стол. Она видела, что рескидди тревожится. Младшая Мать словно сама боялась тех слов, что хотела сказать. «Даже у рескидди бывают минуты малодушия, - подумала Неле, принимаясь за еду. – И мне не стыдно бояться. Надо поступать смело».

Акридделат села напротив нее и налила в стакан сладкого травяного напитка, который пили по утрам рескидди. Зеленые глаза ее затуманились.

- Госпожа Младшая Мать, - сказала Неле через какое-то время, - я вот о чем тревожусь: я вчерашнего дня помню только половину. Что случилось со мной? Что было вечером?

- А что было утром? – негромко спросила священница.

Неле положила ложку и отвела лицо.

...перед добрым уаррцем стоял Итаяс, Демон Высокогорья.

На коленях стоял; и от напряжения жилы выступили на его шее как струны, а руки, связанные заклятием, висели словно перебитые.

У таянки заныли виски. Сердце ее стало тяжелым, как свадебный камень Отца-Солнца.

Что было потом, она помнила плохо. Кажется, она упала в обморок. Но допрежь того Мори обещал, что не убьет ее брата...

- Я поехала попрощаться с господином Дари, - сказала Неле. – А оказалось, что господин Дари – Император Уарры. И брат мой Итаяс в плену у него. А потом... все.

Ей казалось, что она говорит очень спокойно, совсем без чувств, как должно воину.

Акридделат смотрела на нее с состраданием.

- Морэгтаи, господин Данари, увидел, что душа твоя в смятении. Он испугался за тебя. Он велел тебя усыпить, чтобы сон успокоил тебя и сердце твое не страдало. Он на самом деле император Уарры, повелитель огромной страны, и у него много забот.

«У меня много дел, - вспомнила Неле слова Императора, - и дела эти тягостные. Я устаю от них. А рядом со мной нет другого человека, которого можно покатать на воздушном шаре...» Она верила Мори, и клала руку в его руку, и отправилась летать вместе с ним. Она молилась Арсет, чтобы он никогда ее не прогнал.

- Теперь ты проснулась, и я все могу объяснить тебе, - закончила Акридделат.

«Что? – подумала Неле почти в отчаянии. – Что объяснить? Я и так все поняла».

Она не хотела пустых речей. Младшая Мать сказала, что она должна что-то сделать. Пусть говорит, чего от Неле хотят. Она имеет право просить чего-то взамен и попросит освободить Итаяса. А там будь что будет. Даже вернуться в Верхний Таян и то лучше. Там жизнь тяжела, там не будет времени думать. В Рескидде людям жить легко, поэтому южане много думают и становятся мудрыми. Но они думают о великих вещах, и что им за дело до малых?

Лицо Акридделат стало строгим. Переведя взгляд на собственные сплетенные пальцы, она сказала:

- Неле, принцесса Лириния солгала тебе. Она – фальшивка. Ты – настоящая.

Юцинеле уронила стакан.

 

 

Пока Младшая Мать говорила, совсем рассвело. Стало жарко. Пришлось затворить окно. Дом рескидди охлаждали заклинания, а воздух снаружи стал горячим, словно в печке.

Юцинеле больше молчала. Иногда переспрашивала. Иногда не переспрашивала, видя, что Акридделат устала говорить и пьет травяной настой, чтобы освежить горло. «Уаррцы – арсеиты, как рескидди, - думала Неле. – И Младшая Мать говорила, что Уарра – прекрасная страна». Все рескидди так думали. Из Рескидды никто не видел Черную Уарру – только Золотую.

В Золотой Уарре живет Мори... Мори говорил с нею ласково, рассказывал про Рескидду и хотел помочь ей. И он шутил с ней, и справлялся у госпожи Айет о ее здоровье. Мори спас ей жизнь.

Мори отправил в Таян черные танки.

Рыжая рескидди говорила о Матерях мира и великих войнах небес, красиво говорила и понятно. Много лет она проповедовала с кафедры огромного храма Данирут, и люди любили ее. Неле представляла Акридделат на залитой солнцем площади, среди изваяний демонов и драконов, в развевающихся белых одеждах. Страшны небесные войны...

Бывает, мужчины в селе режут всех овец и забирают весь хлеб. Они уходят в горы. Никакой добычи не остается врагу. Остаются старики, больные и вдовы – пухнут с голода, выкапывают корешки из-под снега. Так это даже не война.

Что за дело рескидди до малых, безвестных войн?

...Акридделат коснулась пальцами оконного стекла, присела на подоконник. Рядом Неле застыла на краешке глубокого кресла, сложив руки на коленях и болезненно выпрямив спину.

«Нерсена подняли среди ночи, - думала первосвященница, - он уехал к принцу. Аллендор грозит нам. Что-то будет... Мы с Нерсеном всегда делали одно дело. Он обороняет земли, я – души. Алива, Северная Звезда, помоги мне. Пусть твой могучий возлюбленный придет на помощь Рескидде. Хорошо, если дети Арсет стоят друг за друга. Плохо, если их ведет чуждое зло».

День только начался, но Акридделат уже гнела усталость.

Два века назад одна из уаррских священниц, впоследствии причисленная к матерям Церкви, сказала: «Там, где много грубого земного отчаяния, не должно учить отчаянию небесному». Ей выпала доля проповедовать в далеких землях, на Восточных островах, в самую жестокую пору... Уарра рождала много великих подвижников. Светлый Эрдо в Меренгеа решился создать ересь, чтобы не мучить души; Мать Ирмерит на десятилетия отказалась от проповеди вовсе. Учить на разоренных войной землях айину, радости обреченных, было бы злом. Всю жизнь в сердце своем Акридделат держала сторону этих людей – а сегодня нарушила их заветы.

Не было выхода.

«Неле, - в мыслях своих спрашивала Младшая Мать, - о чем ты думаешь?» Она чувствовала себя виноватой. Перед лицом мрака Юцинеле вела себя как рескидди: лицо ее было печальным, но спокойным, душевная мука не рождала в ней слез. И нельзя было прочитать ее мысли; Акридделат прежде уже замечала на лице горянки это выражение. «Я все понимаю, - словно бы говорила Неле, - но сердца своего открывать не хочу».

«Мир был беспощаден к этой девочке, - думала Младшая Мать. – Ожесточилась ли она? Что мне делать? Я не имею права вести и убеждать. Она решает сама».

Юцинеле вздохнула.

Акридделат обернулась к ней.

- Что же, - сказала Неле, не поднимая глаз, - если бы Уарра знала, что Таян и есть Королевство Выси, она не стала бы посылать на нас мертвецов?

Младшая Мать невольно стиснула в пальцах складку платья. «Я никогда не считала ее глупой, - подумала она. – Но она еще умнее, чем мне казалось. И это, пожалуй, плохо. С простодушной было бы надежней и легче». Акридделат покачала головой.

- Уарра постаралась бы сохранить мир.

- А если не Королевство Выси, значит, можно посылать мертвецов?

Рескидди опустила лицо и сложила пальцы возле губ. Она долго молчала, и только когда девочка вопросительно подняла глаза, ответила:

- Ты вправе совершить суд.

 

 

Над озером разгорался золотой день. В ясные воды гляделось солнце, умытое вечерним дождем. Высокие башни поднимались вдали. Кто-то то ли встал в невероятную рань, то ли еще не ложился – в светлом небе плыл воздушный шар, красно-синий, как тот, на котором летала Неле с добрым уаррцем, красно-синий, как звезда Арсет на площади перед храмом... На той площади рескидди пели о славе и доблести. Рескидди верят в доблесть небесную, в силу любви Арсет и копий светлого воинства, и сами они – храбрые и мудрые. Давным-давно, дома, в Таяне, Неле думала, что хорошо бы ей было родиться в Рескидде, там никто не подумал бы о ней плохо...

Младшая Мать стояла у окна, сплетя пальцы на животе. Она ждала слова Неле. Глаза у рескидди были зеленые-зеленые, точь-в-точь как у Императора... «Да как же это так вышло? – в который раз спросила Неле у всего мира. – Почему я? Почему это – со мной?» Никогда прежде могучие люди не ждали ее решений, и никакая судьба, кроме собственной ее судьбы, от нее не зависела. А теперь сама Младшая Мать говорит: «Ты вправе совершить суд».

- Госпожа Младшая Мать, - беспомощно сказала Неле. – Я речи ваши поняла. Но не сказали вы, что я сделать должна. Я хочу все правильно сделать.

- Я рада, Юцинеле. Я на твоем месте хотела бы того же.

Таянка озадаченно склонила голову.

- Что же вы загадки задаете, госпожа... – пролепетала она.

- Это не моя загадка, - ответила Акридделат. – Это загадка целого мира. Немилосердно ставить тебя перед нею, но послушай, Неле, и попробуй понять: что здесь правильно – решаешь ты.

Юцинеле до боли закусила губу.

Прежде Младшая Мать говорила другое. Неле хорошо помнила все ее слова. Прежде рескидди спрашивала, хочет ли она наказать Уарру, разорить ее, как Уарра разорила Таян. Так вот что все это означало... У нее и впрямь есть великое войско – страшное войско небес. Она – Госпожа Выси. Вот почему принцесса Лириния отправила ее будить Атергеро, вот почему Атергеро услышал ее и послушался.

Принцесса Лириния?

«Я знаю! – потрясенно напряглась Неле; глаза ее расширились. – Я знаю, о чем думала принцесса Лириния!» Будто въяве встала принцесса перед таянкой – высокая и ледяная, как гора в Лациатах. Аллендорка знала, что не под ее руку дано страшное небесное войско. Ах, как неласково глядела она на дочь Арияса! Летучая принцесса всегда знала, кто такая Юцинеле из Таяна. Лириния сама хотела быть Госпожой. Немилостивая Мать посулила Выси великую победу. Принцесса Лириния хотела разбить Уарру и убить Мори.

Неле пробрала дрожь.

Мори.

«А ведь я мечтала, чтобы он увез меня в Уарру, - вспомнилось Неле. – Смешное дело».

«Вы когда-нибудь летали, Цинелия?» - спросил он. Еще он спрашивал, к кому она может вернуться. На всем свете никто не ждал Неле. Она помолилась Арсет, чтобы Мори ее не прогнал...

...Великую победу сулит Выси Немилостивая Мать. Страшную гибель Бездне она сулит.

«Что здесь правильно – решаешь ты», - сказала Акридделат.

Юцинеле забыла дышать. В ушах звенело.

Итаяс – великий воин, но меньшая сестра думает нынче о том, как его защитить. Мори – великий властитель, но если Цинелия сделает что-то не так, то погубит его и его страну.

«А если бы Мори знал, что я – Госпожа Выси, он бы меня спас?» - пришло вдруг на ум Неле. Страшно стало от этой мысли, и на душе потемнело. Невыносимо было такое думать.

Что же делать?

- Неле? – негромко окликнула Акридделат.

 

 

Времени не было.

Младшая Мать силилась представить, что чувствует человек, мир вокруг которого за единый час стал иным. Она постаралась рассказать обо всем просто и честно, но недаром первые песни Легендариума не дают читать детям... Юцинеле разрывалась между ужасом, который она испытывала перед Императором, и страстной любовью к Морэгтаи. Одного этого с лихвой хватало, чтобы измучить ее юное сердечко – а ее просили думать о мироздании и вечных вопросах.

«Она ищет себе приказа, - размышляла Акридделат. – Она умна и хочет подчиниться тому, кто знает больше. Какое страшное искушение – отдать приказ... Но если я возьмусь управлять игровой фигурой, то сама стану таковой. Кукла Рескит на святом престоле... нет. Никогда. Но как же мне страшно. Северная Звезда, Предстоящая, укрепи меня...»

Таянка сидела неподвижно. Даже когда прямо перед ее лицом порхнула лазоревая бабочка, она не подняла глаз. Потом первосвященница вспомнила, что закрыла окно. Быстрым взглядом Акридделат проверила, на месте ли щеколды – окно было заперто.

Бабочка пролетела по комнате, словно чудесный огонек. Южане любили яркие цвета и причудливые украшения, в гостевой комнате у Акридделат было много красивых вещей, но по сравнению с синим крылатым пламенем все краски казались тусклыми... Бабочка поднялась к потолку и распахнулась серебрящейся тенью. Дрожь пробежала по спине, волосы приподнялись; трепет, охвативший все тело, был томительно приятен. Акридделат невольно улыбнулась.

«Кто отыщет в мире радость, превозможет вечный страх, - прошептал знакомый голос. – Слава доблести солдата на земле и в небесах...»

Первосвященница подалась вперед; сердце заколотилось. Она знала, что не увидит собеседницу, но глаза против воли искали ее. Акридделат ясно помнила видения, приходившие ей во время затворничества. Чудилось, что вновь медленные вихри света затопили комнату и от земли протянулся луч-дорога до края небес...

До самой линии фронта.

Усилием воли рескидди замедлила дыхание.

«Что мне делать?» - мысленно спросила она.

«Не лукавить», - был ответ.

Воздух дрожал.

«Юцинеле...»

«Каэтан мертв».

«Что?!»

«Маг Выси, видевший Подвиг воочию, закончил свою игру, - сказала Северная Звезда. – Но перед тем как стать витязем света, он выиграл один ход. Выиграл исполнение одной молитвы. Не бойся за Юцинеле. Ее защищает ныне воля превыше твоей и моей».

И умолкла.

Серебряная тень осыпалась звонким дождем. Сердце Младшей Матери замирало, но на душе у нее стало светло как никогда прежде.

- Зачем? – тихо выговорила, наконец, Неле, уставившись в дальний угол. – Зачем все это?

- Что?

- Магический год.

Акридделат помолчала, приходя в себя. Улыбнувшись с долей грусти, она сказала:

- Так играет Старшая Мать.

- Зачем? – от волнения Неле почти перебила первосвященницу. – Зачем она так играет?!

Акридделат села в кресло.

- Арсет сотворила мир, в котором мы живем. Но она дочь своей Матери. Дочь придумала чудный узор и вышила его, но и нитки, и иглу, и основу дала ей Мать. Все, из чего создан мир, принадлежит Рескит. Арсет не создавала болезней и смерти, разрушительной злобы и горя. Но плоть наших тел и пламя наших душ произошли от сил Рескит и не свободны от Ее сил. Арсет не создавала магии. Она только упорядочила ее и поставила человеку на службу. Но в магии осталась воля Рескит, и от этого происходит магический год.

Горянка сидела, опустив веки. Младшая Мать затревожилась, что говорит слишком сложно, но когда девочка взглянула на нее, в глазах ее было темное спокойствие понимания.

- Зачем? – не в пример прежнему почти жестко повторила Неле. – Зачем это ей?

Акридделат развела руками.

- Кто же поймет до конца? Старшая Мать безначальна и бесконечна. Говорят, что Она играет, ищет веселья в творении.

- Почему Арсет не защитит от нее?

- Арсет меньше и слабее, чем Она. Арсет противостоит вечной смерти, но не может обуздать все проявления Рескит в мире, вещество которого принадлежит Ей. Так дерево остается деревом, даже если из него вырезали дивную статую.

- Что же? – проговорила Неле. – Ничего нельзя сделать? Так будет всегда?

Младшая Мать вздохнула.

В глубине души она радовалась этим вопросам. В возрасте Неле сильные чувства могли совершенно затуманить разум, но с нею этого не происходило. Ей хватало смелости не замыкаться и не прятаться от тягостных знаний. «Госпожа Выси, - подумала Акридделат. – Такой ты должна быть? Или – не должна, и ты такова вопреки великой Немилости?..»

Помедлив, она сказала:

- Арсет дала людям великие силы, которые могут умножаться почти бесконечно. После того, как Ликрит Железноликая подарила Заступнице день отдыха, все поняли, что сила человека может сравняться с силой Арсет. Рескидди по имени Ирмерит изрекла пророчество: настанет день, когда воля Рескит не будет определять судьбы мира. С течением тысячелетий души воинов и подвижников собираются в ряды светлого воинства. Они защищают тех, кого не может защитить Арсет. Сейчас их немного, и они не всегда одерживают победы. Но число их растет. Однажды они сомкнут строй вокруг цветущей земли, преградив путь злу. Они станут подобны доспеху из чистых звезд.

...Неле молчала.

«Что же делать? – размышляла она. – Как решить правильно?»

Если решить правильно, к Арсет придут новые силы, и светлые витязи будут стоять тверже, обороняя мир.

Вспомнился сон, который горянка видела в госпитале – звезда, чьи лучи были крепче стали, и огромная пасть неба. «Хорошо, что Арсет не одна бьется, - подумала Неле. – Никто не выстоит один против врага». Она положила руку на грудь, украдкой нащупав единственный оставшийся у нее метательный нож. Когда Младшая Мать пожелала нарядить ее в одежду рескидди, Неле попросила у нее иголку и нитку, сказав, что хочет подшить платье. Она схитрила – платье было ей впору. Юцинеле сшила потайную петельку между грудей, чтобы носить с собой нож. Во всех тревогах оружие оставалось с нею, и даже тени его не забрали.

- А Рескит, - сказала Юцинеле, думая о другом, - она злая?

- Нет, - сказала Акридделат. – Она бесконечная. Но Она – Немилостивая Мать и не желает существования мира, поэтому нам, живущим в нем, представляется злой. Впрочем, что это я... ты ведь не об этом хотела спросить, Неле.

Горянка подняла взгляд.

- Госпожа Младшая Мать, - сказала она несколько тверже, чем прежде, - вы сказали, я могу совершить суд, наказать Уарру... Получается, это будет для Ее веселья?

Акридделат выпрямилась, лицо ее прояснилось.

- Да.

- И для горя Арсет?

- Да.

Неле умолкла. Она смотрела прямо перед собой; глаза ее, так похожие на глаза Девы сапфиров, застыли. Младшая Мать склонила голову к плечу. «Не лукавить», - напомнила она себе.

 Она не обманулась: горянка действительно оказалась смышленой девочкой с чистым сердцем, не ожесточившейся после всех страданий, что выпали на ее долю. Память у нее была необыкновенная; должно быть, поэтому Юцинеле вела беседу так, как ведут ее искушенные, ученые люди. Она задавала вопросы, на первый взгляд, не связанные между собой, а потом оказывалось, что все они служат одной цели. Младшей Матери это было по нраву. Но в ней не угасало беспокойство: ход мыслей Неле, до сих пор радовавший ее, переменялся в странном направлении.

- Госпожа Младшая Мать, - вполголоса сказала Неле, - я подумала: ведь нет среди людей таких, кого Рескит любит.

- Это верно.

- Тогда почему она обещает победу Королевству Выси? Если она такая же Немилостивая для Таяна, как для Уарры?

Акридделат прикрыла глаза.

- Немилостивой Матери безразлично, кто проиграет, а кто победит. Она хочет увидеть войну.

- А Арсет хочет, чтобы был мир, - кивнула Неле и вдруг спросила, прямо взглянув Младшей Матери в лицо. – Почему Арсет – несправедливая?

 

 

В саду закричала птица. Послышался низкий голос неторопливого ветра, зашумела листва. Журчала вода в фонтане, поскрипывали качели. Девочка с глазами Арсет сидела, сложив на коленях худые руки, и ждала ответа.

У Акридделат мурашки побежали по коже.

- Что?

- Уарра разорила Таян, - сказала Неле рассудительно; лицо ее оставалось спокойным, но в глазах мелькнули тени давнего горя. – Рескит увидела войну. Но как ни смотри, выходит, что мстить нельзя. Рескит немилостивая для всех. Почему Арсет хочет мира только Уарре? Потому что уаррцы – арсеиты?

- Неле!

Младшая Мать привстала, потрясенная.

Юцинеле смотрела на первосвященницу, горько поджав губы. Акридделат взялась за голову и со вздохом упала в кресло.

- Что ты, Неле, - сказала она мягко и грустно. – Арсет хочет мира всем своим детям. Но так вышло, что Таян она проиграла...

- Как проиграла? – Юцинеле моргнула.

- Немилостивую Мать называют еще «Та, что любит играть честно»... Она являет себя как игра, которую ведут все люди, желают они этого или нет. В конце Рескит всегда выигрывает и забирает у людей их дыхание. Но игра длится долго, всю жизнь, и за это время можно выиграть у Рескит что-нибудь маленькое. Что-нибудь не настолько важное. Несколько счастливых лет, сердечную дружбу, радость любимого дела... Те, кто велик духом, выигрывают светлую долю не для себя, а для родной земли, или даже для целого мира. Арсет тоже играет. Когда она выигрывает, сирота становится подвижником, царь провозглашает закон, препятствующий злу, или целый век не случается войн… Но бывает иначе.

Неле смотрела прямо.

- Это то, что называют судьбой?

Акридделат помолчала.

- Должно быть.

Неле долго раздумывала о чем-то. Младшая Мать не торопила ее; она смотрела в окно, где разгоралось ясное утро. Вечерний дождь освежил город, прибил пыль. Горизонт был светел. «Я не могу предугадать ее мысли, - безмолвно сказала себе Акридделат. – Я могу только не лукавить...»

- Госпожа Младшая Мать, - наконец, нарушила тишину горянка. – А когда... когда будет у мира великая оборона, звездный доспех, больше не будет случаться зла и войны? Совсем?

Акридделат сплела пальцы.

- Решившись сотворить мир и людей, Арсет пошла против воли Рескит, - сказала она. – Этот поступок можно назвать преступлением. Арсет сделала то, что желала, и навеки распрощалась с прежней своей жизнью. Можно счесть ее поступок ошибкой. Но были бы мы счастливей, не получив возможности видеть свет? А если бы она до сей поры беззаботно играла со своими братьями и сестрами, не зная ни горя, ни жалости, ни любви – была бы она счастливее, чем сейчас? Мы – ее дети. Она дала нам свободную волю, которой обладала сама. И под защитой светлого воинства будут совершаться ошибки и преступления. Но никого и ни к чему не сможет принудить веление злой судьбы.

Юцинеле смотрела в пол. Губы ее были упрямо сжаты. Повременив, Младшая Мать спросила:

- Так что ты скажешь, Неле? Что ты решила? Чего ты хочешь?

Горянка подняла голову.

- Я хочу увидеть моего брата, - сказала она твердо и уверенно; плечи ее расправились, сиреневые глаза посветлели, и цвет их стал ярче. – Я хочу поговорить с Итаясом и с...

И вдруг она запнулась; голос ее дрогнул. Акридделат подалась вперед, с тревогой и заботой глядя на девочку. Потупившись, Неле разглаживала складки платья на коленях. Несколько мгновений она собиралась с духом, но потом все же докончила:

- И с Мори.

 

 

10.

 

 

Сквозь высокую стрельчатую арку я вышел в сад.

Уже рассвело. Магические огни померкли, но не угасли совсем; фонарики из цветного стекла, исполненные в виде насекомых и птиц, словно бы заключали в себе теплые живые сердца. За моей спиной тянулась увитая плющом галерея. Меж резными колоннами высились статуи. В конце галереи, где к стенам дворца подступал густой тенистый кустарник, журчал фонтан; серебряная Арсет стояла над ним.

Я вспомнил о Младшей Матери. Отправляясь в Рескидду, я надеялся получить ее наставление и совет... какой беззаботной представлялась сейчас та пора! Ее Святейшество, верно, уже уведомили, что я готов прибыть для аудиенции; выйдет неловкость – вряд ли я найду для этого время. О душе придется позаботиться позже. «Младшая Мать поймет, - подумал я. – Известия о настоящем положении дел в Ожерелье она получает одной из первых».

Под конец совета господин Ярит находился более в ипостаси врача, нежели руководителя тайной полиции; состояние маршала Далан вызывало у него тревогу, он настоятельно советовал ей отправиться домой, оставив вместо себя кого-то из заместителей. Инженер-маг отнекивалась; в конце концов Эрисен просто отдал ей приказ как главнокомандующий, и ей пришлось повиноваться.

Потом принц-консорт отослал прочих военачальников в Генеральный штаб – разрабатывать планы на случай развития событий по наихудшему сценарию. По лицам маршалов и обрывкам их бесед я понял, что Ожерелье не готово к войне. Не готово прежде всего психологически: Древний Юг никогда не пренебрегал армией, сейчас численность ее уменьшилась просто потому, что уменьшилась численность населения, а техномагическая оснащенность была вовсе не плоха. Я это знал точно: я располагал разведданными Южного луча. Кроме того, у Рескидды был Исток. Штабисты пришли в растерянность, потому что с подобной угрозой Юг прежде не сталкивался. «Да, - подумалось мне, - Уарра знала войны гражданские и захватнические, но никогда уаррцы не имели дела с вторжением. То же и Древний Юг. Города-государства Ожерелья культурно много ближе друг другу, чем уаррские княжества. Большую часть великих побед в истории Юга одни соседи одерживали над другими». Я хотел задать пару вопросов по части организации обороны, но вовремя опомнился: я был глава хоть и союзного, но чужого государства. К тому же военный теоретик из меня так и не получился...

По саду пронесся ветер – прохладный выдох пресного моря Джесай. Зашумели ветви, упали наземь росные капли. Я успел привыкнуть к южной жаре; мне стало зябко.

Принц Эрисен сидел сейчас над узлом связи: диктовал срочные сообщения градоначальникам и генералам в северных областях. Царица еще не проснулась. Я подумал, что к завтраку все возможные экстренные меры будут уже приняты и принц-консорт сможет пощадить чувства жены, кратко сказав, что держит ситуацию под контролем. Лумирет не была ни Ликрит, ни Азрийят, ни Энгит Первой.

В проеме арки показалась Эррет; склонив голову к плечу, скрестив на груди руки, она смотрела вдаль. Державу занимали собственные размышления. Я не стал нарушать молчания.

...Полководца из меня не выйдет, но мне нет нужды делать не свое дело. Подле трона есть великий стратег.

Пожалуй, их даже двое.

Если бы только поставить их, двоих, на службу трону, а не собственным амбициям и фантазиям...

Неожиданная мысль в первый миг показалась мне дикой. Но с каждой минутой замысел оформлялся, яснее становились детали. Скоро я понял, что уверен в себе и готов действовать, а с этим чувством пришел холодный азарт. «Два мудрых старца, - заключил я, - из которых первый одной ногой в могиле, а второй так и вовсе обеими, не поделили власть... Что же. Поглядим, что получится».

- Эррет, - тихо окликнул я.

Держава подняла голову.

- Выходит, что к теням я сейчас могу обращаться только через тебя, - проговорил я. Эррет кивнула. – Ты уверена, что они по-прежнему подчиняются тебе?

- Они не могут мне не подчиняться, - мрачновато сказала Эррет.

- Последняя выходка Кайсена...

Эррет довольно зло фыркнула.

- Формально в ней нет состава преступления. Я все понимаю, Мори, это была очень многозначительная дерзость, но все же дерзость, а не измена.

- Атергеро вышел из-под контроля, - сказал я, не столько желая возразить, сколько надеясь получить сведения. – Его контролировал Ларра.

- Но и Эмерия, и суперманипулятор тоже. Мы не знаем, кто именно его выпустил. Да что ты, Мори! Скорей всего, это Лириния отдала приказ.

- Хорошо, - сказал я. – Меня интересует другое.

- Я понимаю, - Держава вздохнула. – Мори, ты ведь знаешь, как возникло шестое сословие.

Я пожал плечами.

- В средние века школяры редко заканчивали обучение. Маги-недоучки нанимались в войска к удельным князьям, сами учили кого попало... Высокая традиция терялась, оставались династии и школы наемников.

Эррет слабо улыбнулась.

- Это внешняя история, - сказала она. – Есть еще внутренняя. Причина, по которой тени стали отдельным сословием с собственной этикой и кодексом чести. Самый темный мужик в Уарре знает, что имеет право презирать самую высокую тень – правда, не знает, почему.

- Мне не нравится чувствовать себя темным мужиком.

- Принцип работы с магией, - сказала Эррет. – Дело в нем. Это один из главных секретов теней, не столько потому, что его разглашение может представлять для них какую-то опасность, сколько потому, что это сама их суть. Полагаю, не каждый университетский профессор знает, что такое обращение с магией вообще возможно... Обычный маг связывает энергию магии и жестко контролирует ее. Поэтому силы магов ограничены – это их собственные силы. Тени, в сущности, вообще не используют магию – они позволяют магии использовать себя. Тень превращает свое тело в нечто вроде призмы и только концентрирует и направляет доступную энергию. Поэтому любая тень может овладеть всеми разрешенными им заклятиями, хотя бы даже и Пятой магии.

- Все это очень интересно, - сказал я, - но при чем здесь этика, и при чем здесь ты?

Эррет криво усмехнулась.

- Материя и энергия нашего мира созданы Рескит. Арсет только придала им определенную форму. Теперь понятно?

Я так и уставился на нее. Не сказать, чтобы знание это сейчас было мне чем-то полезно, но оно потрясало. Шестое сословие, древнее, грозное и своевольное оружие государей Уарры до сих пор представлялось мне наследием языческих времен. Не думал я, что оно так просто и прочно связано с арсеитством.

- Наш темный мужик – арсеит, - проговорил я. – А бесфамильный исповедовать арсеитство не может. Кровь небесная! Так вот откуда их странное отношение к предательству и предателям. Клятва – это определенная форма, и она отвратительна Старшей Матери. Поэтому для теней самым естественным занятием становится шпионаж...

- Именно, - сказала Эррет. – И поэтому они в моей власти. Я создана Лаангой, а Лаанга – игровая фигура Старшей Матери... Но ведь ты не лекции от меня хотел, Мори?

Я помолчал.

- Ты права.

- В чем дело?

- Сколько времени?

- Без четверти час песен.

- Хорошо. Верховный маг Атри, полагаю, трудится не покладая рук. Надеюсь, разрыв пространства еще пригоден для использования. Я желаю видеть здесь господина Эрдрейари, Главного военного советника, при жизни носившего звание генерал-фельдмаршала... и Великую Тень Уарры, господина Кайсена.

Глаза Державы расширились, она спустилась ко мне по ступенькам крыльца.

- Мори, что ты затеваешь? – тревожно проговорила она. – Скажи мне сейчас! Я беспокоюсь.

Я улыбнулся.

- Право, Эррет, - сказал я преувеличенно мягко. – Не могу же я в одиночку распоряжаться Уаррой. Я самодержец, но не самодур же. Принц-консорт пока не обмолвился о том, что думает, но у него на усах написано, что он ждет союзных войск и не один авиаполк.

Эррет мрачно искривила рот. Лицо ее приняло скептическое выражение, но в глазах заплясали восхищенные искорки.

- Эрдрейари, - кивнула она, - знаменитый полководец и фактический главнокомандующий... Мори, думаешь, я поверю, что за этим же ты требуешь к себе Кайсена?

- Не думаю, - согласился я. – Кайсена я требую к себе за другим. Но прежде я намерен переговорить с Итаясом. До выхода «знамен» на связь еще два часа. Этого достаточно.

 

 

Я прошел через опустевший танцевальный зал. Инкрустации на стенах потускнели. Над столом все гасла и не могла истаять магическая карта; я задержал на ней взгляд. Над югом и юго-востоком Аллендора кроваво светились флажки, отмечавшие дислокацию войск противника. Где-то там бродил Атергеро, внузданный господином Ларрой, шпионом и психоаналитиком... Крайне неразумно было бы сообщать Эрисену, что уаррские агенты достигли таких успехов, я этого делать и не собирался, но некоторые сведения из добытых Западным лучом все же намеревался представить союзникам.

Эррет скрылась, направившись по делам. Скоро должен был возвратиться господин Ундори с моим таянцем. Уверенность не покинула меня, но внутреннее напряжение росло. Все коварство Великой Тени меркло в сравнении с загадкой мыслей пророка. Единожды мне удалось ввести Итаяса в замешательство, но что после этого творилось в его голове? Он не из тех, кто слушает доказательства, да и аргументы у меня закончатся быстро...

В холл я вышел вовремя: по лестнице спускался принц-консорт.

- Морэгтаи! – сказал он. – На ближайшие часы я сделал все возможное. Связисты уже пытаются наладить контакт с вашими авиаторами...

- В ближайшие часы это бессмысленно, - заметил я, но Эрисен отмахнулся:

- Нельзя терять ни секунды. На северной границе области Цестефа есть военное авиаполе. Но двадцать минут атомникам придется идти над Адафом, а это уже Гентереф, и еще тридцать минут займет путь над собственно землями Гентерефа. Можете представить, секретари градоначальников и там, и в Истефи заявляют, что те еще не явились в присутствие! Спят!

Я скептически покачал головой.

- Что за гнусность, - бросил Эрисен в ожесточении. – Они не могут решиться на гнусность и выставляют себя... тьфу!

Усы его гневно встопорщились.

- Они вовсе необязательно откроют огонь, - задумчиво сказал я, направляясь к дверям. – Это слишком... неосмотрительно. Но если они сделают выбор не в пользу Рескидды, то могут потребовать, чтобы «знамена» сели. Тогда командиру придется выполнить требование – оно справедливо. Никто не обязан пропускать через свое небо чужие истребители. И Гентереф получит полсотни первоклассных атомников.

- Вы так спокойно об этом говорите, - пробормотал Эрисен мне в спину и вдруг вскинулся: - Морэгтаи, что вы намерены сделать? Кто такой этот господин, которого вы велели привезти? Не держите меня в неведении, в конце концов, мы союзники!

Я коротко вздохнул. Служитель открыл передо мной дверь.

- Этот господин, которого я велел привезти, - сказал я, не оборачиваясь, - обладает занятной способностью предсказывать будущее.

Эрисен поперхнулся. Он попытался что-то сказать, но оборвал себя. «Невероятно, - мысленно согласился я. – Но после живого воплощения государственной власти можно поверить во что угодно. Даже в это».

- Однако, - сказал Эрисен после паузы и рассудительно добавил: – Мы здесь, в Ожерелье, пожалуй, слишком мало интересуемся иными землями и культурами. Говорят, рескидди считают свой город центром мира, и признаться, в этом есть доля правды. Стоило бы открыть глаза... Я слышал, на Восточном архипелаге до сих пор живут младшие демоны. Таков эффект Башни Бездны?

Погруженный в собственные мысли, я не сразу понял, о чем он, а поняв, порадовался: Эрисен придумал объяснение сам, и мне не придется ломать голову.

- Да, - сказал я.

Внезапно принц-консорт посуровел.

- Тогда почему вы не обратились к вашему провидцу раньше? – потребовал он. – Мы могли бы вовсе предотвратить конфликт!

Мне пришлось отвлечься от созерцания дороги.

- Вы неверно поняли меня, принц, - суховато сказал я. – Этот человек находится не на службе, а в плену. Он весьма опасен. Строго говоря, он даже не уаррский подданный. Он из немирных горцев.

Эрисен некоторое время смотрел на меня, ожидая разъяснений, а потом потер лоб, сдвинув шлем на затылок.

- Вы удивляете меня снова и снова, - сказал он. – Я надеюсь, вы знаете, что делаете.

Я промолчал.

Туман уже совершенно рассеялся, и в хрустальной прозрачности утреннего воздуха видно было далеко. Там, где дорога сворачивала к реке, поднимался клуб пыли. Паровики еще казались черными точками на горизонте, но быстро приближались. «Я тоже надеюсь», - подумал я, а вслух сказал:

- Было бы неучтиво с моей стороны тревожить Ее Величество. Но удаляться от узла связи тоже нельзя. Я затребовал из Кестис Неггела моего главного военного советника, Онго Эрдрейари. Возможно, вы слышали о нем.

Эрисен озадаченно нахмурился.

- Навряд ли, - сказал он. – Господин советник – родня знаменитому фельдмаршалу Эрдрейари?

- Не совсем, - ответил я. – Это он и есть.

Глаза принца полезли на лоб.

- Т-то есть как?.. – выпалил бедный рескидди и торопливо добавил: - Ах да, я совсем запамятовал. Но, однако же, Морэгтаи...

- Поэтому я и говорю, что не хотел бы потревожить царицу. Боюсь, вид поднятого мертвеца ее шокирует.

- Да, собственно, и меня... – выдавил Эрисен; он заметно побледнел.

- Где я могу развернуть временный штаб?

- Флигель, - кратко сказал принц. – Там отдельный вход, с торца. А другие... не вполне живые господа прибудут?

- Если советник сочтет нужным, - сказал я.

Эрисен понимающе покивал.

 

 

Он непременно захотел бы присутствовать на допросе: принц-консорт жаждал быть в курсе событий и получить сведения из первых рук. Меня это совершенно не устраивало. Итаяс мог выкинуть любую шутку, а я не желал беспокоиться еще и о том, как наш разговор будет выглядеть для Эрисена. Хотя Онго появится не скоро, но естественный страх непривычного человека перед поднятыми пересилит любопытство консорта, и если он меня побеспокоит, то только по важному делу. Эрисен несколько раз повторил, что отправится к узлу связи и будет ждать новостей – от градоначальников Гентерефа и Истефи, от моих авиаторов и от меня – а потом и вправду отправился восвояси.

Паровики затормозили у ворот резиденции.

Я пошел им навстречу по широкой аллее, мощеной мрамором.

Дверь ближней машины отворилась, вышел гвардейский офицер. Щурясь от бьющего в глаза солнца, он окинул взглядом зеленые кроны и дворец царицы. Служитель замешкался, отворяя ворота.

Я ускорил шаг. Сердце мое дрогнуло от радости.

- Аргитаи! – окликнул я издалека; увидев меня, северянин широко улыбнулся, вытянулся и щегольски щелкнул каблуками.

Должно быть, он прибыл вместе со вторым взводом дворцовой гвардии, о котором упреждала Эррет. Я едва не назвал его детским именем, Арки; с Аргитаи Мереи, старшим братом Аливы, мы вместе учились и были в большой дружбе. Когда князя-отца свалила болезнь, Аргитаи уехал в Мерену – исполнять обязанности правителя. Вынужденно мы отдалились друг от друга, но Арки, несмотря ни на что, держал мою сторону. Недавний совет, стенограмму которого я читал, подтвердил это.

- Князь Мереи, - с улыбкой исправился я. – Рад вас видеть.

- Счастлив служить моему государю, - торжественно изрек тот и немедля, посерьезнев, перешел к делу, - Мори, тебе уже доложили об авиаторах?

- Да.

- Эти старые дуралеи ничего не желали слушать, - Аргитаи передернул плечами.

- Я знаю. Я читал стенограмму.

- Я счел, что здесь буду больше тебе полезен, - сказал меренец. – Распоряжайся.

Гвардейцы окружили нас. Старый служитель-рескидди с изумлением и опаской смотрел на темноволосых уаррцев с расписанными лицами и дворянскими серьгами в ушах. Многие из тех, кого привез с собой Аргитаи, были меренцами. Подумалось, что для рескидди они должны выглядеть так же странно, как для нас – люди Восточных островов. Даже мне по отвычке непроницаемые бледные лица и узкие глаза северян казались зловещими.

- Истефи и Гентереф готовы выйти из состава Ожерелья и вступить в союз с Аллендором, - коротко сказал я. – Никто не знает, как они примут наших авиаторов. Я приказал привезти Итаяса.

- Это тот самый Итаяс? – спросил Аргитаи. – Таянец?

- Да. – Мы уже шли по аллее к дворцу, служитель скрылся из виду, и я очень тихо добавил: - Демон Высокогорья и настоящий Воин Выси.

Брови Аргитаи поползли вверх, но он ничего не сказал. В отличие от меня, он был офицером по призванию. Он четко чувствовал, когда можно требовать объяснений, а когда нужно подчиняться. «Все же как я рад его видеть, - подумал я. – Хотя бы одному человеку я могу по-настоящему доверять». На душе стало легче.

- Воин Выси, - проговорил я, - не владеет магией, но, тем не менее, способен предсказывать будущее.

Раскосые глаза князя Мереи на миг стали совершенно круглыми, но он быстро овладел собой и вновь сосредоточился.

- Союз с Рескиддой, - продолжал я, - держится на том, что Рескидда полагает Высью Аллендор.

- Ясно, - сказал Аргитаи.

- Принц Эрисен говорил о возможности снять изоляцию с Истока и допустить бесконтрольный генезис истинных демонов.

- Ясно.

- Я вызвал из Тысячебашенного Эрдрейари... – начал я.

И остановился как вкопанный.

Меня окатило холодом. Плечом я почувствовал, как напрягся Аргитаи. Мы подошли к флигелю; до него было еще несколько десятков шагов, но высокие деревья и перевитые розами решетки остались за спиной, предстояло только пересечь вымощенную мрамором площадку. Вокруг нее зеленели цветочные клумбы и живые скульптуры из самшита. У дверей флигеля стояли две массивные каменные скамьи с витражами, вделанными в спинки. Журчали и играли радугами парные фонтаны.

На одной из скамей восседал сухонький старичок. Тяжелую, не по комплекции, трость он утвердил между стоп, но она все равно подрагивала – у старичка тряслись руки. Он щурился на солнце и, очевидно, грелся. Одет он был как дворянин, избравший ученую карьеру.

Завидев нас, старичок поднялся и поклонился.

«Пятая магия, - вспомнил я слова Эррет. – Господин Кайсен не зависит от верховного мага, он и сам способен в любой момент написать разрыв пространства. Когда он прибыл? Не иначе он слышал, как Эрисен говорил про флигель. О бесы, бесы и Бездна! Я сам его вызвал, но я не ожидал, что он явится так скоро...» На какой-то краткий миг я почувствовал бессилие. Аргитаи глянул на меня со скрытой тревогой.

Я покусал губу. Во рту пересохло. Ожог под «ледяной чайкой», наспех залеченный, вновь заныл. «Это к лучшему, - подумал я, смиряя участившийся пульс. – Все в порядке. Кайсен сейчас опять станет разыгрывать преданность, это мне на руку. Принц сюда не явится. Если кто-то способен произвести впечатление на горца, то это Кайсен. И к тому же потом... так будет проще».

- Мой государь приказал мне явиться, - с достоинством проговорил Великая Тень; маска благородной старости сидела на нем как влитая, и даже Аргитаи, недавно видевший истинное лицо Кайсена, позволил обмануть себя и расслабился. Я кивнул одними веками:

- Доброе утро, господин Кайсен.

- Я поспешил исполнить приказ, - вновь поклонившись, сказал бесфамильный.

«Князь Улентари», - поправился я мысленно и сказал:

- Мне нужна ваша помощь.

 

 

Итаяс улыбался. Он смотрел на меня сверху вниз.

На лакированной столешнице лежали желтые солнечные квадраты; хотелось протянуть руку и ощутить этот теплый свет. За окном разгорался день, становилось все жарче, а в комнате было прохладно, даже холодно – климатолог из дворцовой обслуги только что обновил заклятия, их эффект еще не выровнялся. Над Южными Лациатами шли уаррские атомники, где-то в главном здании трудились связисты, пытаясь достучаться до авиаторов, и в тревоге оглаживал седые усы принц-консорт Эрисен Раат. Эррет еще не вернулась.

Через стол на меня смотрел господин Кайсен. Лицо тени выражало глубочайшие верноподданнические чувства, но в прищуренных глазах мерцала недобрая улыбка, неприятно похожая на ухмылку Итаяса. У дверей и вдоль стен замерли гвардейцы. Князь Мереи стоял у меня за спиной. Я чувствовал его безмолвную поддержку и был ему благодарен. С Аргитаи в безумную Рескидду словно явились спокойствие Мерены и твердый дух Кестис Неггела. Вместе мы, пожалуй, совладали бы с дикостью Лациат – но не с ядом черного Улена... «Мне нужен Онго, - думал я. – Кайсен не принимает меня одного всерьез. Как я мог забыть, что он владеет Пятой! Я сам загнал себя в угол».

Таянцу надоело рассматривать меня, и он обвел полупустую комнату ленивым взглядом. Это была то ли малая обеденная зала, то ли зала совещаний... особенности дворцового этикета южан вылетели у меня из головы.

Молчание затягивалось. Мне хотелось, чтобы Итаяс заговорил первым – это была бы определенная уступка с его стороны. Он знал или, по крайней мере, догадывался, зачем его сюда привезли. Я уже понял, что ждать он не любит. Он ничего не боялся. Вопрос был только в мере его наглости – или выдержки.

Первым заговорил Кайсен.

- Государь, - сказал он. – Я должен сообщить вам дурную весть: один из наших замыслов, скорее всего, потерпит неудачу в ближайшее время. Вы желали видеть Арияса каманаром Лациат. Дзерасс и Уруви прогнали его послов. Он болен и умирает.

- Ты старый и тоже скоро умрешь, - мгновенно парировал Итаяс.

Я едва сдержал улыбку. От Данвы Кайсен наверняка знал, с кем имеет дело, но опыта подобных дел у него не могло быть. Дразнить Итаяса – предприятие рискованное... Горца предусмотрительно заковали, металл наручников светился от наложенных заклятий. Итаяс понимал, что опасности для нас не представляет, но знал, что и ему опасность не грозит; судя по его беспечному виду, он намеревался хорошо поразвлечься.

- Господин Кайсен, - спросил я, - вы не убрали сеть из Лациат, как я распоряжался?

Великая Тень смиренно потупился. Итаяс взирал на него с интересом.

- Мы начали свертывание, - очень фальшиво сказал Кайсен.

Аргитаи резко выдохнул, но промолчал. Долг рождения обязывал князя Мереи отдавать приказы Тени Севера; я представил, каково приходилось прямодушному Арки с господином Анартаи, и посочувствовал ему. Анартаи был еще похуже Кайсена.

- Хорошо, - сказал я. – Остановите свертывание. Генерал Эрдрейари сулил мне Пещерного Льва в клетке. Вы способны исполнить его обещание?

- Разумеется, государь, – Кайсен улыбнулся. Мысль ему явно понравилась.

- Лев нужен мне живым и здоровым.

Кайсен перевел взгляд с меня на Итаяса и кивнул. На лице горца промелькнуло странное выражение, но тотчас он снова улыбнулся – от уха до уха. Улыбка походила на оскал.

- Император, - сказал Итаяс; ему точно нравилось произносить это слово, он понижал голос и растягивал гласные, - император очень обеспокоен... Хочешь знать, о чем думает старик, император Морэгтаи?

В глазах Кайсена сверкнула сталь, на старческой дряблой шее выступили жилы. Немедля Великая Тень овладел собой и печально насупился, точно готовился услышать несправедливое обвинение. Но с притворством он опоздал: Итаяс издевательски хмыкнул, смерив его уничтожающим взглядом. «В списке покойников господина Кайсена, - понял я, - некий таянский дикарь переместился на одну из первых строчек. Если пустить дело на самотек, Кайсен его, пожалуй, убьет». Втайне любуясь картиной, я пожал плечами.

- Нет. Но мне любопытно, о чем думаешь ты.

Глаза Итаяса потемнели, верхняя губа вздернулась.

- Если хочешь скормить моего отца кому-нибудь, скорми его Великому мертвецу, а не чумной крысе.

По лицам гвардейцев я видел, что те понимают горскую гордость и на месте Итаяса просили бы о том же. Кайсен добродушно покивал. Он тоже это видел.

- Ты предпочитаешь видеть отца живым или мертвым? – спокойно спросил я.

- Свободным.

- Да будет так, - сказал я. – Господин Кайсен, приказ отменен. Мы оставляем каманара его судьбе.

На последнем слове я понизил голос и без улыбки глянул на Итаяса.

Тот сплел пальцы скованных рук; костяшки их побелели. Лицо горца стало непроницаемо-спокойным, подбородок надменно вздернулся. Итаяс меня понял. «Он действительно чувствовал это, - подумалось мне. – Я был прав. Он поверил». Я не знал, к какому решению пришел Воин Выси и пришел ли, но он был в замешательстве.

И легко же оказалось привести его в замешательство; только что на выпад тени Итаяс ответил грубой издевкой, а я одним словом вызвал в нем смятение... «Да ведь он не умеет держать удар, - осенило меня. – До сих пор он предугадывал любой поступок, любое слово тех, кто окружал его. Он не знал, что такое неожиданность. Мои действия он предсказывать не может и передо мной теряет уверенность в себе». Меня охватило искушение ударить еще раз и другой, чтобы закрепить урок; к счастью, я сдержался. Не стоит злоупотреблять этим оружием – другого оружия у меня нет.

Но станет ли Итаяс отвечать?

- Что до иных судеб, - спросил я, - Итаяс? Ты дважды предсказал появление атомников. Куда они летят?

Таянец утомленно вздохнул.

- В Рескидду, - лениво ответил он.

- Они долетят?

Горец скользнул взглядом по моему лицу и уставился в окно. Ветер играл пышными ветвями, солнце светило ярко, жаркой лазурью горел высокий небесный свод.

- Долетят, - сказал Итаяс, - если пожелаешь.

 

 

Аргитаи не выдержал.

- Что это значит? – потребовал он. – Отвечай ясно!

Углы итаясова рта снова поползли в стороны, глаза стали наглыми и точно стеклянными. Я мысленно выругался. Для Кайсена я был глупым мальчишкой, и Великая Тень спокойно смотрел, как Итаяс изощряется в непочтительности; потому-то я и не желал присутствия при допросе Эрисена – принцу невозможно было бы объяснить, почему я допускаю это. Но Аргитаи видел во мне государя. Он возмутился.

Итаяс с ухмылкой разглядывал князя Мереи; в приступе гнева северянин впился пальцами в спинку моего кресла и подался вперед. Я поднял ладонь.

- Чего я пожелаю, Итаяс?

Состроив гнусную мину, тот уставился в потолок.

- Некий человек, - сказал он, - в северном городе ждет слова Лиринне. Он ничего не может решить без этого слова. Он получит слово. Но слишком поздно.

- Почему? – сдерживая нетерпение, спросил я. – Почему сообщение запоздает?

Итаяс посмотрел на меня сквозь ресницы.

- Потому что, - раздельно сказал он, - в городе начнется чума.

Повисло молчание. Таянец откровенно наслаждался всеобщим вниманием: взгляды скрестились на нем. «А ведь он отвечает, - подумал я. – И быстро. Он не упорствует и даже не выказывает неприязни, разве только Кайсену. Его гримасы – просто самолюбование. Он словно боится, что в нем заподозрят хоть толику почтения к императору Уарры. Так значит, чумная крыса...» Я усмехнулся

- Чума? – процедил Аргитаи. - В Гентерефе?

- Князь, прошу вас... – я прикрыл глаза, напоказ поразмыслил немного и проговорил: – Господин Кайсен, насколько я понял, вы можете на какое-то время вывести из строя приемники гентерефских узлов связи.

Аргитаи застыл от удивления. Кайсен выпрямился в кресле, плотнее перехватив трость; брови его озадаченно сошлись на переносице. Итаяс благосклонно улыбнулся мне и препакостно подмигнул Кайсену. В упор не замечая насмешки горца, Великая Тень потер лоб.

- Нет, - напряженно сказал он, - не так.

Я ждал. «Он подчинится, - думал я. – У него нет выбора. И кроме того – атомники должны долететь». Кайсен поджал губы. Он бросил на меня короткий взгляд, который мне сказал больше, чем ему: Великая Тень надеялся увидеть во мне хотя бы намек на сомнение и слабость, воспользоваться ими и ответить, что подобное невозможно.

Итаяс улыбался.

Бесфамильный посмотрел на него как змея на змеелова.

- Не Гентереф, - сказал он и тяжело поднялся с кресла. – Гентереф – большой город, в нем много узлов связи. Но вы подали мне мысль, государь. Я отдам распоряжение Ларре. Насколько я знаю, нам требуется не более часа отсрочки. Если высвободить часть энергии Атергеро, рядом с демоном собьются настройки всех магических механизмов. Передатчик не успеют снова настроить менее, чем за час.

- Выполняйте, - коротко приказал я.

Постукивая тросточкой, шаркая, Кайсен направился к дверям.

«А сам господин Кайсен к этой мысли прийти никак не мог, - неприязненно подумал я, глядя в спину Великой Тени. – И господину Ларре такой простой ход в голову не пришел. Ларра молчал о том, что Атергеро намерены выпустить на прогулку, Кайсен додумался явиться на заседание Военного совета. Бесфамильные господа определенно чертят схему собственного заклятия. Мне любопытно, чего именно они хотят, но успеха они не добьются. Где Онго? Он мне нужен».

У дверей Кайсен остановился.

- Мы рискуем потерять Тень Запада, - сказал он, не оглядываясь; плечи его поникли.

...я сам не смог бы ответить, как это получилось, но мы с Итаясом понимающе переглянулись. Таянец едва заметно покачал головой.

- Только если господин-тень сам этого захочет, - с толикой иронии сказал я. – Он, помнится, просил освободить его от обязанностей. Сейчас он отставки не получит. Вы поняли меня, господин Кайсен?

Старик медленно обернулся.

- Надеюсь, вы объясните это господину Ларре, - докончил я.

Итаяс непринужденно уселся на край стола.

- Император дарует Ларре награду, - улыбаясь, протяжно сказал таянец. – Позже.

Кайсен молча поклонился и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, Аргитаи утомленно выдохнул и пробормотал что-то нелестное. Я протянул руку поперек солнечного пятна на столешнице; по лаку змеились трещинки. «Что за бес! – думал я в изумлении. – Да ведь Итаяс не просто отвечает. Он играет на моей стороне. И ему это нравится. Что он затевает? Не далее как вчера он собирался меня убить. Он действительно переменил решение, или это дальний расчет? Что он может рассчитывать?»

Я поднял лицо.

Итаяс полусидел на краю стола, развернувшись ко мне. Поза его была настолько свободной и расслабленной, что даже наручники выглядели своего рода причудливым украшением. Пророческий ли дар рождал в нем спокойствие, или был таянец таков по характеру, но эта дикая вольность восхищала. «Зверь, - пришла мысль. – Демон Высокогорья. Воин Выси. Побери меня бесы, я хочу видеть его на службе империи. Каманаром Лациат ему не быть – такие, как он, не объединяют племен. Но князем Таянри...»

В солнечных лучах плясали пылинки.

- Аргитаи, - сказал я, - я желал бы побеседовать с господином Итаясом с глазу на глаз.

Горец ласково улыбнулся.

 

 

Князь Мереи попытался возразить, но я повторил просьбу в форме приказа. Глянув на часы, я обнаружил, что до выхода «Серебряных знамен» из Лабиринта остаются считанные минуты, и распорядился выслать кого-нибудь навстречу Эрдрейари; возможно, я торопил время, но мне казалось, что генерал давно уже должен прибыть. Сам Аргитаи направился к Эрисену. Принцу-консорту предстояло узнать, что передатчик Лиринии в решающий момент выйдет из строя. Несколько мгновений я колебался, не присовокупить ли к этой новости пару важных деталей, но решил, что готовность рескидди верить в чудеса стоит использовать, пока она совершенно не истощится. Чем меньше союзники знают, тем лучше.

Комната опустела.

Итаяс любовался красотами царского сада.

- Тебе удастся то, о чем ты думаешь, - проговорил он вдруг. – Не так, как ты думаешь, но удастся... император Морэгтаи.

- Ты не можешь предсказать мое будущее, - сказал я.

- Я могу предсказать будущее старика, - усмехнулся горец.

Я невольно ответил улыбкой.

- Это его мечта, - сказал Итаяс.

- Я знаю.

- Но он совершит ошибку.

Я рассмеялся.

- Не рассказывай мне всего. Иначе будет неинтересно. Но я тебе благодарен.

Итаяс улыбнулся; глаза его сверкнули, он подался ближе ко мне, выгнув спину, как кот. Цепь наручников звякнула о столешницу.

- Что ты хочешь от меня услышать, император? Зачем ты отослал солдат?

Я помедлил.

- Авиаполк «Серебряные знамена» получит дозаправку в Цестефе и к вечеру прибудет в Рескидду. Что случится потом?

- Не за этим, - сказал Итаяс.

- Стало быть, ты знаешь, зачем.

Таянец выпрямился и искривил рот.

- Лиринне придет в ярость, - с безразличным видом сказал он, глядя поверх моей головы. – Она прикажет снова выпустить духа. Дух нападет на села под Истефи.

- Что будет дальше?

Итаяс опустил веки.

- Сюда идет Великий мертвец, - сказал он. – Он ответит.

Я кивнул. «А ты не хочешь отвечать, - думал я, глядя на резкий, по-дворянски благородный профиль Воина Выси. Таянец подставил лицо солнцу и замер в неподвижности, точно зверь на припеке. – Тебе не нравится истина, которая тебе открылась. Я понимаю. Но я хочу узнать о твоем решении. На какой вопрос ты согласишься ответить?..»

Углы рта горца чуть изогнулись, и почти немедля раздался грохот двери, ударившейся о стену. Я вздрогнул от неожиданности. Итаяс не шелохнулся.

- Государь, - севшим от тревоги голосом сказал генерал Эрдрейари, - по вашему приказанию я прибыл.

Я обернулся. За спиной генерала сгрудились солдаты и с любопытством глазели на нас. На лицах они тщились сохранить выражение полного бесстрастия, и смотрелось это забавно.

- Хорошо, - сказал я, жестом приказывая страже закрыть дверь. – Госпожа Эррет задержалась?

- Она будет через четверть часа, - Эрдрейари прошел к столу, уселся в кресло Кайсена и без обиняков заявил: – Государь, авиаполк «Серебряные знамена» поднялся в воздух по моему приказу.

- Вот как? – вырвалось у меня.

- Вся ответственность лежит на мне, - твердо закончил генерал.

«Так значит, не Рейи, - пронеслась мысль. – Я переоценил господ из Военного совета. Или они настолько утратили самообладание, что забыли об уставе, этикете и традициях, или настолько испугались кары, что позволили Онго взять ответственность на себя». Мертвецы не имеют права командовать живыми; я признавал, что ситуация была из ряда вон выходящая, но не настолько, чтобы забывать об этом законе. Его породили отнюдь не суеверия. Смерть избавляет от страха смерти. Поднятые часто недооценивают опасность. До сих пор опыт и здравомыслие Эрдрейари заменяли ему бессознательную осторожность живого, но в критической ситуации этого оказалось недостаточно...

- Вы совершили ошибку, - сказал я.

Эрдрейари смотрел мне в лицо – прямо и спокойно. Золотая проволока, которой были выложены его знаки, светилась в солнечных лучах. Поверх мундира на нем был черный широкий плащ, в пальцах генерала белела маска. Он получил экстренный вызов и не тратил времени на сборы, но, отправляясь в страну, где не было обычая поднимать умерших, Онго позаботился о чувствах ее жителей.

Онго Эрдрейари поступил необдуманно? Генерал-фельдмаршал Эрдрейари пошел на поводу у Кайсена, Военного совета, кого угодно?

Не верю.

...Итаяс с интересом и без тени страха смотрел на генерала.

- Государь, - сказал тот, - могу я узнать имя вашего собеседника?

Горец насмешливо закатил глаза.

- Я Итаяс, - сказал он, - сын Арияса, того самого, которого ты обещал посадить в клетку. А ты мертвец.

Эрдрейари сухо улыбнулся.

- Некий храбрый горец бежал от меня всякий раз, когда предвидел, что будет побежден. Поэтому он славится как тот, кто не проигрывает битв.

- Ты и сам слывешь непобедимым. Потому что поступаешь так же.

- Я никогда не прятался от врага в норы, Пещерный Львенок.

- Ты повел пушки и танки на наши мечи и стрелы. Недолго прожила бы доблесть без разума.

- Разумный воин оставил сородичей на верную смерть.

- Нет, - мягко сказал Итаяс и улыбнулся.

Я с трудом сохранял невозмутимую мину; во мне росло восхищение. Возможно, Итаяс способен был не только предсказывать слова и поступки, но и каким-то образом заглядывать в души людей. Иначе я не мог объяснить то, что Кайсен вызывал у горца омерзение, а пикировка с Эрдрейари оказалась совершенно беззлобной, хотя генерал был для таянца грозным врагом и победителем. Тени в Лациатах не обнаруживали себя. Мне пришло в голову, что никому, кроме Ларры и Кайсена, не известно число потерь среди агентов, работавших в горах. Если Итаяс в самом деле видел их насквозь...

Генерал побарабанил пальцами по своей маске.

- Государь, - сказал он, - полагаю, нам многое нужно обсудить.

И выразительно покосился на горца.

Итаяс рассмеялся.

- Я знаю все, что ты собираешься сказать.

Эрдрейари поднял бровь. «Вот как? – подумал я. – Значит, слеп горец только передо мной, на прочие фигуры Бездны это не распространяется? Странная избирательность». Я не сомневался в правдивости его слов, их слишком легко было проверить, и я сказал генералу, что таянца действительно безопасней оставить при нас – он может заговорить не к месту.

Онго покачал головой. Он все еще сомневался. Я подумал, что Итаяс непременно пожелает подловить его на чем-нибудь, чтобы посмеяться. Мне стало тревожно. Горец мог посмеяться очень жестоко, а под остроумием и обходительностью Эрдрейари скрывалась изрядная крутость нрава. «Если Итаяс зарвется, мне нужно будет осадить его с такой же жестокостью, - решил я и усмехнулся: – Бесы... я чувствую себя укротителем тигров». Что за роли приходилось мне исполнять в последнее время... разыгрывать то разведчика, то допросчика, то зверолова.

«Непривычно, - признался я сам себе, - но увлекательно».

Таянец уставился в потолок.

- Два века назад, - медленно проговорил он, - далеко на востоке, еще живым, ты совершил ошибку.

Эрдрейари переменился в лице.

- Уаррец по имени Неи тогда погиб, - продолжал Итаяс. – Много, много тысяч жизней ты взял вирой за его смерть и сам проклял себя за эту виру, но так и не насытился местью. В императоре Морэгтаи ты видишь повторение того человека через века. Ты хочешь защитить императора Морэгтаи.

Онго приподнялся, глаза его расширились.

«Неи Данари? – вспомнил я. – Цесаревич Неи, первый наместник Восточных островов... Когда фельдмаршал покинул Метеаль, островитяне подняли бунт, и Неи был убит. Онго подавил мятеж с такой жестокостью, что даже Покоритель народов Аргитаи ужаснулся. Выходит, Онго винил себя еще и в смерти Неи». Потом я застыл, пораженный другой мыслью: когда отец отправил меня к Эрдрейари в адъютанты, то приказал держать генерала в неведении относительно того, кто я. В Хоране моей жизни не раз грозила опасность. Онго только добродушно посмеялся, узнав, что по ночам гонял с поручениями наследника престола. Но что он почувствовал в действительности?

А потом погиб и государь Данараи.

«Онго боялся снова потерять того, кого клялся защитить, - мне стало горько. – Вот что заставило его нарушить закон. Из времен своей жизни он рассказывал мне только анекдоты и случаи из военной службы. Я не задумывался о том, каково быть поднятым спустя два века. Какие еще долги и ошибки прежних эпох тяготят его?..»

- И ты не боишься войны с Аллендором, - завершил Итаяс. – Ты уверен, что победишь.

Я очнулся.

Право! Премудрый Кайсен неспроста почитал меня наивным юнцом... «Кровь небесная, - подумал я. – Ну разумеется. Благородные чувства – далеко не главная причина. И почему моя мысль пошла таким путем? Бесы! Как, однако, полезно иметь при себе пророка. Итак, Онго уверен в победе».

Эрдрейари откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и щелкнул пальцами. Некоторое время он молчал, перебирал цепочки, соединявшие между собой его перстни, и размышлял. Я не торопил его. Когда-то я был подчиненным Великого мертвеца, но теперь я был его государем. Не я должен был переубеждать, а он – оправдываться.

- Это правда, - сказал, наконец, генерал.

- Эррет обо всем тебе рассказала.

- Нет. Я получил только краткую депешу – о Таяне.

- И ты перестал страшиться войны с Аллендором.

- Если война с Аллендором – не война высшего года, и итог ее не предопределен, чего страшиться? – Эрдрейари поднял взгляд. – Нужно действовать. Ты заключил союз с Рескиддой, Морэгтаи.

- Я прилагаю все силы для того, чтобы сохранить мир.

- Если таков твой приказ, то я подчиняюсь, - генерал склонил голову. Потом голос его стал суше: – Но ты покинул Данакесту, оставив вместо себя...

- Достаточно об этом, - прервал я. – У тебя не было полной картины событий, Онго. Военный совет не знал кое-каких деталей. Истефи и Гентереф готовы выйти из состава конфедерации и признать власть Ройста. «Серебряные знамена» могут оказаться в плену или быть атакованы – сразу по выходу из Лабиринта, с разряженными аккумуляторами.

- Что? Нужно...

- И атаковать аллендорцев в ответ, - завершил я, не давая Онго вклиниться с мгновенным решением; Эрдрейари напрягся. – А Аллендор, как известно всем на свете газетчикам, Королевство Выси. Какой материал немедля опубликуют все уличные листки? И какие настроения после этого воцарятся в обществе?

- Это катастрофа, - помолчав, признал Онго.

По лицу генерала было видно, что он просчитывает варианты развития событий и уже начал разрабатывать план кампании. В его время у газет не было такой власти, как сейчас, Аргитаи Сияющий не читывал по утрам дайджестов, да и к мнению низших сословий прислушивались куда меньше...

- Катастрофы удалось избежать, - устало сказал я. – Атомники мирно сядут под Цестефом. Мне пришлось просить помощи у Итаяса.

Горец рассмеялся. Он явно получал от происходящего удовольствие. Эрдрейари вопросительно посмотрел на меня, потом на ухмыляющегося таянца.

- Этого господина действительно лучше держать в поле зрения, - сказал он, наконец. – Что произошло?

- Чумной крысе не понравилось подчиняться, - лениво протянул Итаяс. – Но он сделал, что велено. Скоро он вернется.

- Хорошо, - сказал я и в задумчивости сплел пальцы.

Итаяс сказал, что Лириния снова выпустит Атергеро. То ли нерешительность гентерефского градоначальника приведет ее в ярость, то ли принцесса сочтет, что Гентереф отверг ее предложение. Аллендор не связан ролью Выси – но и на выгоды этой роли не может рассчитывать. Любопытно: неужели Лириния так уверена в победе? И почему? Да, сейчас под ударом Ожерелье, аллендорская армия превосходит вооруженные силы Юга... быть может, по Югу и целит принцесса-авиатор? И Высью Аллендор заявлял себя для того, чтобы Уарра осталась в стороне от этого конфликта? Мы заключили пакт о ненападении, в конце концов.

«Нет, - подумал я. – Я что-то упустил». Выстроенная мною картина была неполной.

Эрдрейари выжидающе смотрел на меня. Итаяс улыбался.

О чем я забыл?

...Высь.

Башня пробудилась: Каэтан вернулся. Эррет отправилась к Лаанге – узнать, что произошло... Арияс умирает. Юцинеле едва не умерла в трущобах Рескидды. Итаяс в плену у Господина Бездны.

Та, что играет честно, способна заменить любого из нас...

Я похолодел.

Мы много думали о себе. Мы гордились тем, что не подходим для исполнения назначенных функций, боялись, что нас заменят, искали способ обойти диктат высшего года. Мы пытались разгадать замыслы противника и, казалось, добились успеха. Но никому не пришла в голову простая мысль: игровые фигуры той стороны – тоже люди, наделенные свободой воли. Правила игры и им могут показаться несладки. Кто сказал, что для своих ролей они подходят больше, чем мы?

Итаяс наклонил голову к плечу, как озадаченный зверь. Я поймал себя на том, что уже несколько минут смотрю на него словно завороженный, и поспешно отвел взгляд.

- Как скоро вернется Кайсен? – спросил я.

- У тебя достаточно времени, - ответил он.

Я перевел дыхание.

- Итаяс, чего хочет Лириния?

- Землю и небо Древнего Юга, - засмеялся тот. – Славу Иманы и власть Ликрит. Хочет сразиться с Великим мертвецом и победить его. Хочет, чтобы Уарра напала первой и погибла.

- Это я знаю и сам.

Итаяс наклонился ко мне, опершись на локти, с непринужденностью ребенка или животного. Заглянул мне в глаза. Светлые радужки горца украшал звездчатый рисунок. Даже когда Итаяс злился, терялся, изъявлял дружелюбие, то есть не скрывал своих чувств – глаза его оставались какими-то стеклянными, лишенными выражения.

- Но ведь ты и то, другое, тоже знаешь, - доверительно прошептал Итаяс. – Императору Уарры ведомо все, что бывает на свете.

Над его плечом я видел лицо Онго, крайне озадаченного картиной. Сказать по правде, Эрдрейари сидел с открытым ртом. Он не мог понять, что происходит. «Счастье, что хотя бы Эрисена здесь нет, - попытался утешиться я. – Я же знал, что бесов горец устроит себе бенефис. Кривляется, как последний актеришка...» Потом я подумал о том, какую пользу приносит человеку образование. Итаяс не кривлялся, он пророчествовал. Он был, как-никак, Демон Высокогорья. Темный дикарь на моем месте повергся бы в благоговейный ужас, а я иронизирую...

- Она хочет судьбу твоей сестры? – так же тихо спросил я.

Итаяс выпрямился и улыбнулся.

 

 

И снова злополучная дверь с громким стуком врезалась в стену; Итаяс соскочил со стола, Онго обернулся.

Перед нами предстала Держава. Теперь Эррет действительно была в регалиях Державы – с серьгами в виде государственного герба, в бриллиантовой диадеме и с фамильным мечом Данари на поясе. Не иначе, собиралась производить впечатление на правителей Рескидды.

- Эррет, - сказал я очень мирно. – Дай мне совет. Как отучить подданных от проявления дурной инициативы?

- Пытки и казни, - не задумываясь, ответила она.

Хуже риторических вопросов Эррет только ее черный юмор... Я тяжело вздохнул и сжал пальцами виски.

- Зачем ты отправила депешу в Тысячебашенный?

- Я не могла оставить в неведении...

- Зачем совет отправил авиаторов через Лабиринт? Зачем Кайсен явился на заседание совета? Почему я не могу доверять людям, которые присягали?! Людям, которые называют себя преданными слугами империи? Почему я скорей могу верить таянцу, который мне кристальнейший враг, нежели уаррским дворянам?

- Государь... – медленно, глухо сказала Держава. И вдруг улыбнулась одними губами; глаза ее оставались темны: - Мори, я слышала эти слова десятки раз. Такова судьба государя.

Итаяс взглянул на меня со странным выражением.

Я собирался сказать что-то еще, но в это время появился Кайсен.

Не один.

Не знаю, что взбрело старцу в голову на этот раз. Его сопровождали трое из четырех высших теней – Данва, Ларра и Анартаи. Фиррат не могла скрыть страха: она была бледна и посмотрела на меня с мольбой. Ларра находился в ипостаси доктора Тайви и ступал с достоинством, точно вызванный к больному врач. Анартаи досадливо косился по сторонам. За Тенью Севера вошел князь Мереи и решительно сделал гвардейцам знак вернуться на посты у дверей. «Здесь стало людно», - подумал я и нашел взгляд Итаяса. Против обыкновения горец был серьезен. Он не предупредил меня, что Великая Тень приведет с собой свиту, но пообещал успех... Я остро почувствовал, как сильно на самом деле рискую. Сгоряча я сказал, что верю таянцу; это было опрометчиво. «Что же, - подумал я. – Самое время узнать правду», - и сказал:

- Господин Кайсен, я вас слушаю.

- Приказ исполнен, - ровно проговорил старец. – Авиаполк «Серебряные знамена» вышел из Лабиринта, получил сообщение и поменял курс. Гентереф пока молчит. Если...

- Они долетят, - уверенно сказал Итаяс. Чтобы не стоять между мной и Кайсеном, он обошел мое кресло и непринужденно облокотился сзади на спинку. Цепь его наручников лежала на коричневой коже подголовника рядом с моим виском, отчего я чувствовал себя довольно неуютно. Вид у горца был покровительственный. «Не стоит ему здесь стоять», - подумал я, и мне пришла отличная идея.

- Фиррат, снимите с господина Итаяса наручники.

Таянец насмешливо приподнял брови, но руки тени протянул. Пальцы Данвы залетали над его запястьями. Тем временем князь Мереи прошел через комнату и оттеснил горца от меня; я тихонько перевел дух.

- Хорошо, - сказал я. – Господин Кайсен, я желал бы получить отчет и о других ваших действиях.

Подчиненные командиры Великой Тени стояли полукругом за его спиной. «Желал бы я знать, о чем они думают, - размышлял я. – Но с Итаяса на сегодня хватит внимания».

- Требуйте, государь, - с достоинством сказал бесфамильный.

- Объясните, зачем вы явились на заседание Военного совета.

Кайсен недоуменно нахмурился. Он словно не ожидал такого вопроса.

- Вы заключили договор с принцем Раатом, - осторожно сказал Великая Тень. – Вы пожелали обнаружить свое присутствие в Рескидде, государь. До этого вы находились под охраной Южного луча. Я счел, что если государь являет свое лицо, то окружать его должны уже не тени. Поэтому я сообщил обо всем благородным дворянам. Я ошибся?

И он стал опускаться на колени.

Всякая тень, сумевшая вырасти хотя бы до серого ранга, отменно владеет актерским искусством. Пошатываясь и цепляясь за клюку, Кайсен разыгрывал старческую немощь так достоверно, что мне хотелось прервать этот спектакль и дозволить старцу стоять на ногах. Но я промолчал.

- Я смиренно жду кары, - наконец, прошелестел Кайсен, склонившись.

Я встал, повернулся спиной к окну и заложил руки за спину.

- Почему кары? – раздельно спросил я. – Вы блестяще выполнили свою работу, господин Кайсен. Я благодарен вам. Я предлагаю вам награду.

- Награду? – Кайсен улыбнулся. – Что же это за награда, государь?

Сверху вниз глядя на коленопреклоненную тень, я отчетливо выговорил:

- Уленакеста.

 

 

Кайсен оцепенел.

Уленакеста, ядовитое сердце черного Улена, где веками ради корысти и власти брат убивал брата и сын – отца; великая уаррская крепость, вторая по славе после серебряной Данакесты...

Родовой замок Андро Улентари.

Держава уставилась на меня с ужасом. Она наверняка вспомнила, как я говорил о наградах, которых иные господа не получат; Эррет не понимала, почему я переменил свое мнение и что я затеял, и все же она смолчала. Аргитаи разделял ее чувства. Князь Мереи посуровел, но он доверял мне и в неуместных разъяснениях не нуждался. Эрдрейари облокотился о стол и с любопытством разглядывал своего недруга; Великий мертвец оказался проницательней прочих и собирался развлечься.

Тени сторон света точно выцвели; лица их утратили всякое выражение.

Итаяс улыбался.

- Что?.. – прошептал бесфамильный.

- Андро Улентари! – сказал я громко и ясно. – Я верну вам имя и земли. Вы станете главой княжеского дома, второго в империи после дома Данари.

- Что? – беспомощно повторил Кайсен. Он часто моргал: глаза его заслезились. Старик поднял лицо, и я увидел, что нижняя челюсть его трясется от волнения.

- Теперешний глава дома Улентари, ваш внучатый племянник Сандо, осужден за измену. У него не будет наследника. Владения дома Улентари после его смерти перешли бы в распоряжение Данакесты, но я предлагаю вам награду – и жизнь вашему дому.

- Государь...

- Встаньте.

Он поднялся мгновенно; жилистое тело старика вытянулось как струна, дыхание его участилось. Он не отрывал от меня потрясенного взгляда. Навершие его трости ходило из стороны в сторону – так дрожали руки Великой Тени.

«Это его мечта, - подумал я. – Он мечтал об этом семьдесят лет».

- Как глава дома Улентари вы войдете полноправным членом в Государственный, Военный и другие советы империи. Если у вас есть дети и внуки, они унаследуют ваш титул и княжество.

Кайсен хрипло, со свистом дышал, желтоватые белки глаз наливались кровью, и мне подумалось, что в права наследства его предполагаемые дети могут войти довольно скоро. Забавно будут смотреться бывшие ранговые тени среди истинных дворян. Атмосфера определенно накалится...

- Но вы станете последней Великой Тенью Уарры, - закончил я.

Повисло молчание.

Эрдрейари подпер подбородок ладонью; вид у генерала сделался необычайно добродушный. Держава скрестила руки на груди.

...Эти слова всю жизнь хотел сказать мой отец. Всю жизнь он положил на то, чтобы я мог однажды произнести их, и ради них он погиб. Он переворачивал горы бумаг, дышал пылью департаментов и вникал в ухищрения крючкотворов. Он создал Кодекс Данараи, а я ставлю дешевый, но красивый спектакль. Хотел бы я знать, что отец выбрал своим посмертием. Если он еще не родился вновь, то, может быть, видит это.

Кайсен смотрел с вопросом. Он словно не расслышал меня.

- В тот момент, когда вы сложите с себя полномочия, шестое сословие будет упразднено, - ровно произнес я. - Вы предоставите полную информацию о своих бывших подчиненных, князь. Из них будут сформированы отдельные армейские подразделения.

Теней будто подбросило. Данва, белая как мел, вцепилась пальцами в плечи. Ларра обреченно прикрыл глаза – он сожалел о товарищах, но за себя явно не боялся. Анартаи покосился на него, точно ища поддержки, и нервно облизнул губы.

Аргитаи просветлел лицом. Черты Онго озарились хищной улыбкой: армейские подразделения, будь они хоть сто раз отдельными, безусловно подчинялись главнокомандующему, генерал получал в свое распоряжение огромное количество высококлассного пушечного мяса. Помнится, он хотел выжечь «скорпионник», но, думаю, мое решение понравилось ему больше.

Кайсен медленно осознавал, что именно ему предложили.

Спустя много десятилетий услышав свое настоящее имя из чужих уст – из уст императора – он на мгновение утратил способность рассуждать здраво. К счастью для себя, дара речи он тоже лишился и не успел сказать необдуманных слов.

Можно убить змею. Можно надломить ей хребет и продолжать пользоваться ее ядом.

Изначально я рассчитывал на первое, но узнав от Итаяса, какое решение примет Кайсен, решил, что второе, пожалуй, дальновиднее.

Великая Тень стиснул пальцы на набалдашнике трости.

Ларра и Анартаи обменялись короткими взглядами.

...ему почти восемьдесят лет. Ему не так долго осталось жить. Дворяне не примут его в свой круг. Пусть предательство для тени – деяние обыденное и непредосудительное, но такого предательства даже бесфамильные не могут вообразить. Целое сословие, целая армия, потаенная империя – сотни тысяч людей будут обречены на жалкую и мерзкую смерть. Пожалуй, старый князь Улентари проживет меньше, чем мог бы, и проживет изгнанником, ненавидимым и презираемым всеми. Такова цена Уленакесты.

- Вы жестоки, государь... - свистящим шепотом сказал господин Кайсен.

А Андро Улентари улыбнулся – растерянной, беспомощной улыбкой.

- Я четвертый сын в побочной ветви, - проговорил он. Княжеская гордость прозвучала в этих словах. Андро всегда помнил, кто он такой. – Я никогда не мог рассчитывать на княжеский стол. Я благодарю вас за эту великую честь, государь. Но я не имею прав на Уленакесту. Я стар. Дозвольте мне прожить остаток жизни в том сословии, которому я обязан всем.

Эрдрейари с видимым разочарованием уставился в окно. Я сдержал улыбку: Онго не был искренним в своем цинизме. Дворянин, пусть нетитулованный, он хорошо понимал, что значит род, и еще лучше – что значит долг. Верность, не поддержанная приказом чести, стократ тяжелей для души.

Эррет беззвучно вздохнула.

Я мог повторить, что на князе Сандо дом Улентари закончится. Но было немилосердно напоминать старику, что он выбрал между смертью мечты и смертью родины.

- Дозволяю, - ответил я, - Великая Тень.

 

 

Солнце светило теперь прямо в окно, слепя глаза. Онго небрежно задернул занавеску. Косой луч, словно рука, протянулся к полу. Рассыпали радужные блики бриллианты в короне Державы, светилось несчетное золото – погоны и шитье гвардейских мундиров, инкрустации и перстни Эрдрейари, рамы картин и тиснение на обоях. Кайсен стоял, внимательно разглядывая набалдашник трости. Наконец, он поклонился, сказав:

- Я готов исполнять свои обязанности.

Я кивнул и сел.

- Господин Ларра, - сказал я, - коли уж вы здесь, доложите нам, что происходит в ставке Лиринии.

Седовласый доктор скорбно сжал губы.

- Ее Высочество отослала меня в Ройст, - сказал он. – К счастью, отъезд должен был состояться только сегодня вечером, и я успел исполнить ваш приказ.

- Какова причина ее недоверия?

- Я слишком достоверно исполнял роль доктора Тайви. Я высказывался о том, что уничтожать гражданское население Ожерелья ради войны с Уаррой бесчеловечно...

Я приподнял бровь в легком недоумении. «Благородно, - пришло мне в голову, – но какой в этом смысл? От высшей тени нельзя ожидать беспредметного человеколюбия».

Кайсен усмехнулся.

- Какой способ провокации ты предлагал альтернативой, Ларра? – скрипуче спросил он.

- Высшее лето начинается с вторжения Воина Бездны. Я предлагал выманить из Лациат Цай-Цей. С появлением «Серебряных знамен» Ожерелье фактически признало, что находится в союзе с Уаррой, и Аллендор сможет объявить Рескидде войну как сателлиту Бездны.

- И перспектива открытия Истока не испугает Ройст? – вслух подумал я. Я забыл, что из присутствующих разве только Итаяс знает о замыслах правителей Рескидды. В комнате повис потрясенный вздох, крест-накрест пронеслись многозначительные взгляды. Онго задумчиво потер инкрустацию на щеке.

- Полагаю, нет, - совершенно спокойно ответил Ларра. – Аллендор рассчитывает на Башню Выси.

- Какое отношение Аллендор имеет к Башне? – спросил Онго.

- Эррет, что задумал Каэтан? – спросил я.

Эрдрейари быстро перевел взгляд на меня. Рука Державы опустилась на эфес моего фамильного меча, лицо ее стало непроницаемым. Она помолчала, а потом проговорила раздельно и четко, словно произнося приговор:

- Каэтан мертв.

Я онемел. Онго приподнялся, глаза мертвеца расширились так, что открылись темно-желтые белки. Гвардейцы на миг утратили уставную невозмутимость и с ужасом уставились на Державу. Та застыла в каменной неподвижности; углы ее рта опустились, и Эррет стала похожа на изваяние Уллейрат в храмовом комплексе. Древние рескидди любили свою богиню войны, статуи изображали ее прекрасной...

- Что?.. – беззвучно уронил Аргитаи – и вновь повисла тяжкая, неподъемная тишина.

Я пытался собраться с мыслями. «Каэтан вечен, - думал я, - все мы привыкли к мысли, что Каэтан вечен. Он – одна из главных фигур. Но он тоже игровая фигура, порождение Немилостивой Матери. Маршал Далан докладывала, что Башня Выси пробудилась. Мы решили, что Каэтан вернулся. Мне уже приходила мысль, что заменить могут фигуры Выси, а не Бездны. Фигуру действительно заменили. Не ту, что можно было ожидать. Это... это, пожалуй, понятно. Это игра...»

Эррет стояла как неживая. Прямодушная Уллейрат побеждала в боях, но была беспомощна перед коварством Ордузет, верховной богини...

«Что происходит? Что теперь делать?» - во мне нарастал ужас. Я чувствовал, что теряю самообладание, и от этого становилось еще страшнее. Знаки на лице горели так, словно мне живому прорезали кожу инкрустациями. Дворяне и тени, люди первого и шестого сословий, смотрели на меня, ожидая решений и приказов – а я не знал, как поступить. Кто из великих людей прошлого на моем месте знал бы?!

Если Башня пробудилась, значит, в нее вернулся маг. Каэтана заменили.

Кем?

Я до боли сжал зубы. Впился в ладони ногтями. Потом заставил себя расслабить руки и начертил на запястье схему, усиливавшую действие лицевой росписи. «Ледяная чайка» полыхнула огнем, глаза у меня едва не вылезли на лоб от боли, но думать стало легче.

Кто стал Магом Выси? Что это за человек? Чего он хочет? Быть может, Лаанга сумеет побеседовать с ним и узнать?.. Что предпримет Аллендор? Если функции можно переназначить, если Аллендор действительно получит функцию Выси...

...В звенящей тишине заговорил Итаяс.

Он мягко отодвинул растерянного Аргитаи, облокотился, как прежде, на спинку моего кресла. Я невольно поднял глаза. Итаяс улыбался, но черты его лица оледенели.

- Она, - сказал горец, и по тому, сколько чувств было вложено в это «Она», я понял, что таянец знает намного больше, чем мне казалось. Во время былых наших бесед он не лукавил... что случилось этой ночью? У него было видение?

- Кто?

- Небесная баба. У Нее дурной вкус на мужчин, - горец ухмыльнулся. – Ее новый маг похож на барана.

- Откуда ты знаешь? – потребовал Аргитаи.

- Знаю, - процедил Итаяс, напустил на себя невинный вид и захлопал ресницами. Князь Мереи с неприкрытой брезгливостью поморщился и отвернулся.

Я подавил утомленный вздох. «Почему люди, которые нужны мне больше всего, ведут себя как буйные сумасшедшие? – безнадежно подумал я. – Что Лаанга, что этот горец... Между собой они бы, пожалуй, поладили».

- Итаяс, - сказал я, - этот новый маг встречался с аллендорцами?

- Да.

В горле встал комок.

- После этой встречи, - осторожно проговорил я, - что-нибудь произошло?

Итаяс задумался. Довольно долго он разглядывал потолочную роспись, то ли блуждая в зыбях видений, то ли просто издеваясь над нами. Кайсен, доселе совершенно поглощенный своими мыслями, очнулся и теперь не без интереса смотрел на горца. Натура тени отнюдь не переменилась от потрясения. Я мог поклясться, что Кайсен ищет способ убить провидца. «Вручу князя Таянри Великой Тени под личную ответственность. Если хоть волос с его головы упадет... – подумал я, и мысль неожиданно переметнулась на другой предмет: - Следующей Великой должна стать Данва. Анартаи слишком опасен, Ларра слишком умен, а Фиррат боится меня и неплохо научилась подчиняться».

- Ничего, - сказал, наконец, Итаяс. – Ничего не произошло.

Я без сил откинулся на спинку кресла.

Королевством Выси оставался Таян.

 

 

Это означало только то, что не случилось наихудшего. Никакая высшая сила не обещала Аллендору победы – но Аллендор сам обладал огромными силами. Над Рескиддой нависла угроза едва ли не серьезнейшая за всю историю Ожерелья, во всяком случае, со времен легендарной Ликрит. Если Лириния в самом деле хочет землю и небо Древнего Юга – Югу придется тяжело.

У меня не было мысли расторгать наш союзный договор. «Знамена», должно быть, уже получают дозаправку в Цестефе. Авиаторы будут здесь первыми.

Но понадобится не менее двух недель, чтобы перебросить в Ожерелье Вторую мотострелковую дивизию знамен Рейи, и еще больше времени пройдет, прежде чем сюда доберутся машины Шестого и Седьмого Особых танковых корпусов. Летом на юге живым танкистам воевать тяжело, поэтому рескидди придется привыкнуть к виду поднятых.

Генерал Эрдрейари успел подумать обо всем. Мы тихо беседовали, и я устало радовался тому, что мне не придется взваливать на себя еще и обязанности главнокомандующего. Я не способен мыслить в масштабах групп армий. Возможно, причина в отсутствии опыта, а не в отсутствии дарования, но меньше всего я хотел бы допустить ошибку таких масштабов.

Армия империи велика. Во время Хоранской операции отец довел ее численность до миллиона только живых солдат. Но в Уарре слишком много неспокойных районов, провинций, которые год или месяц назад были фронтами. Вывести с Тиккайная корпус морской пехоты – и немедля покажет зубы восточный дракон. В Хоране и южном Нийяри ситуация напряженная, фактически, там идет партизанская война, и из двухсоттысячного Юго-Восточного войскового объединения нельзя отозвать ни одного полка. В Рейи немного спокойней – насколько может быть спокойно рядом с выжженным дотла Чаарикамом и мятежным Таяном. Обескровить Рейи – преступление. Даже Сердцевинную Уарру, Улентари, нельзя оставить без гарнизонов. Войска готовы предоставить Экемен, Меренгеа и столица... но с севера и востока добираться долго.

Мою беседу с генералом прервал принц-консорт. Как я и думал, он явился с новостью исключительной важности.

Я заподозрил, что немолодой принц по дороге не раз переходил на бег. Эрисен влетел в комнату весь красный, но усы его торжествующе шевелились, а глаза сверкали ярче серебряных украшений шлема. Он едва не сбил с ног Эррет, стоявшую у дверей, поспешно извинился, отшатнулся, когда Держава обернулась к нему во всем блеске, снова отшатнулся, увидев Онго, но радость его все пересилила.

- Морэгтаи! – воскликнул он. – Мы получили депешу из Гентерефа!

- Что сообщают, принц? – я поднялся.

- Гентерефский градоначальник уверяет нас в своей бесконечной преданности Ожерелью, - злорадно объявил Эрисен, - и умоляет о помощи.

- Лиринне Аллендорская снова выпустила демона, - мягко сказал Итаяс.

- Да! – провозгласил принц и только потом опомнился: - что? Откуда вам известно? Морэгтаи... этот господин...

- Ваша догадка верна, - кратко сказал я.

Эрисен многозначительно покашлял.

- И... – начал он, - и мы можем узнать, во что все это выльется?

- Я полагаю, что дело за нашим решением, - сказал я. – Как вы предполагали поступить?

Рескидди подошел к нам. Он отменно владел собой: на неглубокий поклон Эрдрейари принц ответил со спокойной вежливостью.

- Я имею честь приветствовать знаменитого фельдмаршала? – сказал он, приподняв подбородок.

- Мои звания остались в прошлом, - ответил Великий мертвец. – Сейчас я только советник государя императора.

- Ваша слава бессмертна, - важно сказал Эрисен.

И протянул руку.

Я оценил выдержку рескидди: при всем желании нельзя было сказать, что он жаждет поскорее прервать рукопожатие. Онго улыбнулся. Один из гвардейцев пододвинул принцу стул, и Эрисен уселся, шумно выдохнув.

- Совладать с демоном довольно сложно, - сказал он, - но проблема в другом. Ставка Лиринии молчит. Вероятно, передатчик действительно испорчен. По последним сведениям, Атергеро вышел из человеческой формы и уничтожает село за селом, приближаясь к Гентерефу. Я подозреваю, что аллендорцы так и будут молчать, отмежевавшись от бесчинств демона. Но если мы применим силу – не зайдет ли снова речь о том, что это было не нападение, а несчастный случай? У Ройста, пожалуй, хватит наглости так заявить. Терпеть подобное нельзя! Но и атаковать Аллендор в ответ... – Эрисен оборвал речь и безнадежно покачал головой.

Эрдрейари размышлял. Принц с надеждой покосился на прославленного полководца, потом – на меня.

Я думал, что провокация не просто очевидна – она возмутительна. Ожерелье вынуждают дать отпор. Но любой ответный шаг развяжет Аллендору руки. «Тут даже от Итаяса нет толку, - не без черной иронии подумал я. – Предсказывать легко. Нам нужно чудо».

Эрисен набрал в грудь воздуха, собираясь сказать что-то еще, но его прервал вестовой.

Когда дверь распахнулась, Онго едва слышно щелкнул пальцами. Князь Мереи усмехнулся: не иначе подметил, как плохо южане умеют держать себя в руках. На Севере почитается чуть не за доблесть любое известие встречать с каменным лицом... Высокий, белый как моль солдат-рескидди был то ли сильно напуган, то ли потрясен до оторопи. Вымолвив «Ваше Высочество», он забыл прибавить «разрешите доложить» и прямо продолжил:

- Ее Святейшество!

- Что? – добродушно пробурчал Эрисен. – Что с Ее Святейшеством?

Вестовой задрал подбородок и закатил глаза. Он едва смирял дрожь.

- Кортеж Ее Святейшества у ворот!

У меня мурашки побежали по коже.

Младшая Мать. Об отложенной встрече с нею я успел позабыть вовсе. Но не ради же этой встречи она решила без предупреждения явиться в резиденцию царицы. Что ее привело?

Мгновение назад я думал, что нам нужно чудо.

Акридделат – Предстоящая.

...Надо мною Итаяс тихо засмеялся какому-то из своих видений.

 

 

Кайсен приказал подчиненным убираться, но сообщил, что сам остается поблизости. Выглядело это так, будто бесфамильный не хотел беспокоить благородных особ присутствием низкого человека. Эррет усмехнулась, поймав мой взгляд. «Здесь Предстоящая, - понял я. – Для Младшей Матери нет людей высоких и низких, но слугу Той, что играет честно, она почувствует». Я призадумался, вспомнив, что Держава – создание Лаанги, но Эррет не выказывала беспокойства. Впрочем, сейчас она играла на другой стороне. Я и сам был игровой фигурой, но всей душой стремился к воинам веры.

Мы отправились навстречу Ее Святейшеству.

Я возглавлял импровизированную процессию. Странная свита сопровождала меня в этот раз. Эррет и Онго немного отстали – они обсуждали с Эрисеном деловые вопросы. Принц-консорт и поначалу тщательно скрывал свое смущение перед мертвецом и Державой, а скоро совершенно освоился. Рескидди живут среди великих легенд, им легко принять чужие легенды... Слева от меня шел Аргитаи – и тревожно косился мне за спину, потому что справа шел Итаяс.

Своевольный дикарь сам определил себе место. Какое-то время я колебался, не оставить ли его во флигеле под охраной, но счел, что лучше держать его при себе. С появлением Эрисена таянец чудесным образом перестал фиглярничать: точней, теперь он строил из себя не наглого шута, а сурового пророка. Он будто понимал мои опасения и не хотел обращать шутку во вред. Пришлось напомнить себе, что нельзя обольщаться – замышлять таянец может все что угодно.

Белый мрамор аллеи ослепительно сверкал под солнцем. Зеленые кроны застыли; лазурное небо смотрело сквозь них. У посеребренной решетки высоких ворот стояла Младшая Мать.

Она была до странности молода для своего сана. Известно поверье, что священницы стареют медленнее светских дам, но Акридделат не могло быть более пятидесяти лет, а скорей было еще меньше. Виски ее уже тронул иней, но рыжая коса, переброшенная через плечо, оставалась яркой, как пламя. Худое лицо первосвященницы было светло и спокойно.

Рядом с нею, похожая на пугливого маленького зверька, ожидала Цинелия.

Завидев меня, она спряталась за плечом Младшей Матери, но почти тотчас вышла, дрожа, как лист на ветру. Глаза ее расширились. Горянка стиснула руки, вцепилась в ворот белого священнического платья. Теперь она смотрела не на меня, а вскользь, чуть в сторону.

Итаяс ускорил шаг и обогнал меня. Сестра его замерла в растерянности, кинулась навстречу брату, вновь остановилась, закусив губу и сведя брови в мучительной гримасе. Казалось, сейчас она заплачет. Итаяс мягко взял ее за руки, наклонился к ее уху и что-то шепнул. Я догадался, что он убеждал ее не бояться; Юцинеле мгновенно успокоилась, личико ее засияло. Она смотрела на брата с беспредельной преданностью и верой. По обычаю гор брат имел над сестрою полную власть, но Госпожа стояла выше Воина... Они просто любили друг друга, дети Пещерного Льва, игровые фигуры Выси.

Итаяс обнял сестру, а та прижалась к его груди.

Я отвел взгляд и склонился перед Ее Святейшеством.

Акридделат подняла руку в жесте благословения. Смолкла негромкая беседа за моей спиной, Эрисен вышел вперед и поприветствовал Младшую Мать. Первосвященница подарила ему ободряющий взгляд. Слабый ветерок играл белыми лентами ее наряда. Кортеж Акридделат был на удивление мал – всего два паровика. Ее сопровождали только два секретаря и рыжеволосый юноша, чрезвычайно на нее похожий, должно быть, сын.

- Ваше Святейшество! – обратился к ней Эрисен. – Ваше посещение – величайшая честь для нас, но мы крайне удивлены и теряемся в догадках...

- Простите, принц, - сказала Акридделат, - я потревожила вас. Я не успела предупредить о визите и не могла его отложить. Я не отниму много времени.

- Что вы... – смешался принц, - помилуйте, Ваше Свя...

- Вы просили об аудиенции, Морэгтаи, - Акридделат обернулась ко мне.

- Прошу извинить меня, Ваше Святейшество. Мне пришлось отложить ее ввиду событий большой важности и срочности.

- Я знаю. Вам не в чем виниться. Потому я и приехала сама. Принц! – Акридделат поймала взгляд Эрисена, и рескидди невольно вытянулся:

- Ваше Свя...

- Мир стоит на пороге высшего лета, - первосвященница сузила пронзительные глаза. – Мой долг – дать наставление людям Бездны.

- Да-да, - понимающе сказал Эрисен, - конечно.

Он поспешно объявил, что положение на севере Ожерелья крайне сложное, необходимы его ответы и решения, на узле связи его ждут – и поспешил откланяться. С ним удалился и Онго.

Со стороны могло показаться, что духовная власть в Рескидде приказывала светской. Возможно, это и в самом деле было так, в некоторых аспектах: верил принц искренне, и все в Рескидде знали, что Акридделат стала Предстоящей. Цели властей совпадали. Я сам полагал, что разумно прислушаться к мнению Акридделат; не диво, что к тому же выводу пришел и принц.

Потом я вспомнил, что Младшей Матери известна истина. Морозец подрал по коже. Акридделат знала, что высшее лето уже началось, она привезла с собой Госпожу Выси – и она, первосвященница, не моргнув глазом, солгала принцу-консорту. «Она действительно вступила в игру!» – понял я; дух захватило.

- Я не собираюсь давать вам наставлений, - внезапно сказала Акридделат. Углы ее рта приподнялись.

Я недоуменно на нее уставился.

- Ваше Свя... – начал я точь-в-точь как Эрисен.

- Оставьте, Морэгтаи, - она покачала головой. – Мне известно, что ваши намерения благородны. Оставайтесь тверды – вот все, что я могу вам сказать. Что я могла сделать – уже сделала.

Я помолчал. Потом бросил взгляд через плечо: Итаяс стоял в стороне и улыбался. Рука сестры лежала в его руке.

- С вами приехала госпожа Юцинеле, - сказал я.

- Госпожа Выси, - кивнула Акридделат.

- Она...

- Ей все известно.

- Вы...

- Не знаю, обратилась ли она в веру, - Акридделат усмехнулась. – Но я рассказала ей о том, каков смысл происходящего. Не стоит недооценивать ее, Морэгтаи. Немилостивой Матери легко играть людьми заурядными. Ею играть невозможно.

- Вопрос не самый благородный, - сказал я, - но – что госпожа Юцинеле думает о нас, Ваше Святейшество?

Акридделат опустила веки, вплела пальцы в волосы. Внезапно она сняла диадему, знак своего сана, и прижала ее к груди, пересчитывая пальцами серебряные звезды. Потом сказала:

- Она не уступает вам в благородстве.

- Что нам делать, Ваше Святейшество?

Младшая Мать снова улыбнулась, на этот раз с печалью.

- Вы знаете, как поступить, Морэгтаи. Прислушайтесь к миру – он просит вас об этом поступке. Если я начну вам указывать – мы проиграем.

- Ваше Святейшество...

- До встречи, Морэгтаи. Желаю удачи.

Она развернулась и пошла к паровику; я оторопело смотрел ей вслед. Знаю, как поступить? Прислушаться к миру? Решительно, что-то было в Акридделат от Лаанги, хотя трудно вообразить двух людей более непохожих, чем древний некромант и глава арсеитской Церкви... Что за склонность, право, говорить загадками! Против воли я почувствовал досаду. Да, я догадался, что речь шла о каких-то правилах высшей игры. По всей видимости, фигуры должны действовать самостоятельно, без чьей-либо указки, и верно – Старшая Мать любит играть честно... Но мне с головой хватило догадок относительно смысла моей лицевой росписи, прислушиваться к миру у меня не было ни желания, ни времени.

Паровики умчались. С неудовольствием хмыкнув, я зашагал к Эррет, надеясь, что Державе известно больше моего.

И замер на месте. Без всякой связи с чем-либо меня посетила невероятная в своей простоте догадка.

Атергеро.

Лириния сообщала Комитету, что отправила к усыпальнице Воина неполноценную замену Госпожи. В действительности она отправила подлинную Госпожу будить ручного демона, намереваясь использовать его силу и послушание. Но Атергеро не подчинялся первому встречному – его новой хозяйкой стала Юцинеле. Тогда аллендорская принцесса отправила Юцинеле в Рескидду, чтобы изолировать демона от нее.

Бездна ни при каких условиях не должна атаковать Высь, пусть даже Высь поддельную. Применять силу слишком опасно. Но Гентереф молит о помощи. Гибнут мирные, ни в чем не повинные люди Ожерелья. Рядом Кайсен, а значит, мы можем не терять времени и попасть к цели через разрыв пространства. Если Атергеро подчинится Госпоже добровольно – все проблемы будут решены одним махом.

...Я смотрел на Госпожу Выси – маленькую, хрупкую как ребенок.

Превосходно задуманное предприятие. Но смертельно опасное.

Атергеро контролируют Эмерия и суперманипулятор; возможно, Ларра сумеет ослабить их заклятия, но отменить – навряд. Сколько времени демон провел возле хозяйки? Помнит ли он ее? Достанет ли у него воли сбросить чужую упряжь? Северяне сообщили, что он вышел из человеческой формы; наивно думать, что мышление у него человеческое. Если что-то придется ему не по нраву...

Пожалуй, в другое время я вовсе отказался бы от этой идеи. Но сейчас все стало немного проще.

- Итаяс! – окликнул я.

Горец с усмешкой обернулся.

Я направился к нему. Эррет, следя за мной глазами, склонила голову к плечу; она уже не удивлялась, только любопытствовала.

- Я знаю, - сказал таянец.

- Чем это окончится?

Итаяс рассмеялся.

- Император, - с прежней тягучей интонацией проговорил он. – Не торопись. В горах ты и впрямь говорил бы с моей сестрой через меня, а она бы стояла позади, опустив глаза. Но ты в Рескидде.

Я поперхнулся; хитрый бандит все-таки сумел поймать меня на слове.

Медлительно, точно преодолевая себя, Цинелия подняла лицо.

 

 

Она была очень похожа на брата; но та тонкость черт, которая делала воина гор похожим на уаррского дворянина, превращала девичью нежность Юцинеле в головокружительную хрупкость подснежника. Мне долго казалось, что она никак не может оправиться от болезни. Но она не могла быть слабой, Госпожа Выси – ни телом, ни духом. Даже в словах Младшей Матери не проскользнуло покровительственной нотки. «Играть ею невозможно, - вспомнил я. – А ведь игровые фигуры Выси, должно быть, выбирал Каэтан. Лаанга сказал, что мы, люди Бездны, не годимся для наших ролей. Они с Каэтаном преследовали одну цель. Забавно думать, что между нами и этими горцами есть нечто общее...»

Я стал подбирать слова – и замешкался.

Юцинеле смотрела на меня снизу вверх. Светлые глаза ее распахивались на пол-лица, почти как у девушек Восточных островов.

- Господин Дари, - тихо сказала она.

Я ободряюще улыбнулся, подхватывая:

- Я просил вас звать меня по имени, Цинелия. Но если вы на меня сердиты – что же, я заслуживаю наказания.

- Я... – она покраснела, - нет... я – Юцинеле, господин... император... Морэгтаи...

- Простите, что я так долго держал вас в неведении. Я не хотел ничего дурного.

Она вскинулась.

- Я верю. Я знаю. Госпожа Младшая Мать все рассказала мне. Я думала, что рескидди видят только половину того, что есть на самом деле, и я боялась. Я запуталась. Итаяс сказал, что первая мысль моя была правильна, и вы переменили имя, но не переменяли дела...

Она говорила на риеске почти без акцента, только тоны гласных причудливо менялись от слова к слову. Благородный язык в устах горянки выпевал затейливую мелодию. Странное чувство возникло; я заметил, что девочка сбивается с разговорного языка на книжный, говорит выстроенными фразами. Не так давно риеска была языком учености, и до сих пор ее понимали повсюду, но Итаяс пользовался сниженной лексикой, а сестра его говорила по-писаному. «Ужели в Таяне много книг и их читают женщины?» - задался я вопросом, но мысль эта отступила и забылась, стоило мне услышать:

- ...я хотела поговорить с вами.

- О чем, Юцинеле?

Сиреневые глаза опустились: точно небо завечерело.

- Если бы вы знали, что я Госпожа Выси – вы бы меня спасли?

На миг я оторопел: меньше всего я ждал такого вопроса. Потом поспешно начал:

- Поверьте, я совершенно...

«Она не знает, что такое высшая игра, - пронеслось в голове, - кровь небесная! Акридделат пощадила ее хотя бы в этом – не сказала о возможной замене. Погубить Госпожу Выси? Я еще не сошел с ума. Не желал бы я видеть Лиринию на месте этой туманной княжны...»

- В ту ночь, господин император, - тихо-тихо сказала она, - спасли бы?

Я помолчал, отстраняя ненужные мысли. Попытался найти взгляд девочки, но она упрямо смотрела в землю.

- Меньше всего меня занимала мысль о том, кто вы, - честно ответил я. – Вы нуждались в помощи, вот и все. Хотите, буду совершенно искренен?

Юцинеле подняла глаза; в глубине их почудилась странная тень.

- Я не совершил подвига, Юцинеле, - сказал я. – Я не спасал вас от дракона и не освобождал из железной башни. Мне неловко оттого, что мой поступок кажется вам таким большим.

Ресницы таянки порхнули. У Итаяса узорчатая радужка глаз казалась стеклянной, а у Юцинеле она точно жила своей жизнью, темнела и светлела, отражая мысли девушки. Горянка перевела взгляд на брата. Они словно обменялись мыслями: помедлив, Итаяс кивнул и удовлетворенно улыбнулся.

- А вы, Морэгтаи, - полушепотом проговорила Юцинеле, - что вы хотели мне сказать?

Я вздохнул.

- Я хотел просить вас, госпожа Юцинеле, - сказал я, - совершить подвиг: спасти от дракона Ожерелье песков...

 

 

Много позже, в кабинетной тиши, с холодной головой оценивая риск, на который я шел, и до конца понимая, чем я рисковал тогда – я содрогался. Я никогда не был опрометчив; в чем меня можно было упрекнуть, так это в склонности слишком долго взвешивать «за» и «против». Иначе как безумием я не мог назвать свой поступок – но в тот час безумие оказалось спасительным. Словно религиозный экстаз, оно стало подарком, чудом, которое было так необходимо нам... а если мыслить совершенно трезво, то бессонная ночь, тяжелые беседы и необходимость одно за другим принимать серьезнейшие решения удивительным образом не вымотали меня, а наоборот, привели на пик формы.

Впрочем, повторять этот опыт у меня не было никакого желания.

...Услыхав, о чем в действительности ее просят, Юцинеле тихонько рассмеялась – точно колокольчик прозвенел.

- Вы напугали меня, Морэгтаи, - сказала она на своем странном книжном наречии. – Я решила, что вы говорите про дракона Лациат. Конечно, я помню Атергеро. Тени Ройста забрали его и увезли. Я думала о нем после и беспокоилась. Они не были добры, эти люди. Но его я совсем не боюсь. Он даже пытался защитить меня от них, хотя только проснулся и еще ничего не понимал. Конечно, я попробую уговорить его теперь.

Брат ее разулыбался. Он, разумеется, предвидел и вопрос, и ответ. Не знаю, из каких соображений он разыгрывал весь этот спектакль; скорей всего, развлечения ради.

- Будет так, как ты хочешь, - объявил он мне с обычной глумливой усмешкой, и лгать он не стал бы, потому что речь шла о его сестре, но что-то мрачное мелькнуло в непроницаемых бледных глазах. Меня посетило дурное предчувствие. Только вчера некий горец собирался меня убить. Он предвидел, что для его сестры Атергеро не представляет опасности, но как насчет опасности для меня? Передо мной встал непростой выбор. Проще всего, конечно, было бы отправить их к Гентерефу в сопровождении теней и гвардейцев, а самому остаться в Рескидде. Но, во-первых, я не доверял им, а во-вторых, я слишком зависел от их доброй воли. Отправлять Госпожу и Воина Выси куда-либо под конвоем представлялось не самой лучшей идеей.

Пока я думал над этим, Эррет скрылась, и почти немедля на ближней тропке меж розовых кустов показались Кайсен и Ларра, предававшиеся мирной беседе.

Стоило, конечно, еще поразмыслить: оценить вероятности, просчитать намерения. Но ход событий все ускорялся. Казалось, медлить нельзя.

Арки твердо заявил, что будет сопровождать меня – и я решился.

 

 

...В первый миг я счел, что Кайсен ошибся в начертании заклятия и мы угодили на другую сторону земного шара.

Здесь была ночь.

И зима.

Ветер швырнул мне в лицо горсть колотого льда. То, что я принял за взрытые неведомой силой сугробы, оказалось высокими степными травами, от корней до метелок покрытыми толстым слоем инея. Пальцы мгновенно онемели от холода. Над головой угольное небо прорезали сполохи синих молний. Только на горизонте угадывалась узкая полоска дневного света. Подняв глаза, я понял, что в небе висит плотная, низкая, совершенно черная туча; она ощущалась как нечто тяжелое, сродни камню.

Туча сотрясалась, словно тело в судорогах.

Атергеро вышел из человеческой формы...

«Полынь», упрощенная модификация «звездного доспеха», расшвыряла в стороны град, паривший в наэлектризованном воздухе, и сошлась над головой стеклянистым куполом. Схема не была непреодолимой преградой – сквозь нее проходил даже ветер. Но в Хоране я пользовался этой же «полынью» - ее хватало, чтобы менять траекторию полета снарядов. «Неужто недостаточно?» - подумал я, оглядывая черное небо и заснеженную степь. Какова природа активности истинных демонов?..

- Мы почти в эпицентре! - перекрывая вой ветра, прохрипел Кайсен. Трость его оказалась ножнами меча; он извлек клинок, вонзил его в землю и стоял, крепко держась за эфес. – Взгляните направо, государь. Это не холм. Это то, что осталось от села Рефени. Демон направляется к Гентерефу.

«Бесов старик, - подумал я. – Он все еще пытается меня испугать?» - и крикнул:

- Вы неосторожны, господин Кайсен!

- Я рассчитывал выйти на солидном расстоянии от господина Атергеро, - отозвался тот с искренней досадой. – Но он движется слишком быстро!

Я снял с левого обшлага «крыло лебедя», согревающую схему. Не думал, что в Ожерелье песков в нем возникнет нужда... Ткань начала теплеть. Я стащил мундир с плеч и заставил Юцинеле надеть его. В своих летящих шелках она уже посинела.

Итаяс сощуренными глазами рассматривал небо. Он точно не чувствовал мороза.

Куда больше, нежели резкий холод, меня занимали возмущения магического поля. Обычно их фиксируют механизмы – человеку почти невозможно выдрессировать свои чувства до нужной тонкости, в древности это умели, но секреты тех школ утеряны... если не сохраняются шестым сословием. Энергия Атергеро была так велика, что нестабильность поля чувствовал даже я. «А ведь это только намек на мощь Истока, - пришло мне в голову, - и Лаанга сильнее демона на несколько порядков. Почему в Башне Бездны воздействие не ощущалось?»

Размышляя о Лаанге, я повторил свое защитное заклятие. Теперь я вкладывал в него все силы, какие мог. Синие линии потянулись за пальцами в воздухе, вокруг запястий заплясали браслеты из искр. Загораживаясь локтем от ветра, подошел Аргитаи, взял меня за плечо.

- Мори, выпусти меня.

- Зачем?

- Ты не удержишь «полынь» на четверых.

- Ты во мне сомневаешься? – полюбопытствовал я.

- Бес! – фыркнул Арки. – Вечно я попадаю из-за тебя в переделки.

- Еще бы. Ты же мне присягал.

Сказать по чести, мне и впрямь было довольно трудно держать схему. Пожалуй, где-то поблизости пролегал предел моих магических дарований. «Что теперь? – подумал я с долей раздражения. – Таянец предсказал нам успех. Но как воздействовать на Атергеро, если он сейчас даже не антропоморфен?»

- Это было неразумно... – сказал я вполголоса.

Кайсен расслышал.

- Нет! – торжествующе ответил он. – Мы уже добились успеха, государь! Посмотрите, электрическая активность падает.

Только теперь я увидел, что Юцинеле, оскальзываясь, упорно идет куда-то по обледенелой земле. Я не сразу понял, о чем говорит Великая Тень – я не знал, на что он обратил внимание; но Госпожа Выси, кажется, понимала...

Потом это стало заметно всем.

Молнии в плотном теле тучи вспыхивали в определенном ритме; этот ритм замедлялся. Светлая полоса на горизонте становилась шире.

Таянка остановилась и подняла лицо к небу. Она заговорила. Ветер относил ее слова – мелодичную, распевную горскую речь со странными интонациями. Юцинеле словно пела, повторяя одни и те же фразы: взлет мелодии, падение, повторение одного мягкого, бархатистого звука. Итаяс склонил голову к плечу, улыбка его стала нежной – он любовался сестрой. «Невероятно!» - проговорил Аргитаи у меня над ухом.

Свет рос и набирался мощи. Стало теплее. Туча умалялась, лучи солнца приближались к нам, но казалось, что источник света – не в небе...

Девушка умолкла и запрокинула голову. Она улыбалась.

И тогда я узнал ее.

Ту, кем она должна стать.

- Он почувствовал, - сказал Кайсен и вдруг резко приказал: – Ларра!

Тень Запада безмолвно вскинул руки.

Что-то сверкнуло – так, что у меня померкло в глазах. Я едва удержал защитную схему.

Горячее солнце Ожерелья песков просияло над головой.

 

 

Лед стремительно таял; влажные травы поникали, обожженные холодом. Одаль, среди невысоких всхолмий, стояла таянская княжна в уаррском полковничьем мундире: хрупкие девичьи плечи поникали от его золототканой тяжести, гибкая лебединая шея белела над стоячим воротником.

Перед Юцинеле сидел на четвереньках совершенно нагой, заросший как медведь, необыкновенно грязный мужлан.

Итаяс тихо рассмеялся. Кайсен удовлетворенно хмыкнул, меч Великой Тени вернулся в ножны. Аргитаи что-то изумленно пробормотал.

Девушка потрепала демона по стоящей колом шевелюре и с легким вскриком отдернула руку – должно быть, ее ударило током. Юцинеле засмеялась. Атергеро довольно замычал и по-медвежьи облапил ее, уткнувшись лицом в колени.

- Теперь он будет послушен только ей, - сказал Итаяс, подойдя ко мне. – Маги Лиринии еще держат его за узду, но он силен. Они сдадутся через несколько дней.

- Сдадутся? – недоверчиво уточнил я.

- Они сдадутся только по приказу, - озвучил Аргитаи мою мысль. – Лириния отступится?

- Они последуют его совету, - Итаяс мотнул головой в сторону Ларры.

- Что? – я уставился на пророка. – Они выманят Цай-Цей?

- Да, - горец лениво пожал плечами.

Аргитаи выругался сквозь зубы. Я промолчал.

Кайсен вычерчивал схему разрыва: под ярким солнцем узкий светлый прямоугольник, повисший в пустоте над землей, был почти незаметен, но минута за минутой он становился все плотней и ярче. Я размышлял: Цай-Цей – официальный Воин Бездны, и если Лириния прикажет выманить дракона на территорию Аллендора... Но побери бесы все и вся, Кайсен клялся, что Анартаи держит своих демонов под контролем. Дом Теней отказывается смиряться? Как славно, что я узнал об этом сейчас. Что ж, если Тень Севера не в состоянии удержать Цай-Цей, змеедемона усмирит господин Атри, верховный маг. Нескольких дней ему вполне хватит на то, чтобы написать заклинание-уздечку. Но тени!

Опять я легкомысленно недооценил опасность... как глупо. Император не может отвечать за все первое сословие, что лишний (право, действительно лишний!) раз доказал недавно Военный совет. Совладать с Великой Тенью – отнюдь не то же, что подчинить Дом Теней.

- Что же делать... - пробормотал я.

- Ничего, - с великолепным спокойствием ответил Итаяс.

- О чем ты?

- О Цай-Цей, - сказал таянец и засмеялся. – Цай-Цей никогда, ни за что не причинит вреда принцессе Лиринии.

Юцинеле шла к нам, ведя за собой Атергеро, точно двуногую лошадь. Демон радостно улыбался, фыркал и норовил на ходу уткнуться носом в волосы хозяйки, а та легонько пихала его локтем в брюхо и смеялась. Платье ее намокло, она путалась в нем.

- Поразительно, - сказал Аргитаи с улыбкой. – Никогда не думал, что стану свидетелем таких событий. Право, Мори, вместе с тобой я готов попадать в любые переделки.

Я рассмеялся.

Над поникшими травами порхнула чудом уцелевшая бабочка, лазоревая, как кусочек неба.

Юцинеле остановилась рядом с нами. С чрезвычайно серьезным видом она сняла мой мундир и вернула мне. Я учтиво поклонился. «Я не пророк, - подумалось мне, - а жаль. Как мне хотелось бы знать, что ответит Итаяс и суждено ли империи принять в себя еще одно княжество...»

- Я все сделала правильно? – с ясным лицом спросила Юцинеле.

- Благодарю вас, госпожа, - откликнулся я.

Слова замерли у меня на устах.

Бесчисленные осколки смальты сложились в мозаику. Лаанга, Онго, Эррет, Итаяс, Младшая Мать, герои южных легенд – ни один шаг, ни одно сказанное слово и прочитанная строка не были случайны. Вспомнилось предположение, что события высшего года представляют собою схему гигантского заклятия. Это и в самом деле было так, но суть заключалась в другом. Когда маг намерен отменить или преобразить действие заклинания, он пишет схему, неизбежно включающую в себя элементы той, которой она противостоит. Высшему году в нашу эпоху противостало заклятие столь же величественное и неохватно огромное. И схема этого заклятия только что была дописана и завершена.

Я понял.

- Пора возвращаться! – с усмешкой сказал Кайсен.

 

 

Нас с нетерпением ждал Эрисен.

Я обменялся парой реплик с тенями, разрешив им удалиться, и обернулся к принцу-консорту. При виде Атергеро у него глаза полезли на лоб, он смешался и подобрался ближе ко мне. Кажется, чудеса, окружавшие меня сплошь, произвели на рескидди впечатление. Никак он решил, что я хозяин этих чудес... Итаяс поймал мой взгляд и подмигнул. Я не без труда сдержал усмешку.

- Морэгтаи! – провозгласил Эрисен, вложив в одно слово все испытываемые им чувства.

- Позвольте представить вам небезызвестного Атергеро, - учтиво сказал я и все же улыбнулся.

Атергеро непринужденно уселся на клумбу и завертел лохматой головой, разглядывая царский сад. Состояние его рассудка, сказать по чести, меня несколько озадачивало. Демон старшего поколения не мог уступать человеку в разумности, и я не слыхивал, чтобы они сходили с ума. Впрочем, особенностями психики демонов можно будет поинтересоваться чуть позже.

Юцинеле осторожно погладила Атергеро по спутанным патлам. Тот утробно заурчал.

- Так что же, - недоуменно уточнил Эрисен, - Гентереф вне опасности?

- Да. Можете успокоить градоначальника.

- Хотя бы скажите, что мне объявить общественности! – сдаваясь, взмолился принц. – Я понимаю, что Башня Бездны, различные феномены, Восточные острова, но...

Я поразмыслил.

- Силы магов союзной Уарры вовремя пришли на помощь, - предположил я и тут же поправился: - Нет, это не лучший вариант. Аллендору разумнее сообщить, что у магов Рескидды имелись старинные методики работы с демонами, подобными Атергеро. Поэтому, когда выбора уже не было, пришлось воспользоваться ими.

- И что дальше? – тревожно спросил Эрисен.

Меньше всего мне хотелось сочинять очередную фальшивку. Я понял, что делать с истиной, и только она занимала меня сейчас. Но принц-консорт требовал ответа. Я покосился на счастливого как щенок демона; тот назойливо ластился к княжне Таянри, одновременно ухитряясь бесстыже почесываться. Юцинеле хихикала. С усмешкой я подумал о том, какую власть красота имеет над силой – и меня посетило озарение. Совсем недавно я собирался предоставить в распоряжение рескидди кое-какие разведданные Западного луча. «Правду говорить легко и приятно», - назидательно сказал я сам себе, а Эрисену предложил:

- Пусть газеты усомнятся в том, что Атергеро – действительно Воин Выси. Настоящий Воин ни при каких обстоятельствах не напал бы первым. Трагический инцидент под Гентерефом, полагаю, должен навести общественность на определенные мысли. Заявите, что не можете отдать демона в руки некомпетентных людей. Третьего «случайного» нападения допустить нельзя.

Эрисен отступил на шаг; на лице его выразилось потрясение.

- А ведь вы правы, - сказал он.

«Разумеется, прав», - мысленно заметил я.

- Тогда где истинный Воин? – вслух подумал принц.

Итаяс, маячивший рядом с сестрой, ухмыльнулся, но под моим взглядом мгновенно сделал каменное лицо.

- В этом контексте, - сказал я многозначительно, - мне совершенно непонятна агрессия Аллендора. Мы в Уарре могли объяснить для себя причину их показательных маневров и форсирования военных разработок. Высь демонстрировала силу Бездне. Но зачем провоцировать Древний Юг?

Эрисен помрачнел.

- Я боюсь, что конфликт еще далеко не исчерпан, - сказал он и вдруг добавил с сердцем: - Побери бесы все эти магические циклы с их законами! Я вижу настоящее положение вещей, Морэгтаи, и оно мне не нравится. Слыхал я, знаете ли, о гипотезе, что нет в природе никаких циклов. Право, я склонен в это поверить.

Я помолчал. «Как бы то ни было, во многом Эрисен прав», - пришло на ум.

- Есть время подготовиться к войне, принц.

Усы Эрисена печально опустились.

- Как ни горько это сознавать... Я оставляю вас, Морэгтаи. Сегодня вечером или завтра пришлю человека. Нам многое нужно обсудить.

Я кивнул.

 

 

Проводив принца взглядом, я подошел к настоящему Воину. Итаяс ухмылялся, довольный, как сытый кот. Некоторое время мы смотрели друг на друга.

- Ты знаешь, - наконец, сказал я.

- Знаю, - кивнул Итаяс и не удержался от самодовольного: - Я с самого начала это знал.

Атергеро заворчал и вытянулся поперек клумбы, укрывшись рукой от яркого солнца. Юцинеле присела рядом с ним, с любопытством поглядывая на нас, но очевидно не прислушиваясь. Она гладила Атергеро по голове. Тот блаженствовал. Послушный и любящий демон рядом вселял в девушку уверенность, она уже не тушевалась и не бледнела.

Итаяс посмеивался.

- Ты хитер, - признал я. – Пожалуй, даже слишком. Но я не гневаюсь.

- Я счастлив, - горец расплылся в улыбке. – Ты оказываешь нам честь, император. Но не думай, что оказываешь нам благодеяние. Лациаты называют меня Демоном. Скоро они увидят, сколько в этом истины.

- Вот как?

- Я дам тебе великий дар, - сказал Итаяс, глядя мне в глаза с усмешкой скорее лиса, чем барса. – Сейчас – Таян и Кэтукам, к зиме склонится Ора, весной – Имарикам и Дзерасс.

Брови мои поползли вверх.

- Это обещание?

- Это предсказание.

Я немного подумал.

- А что скажет твой отец?

Итаяс пренебрежительно фыркнул.

- Я вижу его сердце. Он смирится. Золотая клетка лучше железной.

- Ты неласковый сын, - усмехнулся я.

-  Я не питаю почтения ни к пышности, ни к знатности, ни к старости. Только к доблести и мудрости, император.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, улыбаясь. «Кажется, это было что-то вроде лести», - решил я; бескомпромиссность горца меня забавляла. Оставалось тайной, когда он успел переменить свое мнение, но издевательские подначки сменились фамильярным расположением. Чтобы избежать неловкости, приходилось отвечать тем же; счастье, что у нашей беседы не было свидетелей, кроме безумного демона и Юцинеле, которую нарушения этикета не смущали. «Если Итаяс действительно с самого начала все знал, – занимал меня вопрос, - тогда почему... Нет, мысли пророка понять невозможно».

- Чаарикам вместе с прочими каманами станет частью Таянри, - в тон Итаясу сказал я. – Горцы по обычаю получат освобождение от налогов на пять лет. Но набеги должны прекратиться.

- Я об этом позабочусь, - ласково пообещал Итаяс.

Мне вспомнился давний совет в Кестис Неггеле; я сказал тогда своим сановникам, что Итаяс способен залить Лациаты кровью куда успешнее имперских войск. Я был бесовски прав тогда. Пожалуй, на итаясов век сражений хватит, а там – все буйные головы успеют скатиться с плеч...

- Что же, - сказал я, - остается последнее.

Итаяс ухмылялся.

- Хочешь знать, какой получишь ответ? – поинтересовался он.

- Когда я захочу это знать – я спрошу, - ровно заметил я и продолжил: - Я хочу знать, зачем все это тебе.

Такого вопроса он не ждал.

Горец отступил на шаг, глядя на меня со странным выражением – не то враждебность, не то затаенная боль. Улыбка исчезла с его лица, и глаза впервые стали живыми, а не стеклянными. Юцинеле встревожилась. Атергеро немедля проснулся, начал мычать и размахивать руками, изъявляя желание защитить госпожу. Той пришлось его успокаивать. Итаяс даже не взглянул на сестру и ее демона. Сунув пальцы за пояс, он смотрел на меня – исподлобья, искривив губы. Потом зачем-то спросил:

- Ты в самом деле хочешь узнать?

- Да.

Таянец оскалился.

- Она убила моих сыновей, - сказал он. – Их было двенадцать. Двенадцать храбрых сыновей. Я хочу отомстить.

Я умолк.

...Какое зло можно причинить тому, кто настолько огромнее человека? По крайней мере, испортить Ей удовольствие. Так я подумал когда-то – и надменный дикарь в горах Таяна подумал так же. Сверхъестественный дар заменял ему книжное знание, закон кровной мести – священную гордыню арсеитов. Горцы вели свои роды от богов. Воин Выси не привык смиряться. «Ей легко играть людьми заурядными», - сказала Младшая Мать. Игровые фигуры той стороны не годились для игры так же, как мы.

- Я понимаю.

- Теперь действительно остается последнее, - сказал горец и снова растянул рот до ушей. В этот раз ухмылка вышла несколько перекошенной... Я обернулся и окликнул:

- Юцинеле.

Та вскинулась, поймала повелительный взгляд брата и торопливо встала, разглаживая складки платья. Атергеро что-то недовольно буркнул. Не оборачиваясь, таянка щелкнула его по лбу, и демон с горестным воплем повалился за клумбу, в глубь колючего кустарника. Я невольно улыбнулся.

- Юцинеле! – звучно приказал Итаяс. – Подойди.

И стоило ей сделать шаг, отчеканил:

- Я выдаю тебя замуж.

 

 

Неле остановилась как вкопанная. Глаза ее распахнулись на пол-лица, рот беспомощно приоткрылся. Руки ее так дрожали, что даже сплетя пальцы в замочек под грудью, она не уняла дрожь. Атергеро позади нее выполз из кустарника и подозрительно уставился на нас.

- Ай... – только всхлипнула Юцинеле.

- Чего ты боишься? – спросил Итаяс; голос его вдруг зазвучал жестко, лицо стало суровым. – Разве не о муже мечтает всякая девушка? Я даю за тобой в приданое пять каманов. Ты не бедная невеста, даже и рядом с Императором Уарры.

Он, конечно, забавлялся, но, пожалуй, перехватил с этим... Юцинеле пошатнулась. Глаза ее закатились, в лице не было ни кровинки.

Я встревожился.

«Вот бес!» - подумал я. Зная нрав горца, я не должен был позволять Итаясу решать дело по-своему. С его точки зрения это была невинная шутка. Обычаи обычаями, но ему придется забыть о том, как помыкать сестрой. Отныне она – его госпожа.

...Нельзя умалить проявления высшего года. Магия беспощадна. Что бы ни предпринимали люди, но рано или поздно начнется война, одна сторона одолеет другую и воцарится на ее землях. Ради этого был сожжен дотла Ософ, раздавлена и разграблена древняя Хаскарая, вымерла от голода и эпидемий безымянная страна, проигравшая войну царству Ривит.

Нельзя сменить лето на зиму – но можно сменить лето на осень.

Для того чтобы воцариться на чужих землях, есть способ проще.

Династический брак... Такова судьба государя, как сказано Эррет-Державой. Сияющий Аргитаи ради многих выгод взял в жены Азрийят, царевну Рескидды, государь Данараи женился на Рианнет Рейи из политических соображений, и мой брак с княжной Мереи тоже был бы династическим – Владыки Севера слишком независимы, их следовало привязать к столице. Не имело значения, что в действительности я испытывал к своей невесте.

Я знаю, что ты поймешь, Алива. Но все равно – прости меня.

Я буду тебя помнить.

 

 

Деревянными движениями Юцинеле подошла к нам и замерла, глядя прямо перед собой.

Итаяс посмотрел на меня и улыбнулся.

...время словно замедлилось. Не в состоянии двинуться, я смотрел, как Итаяс протягивает руку и бесстыдно проскальзывает пальцами в вырез платья сестры. Я понимал, что его движения невероятно быстрые, в ином состоянии я просто не различил бы их, но и в обострившихся чувствах моих не было смысла – я ничего не мог предпринять. Оставалось только смотреть, как из-под одежды оледеневшей от ужаса девочки Воин Выси выдергивает потаенный нож.

Перехватывает его.

Бьет мне в горло.

Когда Кайсен открыл разрыв и Атергеро, смирившийся и довольный, оказался в Рескидде, я снял защитное заклятие. Я счел, что обстановка окончательно прояснилась и никого более не тяготят непринятые решения. Обе магические схемы – высшего года и противодействия ему – стояли передо мной точно въяве; я понял, как они действуют и каких действий требуют от меня. Итаяс более не выказывал враждебности. Пусть он не предвидел моей судьбы, но судьба Юцинеле была ему открыта. Я полагал, что с этим также закончено...

Я ошибался.

За то бесконечное мгновение, пока нож летел к моему горлу, я словно сам стал пророком. Немилостивая Мать хочет увидеть войну, и она увидит ее. С моей смертью закончится высшее лето. Начнется осень, сулящая распад Королевства Бездны и подчинение его иным государствам. Конечно, Королевству Выси не осуществить такого громадного предприятия. На то есть Аллендор – а с Таяна хватит того, что таянец убил императора. Все руки, которые я связывал, освободятся. Держава действительно окажется повинна в собственной гибели – короткая депеша, которую она отправила Эрдрейари, станет тому причиной. Онго не боится войн и смерти тоже не боится, его вековая слава застит глаза правительству – министры и генералы бесконечно доверяют ему и готовы отдать Великому мертвецу право приказывать. А я это право утрачу. Я сказал Итаясу, что меня поднимут, но отнюдь не мог быть уверен в этом – я не прославился государственной мудростью и не имею опыта управления, где повод, чтобы отозвать меня из смерти?

А ведь для того, чтобы погубить Уарру, не нужен даже Аллендор. В Кестис Неггеле начнется грызня за трон. Ближе всего к престолу мой двоюродный брат Эвераи, но его слишком многие не любят. Появятся другие претенденты. Едва Дом Теней почувствует слабину, как немедля выйдет из повиновения. Бесфамильные хорошо помнят, какой властью пользовались во времена моего деда. Несомненно, они возжаждут снова подмять империю под себя. Тот же Кайсен решит взять реванш.

Затяжная война приведет к беспорядкам и недостаче продовольствия. Сейчас Дом Теней суровой хваткой держит бунтовщиков – но тени рванутся во власть и забудут о своем долге. В юности мне довелось слышать разговоры о революции...

...Нож Итаяса остановился.

- Не надо! – запоздало вскрикнула Юцинеле.

Синяя бабочка пролетела над нами, танцуя в медленных потоках воздуха...

Течение времени обрело привычную скорость, а я по-прежнему не мог двинуться с места – и как камень застыл передо мной Итаяс. Твердое острие, не теплое и не холодное, касалось моей кожи, но дальше не шло... Таянец страшно побледнел, на коже его выступили капли пота, он тяжело, с хрипом дышал и смотрел куда-то мимо меня.

По коже подрал мороз. За шумом крови в ушах я ничего не слышал. Рядом со мной невероятная сила переламывала волю человека – и не могла ее переломить...

«Я хочу отомстить», - сказал горец.

«Она любит играть честно, - думал я. – Это не значит, что Она не может нарушить правила!»

Внезапно взгляд мой прояснился. Я увидел, что к нам с двух сторон бегут солдаты – уаррцы во главе с Арки и рескидди, дворцовая охрана царицы. В первый миг мне показалось, что я лишился голоса, но потом услышал словно бы со стороны:

- Оставаться на местах!

Аргитаи замер, потрясенно глядя на меня. Рескидди обступили нас, кто-то осторожно оттеснил в сторону полуобморочную от ужаса Юцинеле.

Итаяс беззвучно застонал.

Сжав зубы, я взялся за лезвие его кинжала и с усилием отвел в сторону. По ладони заструилась кровь, но боли я не чувствовал. Из-под упавших на лицо волос таянец смотрел на меня. Он пытался улыбнуться; лицо его кривилось в судороге, глаза налились кровью. Он задыхался. Костяшки пальцев на рукояти ножа стали иссиня-белыми, все мускулы в теле Воина были напряжены до предела, но он оставался неподвижен.

Потом глаза его закатились. Я успел подхватить горца, когда у него подломились колени. Пальцы левой руки Итаяса впились мне в плечо, как ястребиные когти, в правой он по-прежнему сжимал нож.

И вдруг все кончилось.

Итаяс медленно выдохнул и выпрямился. Взгляд его оставался расфокусированным, его шатало. Все еще бледный как смерть, он улыбнулся мне, а потом со странным выражением уставился на нож – будто видел его впервые. Сощурившись, таянец медленно поднял его, оценивающе повертел на солнце, провел по лезвию пальцем.

- Так, - почти без голоса сказал он, - я собирался убить императора... – и кивнул: - Хорошо, Неле. Хорошее оружие.

Потом он полоснул ножом по собственной ладони.

Я не верил глазам: горец протягивал мне окровавленную руку.

Меньше всего можно было ждать подобного исхода. Я догадался, что означает жест Итаяса. Он все-таки заставил меня растеряться, Демон Высокогорья... Само собой, я не собирался отвергать это выражение горячей приязни, правда, ответить на него предпочел бы способом менее дикарским. Но это стало бы для горца оскорблением, так что выбора не было. «Право, - подумалось мне, - узнают в столице – будут смеяться: государь император смешал кровь с диким горцем. Но на взгляд таянцев, должно быть, деяние это столь же немыслимое. Мы на равных».

Юцинеле оттолкнула солдата-рескидди, подбежала к нам. Увидев наше рукопожатие, она ахнула и прижала ладони к щекам. Лицо ее просветлело, глаза засияли: меньше всего она боялась такой крови... Несмело улыбаясь, она быстро посматривала то на меня, то на брата, потом что-то прощебетала Итаясу на родном языке. Тот с веселой усмешкой ответил.

Из-за спины Аргитаи Мереи вышла Эррет. Я поймал взгляд Уаррской Державы и, улыбнувшись, сказал:

- Высь победила.

 

 

 

Эпилог.

 

 

Огромные залы кафедрального собора пустовали. Арсеитская вера запрещала молитвы и не знала обрядов, люди приходили в храм послушать проповедь, но чаще – просто побыть в тишине, наедине со священной историей, изложенной в статуях и мозаиках. Убранству собора Данирут не было равных, и все же сюда миряне приходили редко. Слишком величественным для уединения и покоя представал храм.

Из ближнего зала в дальний, глядя себе под ноги, медленно шла Младшая Мать Акридделат Третья. За многие годы она привыкла к холодности собора, сумрак высоких сводов не смущал ее душу. Мелодично журчала вода в фонтанах. Младшая Мать тихонько бормотала что-то себе под нос, останавливалась, просчитывала ритм фразы, размахивая рукой, потом шла дальше.

Она сочиняла проповедь.

Безмолвно смотрели на нее со стен витязи и подвижники прежних времен.

- Арсет даровала нам свободную волю, - вдруг громко сказала Акридделат. – Пока она сражается, никто не может отнять у человека ее дары.

И замолчала.

Она стояла посреди ближнего зала. Убранство его символизировало великое противостояние. Изваяние Заступницы, прекрасной и хрупкой, выбрасывало вперед тонкую руку, преграждало путь грозному стихийному образу, смотревшему со стены. С волос Арсет струились ручьи и собирались в большую чашу, а от той чистая рукотворная река текла через двери храма к заливу Джесай. Госпожа сапфиров, Дева пресной воды твердо сжимала губы, каменные глаза ее блестели как живые – так был искусен ваятель. Столетиями укреплял людские сердца один только взгляд на нее. Столетия сражался ее ваятель в рядах светлого воинства...

Акридделат вздохнула.

Духовное зрение, дарованное ей Аливой, не покинуло священницу. Оно не вполне подчинялось ей, как обычное зрение не сразу подчиняется новорожденному, и напоминало скорей не дополнительное чувство, а череду снов наяву. Но видения были яркими и осязаемыми.

Сквозь угрюмую, враждебную тьму космоса несся голубой шар; оку духа он представал золотым и серебряным, а внешняя пустота наполнялась чуждой и мрачной жизнью. Мириады жутких конечностей протягивались к светлой земле, ее лик отемняли мириады зловонных выдохов. Но земля не была беззащитной. Среди ее сияющих облаков вспыхивали ярчайшие огни, здесь и там, острые, стремительные, опаляющие – и мрак отступал, втягивал в себя рваные клочья плоти.

Ярче всего светила огромная серебряная звезда высоко над полюсом. Духовному зрению она казалась яснее солнца: светило физического мира было неживым, а светило духовного – дышало и горело любовью. Сопровождавшие его огни не меркли. Их становилось все больше. Кое-где они сплетались в сеть, похожую на серебряную чешую или кольчугу. Но в кольчуге этой все еще было слишком много прорех...

«Когда Немилостивая Мать отвергла Каэтана, то ничего не выиграла с этим ходом, - размышляла Акридделат. – В рядах светлого воинства он стал Ей куда более грозным противником».

Далеко внизу, в Башне Бездны, убогой и темной, сидел на подоконнике маг Лаанга и оплакивал друга. Каждый удар его сердца становился каплей серебра в светлой броне.

Далеко внизу, среди дремучих лесов Меренгеа, на берегах холодных морей светили звезды деревянных храмов. Там Арсет обороняли Великие волки; и волки эти, огромные разумные звери, приходили по ночам смотреть в отворенные двери церквей. За морем, на дивном острове Тиккайнай, среди пышных дворцов Метеали поднимался собор Ирмерит. Свет веры распространялся от него по восточным землям, согревая сердца. Дикому Хорану и южным землям за ним предстояло вскоре узреть истину – и на запад, в ледяную страну Лациат, направлялась она.

Далеко внизу, на улицах древней Рескидды из уст в уста передавались слухи о великой надежде.

Далеко внизу...

Младшая Мать наконец очнулась и вспомнила, что и сама пока еще находится внизу.

- Ма-ам! – настойчиво повторили у нее за спиной. – Поехали домой, а?

Янеллет, шестилетняя красавица, как две капли воды похожая на отца, стояла у дверей и хмурила прозрачные брови. Акридделат ласково засмеялась.

- Конечно, солнышко. Тебя привез Арсен?

- Не-а, - сказала Неле, - Джесен. Он там, на площади в паровике ждет.

- Скажи ему, что я сейчас выйду.

Янеллет шумно вздохнула: она явно надеялась заполучить маму в руки прямо сейчас. Но спорить девочка не стала – знала, что бесполезно. Помаячив еще немного в распахнутых дверях собора, она вышла наружу. Силуэт ее мгновенно истаял в сиянии солнца.

Акридделат смотрела ей вслед. Потом склонила голову.

- Ради детей... – пробормотала она, - ради всех детей мира...

И пошла назад – к изваянию Заступницы. В чертах рескидди теперь сквозила печаль. Остановившись у чаши, она опустила руку в прохладную воду и коснулась ладонью лба.

Сегодняшний вечер она обещала провести с семьей, и Нерсен тоже выгадал время для этого. Возможно, следующий такой вечер случится нескоро. Завтра господин Ярит уезжал на север Ожерелья – инспектировать и инструктировать тайную полицию на случай войны, совещаться с командирами военной разведки, беседовать с градоначальниками. Младшая же Мать давала, наконец, официальные аудиенции царице Лумирет, принцу-консорту Эрисену и Морэгтаи, императору союзной Уарры. Эти встречи имели огромное политическое значение, даже большее, нежели ее неофициальные встречи – они были частью пропагандистской кампании, призванной подготовить общество к началу боевых действий. Акридделат тщательно взвешивала каждое слово, которое намеревалась произнести: каждое ее слово ловили на перо газетчики. После аудиенций намечалась большая проповедь в соборе.

«Арсен и Джесен уже стали подмогой отцу, - думала Акридделат, - а Неле еще совсем кроха... она останется с няньками и будет грустить. Сегодня мы все побудем с ней».

Младшая Мать подняла глаза. В тенях собора ясно вырисовывались черты Арсет Милосердной. Первосвященнице еще не довелось видеть Арсет в человеческом облике. Лицо изваяния напоминало ей о другом лице.

- Что ты выиграла, Северная Звезда? – полушепотом спросила Акридделат. – Что ты выиграла у Рескит, Алива? Ради чего ты умерла в двадцать лет?

Звенящая тишина повисла под сводами храма, и словно бы лучи солнца заслонило облако – свет за дверями померк...

Младшая Мать подумала, что знает ответ.

Она услыхала его спустя мгновение – ответ, подтвердивший ее догадку, и ощутила ободряющий взгляд, скользнувший по коже ласковым холодком. Взгляд той, кто стояла лицом к миру, пока Арсет стояла спиной к нему...

Акридделат закрыла лицо руками; на губах ее дрожала болезненная улыбка.

- Да, - сказала она. – Я понимаю, Предстоящая... Воистину это деяние священной гордыни! Я не осмелилась бы потребовать так много.

По лицу ее катились слезы, но глаза сияли.

- Выстоит! – сказала Младшая Мать с торжеством.

Теперь она знала, какими словами закончит проповедь. Не управителем государства была она, а наставницей душ; мрачные и грозные события диктовали ее речь, она собиралась призывать к мужеству и бесстрашию, но не могла ограничиться этим призывом. Что толку в духовенстве, если оно говорит словами военачальников и владык! Нет, даже древний айин предназначался для иного. Жизнь, задуманная Арсет как вечное счастье, волею Старшей Матери стала конечной и омрачилась страданием. Битва с Ней священна – но смысл жизни не в битве. Только тот действительно победит Рескит, кто найдет в творении первоначальный образ, светлый замысел. В айине, радости обреченных, слабые видели обреченность, сильные – радость.

- Кто отыщет в мире радость, превозможет вечный страх... - прошептала Младшая Мать и сказала громче и тверже: - Так будем мы жить и петь в мире великой Немилости!

Потом она вытерла слезы, развернулась и быстро зашагала к дверям.

 

 

Оджер Мерау, государственный суперманипулятор Аллендора, шумно посопел, постоял немного и стал спускаться по трапу. Рабочие за его спиной вернули пластину брони на место. Заскрипели закручиваемые болты.

Мерау мучила одышка. Последние два часа он не двигался с места, но вымотался как после марш-броска. Он восстанавливал израсходованный почти до нуля ресурс личного атомника принцессы Лиринии. Оджер управился за два часа, у другого то же самое отняло бы сутки. Мерау об этом отлично знал, поэтому и согласился исполнить просьбу принцессы, несмотря на то, что работа мага-механика в его обязанности не входила.

В ангаре было темно и холодно. Огромные, глянцевито-черные тела атомников казались живыми. Они будто бы дремали, ожидая своих пилотов. Суперманипулятор знал, отчего возникает эта иллюзия. Несмотря на изоляцию, заряженные аккумуляторы самолетов порождали слабые возмущения в магическом поле.

«...или не аккумуляторы», - с тяжелым чувством подумал Мерау, глядя, как дверь ангара поднимается.

Солнечные лучи топорами рубанули по сумраку.

В квадрате белого света встал чудовищный черный силуэт.

Высокая человеческая фигура словно распухала, из нее вырывались лишние конечности, уродливые бугры плоти, кривые горбы. Над правым плечом человека поднималась вторая голова – маленькая, на длинной змеиной шее. У левого колена капризно вился мускулистый хвост.

Мерау сморгнул, загораживаясь рукой от света.

Фигура шагнула внутрь и оказалась принцессой Лиринией.

От коленей до плеч ее обвивало тело огромной змеи.

Издалека голова змеи выглядела почти человеческой – с крупным высоколобым черепом, с довольно плоским лицом и удлиненными глазами. Вблизи сходство разительно уменьшалось. Кожу демона сплошь покрывала зеленоватая чешуя, а глаза были совершенно черными, без радужек и белков. Пасть распахивалась от одного отсутствующего уха до другого.

Впервые увидев Цай-Цей, Мерау похолодел. Будучи, безусловно, сродни Атергеро, дракон если и походил на него, то весьма отдаленно. Цай-Цей никто не приручал, он никогда не погружался в летаргию. Его интеллект был в полной сохранности, магией Цай-Цей пользовался сознательно, был злопамятен и несговорчив, и что хуже всего – обладал отвратительным подобием чувства юмора. Эмерия мгновенно поняла, что иметь дело с Цай-Цей много опасней, чем с Атергеро, и самоустранилась; приходилось полагаться на доктора Тайви, которого разведка подозревала в шпионаже... все это тяготило.

Дракон теперь почти не расставался с принцессой. Суперманипулятор не знал, что привязывает Цай-Цей к Лиринии, и беспокоился. Личной симпатии к Лиринии он не испытывал, но принцесса была фактически главой государства. Ее выдержке мог позавидовать любой, и все же близость старшего демона представлялась тяжелым испытанием для человеческой психики. Суперманипулятор задал доктору Тайви пару осторожных вопросов; несмотря на все подозрения, медиком тот был компетентным.

«Все это очень сложно, - удрученно ответил доктор. – Но я скажу вот что: обстоятельства сложились так хорошо, как могли. Все прочие варианты были бы хуже».

Можно было порадоваться...

В одну из редких минут, когда Цай-Цей оставлял Лиринию, суперманипулятор осмелился прямо спросить у принцессы, не опасается ли она за себя.

Лириния помолчала. Потом сказала:

- В конце концов, я всегда могу не выйти из штопора.

- Что вы намерены делать? – проговорил Мерау.

Лириния усмехнулась.

- Теперь у меня нет пути назад, - сказала она. – Если окажется, что все это было бесполезно – на что я потратила свою жизнь?

...Принцесса подошла к магу. Дракон дремал, положив голову ей на плечо.

- Как обстоят дела? – негромко спросила она.

Мерау уставился в бетонный пол ангара, собрался с духом и безо всякой радости ответил:

- Превосходно, Ваше Высочество.

 

 

Лонси спал и смотрел дивный сон.

За день он изрядно устал. Откровенно говоря, он вообще перестал понимать, какое на дворе время суток. Маятник, неустанно ходивший из прошлого в будущее и обратно через целые тысячелетия, сбивал его с толку, а Окно Башни выходило бес знает куда. Лонсирем иронично думал, что даже бесы, существуй они в действительности, бежали бы от Окна с криками ужаса; сам он, удостоверившись, что Окно подчиняется ему, перестал его бояться, и только порой передергивал плечами от омерзения, вспомнив, что однажды в нем видел.

Ройст в лице Мерау не оставлял попыток добраться до него. В первую встречу Маг Выси обескуражил суперманипулятора, ожидавшего увидеть на высоком троне кого угодно, только не юного аллендорца – но государственный суперманипулятор Аллендора неспроста занимал свой пост. Лонси-бывший ненавидел Мерау за склонность унижать слабых, Лонси-нынешний – за то, что самого Мерау не получалось унизить. Ему все было как с гуся вода. На любые подколки он отвечал умно и точно, упорно подводя Лонсирема к нужным мыслям.

Ройст хотел войны с Кестис Неггелом.

Они потеряли Атергеро: его забрала Юцинеле, настоящая Госпожа Выси. Лонси только позлорадствовал. Любви к горянке он не питал, но и зла не держал на нее. Он все-таки чувствовал себя виноватым – оставляя ее в Рескидде на произвол судьбы, он думал, что оставляет ее на смерть. Хотя судьба Неле оказалась не так проста, поступок все же был дурной. Лонси признался себе в этом и был собой доволен. От легкого стыда он получал удовольствие – ему нравилось видеть себя нравственным и совестливым человеком.

Во второй раз суперманипулятор Мерау явился к Магу Выси после того, как Юцинеле с помощью брата и Императора закончила высшее лето. Лонсирем отлично развлекся, наблюдая через зеркало за суматохой и паникой в Ассамблее магов и королевском дворце. Несколько дней никто не осмеливался сообщить Лиринии о случившемся. Достаточно храбр оказался один Мерау – он-то и принял на себя весь гнев государыни.

Лонси хохотал в голос и чувствовал себя отмщенным.

Толстуха, которую он повстречал в мертвом городе на изнанке Рескидды, та страшная собеседница, называвшая себя магией и судьбой, жизнью и смертью, больше не разговаривала с ним. Но Лонсирем-будущий сообщал, что она на него смотрит и ждет от него веселой игры. Чем ее повеселить, Лонси не знал. Однако он хорошо помнил, что толстуха наказала ему получать от игры удовольствие. Если так, она должна была быть довольна – игра нравилась Лонси все больше и больше.

Он не желал добра Уарре – хотя теперь, с высоты своего положения, понимал, что никакого потустороннего зла в империи нет. Он не желал зла Аллендору – ведь Аллендор был его родиной. Но правителей Аллендора, которые Лонси подло использовали, обманули и выбросили, как мусор, всемогущий Маг Выси ненавидел почти сладострастно. Его вполне устраивало, что высший год идет к завершению и Лириния не добилась своего.

Узнав, что все насмарку, принцесса пришла в такую ярость, что согласилась призвать Цай-Цей.

Конечно, из этого ничего не вышло.

Отчасти в неудаче был повинен покойный Маджарт, который с достойным лучшего применения упорством убеждал Оджера Мерау в разумности обращения к Цай-Цей. Лириния с таким же упорством скрывала обстоятельства своего знакомства с драконом, а Мерау не додумался, почему, и стал настаивать. Вылилось все это в ситуацию необычайно красивую, романтичную, глупую и нелепую.

Маятник позволял магу не только видеть события прошлого и будущего, но и понимать их. Лонсирем знал, что Цай-Цей (как и Атергеро, как и любой старший демон, включая Арсет) – обоепол. В Лиринии он почуял существо сродни себе. Разум и эмоции демона походили на человеческие лишь отдаленно, но чувства Цай-Цей к Лиринии человек бы назвал влюбленностью.

Армия южан готовилась дать аллендорцам отпор на северной границе Ожерелья. Сотни человек видели летучего змея. Крыльев у дракона не оказалось вовсе: для полета он использовал Четвертую магию. Рескидди клялись, что Цай-Цей мог опустить хвост в воды Джесай и в это же время выпить воды из Дженнерет – так он был велик. Но увидев в воздухе аллендорские самолеты, он начал умаляться и умалялся, пока не стал соразмерен с машиной.

Два часа Цай-Цей танцевал с атомником Лиринии.

Наблюдавшие это авиаторы клялись, что в жизни не видели ничего прекраснее.

Политики Юга и Востока были с ними совершенно согласны: демонстративное миролюбие заявленного Воина Бездны и демонстративная агрессивность заявленного Воина Выси вступали в противоречие с известной схемой магического года. Заглядывая в кулуары, подслушивая частные разговоры, Лонсирем видел, что газетчикам вот-вот отдадут приказ напрочь забыть о недавних сенсациях. Магическое поле мира неумолимо возвращалось к равновесию. Ученые разводили руками. Близился час, после которого разговоры  о высшем годе пришлось бы прекратить вовсе.

Но Лириния не собиралась сдаваться.

Явившись в четвертый раз, Мерау заговорил по-иному.

Он больше не взывал к верноподданническим чувствам аллендорца Кеви, не упоминал о коварстве врагов Ройста, не говорил о законах магии. Суперманипулятор просто сказал:

- Ожерелье теперь в союзе с Уаррой. Мы должны держать паритет сил. Прошу тебя, помоги.

- Помочь? – холодно переспросил Маг Выси. – Чего ты просишь?

- Ничего сверхъестественного, - ответил Мерау. – Но мне нужен год работы, чтобы создать движущий элемент атомника. В Аллендоре не так много магов нужного уровня. Для тебя это, должно быть, не составляет труда.

И Лонсирем не смог отказать. Услышав слова Мерау, в глубинах его существа внезапно проснулся Лонси-бывший – тот, кто всю жизнь мечтал о деле государственного мага и неистово завидовал людям, работавшим в тяжелой промышленности. Не то что бы он хотел исполнения этой мечты – действительность превзошла ее, с высоты сегодняшнего дня прежние грезы казались смешными и мелкими. Но Лонси хотел попробовать. Представить, какой могла бы быть его жизнь.

- Хорошо, - сказал он.

Мерау склонил голову.

...Темнела штора на Окне, золотилась рама зеркала, причудливые видения проскальзывали в его зыбкой глуби. Поперек широкой кровати спал, улыбаясь, Маг Выси.

Ему снился бункер Атомного направления, действующая производственная лаборатория, мертвенно-белый цех.

Гремит тревога, и люди торопятся к выходам, переходя на бег. Смыкаются свинцовые двери, вспыхивает и гаснет алый упреждающий свет. Цех находится глубоко под землей, а наверху огромная территория обнесена колючей проволокой. Местные жители не рискуют к ней подходить. Стада коров и овец пасут подальше от запретной зоны. Здесь привольно диким зверям. Над крышей бункера в пахучем разнотравье прыгает заяц, куропатка высиживает птенцов.

Коридоры пустеют. Лонсирем остается один – маг-владыка, готовящийся к великому делу созидания. Одну за другой он накладывает на заготовку схемы Четвертой магии, и структура вещества изменяется, металл начинает светиться, дыша опасностью. Чудовищная ответственность ложится на плечи. Но маг уверен в себе. Он знает свою силу.

Активность магического поля нарастает. Напряжение такое, что под потолком начинают мерцать голубоватые вспышки. Лонсирем разделяет руки: теперь он продуцирует два заклинания одновременно. Одно из них удерживает под контролем цепную реакцию, другое – защищает от радиоактивного излучения его плоть.

Кажется, это продолжается бесконечно. Но мало-помалу свечение ослабевает, энергетические поля успокаиваются. Повелительным движением руки маг заставляет тяжелую заготовку подняться в воздух и сделать оборот вокруг своей оси.

Потом он замыкает схему – и, обессиленный, не в состоянии даже утереть заливающий глаза пот, слышит, как заводит свою грозную песню ревущее сердце атомника.