Хирургическое вмешательство.

 

 

Часть первая.

 

 

1.

 

Кажется, будто в горле у тебя что-то вроде колодца.

Колодезный ствол идет от кадыка до детородного члена, а рукоять ворота торчит из-под уха. Обычно она неподвижна, но иногда начинает покручиваться, вначале слабо, потом сильней и сильнее, словно от подреберья кверху кто-то тяжко, натужно вытягивает ведро с частицей твоей души.

Это неприятное чувство.

Ксе научился любить его.

Оно было свидетельством умения и силы, знаком признания, который в обманную не получить. Будь Ксе чуть менее искушен в своем ремесле, думал бы что-нибудь красивое насчет материнской ласки. Вроде так: ты живешь, беря у родителей в долг. Приходишь, и тебе уделяют, отечески, матерински, но будь готов к тому, что однажды с просьбой обратятся к тебе... Неумелого, слабого, неопытного – не просят, и потому, если не растут мастерство и сила, растет долг. Однажды он становится таким, что вернуть его можно только одним способом.

Тогда шаман уходит подальше в лес и роет себе могилу.

Ксе был умелым шаманом.

Его просили.

И потому, что он был умным шаманом, он знал, что Матьземля не испытывает ни любви, ни нежности, ни печали, никаких чувств, называемых материнскими; дочеловеческое стихийное божество, она началась с первых живых клеток в Мировом океане и много старше материнского инстинкта как такового. Что-то вроде разума у нее есть, это верно, но его не стоит переоценивать. Это разум протоплазмы. Ксе был опытным шаманом и знал, что оскорбиться по поводу его мнения о ней Матьземля тоже не может.

А еще он был сильным. Его просили не раз.

То, что случается после, всегда одинаково: в первый миг Ксе понял все. Обычное состояние, когда только вошел в контакт со стихией – у нее-то ведь, у стихии, нет нерешенных вопросов и проблем тоже нет. Проблемы появляются у тебя, когда начинаешь адаптировать протомысль богини для маленькой человеческой логики. Это само по себе непросто; учитывая же, что понятие «сообщить заранее» Земле незнакомо, и решительные действия требуются от тебя прямо сейчас… причем безошибочные действия… как раз тогда, когда понял, наконец, что ни копья тут не понял и хорошо, если через неделю поймешь.

…Ксе продолжал идти куда шел, только замедлил шаг. В конце концов, он пеший. Она может повести его в любую нужную сторону. Находись он, скажем, в поезде дальнего следования, или, не приведи боги, в самолете – вот тогда у него действительно были бы проблемы.

Переулок, сколько хватало взгляда, пустовал. Взгляда хватало ненамного, потому что шагах в двадцати от Ксе улочка загибалась. Дома по обе стороны стояли впритык и на первый взгляд казались нежилыми, как многие старые здания в центрах мегаполисов. Холодное солнце едва заглядывало в узкое выгнутое ущелье, слабо поблескивали стекла припаркованных машин. Шум автострады доносился из-за строений, слитный и приглушенный.

Матьземле нет дела до городов. Все эти стены созданы из нее: и стекло, и бетон, и сталь. Каждый камень, упавший с небес, становится ею. Асфальт – ровно такая же ее часть, как степной чернозем и песок пустыни.

Ксе шел себе к букинистическому и пытался разобраться в мыслях Земли.

Она была довольна. Или недовольна. Неспокойна. Встревоженное сознание стихии подымалось вокруг незримым туманом, колыхалось и опадало, но Ксе не мог определить вектора тревоги. Чего от него хотели? Зачем обращались к настолько тонкому и неудобному инструменту, как человек?

Этот вопрос – всегда первый на пути к разгадке.

Ксе только собрался обдумать его, когда дошел до угла и рассеянно оглядел вторую половину улочки. До магазина оставалось ходьбы минут пять, если совсем не торопясь…

Богиня вскрикнула.

Шаман был ее инструментом, ее псевдоподией, с помощью которой Матьземля пыталась проникнуть в слишком маленький и стремительный для нее мир. Сейчас она видела шаманом – и увидела.

Надо сказать, что Ксе это не помогло.

Ехала навстречу машина, старенькая «копейка», медленно: одностороннее движение, да еще угол впереди. За рулем сидел добродушного вида толстый усач. Слева, по солнечной стороне улицы, почти растворяясь в неожиданной силе света и бликах зеркальной витрины, шла старушка с допотопной авоськой. Справа, в тени – девушка в длинной монашеской юбке.

Немилосердно крутанула древняя сила рукоять ворота, и, вызывая тошноту и помрачение взгляда, взлетело по грудине Ксе к горлу воображаемое ведро с душой.

 

 

Он не остановился, хотя желание постоять спокойно и за что-нибудь подержаться нарастало с каждой секундой. Скрылась за углом машина, унесла бабка молочные пакеты; шаман шел, тени выскальзывали из-под ног, взлетали, рушились волнами. Неботец проливал свет, сплетаясь со своей шакти в вечном объятии. Сознание богини напоминало нутро грозовой тучи.

«Дура, - подумал шаман устало и ласково, как о собаке. – Ну скажи хоть, что тебе надо-то…»

Она только указывала.

Не оставалось сомнений – вот эта, именно эта ссутуленная фигура, бредущая по кривому проулку, заставляла Матьземлю содрогаться в тревоге; но Ксе в упор не мог понять, чего богиня хотела от него. Точечной аннигиляции, что ли? Уж кому-кому, а Матьземле, той стихии, которая всегда могла позвать человека к себе, другие устранители не требовались. Да и не желала богиня уничтожения препоны: это простое желание, Ксе понял бы его…

Чего, язви ее Небо, она желала?!

Причина тревоги шла медленно, зябко кутая щеки в клетчатый шарф. Уродливый пуховик на ней выглядел весьма солидно даже для нынешнего по-зимнему холодного сентября. «Болеет? – невольно подумал Ксе. – Температурит? Может… голодная, что ли?» Под подолом длинной черной юбки виднелись старые кроссовки и толстые черные носки. Девушка выглядела бы монастырской послушницей или сектанткой, если бы носила платок. Но платка не было, не было и шапки. Золотисто-русые волосы, давно не мытые, сосульками липли по шарфу и плечам.

Она поравнялась с Ксе и, едва подняв лицо, скользнула по нему вялым взглядом. Лицо было тонкое и правильное, но какое-то отупевшее, в светло-голубых неумытых глазах не брезжило ни единой мысли. Стало ясно, что она совсем юная, не старше шестнадцати. «Наркоманка?..» - смутно предположил шаман. Потом подумал, что если девчонка хоть в малой мере восприимчива к тонкому миру – а она восприимчива, иначе не вызывала бы в нем такой реакции – понятно, почему она едва держится на ногах.

От того, что творилось с Землей, пошатывало даже Ксе.

Божественная протоплазма вопила. Выламывалась. Вставала дыбом. «Это!!» - давила богиня, не в состоянии изъясниться, не умея отдать слишком сложный и ей самой непонятный приказ.

«Тьфу на тебя», - подумал шаман в сердцах. Он все больше подозревал, что Матьземля вообще не знает, чего хочет.

Ксе остановился, наконец, и обернулся.

Немытая девчонка ковыляла дальше по переулку. Шаман не чувствовал жалости: кто бы она ни была, она не хотела, чтобы ее жалели. Но все-таки явно температурила, и плелась не домой, к маме, чаю и антибиотикам, а в значительно менее теплое место, может быть, даже в никуда… Русый затылок казался хрупким, безобидным и беззащитным.

Ну, допустим, в ней какая-то гадость, от которой Матерь и выворачивает… Но нет такой гадости в мире, которую эта стихия не способна переварить. Уничтожь, богиня. Позови в себя, раствори, разъедини на элементы: нужно ли больше?

Значит, нужно.

«Беззащитным», - осознал вдруг Ксе.

Потом вдохнул и выдохнул.

Он был умелым шаманом.

Он понимал Матьземлю лучше нее самой.

 

 

До разгадки было по-прежнему далеко, но теперь Ксе хотя бы знал, что она существует. Разгадка маячила где-то в отдалении и тумане. Будет время на поиски, много времени, сейчас пора действовать. Богиня с большим скрипом мыслит, но чувствует остро и тонко; шаман перенял ее чувства и увидел русую побродяжку – нуждающейся в защите.

В конце концов, девчонка может даже знать, чем и как ухитрилась поставить на дыбы дочеловеческое божество. Хотя бы подсказать, помочь разобраться. Не три года ей, поди, паспорт имеется, и к уголовной ответственности привлечь могут…

Ксе медленно и неслышно пошел за девушкой, попадая в ритм ее шага. Это было несложно, он не один километр отмотал по тонкому миру след в след за Дедом Арьей. Оставалось сделать одно, самое неприятное, и Ксе невольно оттягивал момент, когда он проверит правильность своих действий по реакции Матьземли. Если он ошибся, и та все же не хочет, чтобы девочку защитили, то недогадливый шаман огребет так, что как бы не грохнуться без чувств на проезжую часть…

Ксе стиснул зубы, прикинул, куда будет падать, и нырнул в стихию.

 

 

Богиня была в нем.

Богиня чувствовала им.

Он становился богиней, пропуская через себя токи ее тонкого тела, ее странные растительные мысли, ее сложные ритмы и биения; Матьземля рожала, растила, совокуплялась с Неботцом, убивала и зачинала, жила, простиралась, проникала в Ксе, умаляясь до него и понимания происходящего в его теплой человеческой мимолетности…

Она почувствовала его.

И она успокоилась и просветлела.

Шаман улыбался. Настроение взлетело вверх, и не только потому, что он выдержал очередную проверку своих умений. Через чувства Земли он, наконец, увидел «монашку» по-настоящему – пусть не до конца разглядев, на это требовалось время – но увидел и понял.

По крайней мере, половину того, что намеревался понять.

- Зачем? - спросил Ксе вслух, от изумления забывшись.

Матьземля не ответила, конечно. Это был слишком человеческий вопрос, и она не умела на него ответить.

 

 

Шаман догнал девочку и обогнул ее.

- Извини, пожалуйста…

Голубые глаза вскинулись и моргнули. Нос засопел.

- Извини, ты меня не знаешь, - торопливо заговорил Ксе, - меня зовут Ксе, я шаман…

Бледное лицо перед ним внезапно и страшно перекосилось. Глаза девчонки расширились и остекленели, она с неожиданной силой толкнула Ксе в грудь, и, путаясь в юбке, рванула по улице вниз с такой отчаянной прытью, точно от этого зависела ее жизнь.

…Это было проще всего.

- Останови, - тихо сказал шаман.

И Земля прижала бегущую к своей груди.

Из-под ее ноги вывернулся камень, кусок расшатанного бордюра; девчонка упала, подвернув лодыжку и хрипло вскрикнув, запуталась в пуховике и шарфе, поднялась, шатаясь. Попыталась бежать снова, но не смогла. Шаман знал, каково это – когда останавливает сама Земля. Голова кружится так, что чернеет в глазах, в груди давит, начинаешь задыхаться, и мышцы отказываются работать; можно только лечь и лежать, с трудом проталкивая воздух в легкие. «Дурочка, - вздохнув, подумал Ксе. – Я же не со злом…» Впрочем, с чего ей об этом знать. Если она кого-то по-настоящему боится, неудивительно…

Ксе глянул и ошалел.

Она ползла.

На четвереньках, тихо подвывая сквозь зубы, заваливаясь из стороны в сторону, она ползла, до последнего пытаясь спастись от него, и даже встревоженная мощь богини не способна была вбить ее в землю.

- М-мать… - выдохнул шаман, кидаясь к девчонке. Добежал, подхватил под мышки, откинул немытую башку, ловя взгляд. Девочка дернулась, толкнула его, но силы ее кончились, вывернуть запястья из рук Ксе она не смогла, и, когда он сгреб ее в охапку, повисла мешком.

- Извини, пожалуйста, - тихо сказал Ксе ей в макушку, - я не хотел тебя пугать. Я ничего плохого не сделаю. Я сейчас все объясню. Понимаешь, я шаман.

Уже не пытаясь бежать, она затряслась и скорчилась на асфальте, тихо скуля.

- Суки, уроды, ненавижу… - дальше шел такой страшный страдальческий мат, что у Ксе мороз подрал по хребту. – Я не могу больше. Ну не могу я больше. Отстаньте от меня. Ну пожалуйста, ну я не могу больше… ма-ма… я же… ну не могу больше…

Стихия покинула Ксе, а с ней ушло высшее равнодушие.

Ему стало жутко.

Он никогда раньше не видел, чтобы с человеком творилось такое. Это походило на… на предсмертную истерику. На корчи загнанной жертвы. Кажется, девочку свела судорога: Ксе никак не мог разогнуть ее и поставить на ноги, а ведь на них могли смотреть из окон, могли показаться прохожие… и даже, хотя об этом не хотелось и думать, могли явиться те, кого она так страшно боялась.

- Тихо, - шептал Ксе, - пожалуйста, успокойся, я ничего плохого не сделаю, я шаман, меня зовут Ксе… ну, Лёша меня зовут, Алексей, Лёша Смирнов я. Я ничего тебе плохого не сделаю. Ну… ну знаешь, кто такие шаманы? Я все объясню, я расскажу. Мы ничего плохого никому не делаем…

- Вы с-суки! – неожиданно выдохнула она, подняв бледное лицо, мокрое и опухшее; выдохнула с такой ненавистью, что Ксе физически обожгло. – Ур-роды… ненавижу. Падлы. Ж-жрецы.

- Я не жрец! – невольно удивился Ксе.

Должно быть, это прозвучало настолько честно, что девчонка подуспокоилась. Моргнула, помотала головой, стряхивая слезы. Вытерла нос рукавом.

- А кто? – прошипела она.

- Я шаман. Я уже сто раз повторил.

- А не жрец?

- Нет.

- Врешь.

- Чем клясться?

- Ничем, - злобно сказала она, поднимаясь. – Знаю я ваши клятвы.

Ксе понял это так, что она ему поверила. Тому жрецу, который должен был оказаться на его месте, предназначались судороги ужаса, ругань и слезы, а никак не мрачный взгляд исподлобья и не выпяченная пренебрежительно губа.

- Ну и на кой ты тут… шаман? – теперь ее трясло от злости.

- Пойдем, - деловито сказал Ксе. Времени на выяснение обстоятельств вполне хватало и еще оставалось. Букинист от Ксе не убежит. И эта вот… проблема – тоже.

- Никуда я с тобой не пойду.

Ксе вздохнул: он это предвидел.

- Потому что ты меня не знаешь?

Она снова хлопнула ресницами, беспомощно и бестолково.

- Я Ксе, шаман. Теперь знаешь.

- Ну и иди на…

- А ты тогда куда?

- Иди ты…

- Ладно, - согласился он. – Пойдем вместе.

- Я сказа…

- Я цеплючий, предупреждаю. Пока во всем не разберусь, не отстану. Может, я лучше сначала объясню, а ты уже потом решишь, куда меня посылать? Ладно, пойдем.

- Куда? – Девчонка остервенело терла лицо краем шарфа.

- Куда-нибудь. Мы же не можем прямо тут разговаривать.

- Почему?

Ксе пожал плечами.

- А если появится жрец?

Это решило дело.

 

 

Брать себя за руку девочка не позволила, но брела рядом с видом почти безропотным. Ксе смотрел на нее и не мог удержаться от улыбки.

- Мы куда идем? – пробурчала она.

- Я так понял, что тебе идти некуда, верно? – уточнил Ксе, и, не дав ей встрять, продолжил, - мы пойдем на квартиру к одному моему другу. Он близко живет. Меньше шансов, что встретим жреца.

- А-а.

- Будешь есть, мыться и спать. Потом поедем ко мне. Или к моему учителю. Я не знаю, в Москве он сейчас или нет. Если в Москве, то к нему. Он во всем разберется.

Девчонка скептически фыркнула.

- На кой хрен тебе вообще?

- Я шаман, - терпеливо повторил Ксе. – Ты знаешь, кто такие шаманы?

- Я знаю, кто такие жрецы, - сплюнула девчонка. Голубые глаза яростно сверкнули. Ксе решил, что подарит ей на Новый Год шоколадного жреца.

- Шаманы – не жрецы. Хотя и мы, и они, в общем, профессиональные контактеры. Ты знаешь, что такое «антропогенный»?

- Типа что люди нафигачили, - небрежно сказала девчонка и уточнила: - У меня по экологии «пять».

- Молодец. Жрецы имеют дело с антропогенной частью тонкого мира.

- А вы?

- А мы – со стихийной.

Девчонка подумала и перевязала шарф.

- Я в этом году в школу… того… ну, не очень, - под нос себе сказала она.

- Это зря.

Один переулок миновали молча. Спутница шамана топала более-менее бодро; Ксе думал, что плохо ей было прежде всего из-за беспокойства стихии, а еще из-за страха и одиночества. Температурой тут не пахло – уже  хорошо… И хорошо, что девочка довольно быстро ему поверила: Ксе, откровенно говоря, думал, что будет труднее. Беглянка почувствовала, что ей сразу стало легче, и доверилась интуиции. Умница.

- Матьземля, - наконец, сказал Ксе. – Это одна из самых главных стихий. Я ощутил, что она очень сильно взволнована. Потом понял, что это из-за тебя. Понимаешь, шаман, он что делает? Он либо просит стихию о чем-то, либо спрашивает ее мнения. Ну, например… решили Москва-Сити построить. Нужно спросить Матьземлю, согласна ли она держать столько небоскребов. Попросить подержать.

- Ясно, - лаконично сказала девчонка шарфу.

- Но иногда бывает наоборот. Матьземля о чем-то просит шамана. Она не умеет просить словами, поэтому я до сих пор точно не знаю, чего она от меня хочет. Но, кажется, она хочет, чтобы с тобой все было в порядке.

Девчонка буркнула что-то неразборчивое и зарылась в шарф по самые глаза.

- Слушай, - очень мягко сказал Ксе, глядя прямо перед собой, – а как тебя зовут?

- Женя.

Они подходили к подъезду, и Ксе нашарил в сумке мобильник, чтобы предупредить Санда о том, что ввалится ненадолго. Хозяин, скорее всего, работал сейчас в Подмосковье, и квартира пустовала. В шестикомнатных хоромах Санда дед Арья когда-то собирал «шаманят-салажат» и водил молодое поколение «гулять паровозиком». С тех пор Ксе знал коды замков. Санд вообще охотно пускал к себе нуждающихся, даже будучи дома. Места много – взвод потеряется.

- Женя, - осторожно начал Ксе, - ты, случайно, не догадываешься, из-за чего Матьземля могла так разволноваться?

- Нет, - отрезала Женя таким голосом, что Ксе мгновенно понял: она не догадывается, она знает точно, но рассказывать не намерена. Пока.

Он не торопился.

Поговорил с Сандом, узнал, как дела на объекте, получил добро и новый код от входной двери. Вошел в темный подъезд, слыша, как за спиной сопят носом, шуршат юбкой, тонко шелестят синтетической шерстью шарфа по синтетической ткани куртки. Ксе шагнул в лифт, пряча улыбку, и рассеянно уронил давно заготовленное:

- Да ты хоть знаешь, как у девочек между ног устроено?

- Знаю! – с вызовом ответил Жень.

И покраснел.

 

 

Оказавшись за запертой дверью, он, конечно, первым делом стащил юбку – без всякого смущения, не торопясь, точь-в-точь солдат, скидывающий маскировку после выполнения боевой задачи. Под маскировкой оказались закатанные до колен джинсы. Прочая одежда годилась и парню, и девочке, а когда-то женский серый пуховик был настолько старым и засаленным, что приближался к состоянию зипуна. Сойдет умному беспризорнику.

На умного беспризорника Жень больше всего и смахивал, на непристальный взгляд. Недавнего беспризорника. Умного – потому что не натягивал что попало, а подбирал экипировку для экстремального туризма по вокзалам и теплоцентралям, под ватником обнаружилась непустая сумка-«банан». Недавнего – потому что слишком крепок был и хорош, в детстве не голодал, никогда не нюхал клея, занимался спортом… Когда Жень вылез из бесформенного свитера, Ксе с неприятным чувством понял, что в плечах парень будет, пожалуй, шире, чем он, взрослый мужик.

- Я мыться пойду, - фыркая, сообщил Жень. – Ниче, можно?

- Можно, конечно. Там еще стиральная машина стоит, если что. Я тебе сейчас чего-нибудь пожрать соображу.

- Угум.

Жень без лишнего стеснения распахнул дверь чужой ванной и скрылся. Хрустнула задвижка.

«Ну надо же», - усмехаясь, подумал Ксе. Пацан вел себя точь-в-точь бездомный щенок, притащенный с улицы в дом. Не то чтобы нагло, но беззастенчиво. Два раза приглашать не требуется: если за дверь пустили, значит, все – я тут живу…

Шаман ушел на кухню – искать, на что бы еще подразорить Санда. Тот сказал, что уехал на неделю, вернется послезавтра. Санд работал в стройфирме, сейчас пахал как проклятый на очередном коттеджном поселке. Природоохранная зона, река, озеро, лес – по меньшей мере четыре стихии, и то, если поселок удачно расположен, и не придется возиться с непрофильными антропогенными божествами.

Деньги, конечно, хорошие, но работа адская.

Ксе нашел в шкафу чай и кофе, а в морозилке каменные пельмени.

Жень возился в ванной, что-то ронял и переставлял. Интересно было бы знать, что он успел подумать и для себя решить, но по-настоящему это Ксе не беспокоило. Он, конечно, заработал сейчас проблем на свою голову, только связаны они были не с Женем, а с Матьземлей: разгадывать головоломку Ксе принуждала богиня. Но выяснить, в чем суть дела – и Жень отправится к тому, кому такими делами положено заниматься. Ксе с самого начала понял, что задействован не его уровень. Матьземле уровни безразличны, все они для нее одинаковы; шаман Ксе просто оказался рядом.

И все-таки он был умелым шаманом.

…Кажется, будто за переносицей у тебя что-то вроде магнита. Обычно он лежит спокойно и ничуть не мешает, но стоит вблизи ощутить металл – и ты на миг замираешь как вкопанный, не в силах переключить внимание, отвлечься, оторваться…

Это неприятное чувство.

Но оно не обманывает.

«Из-за этого мизинца истерит богиня, - думал Ксе, ставя кастрюлю. – Абы из-за кого богини не истерят. Ладно. Выяснится. Но зачем юбка?!» Юбка была загадкой самой очевидной и самой нелепой, вопиюще нелепой – и оттого более серьезной, чем могло показаться. Это девочки в приключенческих книжках переодеваются в мальчиков, наоборот мальчику невместно, разве смеху ради, но здесь забавами и не пахло. Практически взрослый парень, который пытается спрятаться в женской одежде, делая это умно и умело… Ксе восстановил в памяти свои ощущения менее чем часовой давности – он действительно только через всеведущую стихию ощутил, какого пола Жень на самом деле. Никаких тебе трансвеститов, американских комедий: это тактическая уловка, и чтобы так мыслить в его возрасте, надо обладать очень зрелым и холодным умом.

«Жрецы», - подумал Ксе.

Он никогда не имел дела со жрецами, даже не знал толком, как они работают, и потому не мог выдвигать предположений, но в одном был уверен – точечными аннигиляциями они не занимаются точно так же, как и шаманы. Даже те из них, кто служит богу наживы. Для жестких воздействий есть бандиты… есть кое-какие госструктуры… но род деятельности контактера подобной активности не предусматривает. Зачем каким-то жрецам понадобился Жень, и почему парню так не хочется попасть им в руки, и с какого перепугу тут монашеская юбка… Надо было с кем-то консультироваться.

Звонить.

Куратору в Минтэнерго.

Или начальнику отдела в МВД.

Ксе был хорошим шаманом: он владел интуицией не хуже, чем зрением и слухом. И сейчас ему до ломоты и изжоги были неприятны мысли о любого рода министерствах и ведомствах, даже при том, что кураторша Ольга Петровна замечательный человек, умный и понимающий, вполне компетентный, и перекинуть проблему ей было бы очень правильно, и вообще, по закону он обязан поступить именно так…

«Инстанции», - Ксе не без презрения передернул плечами. Над ним имелась только одна инстанция, тоже женщина, дура набитая, конечно, но гораздо, гораздо главнее Ольги Петровны.

Матьземля.

Ксе решил звонить Деду Арье.

 

 

Жень ввалился на кухню как раз тогда, когда шаман вылавливал из кастрюли последний пельмень. Пельмени пахли превкусно, и плотный дух дорогого шампуня, вплывший вместе с найденышем, показался неприятно химическим.

- Привет, - сказал Ксе, сосредоточенно поймал пельмень и обернулся.

Парень стоял над столом в одних джинсах. С мокрых волос стекали капли.

Ксе неверяще покачал головой и восхищенно прицокнул языком.

- Гантели, - довольно ухмыльнулся Жень, покосившись на него из-под потемневшей гривы, - турник, брусья. Двести отжиманий, пять кэмэ каждое утро… ну и вообще.

- Ты в спортшколе, что ли, учишься?

- Не-а, - тот ухмыльнулся еще шире.

- А лет-то тебе сколько? – продолжал изумляться Ксе.

- Пятнадцать.

«Сбавил?» - пришла в голову мысль. Даже при самом суровом распорядке тренировок подросток будет скорее жилистым, или, на худой конец, массивным, если склонен к полноте. В этом возрасте подобный рельеф просто еще не формируется.

У Женя было невероятно совершенное мужское тело.

Ксе заставил себя не завидовать. Ему минуло двадцать семь, в пятнадцать он о такой физической форме и мечтать не мог, а теперь мечтать тем более не стоило. Либо вставай и иди в качалку, либо просто забудь.

Жень наворачивал пельмени как голодный волк, отвлекаясь только на то, чтобы вытащить свои эльфийские кудри из тарелки. Чтобы их подвязать, определенно, требовалось слишком много времени…

- Ты когда последний раз ел-то? – спросил Ксе.

- Давно, - прочавкал Жень.

- Дома?

- Нет.

 

 

- Мужик Яг, - сказал он, напоследок вылакав из тарелки бульон.

- Чего?!

- Ну чего ты объяснять собирался?

- Погоди-погоди… - озадачился Ксе.

- Баба Яга, - объяснил Жень насмешливо. Он сидел, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу. Высыхающие волосы на глазах светлели. Ксе подумал, что Жень весьма трезво оценивает собственную внешность, и еще – что ему, пожалуй, действительно пятнадцать. С мускульным рельефом какая-то аномалия, но лицо все-таки подростковое: тонкие черты, пухлые губы, что называется, «молоко не обсохло». Жень отлично знал, что действительно может сойти за девочку, и не исключено, что готовился загодя. Или не готовился, просто пофорсить хотел шевелюрой…

- Мужик Яг, - хихикнул Жень. – Баньку истопил, обед сготовил… ну чего, объясняй, чего собирался. – Он встал и, пока шаман собирал мысли в кучу, стал с прежней беззастенчивостью наливать себе кофе. Сытый и мытый, он чувствовал себя гораздо увереннее, чем на улице час назад. «На удивление же уверенно он себя чувствует, - подумалось Ксе. – Учитывая, что и меня совершенно не знает, и его таинственные жрецы никуда не делись…» Но дальше анализировать впечатления шаман не успевал. Парень ждал речи.

- Я уже объяснил, - сказал Ксе, наконец.

- Ничего ты не объяснил, - авторитетно заявил Жень. – Нафиг я тебе сдался, нафиг ты меня сюда приволок, фиг ли ты дальше делать будешь, ну и в том же духе.

- Я уже объяснил.

- Ну блин, мужик…

- Меня зовут Ксе.

- Да, ты же шаман, - с ухмылкой кивнул пацаненок, садясь. – А че так пафосно-то? Чем Лёха не нравится?

Ксе ощутил в себе некое мстительное чувство. Даже кровожадное. Он неторопливо встал, отошел к окну и уселся на подоконник, скрестив руки на груди. Невольно покосился вниз – там облетали пыльные тополя, черепашьим ползом ползла чья-то машина среди вплотную вставших товарок. Окна комнат с другой стороны должны были выходить на шоссе, но стеклопакеты гасили любой звук.

- Объясняю, - ласково сказал Ксе. – Лёха я по паспорту, как законопослушный гражданин нашей страны. У гражданина должна быть гражданская позиция. С этой позиции я должен сдать тебя в милицию, а там уже разберутся – и нафиг, и фиг ли, и в том же духе.

Подрасправившееся после душа и пельменей самомнение Женя увяло на глазах. Ксе не стал бить по болевой точке и не помянул жрецов: эту информацию из Женя предстояло вытягивать всерьез, без шуток, и заранее мучить его ею было ни в коем случае нельзя.

- Ксе – это имя шамана. Шаман слушает только стихию, - тут Ксе слукавил, но сейчас он и вправду намеревался слушать только ее. – Матьземля попросила меня о тебе позаботиться. По крайней мере, я так понял. Ее очень трудно понять, она не по-человечески мыслит.

Присмиревший Жень слушал тихо.

- Вот все, что я знаю, - развел руками шаман. – А дальше уже объясняй ты.

- Что?

- Все.

Подросток опустил глаза. Он разглядывал свои колени очень долго, так долго, что Ксе уже думал оставить пока расспросы и отправить его спать, но Жень все-таки открыл рот:

- Я не могу.

Ксе вздохнул.

- Не доверяешь? Боишься?

- Нет. Просто… не могу.

- А если я буду тебе вопросы задавать, может, сможешь?

- Не знаю.

- Можно попробовать?

- Можно… - тихо разрешил Жень. Он совсем сник, и Ксе прикусил губу, ища среди вопросов самый безобидный, самый далекий от тех, какие его действительно беспокоили.

- Жень, - наконец, родил он, неловко улыбнувшись, - а зачем ты юбку-то надел?

Тот хмыкнул.

- По принципу «от противного», - сказал спокойно. – Делай то, что от тебя меньше всего ожидают.

На язык так и прыгнуло «кто ожидает?», но Ксе понимал, что с этим лезть еще рано.

- А ты не подумал, чем это может кончиться? Там район тот еще, дворы да подворотни. Вечером и девчонке одной ходить опасно, а парню, переодетому девчонкой… может, тогда уж сразу с моста в реку?

Жень поднял глаза.

Пол дрогнул под ногами у Ксе.

- Я ведь и ответить могу, - сказал Жень.

…Болели пальцы, впившиеся в подоконник, и боль отрезвляла. «Я сейчас пойму, - думал Ксе. – Сейчас… Это не просто так. Должно… значить…» Туман рассеивался. Разгадка делалась ближе, но уже не казалась желанной: разгадкой была какая-то громадная жуть, и с нею совсем не хотелось иметь дела.

Ксе проглотил ком в горле.

Жень смотрел ему в лицо, прямо и спокойно. Глаза его были двумя прицелами, в которых шаману чудились перекрестья. Подросток не поднимался с места, но от взгляда его у шамана леденел позвоночник. «Он действительно может ответить», - понял Ксе. Кого-кого, а дворовых банд он не боится, Жень, красивый мальчик с длинными волосами; пять, десять, двадцать человек – от него побегут. Не оттого, что сильный и быстрый, и не от ножа, который наверняка где-то припрятан.

Если нужно будет убить человека, Жень убьет: ни мысль, ни чувство не помешают ему, не будет сомнений и робости, не дрогнет рука. Его душа создана для убийства. Заточена для максимально эффективного убийства. Выдернуть чужую душу из тела ему так же легко, как выдохнуть и вдохнуть.

Это не то, что называют отсутствием страха. В нем есть страх. Жень умеет бояться.

…чего угодно, но не смертей.

Мурашки сыпались по спине. И вот это Ксе увидел потерянным и беспомощным? Вот это его просили защитить?.. Богиня, конечно, туго соображает, но…

Жень опустил глаза – жуткие глаза на грустном полудетском лице – и зажал руки между колен. «Кажется, я сейчас пойму, - переведя дух, сам себе сказал Ксе – Уже начал». Нестерпимо хотелось просто спросить: «ты кто?», но шаман, и не поверяя логику интуицией, понимал, что не получит ответа, сейчас – не получит, и потому не следует спрашивать. «Хорошо, - подумал он, - хорошо. Оставим это пока».

Повисло молчание.

- Жень, - наконец, негромко сказал Ксе. – У тебя… когда-нибудь был дом?

- Был, - односложно ответил тот.

- А… родители?

Жень опустил голову еще ниже.

- Папка.

- Был?

- Был.

- А мама?

- Она… давно умерла. Когда я родился.

- Тебя отец вырастил?

- Да.

- С ним что-то случилось?

- Он умер, - почти зло сказал Жень и добавил: - От передоза.

Ксе замолк. С пеленок сына растил отец-одиночка – и вырастил здоровым, спортивным парнем. Трудно поверить, что такой человек мог сесть на иглу. Но, давя в груди горькую ярость, через силу сын уточняет. Зачем? Шаман хорошо различал чувства. Если бы Жень стыдился и ненавидел отца, это стало бы каким-то объяснением – но он не стыдился.

Он хотел мстить.

…Жень резко выдохнул и сказал:

- Вообще-то его убили.

- Жрецы? – уронил Ксе задумчиво, и понял, что попал в точку: не с догадкой, это было несложно, а с минутой, когда следовало догадаться.

- Да, - сказал Жень.

И содрогнулся от ненависти.

- А теперь им нужен ты?

- Да.

- Жень, - Ксе подался вперед, ловя его взгляд. – Что это за жрецы? Что вы с папкой им сделали? Что они хотят с тобой сделать?

Жень приподнял голову, все еще глядя в пол. Его била крупная дрожь, лицо было бледным, с посеревшими губами, ноздри раздувались от учащенного дыхания.

- Убить, - беззвучно ответил он.

- Почему? – настаивал Ксе. – Зачем им нужно тебя убивать?

И в переносицу ему вперились неожиданно ясные глаза.

- По приколу, - с внезапной злобой выплюнул Жень.

- Что? – опешил Ксе.

- Что слышал, - подросток встал, грохотнув стулом.

- Жень, это не шутки, - шаман покачал головой.

- А я не шучу. Все. Я сказал.

Он дошел до дверей и вспомнил, что сказал не все. Тряхнул русой гривой, обернулся и процедил оторопелому Ксе:

- Мне все равно, куда идти. Поэтому я пошел с тобой. Захочу, и уйду. Ты никто. Я тебе отчитываться не буду. Можешь хоть сдать меня, если хочешь, все равно ты не знаешь, кому сдавать, и я успею слинять, понял? Мне плевать. И ни хрена ты меня не остановишь.

 

 

Ксе сидел на стуле и в задумчивости ковырял кухонным ножом дорогую скатерть. Под ней было лаковое дерево, еще дороже, и ему тоже грозил ущерб. За стеной, в сандовой гостиной, разливался на все лады телевизор: озлобленный Жень смотрел MTV.

Ксе думал о жрецах, о Матьземле, о психованных подростках с не по возрасту четким рельефом мышц, и о том, что давно пора позвонить деду Арье. Деду, деду надо было звонить сразу, как только вошли. Почему Ксе так сглупил, взялся строить из себя дознавателя, к каковой роли никогда не ощущал склонности? Особист драный. Парню если с кем и надо было поговорить, так это с подростковым психологом, из службы телефона доверия. Дед бы смог сойти за психолога, по обширности знаний, богатству жизненного опыта и природному обаянию, а не ты, стручок…

Шаман вздохнул.

Молчи, Ксе, за умного сойдешь.

Но насколько же он неуравновешен, Жень, как его мотает из стороны в сторону, от животного ужаса к сарказму и холодной злости… и взгляд, взгляд боевой машины. Руку дать на отсечение, что истерика Матьземли как-то связана с этим, нечего и спорить, но какое должно быть промежуточное звено? Где ответ на вопрос «почему»? Кто он, что он такое, этот Жень? Чем занимался его отец? Во что превратил сына?

Ксе положил нож и встал.

Он решил извиниться. Сказать Женю, что не хотел влезать в душу, а всего лишь перестарался в желании помочь. Пообещать, что больше это не повторится – и опять слукавить, потому что мальчишке все равно предстояло снова терпеть расспросы, только занимался бы ими уже не Ксе…

Плазменная панель Санда распахивалась во всю роскошную ширь, в ней танцевали лощеные африканцы, в выверенной акустике комнаты упруго стоял звук, а Жень спал.

Он, конечно, не собирался спать. Просто замерз, полуголый, и завернулся в плед. Устроился поудобнее, и от сытости и усталости сморило.

Ксе улыбнулся.

А потом пошел в коридор и вытащил из груды жениного пуховика боевой нож.

В сумке лежал еще складной с вылетающим лезвием, его он трогать не стал, и должен был быть третий, с которым Жень не пожелал расстаться.

«Да, Мать… - с косой ухмылкой подумал шаман. – Язви тебя через Семипалатинск…» До него с большим опозданием дошло, что одна из игрушек Женя вполне могла оказаться у него в животе. Если бы парень был не настолько измотан, если бы Матьземля не ходила ходуном у него под ногами, если бы он не принял Ксе за жреца…

…и ненавистного до дрожи жреца не осмелился ударить ножом.

Ксе вновь испытал чувство, знакомое всякому шаману: он понял, что ничего не понял.

 

 

Жень в гостиной тихо посапывал под частый бит постиндустриальной колыбельной: Ксе не стал выключать плазму, только притворил ему дверь и ушел во вторую гостиную.

- А! – ответил телефон после тридцати секунд нервного ожидания и мольб на тему «Арья-в-Москве, Дед-дома». – А! А ты у м-меня в адресной к-книжке есть, оказывается, хе-хе, я т-тебя узнал.

- Дед! – Ксе сам от себя не ждал такой щенячьей радости. – Дед, ты где? Дед, понимаешь, тут дело такое, меня Матьземля попросила, она ни копья не понимает, чего хочет, я боюсь тут голову сломать, кажется, это очень серьезно, я даже не знаю, удобно ли по мобильнику…

- К-ксе! – сказал Дед. – Т-ты меня извини, конечно. Но я с-сижу на чемоданах. Я з-завтра лечу в Мюнхен, на конференцию по ант… антропологии… в к-качестве, хе-хе, экспоната.

Дед врал. Он был могучий антрополог, имел мировое имя и как-то ездил читать лекции в Гарвард.

Дед вообще был велик и страшен.

Арья постигал практику контакта не в физических лабораториях, а в неподдельных стойбищах на Крайнем Севере. В шестидесятые Арья хитроумно доказывал пролетарскую, советскую природу новой науки, обосновывал необходимость разработки прикладных технологий, скорейшего их внедрения. Арья дрался не на жизнь, а на смерть, отражал обвинения в лженаучности – главным образом предлагая оппонентам присутствовать на полевых испытаниях… Арья лично участвовал в гонке вооружений. Арья основал собственную школу. Арья был первым в стране официальным шаманом, он камлал на стройплощадке Останкинской телебашни, и спустя много лет, после знаменитого пожара, получил орден, который в узком кругу родных и друзей с достоинством именовал «За крепкий стояк».

- Дед, - несчастным голосом сказал Ксе. – Это богиня.

- Богиня – это серьезно, - согласился тот добродушно. – А ты чего ж? Или худо научен, а? хе-хе.

- Я все делаю, что могу. Я, может, и больше могу, только, Дед, я не понимаю тут ничего. Я не подростковый психолог.

Это была удочка. Старый карась Арья, конечно, понял, что выученик хитрит, но походил-походил вокруг наживки и, смилостивившись, взял ее:

- А таковой-то т-тебе на что?

- Тут… мальчик… парень. Дед, я не хочу по телефону говорить.

- Д-даже так?

- Без шуток. Дед, приезжай пожалуйста, а? Ты меня знаешь, я тебя не осрамил ни разу. Я сам всем этим займусь. Ты только помоги разобраться.

С полминуты из трубки доносилось умудренное кряхтение. Ксе перекрестил пальцы. Арья мыслил так долго, что ученику его успели прийти мысли о телефонах и о том, что очень не хочется выдавать историю в эфир. Сначала это показалось глупо: кому и с чего сдалось прослушивать телефон Ксе? Но потом подумалось, что Арья – человек почти государственный, и его разговоры вполне могут…

- Я в дверях, - наконец, сказал молодой шаман. – Двери наверх, Дед, помнишь?

- Ладно, - ответил Арья.

 

 

Он появился меньше, чем через полчаса, стремительный и напряженный; когда Ксе увидел учителя, его пробрала дрожь. Неизвестно, на каком вертолете Дед примчался сюда из своего спального района, но то, что щеголь и джентльмен Арья даже не переодел брюки, так и вылетел на улицу в мешковатых домашних штанах… «Что же я сказал ему такого?! – забилось в висках у Ксе, - во что же я ввязался, Мать моя…»

Дед выпрямился, откинул седую, похожую на одуванчик, голову, обшарил Ксе темными сощуренными глазами. Грохнул на пол сумку с неведомым.

- Дурак, - сказал жалостливо, даже не заикаясь. – Ох, дурак… Лёша.

- Лев Аронович… я…

- Не понимаешь? – без перехода продолжая недавний телефонный разговор, надвинулся Дед.

- Я…

- Богиня до сих пор неспокойна, - ровно сказал старый шаман. – Вокруг этого дома – вихрь. От самого метро чувствуется.

- Уй-ё, - только и ответил Ксе.

- Что тут было, когда она взялась за тебя?

Ксе послушно вспомнил:

- Буря. Гроза. В тонком плане.

- Да ясно, что не в плотном, - Дед скептически задрал брови и постучал Ксе по лбу. – Д-до сих пор не улеглось! Т-ты почему этого не чувствуешь?! Не осра… осрамил меня ни разу, г-говоришь?

Ксе открыл рот. Он в самом деле не ощущал остаточного вихря – не ощущал, находясь в самой его середине!

Этот феномен, конечно, следовало осмыслить, но Ксе просто испугался. Он слишком привык к своей умелости и успешности, и теперь, чувствуя, как почва уходит из-под ног, физически не способен был думать что-либо дельное. «Санд меня уроет, - пронеслось глупейшее. – У него, наверно, все настройки улетели…»

- Я т-тут тоже долго сидеть не буду, - говорил тем временем Дед. – У меня уже г-годы не те… Ксе, соберись! Ксе, в стихию! шагом марш!

Команда по старой памяти сработала: шаман обвалился внутрь сознания Матьземли.

 

 

Грозный и строгий, невзирая на всклокоченные волосы и домашнюю одежду, Дед Арья стоял над Женем. Тот проснулся сразу, как только шаманы вошли в комнату, но глядел квело и сонно. Хлопал глазами, натягивая плед на плечи, зябнущие со сна. Ксе сел и сидел прямо на ковре, медленно приходя в себя: короткая, но глубокая ходка в тонкий мир, казалось, перевернула мозги вверх ногами, а на деле поставила их как положено. Теперь шаман чувствовал все, что должен был чувствовать, и неприятно это было до чрезвычайности.

Он по-прежнему мало что понимал.

- Ну здравствуй, - почти торжественно сказал Арья.

- Здравствуйте, - тихо ответил Жень, оробев. – А вы кто?

- Это Лев Аронович, - Ксе не слышал собственного голоса. – Мой учитель.

- Меня зовут Арья, - уточнил старик. – Я шаман.

Жень узнал интонацию, но если в устах Ксе она его насмешила, то великомогучий Дед внушал благоговение. Парень немедленно продрал глаза и почти по-военному взлетел с дивана.

- Я…

Арья оборвал:

- Тихо.

Он стоял и смотрел на него пристально, точно истукан, а Ксе видел, что Женя мало-помалу захлестывает прежний ужас. Возражать и сопротивляться Деду у него не получалось. Пацан украдкой хрустел пальцами, отводя лицо в безуспешной попытке спастись от страшных всевидящих глаз Арьи; губы у него серели, и кажется, вот-вот подступила бы судорога, сродни той, что была на улице, когда Жень попался Ксе и принял его за жреца.

- Чего вам… - начал он, и голос сорвался.

- Тихо, - хмуро повторил Дед.

Ксе рассказал ему предысторию в нескольких фразах: на большее и истории, и соображений по ее поводу не хватало. Услыхав о жрецах, Арья сделался еще мрачнее и сосредоточенней, чем был, надолго задумался, а потом сказал: «Дурак ты, Ксе… и Матьземля т-тебя потому любит. Т-только хорошего от той любви ждать не надо… Н-не понимаешь, с-сказал? Я вот, к-кажется, уже понял…» Ксе успел только рот открыть, когда Дед ухватил его за шиворот и потащил за собой – навстречу стереосистеме Санда и любовной ласке древней богини.

…Арья, наконец, глубоко вздохнул и отвел взгляд. Жень чуть не свалился от облегчения.

- Значит, так, - сказал Дед. – Т-ты садись, садись…

Жень облегченно свалился.

- За тобой охотятся жрецы, - протянул Арья раздумчиво, но на лице его читалось, что загадок для него больше нет. – К-которые довели до смерти твоего отца, и т-тебе в их руках грозит то же самое. И т-ты никого не можешь просить о помощи, вот в чем вся подлость-то, Жень…

Тот смотрел снизу вверх, широко распахнутыми глазами, не то с ужасом, не то с мольбой. Костяшки сцепленных в замок пальцев побелели.

- Тебя даже закон не защищает, нет такой строчки в законе. Кошку-собаку защищает, а тебя – нет.

«Дед, - мысленно взмолился Ксе, - ну зачем ты так?» Учитель причинял боль другому, но видеть это было больно и ученику. Женя уже трясло. А пацан никому ничего плохого не сделал, хоть и таскал с собой кучу ножей… почему Арья говорит, что его не защищает закон?!.

- Дед, - без дыхания простонал Ксе. – Что ты говоришь такое?..

- Только вот Матьземле не все равно, что с тобой сделают, - тот не слышал его. – Это Матьземле-то. К-которая вообще мало что соображает, а уж единственного человечка ввек не заметит, к-кем бы он ни был, что бы ни натворил…

Жень сжался в комок, втягивая голову в плечи; глядел исподлобья, и лихорадочно блестели глаза. Дед Арья взял его за подбородок длинными костлявыми пальцами – мальчишка стерпел, покорно поднял лицо.

- Жень, - сказал старый шаман. – Да ведь ты божонок.

 

 

2.

 

Офис находился не то чтобы на окраине, но в подворотне – в глухом и грязном дворе, в пяти минутах ходьбы от Трех вокзалов. Само здание, где арендовали помещения несколько фирм, было новым, но место определенно не годилось для приличных учреждений. Впрочем, в филиал контору и перевели по причине малоприличной специализации. Поначалу московский отдел по работе с клиентами располагался прямо в здании Минтэнерго, но потом выяснилось, что, во-первых, клиентура робеет роскошного дворца министерства, а во-вторых, клиентура эта такая, какую любое вменяемое учреждение предпочтет не пускать на порог. Существовал строжайший приказ именовать их «клиентурой», но сотрудники постоянно сбивались и путались, потому что нормальной клиентурой были акционеры и прочие уважаемые люди, а то, что ходило теперь, слава богам, в филиал на Киевской, называлось «бомжами», «идиотами» и «сырьем».

Клиент, который сейчас, тонко звеня проглоченным аршином, сидел на зыбком крутящемся стуле перед фронтлайн-менеджером, не походил на бомжа.

А значит, был идиотом.

Иных вариантов менеджер представить себе не мог.

- Пожалуйста, - терпеливо и зло говорил он, - внимательно прочитайте договор. Все пункты.

- Зачем? – тихо сказал клиент. – Я знаю, в чем суть этой сделки. Какая может быть разница?

«Омерзительный тип», - подумал менеджер и присовокупил, что тип явно собирается поиметь его в мозг. Договор был отпечатан крупным шрифтом и сформулирован предельно простыми фразами, потому что частенько клиенты плохо читали, или вообще от тяжкой жизни успевали забыть, как это делается. Они еще и воняли частенько, но менеджер не отличался брезгливостью.

Этот был из другого теста.

Клиент смахивал на романтического юношу, который постарел, пооблез и в целом опечален жизнью, но ума так и не приобрел. Самое смешное, что мужик-то был молодой, едва под тридцать, но вот как юноша он успел постареть. Хиппи, а может, и не хиппи, в трепаной одежонке, белобрысый, нечисто выбритый, с остатками угрей на щеках, вид он имел шизофренический и смиренный. Аж подташнивало. Менеджер старался лишний раз не поднимать взгляда.

Такие – они хуже всего.

- Поймите правильно, - сказал менеджер с откровенной ненавистью. – Мне абсолютно безразлична ваша судьба. Прочитаете вы договор или нет, передумаете или нет. Есть вещи, которые я делать обязан. Я обязан вас отговаривать. Причем долго.

- Может, как-нибудь обойдемся без этого? – так же тихо попросил клиент.

- Меня уволят, - грубо сообщил менеджер. Измываться над захожанами он имел полное право: это тоже считалось способом убедить их отказаться и уйти, и слава богам – иначе было бы совсем невмоготу.

- А если…

- Здесь скрытая камера, - отрезал он. – Но если вы не будете перебивать, я могу сократить лекцию. Идет?

Юноша молча кивнул.

Менеджер прикрыл глаза, сосредотачиваясь. Потом уставился в стену поверх его головы.

- Итак, - сказал он. – В договоре сказано, что вы передаете государственной компании Ростэнергопром право распоряжаться вашим тонким телом после засвидетельствования факта вашей физической смерти. Это ложь. Не перебивайте. Это официальная ложь, вызванная требованиями действующего законодательства, я уполномочен об этом сообщать. Вы идентифицируете себя с плотным телом, что является вашей фатальной ошибкой. После смерти этого тела вы не перестанете осознавать себя. Вы передаете права не на труп, а на себя самого.

За окнами стоял ясный осенний день, но по офису медлительно текли сумерки. Лампы дневного света ровно гудели; их тусклый свет, казалось, блек, выцветал до какого-то потустороннего оттенка, и живые цветы в горшках казались искусственными.

Менеджер подался вперед, почти опустившись грудью на стол.

- Раньше это называлось «продать душу», - свистящим шепотом сказал он.

- Я знаю, - ответил клиент. В глазах его серела решимость.

Менеджер сел.

- Вы сатанист? – обыденным голосом спросил он.

- Что?

- Некоторые сатанисты думают, что тут можно продать душу Люциферу, - криво ухмылялся менеджер. – Двух-трех мне так и не удалось переубедить, но их, откровенно говоря, и не жалко. Послушайте, вы продаете душу не потусторонним силам, уж не знаю, какие вам больше нравятся, а нашему родному государству. Не дальше, никак не дальше, чем Российской Федерации в лице государственной акционерной компании Ростэнергопром. Вы так любите Родину?

- Послушайте…

- Не перебивайте. Я объясню, на что ей ваша душа. Видите ли, тонкое тело хомо сапиенс – уникальный энергоноситель. У вас его примерно три грамма. В реакторе станции, работающей на тонком топливе, они будут эквивалентны примерно девятистам килограммам топлива атомного. Больше того, энергия распада души, в отличие от энергии атомного распада, абсолютно безопасна, безвредна для экологии… я понятно выражаюсь?

Клиент молчал. За дверью, где были касса, секретарша и охранник, заспорили и чем-то загрохотали. Менеджер перевел дух. Он вел разговор не в первый раз, но все это до сих пор действовало ему на нервы.

- А теперь я расскажу о том, что вы почувствуете. Особого воображения не требуется. Будет почти как в сказке – адские муки в геенне огненной… а потом исчезновение. Полное. Понимаете, полное!

Юноша опустил веки. Между бровями пролегла складка.

- Послушайте, - сказал он, - я знал, зачем сюда шел. Я все понимаю. Думаете, я еще не решил?

- Зачем? – бросил менеджер. – Зачем вам это?

Юноша вскинул глаза.

- Насколько мне известно, - отчеканил он, - эти сведения я предоставлять не обязан.

Менеджер потер лоб.

- Не обязаны… да. Но вы же неглупый человек. Вы же понимаете, что такое тонкое тело. Да, оно тоже однажды умрет. Но у вас впереди тысячи физических жизней! Тысячи лет, за которые можно все изменить. Раньше во время реинкарнации теряли память, но при нынешних технологиях это перестало быть проблемой. Хотите помнить себя – будете помнить. Может, вы сделали диагностику кармы и перепугались? Послушайте, это не приговор и не повод совершать окончательное самоубийство. Даже если у вас на совести такое, что и меня приведет в ужас – выход есть всегда. Если это преступление, вы можете сдаться властям и искупить его в заключении. Если нет, или если вы не хотите сидеть – идите зарабатывать деньги. Накопите на карматерапию.

Клиент вздохнул, разглядывая свои пальцы.

- У меня была серьезная причина прийти сюда, - сказал он очень спокойно. – Я все обдумал. Ни карматерапевт, ни кармахирург, боюсь, не помогут.

- Даже так? – уронил менеджер и болезненно поморщился.

- Да.

Менеджер изобразил задумчивость. Он читал текст наизусть по инструкции, а в той были помечены звездочками моменты, когда следовало задуматься.

- Значит, вам очень, очень нужны деньги… прямо сейчас. Вас шантажируют? Вы кому-то должны? Скажите честно. Мы занимаемся такими делами. Здесь скрытая камера, неподалеку наши ребята, вам гарантируют защиту, этот вопрос решат. В любом случае, неужели разумно продлевать эту жизнь ценой отказа от остальных?

- Нет, - сказал клиент. – Меня никто не шантажирует.

- Это из-за другого человека? – спросил менеджер с неожиданным сочувствием. – Деньги на лечение? Я понимаю, иногда кто-то дороже тысячи жизней… но ведь он потом родится опять. Даже если надежды нет – этот человек родится снова, скорее всего, с хорошей кармой, и будет жить – а вас уже никогда не будет. И если однажды тому человеку снова понадобится помощь, вы не сможете ему помочь.

Клиент, показалось, вздрогнул. Менеджер напрягся. Те, кто срывался, обычно срывались раньше, до последнего довода добирались лишь самые стойкие, действительно пришедшие ради родных и любимых. Но они тоже ломались и уходили, раздавленные своим предательством; а с другой стороны, как назвать того, кто пожелает себе излечения такой ценой? С этической точки зрения все это, должно быть, выглядело чудовищно, но тонко чувствующих особ сюда работать не брали.

«Собачья работа», - в который раз подумал менеджер. Хуже, чем надзирателем в тюрьме, хуже, чем санитаром в дурдоме. Он и до нее не отличался впечатлительностью, а профессиональная деформация выбила из него остатки человеческого. Менеджер это понимал сам, и подозревал, что такой кармы, какую он себе тут заработал, хватит на десять жизней с церебральным параличом или десять смертей от СПИДа в Голодной Африке. Надежда была только на медицинскую страховку, гарантированную сотрудникам министерства – на пресловутую карматерапию.

- Знаете, что? – мягко сказал клиент. – Давайте договоримся так: я материалист, не верю ни в душу, ни в ее бессмертие, и хочу просто срубить бабок, пользуясь глупостью окружающих. И вы не станете меня отговаривать. Дайте договор.

Менеджер невольно набрал в грудь воздуха с намерением открыть клиенту глаза на очевидную абсурдность его слов, но вспомнил, что положенное по инструкции зачитал, а за большее ему не платят.

- Дело ваше, - буркнул он.

- Хорошо.

Серый стол устлали тускло-белые листы договора.

- Подписывайте на каждой странице, фамилию полностью, разборчиво, дайте паспорт. Все.

Клиент ясно улыбнулся. Менеджер этого не видел, потому что смотреть на клиента ему было тошно.

- А что теперь? – спросил белесый юноша, склонившись над документами.

- Сейчас в кассе начислят деньги на карточку, - хмуро ответил менеджер, медленными движениями складывая уже подписанные листы и пакуя их в файл. – Через десять минут будет готово. За эти десять минут на ваше тонкое тело поставят опознавательный знак. Клеймо. Вы еще можете отказаться. Сейчас.

Клиент молчал. Менеджер не видел выражения его лица – не смотрел. В офисе было холодно, руки зябли, и думалось, что надо пойти отрегулировать кондиционеры, а то цветы же померзнут.

Старый юноша проставил все подписи и сложил руки на коленях.

Он так ничего и не сказал.

- Стажер! – внезапно почти с ненавистью проорал менеджер, обернувшись. – Эй, стажер! Ну где ты там, с печатью огненной?!

Клиент вздрогнул и встрепенулся, пытаясь заглянуть через стол, за перегородку из непрозрачного стекла. Там, похоже, была дверь или выход в коридор.

- Вот сволочь, - процедил менеджер, берясь за мобильник. – Опять в Контру режется… Стажер! Иди сюда, работа пришла!

Дверь звучно хлопнула, затрепетал ламповый свет, и появился стажер.

Он был прекрасен.

Он был прекрасен неуместно и неприлично. Улыбка и одеяния его источали рекламный блеск. Вначале помстилось, что на плечах стажера – медицинский белый халат, но это был только светлый летний плащ, слишком легкий для стоящих теперь погод. Облаченный в плащ поверх джинсов и свитера парень – лет двадцати пяти, веселый, свежий и ухоженный, какой-то отлакированный, точно новый автомобиль на выставке – выглядел, откровенно говоря, нелепо: до такой степени не соответствовал обстоятельствам.

Чертовски хорош собой был стажер, очевидно доволен жизнью и сиял, как финский унитаз.

Менеджера скрючило от омерзения, и он уставился куда-то совсем в угол, чтобы не видеть обоих, клеймимого и клеймящего.

Блистательный стажер окинул взором пространство, встретился глазами с клиентом – и развернулся, явно намеренный возобновить компьютерные пострелюшки.

- Сволочь, - пробормотал менеджер. – Хоть бы руками помахал для приличия…

Стажер остановился и одарил его еще одной ослепительной улыбкой.

Клиент поднялся со вздохом.

- Инспекция, - в один голос сказали они. – Контрольная сделка.

- …!!! – сказал менеджер.

 

 

Он еще долго крыл их на чем свет стоит, в душу, в мать и во всех богов. Инспектор со стажером ржали как жеребцы, не в силах даже выбраться из кабинета и оставить бедолагу в покое. На шум прибежала секретарша и убежала за успокоительным; таблетки ей приходилось носить здесь чаще, чем кофе.

- Суки вы, суки! – горевал менеджер, - а я-то тут разоряюсь как идиот, чуть сам себя не разжалобил. Ну как, как я не догадался?! Ведь раз же плюнуть догадаться-то было! Ведь договор этот сучий одни нарки полудохлые подписывают, которым уже на все плевать, да бомжи, которые мозги пропили. После каждой подписи кабинет дезинфицировать надо, а тут, понимаешь, приперся... р-романтик… м-материалист…

- Не горюй, Ника, - ласково сказал стажер, и менеджер (вероятно, Никита), названный постыдным полуженским именем, как-то усох под его взором, совершенно перестав напоминать страшного следователя КГБ из голливудского фильма. – Будет и на твоей улице танковый парад. Хочешь, я тебе карму бесплатно подмажу?

- У меня все равно по страховке бесплатно, - буркнул безутешный Ника и неожиданно вспомнил: - а, да, еще подсатанники подписывают, бывает…

- Кто? – переспросил инспектор.

- Подсатанники, - безнадежно объяснил менеджер. – Сатанюки. Совсем мелкие и тупые типы из сект. Ну, из тех, кто квартиры наставникам дарит. Как Ростэнерго организовали, тут их погнали и души заодно продавать. Деньги хорошие, а премудрый учитель все равно, веруйте, спасет и отмажет.

Говоря, менеджер поднял взгляд – и подумал, что галлюцинирует. Со щек инспектора чудесным образом исчезли прыщи и щетина. Больше того: он, похоже, помолодел аж вместе с одеждой, и теперь, стоя рядом со стажером, казался тому двоюродным братом.

Бредит, не бредит… от этих, из Института тонкого тела, ожидать можно чего угодно.

- А один мужик, - авторитетно заметил стажер, - между прочим, отмазался.

- Это как?

- А у него родной брат у нас учился. До диплома и лицензии еще два года пыхтеть оставалось, опять-таки, обязательств он никаких не подписывал, а денег хотелось. Техникой он уже владел. Ну и решили обжулить государство… - стажер захихикал. – Пошел мужик, поставили ему печать, денег дали, а брат ее на следующий день срезал и законсервировал, чтоб никто не догадался.

- И что? – поинтересовался инспектор.

- Их Ящер засек. Они, идиоты, в нашей же институтской лабе этим занимались. Ну кто ж знал, что Лаунхоффер в двенадцатом часу ночи на работе сидит? На следующий день приходит брат к Ящеру на лекцию, а тот его за ушко да на солнышко. Пришлось им деньги вернуть. Благо, за ночь только пару штук баксов спустить успели.

- А ауру его, что, не просекли? – удивился инспектор.

- Ауру Ящера? – иронично уточнил стажер. – Ты-то сам ее каждый раз просекаешь? В общем, слажали мужики. Но идея богатая…

Они сошлись на том, что идея богатая, а потом из аптеки прибежала секретарша с валерьянкой для Ники, и инспектор со стажером отправились на улицу курить.

 

 

В колодец двора с высоты заглядывало бледное солнце. Стояла мрачная городская тишь, похожая на сырость, когда воздух напоен влагой, но дождя нет. Со всех сторон за стенами дома пролегали оживленные улицы, мчались машины, ветер хлестал деревья, а здесь звуки тонули друг в друге и пропадали, оставляя единственное ощущение плотной не-пустоты. Пахло дождем и бензином.

- Лёня, - представился инспектор.

- А по-нашему?

- Лейнид. А тебя я знаю, ты великий человек.

Стажер ухмыльнулся.

- Да ну.

- Даниль Сергиевский, - торжественно провозгласил Лейнид. – Первый аспирант в МГИТТ. Слушай, я сколько живу, понять не могу, почему ты к Ящеру на диссер пошел?

- Я пошел? – великий аспирант чуть не выронил сигарету. – Я пошел?! Меня послали, я пошел!

- Чего ж так?

- Я к Воронецкой хотел, - жалобно сказал Даниль. – Подхожу к ней, а она и говорит: «Даня, я же знаю, чем ты у меня будешь заниматься. Ты лодырничать станешь и жизнь прожигать, а я тебе буду потакать и потворствовать, я строгость наводить не умею. Мы уже обсудили все, и с Андрей-Анатольичем, и с Эрик-Юрьичем… твой, Даня, руководитель будет – Эрик Лаунхоффер. Имя!». Я упал. Говорю: «А у него я поседею и стану заикой!» Она захихикала и говорит: «Держись, Даня. Но я правда не думаю, что будет плохо». И все. К стенке.

- Ворона классная тетка, - мечтательно сказал Лейнид. – Суматошная, но классная…

- Не спорю, - мрачно ответствовал Даниль. – Но она меня послала.

Помолчали. Запалили по второй.

- А чего ты по профилю не работаешь? – спросил Лейнид. – В частных клиниках, да в Москве, даже терапевты по три раза в год машины меняют, а кармахирург с твоими возможностями… Деньги ж охрененные!

- Ты понимаешь, - глубокомысленно отвечал Даниль, - я работать очень не люблю. А тут я работаю в худшем случае три раза в месяц. Остальное время сижу в личном, между прочим, кабинете и халявный интернет юзаю. А машина мне не нужна...

Он замолк и уставился в небо. С крыши на крышу над колодцем двора летали вороны.

- А ты чего в инспекцию пошел? – спросил он. – Ты на каком курсе вообще?

- На третьем, - Лейнид вздохнул. – Да я просто подработки искал. Подумал, какое-то касательство к профессии будет… опять же, ошибки исключены, меня любой оператор опознает. Слушай, я спросить хотел – чего этот шкаф, Ника, болтал? Про тысячи жизней? Вроде же как…

- У Ники инструкция со вдохновенной речью, - усмехнулся Даниль. – Он ее зачитывает. Кто ее писал – я не в курсе. Чудак какой-то на букву «м». Нету тысяч, конечно. Зафиксированный минимум физических жизней от образования тонкого тела до его распада – три, прописью, три штука. Максимум, вроде, около сотни.

- Сотня – это тоже прилично. – Лейнид подумал и добавил: - Но все-таки обидно как-то. Раньше в сказку верили…

- Во-первых, не все в нее верили. А во-вторых, тебе и сейчас никто не запрещает. Вон церквей пооткрывали сколько. Вера – вещь иррациональная. А если точно знаешь, что с телом не умрешь, дальше можно что угодно себе придумывать.

- Если точно знаешь – не получается…

- У кого как. Когда реинкарнацию доказали научно, буддисты радовались как дети. А с буддизмом, по сути, еще хуже вышло, чем с христианством. Потому что нирвана, которая у них цель, означает то же самое растворение личности, которое в любом случае происходит в конце концов с кем угодно, будь он буддой или придурком последним. Только у будды оно осознанное и с придуманным смыслом. А значит, оно такая же иллюзия, как и все остальное. Майя.

- Сансара – нирвана, - сделав умное лицо, заметил Лейнид.

Даниль ухмыльнулся.

- По-моему, это очевидно.

- А как они выплыли?

Аспирант хихикнул.

- На концепции бодхисаттвы, конечно. Бесконечный отказ от окончательной нирваны. То бишь бодхисаттва может воплощаться и сотню раз, и тысячу, и миллион…

- И в мух и комаров тоже?

- Не дури. Сансара – такой же результат эволюции, как разум, и тесно на него завязана. Максимум, то есть минимум – в человекообразную обезьяну. – Даниль засмеялся. – А потом удивляются, почему шимпанзе язык жестов осваивают…

- И что, - озабоченно спросил Лейнид, не быв впечатлен свойствами шимпанзе, - из нее – вообще никак и никуда?

Собеседник скорчил рожу.

- Как только люди понимают, что нечто есть, они тут же стараются из него вылезти. Из детского манежика, из атмосферы, из сансары… как будто им там денег дадут. – Даниль философствовал, Лейнид внимал; помедлив, аспирант затянулся и докончил, глядя в сторону: - Можно.

- Как? Куда?

- Никто не знает.

- То есть?!

- Ящер говорит – можно.

- И? – Лейнид подался вперед.

- Любопытство кошку сгубило.

- Блин!

- Он говорит, что за сенсациями не гонится и научной общественности представлять неподтвержденные гипотезы и непроверенные данные не будет, - Даниль ухмыльнулся. – Я так думаю: он знает, но не скажет.

 

 

Отпустив инспектора с миром, стажер еще постоял, задрав голову и щурясь на птиц, а потом отправился обратно, к казенному оптоволокну. Ника попытался его пристыдить, но Даниль зыркнул левым глазом, и менеджер притих: опыт взаимодействия с кармахирургом у него был больше, чем ему бы хотелось.

Сергиевский вошел в кабинет и закрыл окно; в комнате было холодно, как на улице. Сел. На широком столе работало сразу два компьютера, оба в спящем режиме: стационарный, положенный ему как оператору, и личный данилев лэптоп. Вентиляторы гудели дуэтом, завывая поочередно, точно машины переговаривались между собой.

Даниль посмотрел на часы: около трех.

Вопреки нелестному мнению Ники, аспирант не резался ни в Контру, ни в Линейку – он занимался делом, хоть и не тем, за которое ему здесь платили. Проснувшийся лэптоп явил открытый файл с диссертацией, и Даниль обреченно поморщился. Щелкая по клавишам, он просмотрел кусок позднего текста; поленился заново вникать в строчки формул, надеясь, что не ошибся тогда, когда считал. Ему было скучно и тошно. Через час или два в Москву возвращался Ящер, Tyrannosaurus Rex, жуткий человек и еще более жуткий научный руководитель. Конференция, на которую он летал, подарила Данилю полсентября свободы, но все хорошее неизменно закачивается. Присущая Лаунхофферу потусторонняя жуть заключалась, в частности, в том, что он никогда не отдыхал, потому что никогда не уставал. После многочасового перелета, вдобавок зная, что завтра на работу с утра, всякий нормальный человек предпочел бы обождать с делами – но Ящеру передышки не требовались.

Чужую потребность в них он тоже не признавал.

Даниль еще раз поморщился, выключил оба компьютера и убрал лэптоп в сумку. Уходить с работы в неприличную рань вошло у него в привычку, а сейчас для того и вовсе имелась веская причина. Внезапного появления клиентов Сергиевский не опасался: у любого контактера интуиция работает с точностью зрения, а Даниль был не любой контактер, Даниль был кармахирург с дипломом.

Мимо Ники он прошел в тишине: менеджер сам был рад избавиться от него пораньше. Охранник на выходе пожелал удачного дня; мужик был искренен, но в складывавшейся ситуации его слова приобретали оттенок сарказма.

В небе над крышами чернели птицы. Сергиевский снова остановился и некоторое время смотрел на них.

Когда хорошо знаешь Лаунхоффера, некоторые безобидные вещи начинают вызывать нервную дрожь. Например, городские птицы, белые кошки и цитаты из «Понедельника» Стругацких. Это потому, что юмор у Ящера еще жутче, чем сам Ящер.

Даниль потер лоб, встряхнулся и застегнул ремень плаща, неподходящего для не по-осеннему холодной погоды. Аспирант пересек двор, лавируя между машинами, обогнул глубокую лужу и скрылся в темноте под аркой, которая вела из колодца двора на улицу, к подземному переходу и к метро.

Из тоннеля Даниль не вышел.

 

 

Он вышел из дверей подвального бара в другом районе Москвы, много дальше от центра города. Здесь было красиво и тихо. В минуте ходьбы начинался почти-парк, где раскидистые кроны старых деревьев мало не целиком скрывали дома в пять-семь этажей; машины появлялись раз в полчаса, и можно было идти по проезжей части, засыпанной палой листвой. Даниль шел, загребая ногами шуршащее разноцветье, и думал, что Аннаэр, в отличие от него, создание крайне ответственное – если и уйдет с работы раньше, то от силы на полчаса. Остальное время, как пить дать, его протомят в приемной.

От мыслей делалось еще тошней и скучней.

Сестра Даниля по несчастью, вторая аспирантка Лаунхоффера работала в маленькой частной клинике. Клиника предоставляла полный спектр услуг, но обращались в «Валимар+», главным образом, за услугами, не входящими в стандартный список: их наличие в прейскуранте диктовало астрономические цены на все остальное. За нестандартные услуги Аннаэр и отвечала, и еще за рекламу – конечно, не за дизайн или промоушн: у нее уже было имя. Уникальные операции требовали уникальных возможностей, а профессура МГИТТ не занималась клинической практикой.

Даниль помедлил на маленьком уютном крыльце. Дверь, отделанная деревом, казалась только что промытой, золотистого металла ручка – отполированной, и лишь на мраморные ступеньки ветер успел нанести дождевую пыль и желтые листья. За такими дверями обычно висит китайский колокольчик, мелодичным звоном упреждающий о том, что кто-то вошел. Но Даниля встретила тишина.

Медицина тонкого тела имеет с классической немного общего; клиника меньше всего напоминала больницу, скорее – элитный салон красоты. Сергиевский успел удивиться безлюдью, но из бокового коридора тотчас вылетела хорошенькая секретарша, на ходу цепляя на лицо улыбку, и поторопилась извиниться за то, что все переговорные комнаты заняты. Секретарша была новая, прежняя хорошо его знала и не стала бы молоть чепухи.

- Я по другому делу, - вежливо отмахнулся Даниль, утомленный от одной мысли, что придется объяснять, кто он такой. – Анна Вячеславовна должна сегодня освободиться раньше. Я за ней.

Секретарша встревоженно покачала головой.

- К Анне Вячеславовне вип-клиент. Маша… это консультантка, так Маша уже полтора часа с ним работает и, боюсь, до конца дня Анна Вячеславовна не успеет провести операцию…

Даниль представил себе Аннаэр, выбирающую между вип-клиентом (любым) и научным руководителем (Ящером); картина вызвала глумливый смешок. Вопрос времени сводился только к ответственности Аннаэр и ее же терпению. Или нетерпению.

- Я подожду, если можно, - сказал он.

 

 

«А.В. Эрдманн».

И ниже, шрифтом помельче:

«Кармахирург первой категории».

Табличка на обитой темной кожей двери тускнела мрачно-роскошным золотом. Даниль созерцал ее, размышляя, что ответственная девочка Анечка сейчас, должно быть, тоже занята диссертацией, а отнюдь не проблемами очень важной персоны, некстати застрявшей в переговорной комнате… Мимо него прошла в сопровождении другого консультанта, Егора, ухоженная стареющая дама с грустным лицом. Несмотря на пластические операции, маникюр и дорогую одежду, дама чем-то напоминала профессора Воронецкую и показалась Данилю довольно милой. От нечего делать он прикинул на глаз состояние ее тонкого тела, но серьезных нарушений не заметил. Дама скрылась в кабинете второго врача; Егор, возвращаясь к себе, поздоровался с Сергиевским, и тот мимолетно поинтересовался:

- Реинкарнация?

Егор потемнел лицом.

- Почти, – он зачем-то остановился рядом, помялся и объяснил, - не своя. У нее сын семилетний погиб. Утонул. Найти хочет.

Даниль удивился.

- Запрещено же.

- Анонимно. Без всяких личных контактов. Просто зафиксировать рождение. Нарушение, конечно… но мы такое делаем.

Даниль прикрыл глаза. Егор тоже был контактером: жрецом, полным адептом богини удачи. Рыцари разных орденов, но оба – рыцари, они хорошо знали, что и от кого можно скрывать.

- Я бы тоже сделал, - признался аспирант. – Хорошая женщина…

Егор молча кивнул.

 

 

Даниль ждал. Сказать по чести, он всего лишь тянул время по принципу «перед смертью не надышишься»; очень не хотелось ехать в институт встречаться с Ящером, нравилось сидеть здесь на диванчике в тишине и покое. Конечно, можно было попробовать отворить дверь с золотой табличкой и войти, но он знал, что обычно спокойная и уравновешенная Аннаэр от некоторых вещей сатанеет. Нельзя, к примеру, заглядывать ей через плечо в монитор, и входить без приглашения в комнату, где она привыкла сидеть в одиночестве, тоже нельзя. Аннаэр вообще не любила пускать в свое приватное пространство случайных людей; Даниль уже довольно долго пытался перестать быть случайным, но не преуспел.

К четырем часам ждать надоело, и Сергиевский потащил из кармана мобильник.

- Ань, - сказал он. – Это я. Я уже тут. Ты не забыла?

Донеслось хрипловатое: «О чем?»

- Нас Эрик Юрьевич сегодня ждет.

- По-твоему, я могу об этом забыть? – изумилась трубка.

- А тут говорят, - улыбнулся Даниль, - ты еще и задержишься. Випы какие-то…

Аня недовольно выдохнула.

- Сейчас, - сказала после секундного раздумья. – Сейчас разберусь.

Разговор по телефону через дверь окончился: блеснула табличка, и А.В. Эрдманн вышла, все еще сжимая трубку в ладони.

«Девочка, Которая Не Улыбается», - подумал Даниль, поднимаясь навстречу ей. Когда привлекательная женщина напускает на себя столь строгий вид, это может выглядеть прелестно. У Аннаэр были правильные черты лица, хорошая фигурка и безупречный стиль, но чего-то в ней не хватало, и вместо роковой женщины из нее, с ее деловым костюмом и тугим узлом на затылке, получался маленький синий чулок.

- А что там творится-то? – спросил Даниль. Из своего кабинета хирург должна была слышать все, что происходило в переговорной комнате.

- Большой дядечка пришел, - Аннаэр брезгливо дернула плечом. – Хочет коррекцию кармы сейчас и заказывает предустановки на реинкарнацию. Я думаю, киллеров боится.

- И что?

- Предустановки со стопроцентной предоплатой делаются. Наверное, поэтому его и переклинило… Территориалку требует точную – непременно в Калифорнии родиться хочет.

Сергиевский рассмеялся.

- Флорида не устраивает?

Девушка только раздраженно фыркнула.

- Ты бы слышал, до чего он упертый. Я даже динамик выключила. Двадцать раз ему повторили, что точнее материка территориалку нельзя выставить, и все как об стенку горох… На самом деле, на предустановках многих клинит. Потому консультантов и держат – такие разговоры не хирург должен вести, а психолог.

- Что ж ты хочешь. Жизнь себе заказать – удовольствие недешевое.

- Нет, - вполголоса сказала Аня. – Не потому, что дорого.

- А почему?

- Страшно.

Она решительно прошла к двери в переговорную комнату и распахнула ее настежь. Даниль скользнул взглядом по измученно-вежливому лицу консультантки Маши и присмотрелся к клиенту. Дядечка был действительно большой, особенно в области брючного ремня – и, должно быть, бумажника. «Препаршивая карма», - мгновенно определил Сергиевский. Для уточнения деталей нужно смотреть анализы, но аспирант и без них видел, что работать над этим Аннаэр придется до седьмого пота. Даниль в очередной раз поздравил себя с тем, что не пошел в практикующие хирурги.

- Анна Вячеславовна… - пролепетала Маша; она была старше Имя-Отчество-Эрдманн лет на двадцать.

- Сидите пожалуйста, Маша, - Аня остановилась в дверях

Клиент поднялся.

- Вы? – хрипло пробасил он. – Это вы… доктор?

- Я, - кивнула она.

- Извините… - клиент, мужчина лет пятидесяти, выглядел не менее измученным, чем консультантка, но вдобавок всерьез обозленным. Пиджак его был расстегнут, галстук ослаблен; в распахнутом вороте рубашки виднелась дряблая шея, по которой бежали капли пота, - извините, вам сколько лет?

- Двадцать четыре. Вас что-то не устраивает?

- Я бы предпочел, - клиент астматически захрипел и надвинулся, - кого-то более… солидного…

- Анна Вячеславовна – самый квалифицированный из практикующих в России специалистов, - обессиленно произнесла Маша.

- Да что вы говорите… - протянул он.

Кармахирург первой категории А.В. Эрдманн скрестила руки на груди. От нее веяло холодом.

- У вас сложный случай, - сказала она. – Я, боюсь, не рискну за него браться.

Глаза клиента выкатились из орбит. Он засопел и подтянул галстук, забыв застегнуть рубашку.

- Тогда, - он задыхался, - тогда что вы мне мозги пудрите?! Скажите, кто…

- У вас сложный случай, - безразлично повторила Аннаэр. – Ни один специалист за него не возьмется.

Клиент даже как-то осел от этих слов.

- Что?..

- Вы пришли без карты.

- Какой?

- Медицинской.

- Но я же…

- Карты тонкого тела. Мне нужно распланировать операцию, я не могу делать это на пустом месте, - педантично говорила Аня. – Мне нужен спектральный анализ кармы, трехмерный снимок биополя, данные о состоянии всех точек сцепки тонкого тела с плотным… вы понимаете? Ничего этого я не имею.

- А что же тогда я?.. – на два тона ниже начал клиент.

- А вы мне вместо анализа спектра принесли фотографию ауры. – Аня склонила голову к плечу. – Вы хоть понимаете разницу?

- Я…

- Мы уже устали объяснять, что полную диагностику кармы в Москве делают только пять городских больниц и ЦКБ. Да, это платная процедура, но никаким частным организациям лицензии на ее проведение не выдают. Кроме того…

Даниль практически кожей чувствовал, как упала в помещении температура, и млел от восторга. Мрачная Девочка не допускала ни единой ноты агрессии, говорила без нажима и возмущения, но пузатый чей-то-начальник перед ней сначала напрочь утратил спесь, а теперь вовсе опадал, как сугроб по весне. Светило отечественной медицины, развернувшись, неторопливо направилось к входной двери, и клиент на автомате, как привязанный, потопал следом.

- Сделайте все анализы и приходите, - хмуро говорила Аннаэр присмиревшему клиенту, - тогда мы с вами и будем думать, что можно сделать…

- Конечно, Анна Вячеславовна, - тот кивал и скашивал губы в деловитой гримасе.

- И решите заранее, - строго сказала она, доведя его до двери, - будете ли вы заказывать эвтаназию!

Это было немного слишком; Даниль даже голову втянул в плечи. Но клиент уже совершенно оробел, как случается с больными перед врачом, и только испуганно выдавил:

- Д-да…

- Будете? – невозмутимо заломила бровь Аня. – Эта услуга у нас бесплатна.

 

 

Маша заливисто хохотала, стукая кулаком по рассыпанным на столе бумагам. Незнакомая новенькая секретарша сидела с видом рыбки-телескопа, выпучив глаза и хватая ртом воздух. Высунулся Егор и восхищенно помотал головой – он тоже все слышал.

- Анют, - растроганно объявил Даниль, - ты жжёшь. Жжёшь глаголом. Йокарный бабай!..

- Некоторые люди способны нормально разговаривать только с теми, кого боятся, - по-прежнему хмуро ответила та и направилась к своей золотой табличке. – Пусть и правда все анализы соберет.

- А ты?.. – полувопросительно глянул Сергиевский.

- Я как-то без них обхожусь обычно, - вопреки всему, Аннаэр не улыбалась. – У меня глаза на месте, я и так вижу. А вот ему полезно будет. Карму слегка почистит…

Она утомленно вздохнула и сделалась печальной и хрупкой. Плечи ее опустились, Аннаэр вяло толкнула тяжелую дверь своего кабинета; Даниль невольно сунулся туда за нею. Обычно Мрачная Девочка шипела на него и ускользала за золотую табличку бажовской змейкой, но сейчас не успела – и из кабинета светила аспирант спасся сам, как клоп от дуста. Такого количества японской анимации, какое в виде постеров украшало стены логова А.В. Эрдманн, он вынести не мог физически.

Пока Даниль пытался вспомнить, имелись ли рисованные рожи еще и на потолке, Аннаэр вышла. Заперла дверь, защелкнула сумку и спросила:

- Как ты думаешь, Эрик Юрьевич уже прилетел?

Сергиевский озадаченно моргнул. В шесть вечера Лаунхоффер намеревался быть в институте, но успел ли сесть его самолет, Даниль не знал.

- Позвони ему, - без всякой задней мысли предложил он.

И внутренне застонал, потому что Мрачная Девочка вспыхнула и опустила глаза.

 

 

Они шли по тротуару, рядом, и Даниль смотрел на носки туфелек Аннаэр: они то зарывались в желтые листья, то ступали поверх. Девушка по обыкновению молчала, уставившись оцепенелым взглядом в пространство, и думала о своем. Дул ветер; облака из серых становились белыми, и в разрывах проглядывала голубизна. Кажется, скоро должно было стать теплее.

Даниля грызла тоска. С каждой минутой делалось все тошней, и он уже ловил себя на том, что хочет что-нибудь разнести. Начистить чью-то морду или разбить машину. Шла рядом Мрачная Девочка, мягко переставляя по листьям серые туфли; у нее был нежный точеный профиль, и по щекам спускались прядки, которые она не смогла зачесать в узел. «Но я же не люблю ее!» - повторял про себя Даниль, злея от изумления: Аннаэр его раздражала, она была не в его вкусе, его бы только порадовала перспектива никогда ее больше не видеть – и все равно, раз за разом, он заходил за ней на работу, провожал до дома, представлял темные волосы распущенными, тонкие губы – улыбающимися… Как-то он ради эксперимента представил ее голой и ждущей. Не заинтересовало.

И все равно – шел. Смотрел.

Шизофреническая Аннаэр со склонностью впадать в прострацию, любовью к японским мультикам и способностью сутками сидеть в интернете.

Мрачная Девочка.

- Ань, а почему ты боишься Ящеру звонить? – не вынеся молчания, ляпнул, наконец, он. Углубившаяся в размышления Аннаэр не услышала, и вопрос пришлось повторить.

Тогда она подняла голову и смерила его мрачным взором.

- Не называй Эрика Юрьевича Ящером, - сказала холодно. – Хотя бы при мне. Я много раз просила.

- Ладно, ладно… почему ты Лаунхофферу не звонишь?

- Я звоню.

- А сейчас?

- Я не хотела помешать.

Даниль помялся. Он, конечно, сам себе устроил инквизиторские пытки, уйдя с работы слишком рано и слишком рано выманив с нее Аннаэр. Каждый раз некстати воскресала надежда, что вот сегодня-то он сумеет нормально с ней поговорить, а то и пригласить куда-нибудь. Сергиевский лелеял коварный замысел: в этом «куда-нибудь», куда нормальные парни водят нормальных девушек, Аня перестанет быть вещью в себе и сделается обычной заученной дурой. Излучение ее внутреннего мира, слишком живого и могучего, рассеется, а тогда, быть может, исчезнет и наваждение.

- А… как у тебя с диссером?

Говорить с Аннаэр можно было на три темы: о науке, о Лаунхоффере лично и о японских мультфильмах. С последней темой Даниль был в пролете, так что оставались первые две.

- Нормально, - Мрачная Девочка, похоже, не собиралась поддерживать беседу, но все-таки сдалась. – Мне летом пришлось половину третьей главы переделывать, данные неверные оказались. Ну и теоретическую часть тоже переписать надо было… я переписала, не знаю, что Эрик Юрьевич скажет. Мне не нравится, - она опустила глаза, занервничав, - надо еще думать, я не успевала ничего, работы много было… ужасно. Я и сегодня весь день думала, ничего не придумала. Голова кругом пошла. Эрик Юрьевич…

- Что ты так из-за Ящера переживаешь? – тоскливо спросил Даниль.

- Не называй его Ящером! – Аннаэр резко обернулась. – И не делай вид, что тебе все равно. Можно подумать, я не вижу.

- Что?

- Эрик Юрьевич курит – и ты начал. Эрик Юрьевич носит зимой летние плащи – и ты носишь. Ты тоже перед ним преклоняешься.

Даниль окончательно скис, тем более, что крыть было нечем.

- Ань. Ну почему мы все время говорим о нем?

- Потому что мы к нему идем, - сердито отвечала она.

- Ань, - беспомощно повторил Даниль. – Может… может, мы в кино как-нибудь сходим?

- Зачем?

Она его не отшивала, она искренне изумлялась, зачем люди ходят в кино. Сергиевский приближался к отчаянию. Снова та же фигня.

- Ну… - он мучительно искал тему, - а кто ты на ЖЖ?

- У меня нет ЖЖ.

- Ну… у тебя же есть место, где ты в Сети обычно сидишь?

Аннаэр покосилась на Даниля с таким видом, точно он попросил у нее код от кредитной карточки.

- Там нет ничего для тебя интересного.

- Ну почему ты так решила? – он решил, что в меру поканючить будет забавно, но просчитался. Лицо Аннаэр приняло неописуемое выражение, напоминавшее одно из неописуемых выражений лица профессора Воронецкой; Мрачная Девочка остановилась, прикрыла глаза и странным голосом изрекла:

- Ибо.

Даниль смирился.

- Понял.

Слишком много времени оставалось им пробыть вместе. Аспирант готов был скрипеть зубами. Даже отправься они к метро, все равно приехали бы раньше назначенного. «Кстати, а может, правда в метро?» - пришло Данилю в голову. Подземки он не видел уже лет пять, с тех пор, как доцент Гена обложил его матом, после чего студент Сергиевский внезапно научился передвигаться как положено – через совмещение точек.

Идея романтичной поездки с девушкой в метро некоторое время занимала его мысли, но казалась все менее и менее удачной. Потом образ матерящегося Гены встал перед глазами, и Даниля осенило.

- Ань, - улыбнувшись, окликнул он.

- Что?

- У нас еще времени прорва…

- Да уж, - недовольно согласилась та. – Не надо было меня вытаскивать.

- Я вот чего – давай по тонкому плану погуляем вместе. По крышам, или просто так.

Эрдманн покривилась, но вместе с тем черты ее немного смягчились.

- Только на крыши меня не тащи, пожалуйста.

Переход через совмещение точек выполняется просто, легко и мгновенно: тонкий мир параллелен плотному, но на этих параллелях можно соединить любые две точки. Вся задача – только  переназначить координаты достаточно быстро, и немедля окажешься в нужном месте.

Есть еще один способ отделаться от тяжести плоти. Он значительно сложней и опасней, но захватывающе интересен, потому что позволяет будто бы оказаться в совершенно другом мире, на деле же просто увидеть под иным углом мир привычный, и не как полагается – после смерти плотного тела – а при жизни. Душа – уникально мощный энергоноситель, но переход в чистую форму требует использовать ее еще и как жесткий диск. В специально выделенный фрагмент записывается информация о каждом атоме плотного тела, а потом тело распыляется на атомы. Пока информация сохранна, его в любой момент можно восстановить.

…Перейдя в чистую форму, Даниль выпрямился и поискал Аннаэр взглядом. Он не знал заранее, нравятся ли ей такие прогулки, но явно угадал. Идея была та, что чем сложнее работа с тонким планом, тем выше квалификация работающего, а высокая квалификация у Мрачной Девочки определенно должна ассоциироваться с обожаемым Лаунхоффером.

Аннаэр чуть оступилась, когда сквозь нее там, в плотной Вселенной, что-то прошло или проехало. Потом раскинула руки в стороны и подняла лицо к небу: здесь было непрозрачное, сияюще-мглистое небо, точно инкрустированное золотой нитью, прочерченное мерцающими дорогами влечений и закономерностей Неботца. Две величайшие стихии ограничивали мир сверху и снизу, как сближенные ладони. Дочерние сущности жили и мыслили между ними; если пожелать, вдали тут и там можно было различить личности антропогенных богов, подобные колоссальным областям света. Заметить людей было куда труднее.

«Полная аналогия», - думал Даниль. Полная аналогия обнаруживалась с эволюцией жизни в мире плотном. Сущности, соответствующие в тонком мире высшим животным – клетки-прокариоты, души людей – эукариоты… это было видно, тонкое зрение выделяло разум, как более темное образование, похожее на ядро клетки. Кроме того, нетренированные души без тел быстро принимают естественную амебоподобную форму. И эти-то простейшие, одноклеточные, во многом определяют облик мира, в котором живут…

«А кармические структуры аналогичны ДНК», - вспомнил Сергиевский. Высокие размышления посетили его не потому, что аспирант Ящера сильно впечатлился давно знакомой картиной, а потому, что на втором курсе ему фантастически повезло: вместо Казимеж начала физики тонкого мира им читала Воронецкая. Такие вещи много значат в судьбе.

Ворона – это вообще часть судьбы. Одна из лучших частей. В нее Даниль был бы и правда не прочь влюбиться, невзирая на разницу в возрасте. Она была неописуемо милая тетка.

…Тонкие тела двух аспирантов не принимали естественной формы; Аня вначале стала ярким золотым контуром посреди сиренево-серого вихря, а потом превратилась практически в саму себя. Даниль помахал ей рукой и пальцами зачесал назад волосы: странноватое и приятное было ощущение – прикасаться к ненастоящей плоти.

- Куда пойдем? – с улыбкой спросил он, когда Аннаэр подошла; марку Мрачной Девочки она держала по-прежнему, но вид все-таки имела довольный.

- К институту, конечно, - строго сообщила та. – Только…

- Что?

- Давай полетим, - и смутилась. – Я летать очень люблю.

- А почему же по крышам не любишь? – удивился Даниль.

- А что в них хорошего, в крышах? – Аня запрокинула голову, прищурившись туда, где, словно медленные молнии, свивались мысли великого стихийного бога, и прошептала: - Я люблю – небо…

Он хотел взять ее за руку, но Аннаэр слишком хорошо контролировала остаточную память; она не пыталась летать как птица и летала как человек – полностью расслабившись, уронив руки вдоль тела и управляя движением с помощью одного разума.

Даниль вздохнул иллюзорными легкими.

В тонком мире не было зданий – лишь измененные формы Матьземли. Не было деревьев – только мыслящее тело ее дочери, стихийного божества растительности. Это был мир душ, разумов и сознаний, и все же найти в нем здание МГИТТ, равно как и любого другого Института тонкого тела в другой стране, не составляло труда.

Там прекращалась аналогия.

В природе не было аналогии тому, кем становились человеческие существа, полностью овладевшие собственными возможностями.

 

 

Они поднялись над крышами; стало светлей и легче. Внизу едва колыхался лик Матьземли, прозрачные облака аур живых существ наполняли пространство и перемещались, напоминая течения в океане. Неботец сиял в вышине.

- Ань, - сказал Даниль, оглядевшись, - а ты не знаешь, что это там такое?

- Где?

- Вон. Ну видишь? Нестабильность локальная в стихии, на карусель по модели смахивает…

Аннаэр открыла глаза.

- Я вижу, что Эрика Юрьевича самолет уже приземлился. – В ее голосе прозвучало невероятное облегчение. – Смотри! Да не там! На севере!

Даниль, напротив, испытал необычайно острый облом и напряг. Эрдманн так и засветилась, а поскольку она находилась в чистой форме, то засветилась вполне зримо, и это внушало грусть: лететь рядом с лучистым солнцем, которое радовалось исключительно тому, что сейчас покажет научному руководителю свою диссертацию.

Ящера действительно сложно было не заметить. Аура его даже в компактном состоянии перекрывала по мощи излучения любую другую. Даниль невольно задумался, чему же энергетически эквивалентна душа такого человека как Лаунхоффер, и сам испугался – кощунство какое-то получалось.

Аннаэр рванулась к институту ласточкой. Контуры ее тела расплылись.

 

 

3.

 

- Во-первых, уясни главное. Шансов у тебя нет.

Жень дернулся, как от удара.

- Они тебя найдут, - без жалости рубил Дед. – Раньше или п-позже. Не надейся, что скроешься. Тебя еще не нашли потому, что всерьез и не ищут. Ждут, когда замучишься бегать. Т-тебя гоняют неофиты и обычный угрозыск. Как только иерархи решат, что пора, тебя найдут через полчаса. У них отца т-твоего слепок т-тонкого тела остался.

- А Ксе… - едва разлепил губы Жень.

- А Ксе дурак.

- Дед… - слабо сказал Ксе.

- У тебя одна есть надежда, - продолжал Дед. – Т-только не думай, что шанс есть. Надежда твоя в том, что Матьземле не все равно. Линии в-вашей, я думаю, лет этак тысяч пять, и если ее из Матери сейчас выдернут н-некие особо умные люди, то даже ей, при всей ее тупости, будет больно… Но шансов у тебя нет.

Договорив это, Арья ссутулился и вмиг постарел лет на десять. Оборотился, шагнул к массивному кожаному креслу, попытался придвинуть ближе к дивану, но недостало сил. Ксе вскочил, помог учителю. Арья сел, тяжело вздохнув, и снова глянул на Женя.

Тот, одеревеневший и точно выцветший, смотрел в пол.

Молчал.

- Д-да… - едва слышно проронил Дед, смежая веки. – Д-дела…

Ксе опустился на диван рядом с Женем. Сжал ладонью его плечо. Тот, не глядя, сбросил руку шамана; лицо Женя исказилось.

- На кой хрен я сюда приперся, - прошипел он, подымаясь. – Чтобы меня… чтобы мне… Я уйду сейчас! Мне плевать! Я… пусть найдут! Пусть, суки, попробуют! Я их поубиваю нахрен! Имею право!

- Сядь! – пророкотал Дед, поднимая горящие страшной чернотой глаза; тяжелые старческие веки набрякли, морщины пролегли четче.

Божонок сел и упал лицом на колени.

- Имеешь, - негромко сказал Арья. – Ты вот К-ксе на улице давеча за жреца принял. Убил?

Плечи Женя вздрогнули.

- Я тебе объяснить пытаюсь, - пасмурно продолжал Дед, - что ты можешь сделать.

«А взгляд?» - думал Ксе. Была минута, когда он по-настоящему боялся Женя, когда глубоко внутри инстинкт кричал, что перед ним опасность, существо, от которого нужно бежать. И что?..

- Что я могу, - одновременно с его мыслями, глухо и горько сказал Жень. – Я только пугать могу. Ну и ножом… блин, если б у папки хоть пистолет был! Ему ж и не надо было пистолетов…

Арья вздохнул.

- Ты при живом отце сколько времени бы взрослел?

- Да сколько угодно, - голос Женя тоскливо дрогнул. – Хоть сто лет, хоть двести. Я что, папку бы спихивать стал? Он… такой. Суперский. Папка. Был.

- А теперь?

- Не знаю.

- Сколько времени прошло с его… - и Дед, минуту назад игравший в жестокосердие, замялся, - с тех пор как ты…

- Месяц, - хрипло сказал Жень.

- И с тех пор ты бродяжничаешь?

- Ну… почти. Они же не могут, если в кумирне вообще пусто, - божонок поднял голову. – Они сразу… приперлись. Ну я и смылся.

- А сестра как же?

Жень сморгнул.

- У тебя должна быть сестра-близнец, - сказал Арья. – Мать Отваги.

Жень открыл рот и закрыл. Губы у него снова дрожали; участилось дыхание, вздулись неюношеские мускулы, как будто маленький бог отчаянно сражался с чем-то внутри себя.

- Где твоя сестра? – медленно спросил Арья, и Ксе увидел, что учитель бледнеет.

- Нету, - через силу ответил Жень и добавил сквозь сжатые зубы, - больше.

 

 

В окно светила луна. Только что хлестал дождь, но кончился, с ним стих и ветер, трепавший ветки; теперь было спокойно. Деревья оледенели в неподвижности, тучи разошлись, между ними проглянула синяя тьма Неботца, закутанная в призрачный лунный свет. Серые капли сгинувшего дождя едва поблескивали на оконном стекле, и в самом низу, на раме, дрожал и все не мог сорваться прилипший, иззелена-желтый березовый лист.

Голос Деда звучал простуженно и сипло, но, против обыкновения, Арья почти не заикался. Он припивал из блюдца чай, жевал бутерброд и говорил. История была длинная, говорить ему предстояло долго.

- Я человек старый, - предупредил он в самом начале, - бессонливый. Пару часиков завтра в самолете п-покемарю, мне и хватит. Ты сам скажи, когда соображать перестанешь, я тебя спать пошлю…

Дед оставался до утра; утром его на машине забирал Лья, а вещи его, оставшиеся дома, в Чертанове, - Юр.

Жень спал на диване в гостиной.

В окно светила луна, как светила и лет шестьдесят назад, когда кухня была коммунальной, и за окном тоже качались деревья, хоть и не те, что сейчас. Сандов евроремонт казался чужим и ненужным: изо всех щелей ползла булгаковская нечисть, и она внушала Ксе больше симпатии, чем хорошо одетые люди, которые далеко отсюда в большом светлом здании занимались составлением бизнес-планов, почему-то называя себя при этом жрецами.

- Все российское жречество, - говорил Арья, - впрочем, это не только к России относится… все жречество – это одна контора. П-подчиненная, заметим, официальным властям страны. Ч-чиновники, одним словом. А что такое чиновники, объяснять не надо. Мы тоже контора, не надо благих иллюзий, Ксе. Мы п-подчинены Минтэнерго, МВД, ФСБ… но есть разница.

Дед прихлебывал чаю, глядел, сощурившись, на Луну и продолжал:

- Разница в том, что стихийному богу нельзя приказывать. А значит, нельзя приказывать и нам. Мы как синоптики: можем совершенствовать методы, повышать точность, но только законченный идиот потребует с нас выполнения плана. Это даже в советские времена понимали, когда всюду только и речи было, что про план и пятилетку.

С возрастом он полюбил растекаться мыслию по древу. Ксе ждал информации и думал о девочке Жене, богине пятнадцати лет отроду: она, наверно, была очень красивой, как и ее брат. С голубыми глазами и длинными русыми косами.

…«Нету», - выдавил Жень. «Как нету? – ляпнул Ксе. - По всей Европе кумиры стоят», - и покрылся ледяным потом, поняв, насколько чудовищную сказал бестактность. «Кто к ним ходит-то, к тем кумирам…» - пробурчал Жень, пока Арья взглядом высказывал ученику, что он о нем, Лёше ушибленном, думает.

Шаман вспоминал, и душа у него была не на месте.

- …так вот, - продолжал Дед. – Парень физически не сможет избавиться от контроля. Но если его жрецы д-дошли уже до того… до чего дошли, то его станут выжимать хуже лимона. А он сопляк еще. Не выдержит. И если п-пантеон над Россией останется без их семьи… Мать, Мать, Мать! – лицо Арьи собралось в сплошные морщины, и послышался тихий и страшный смех, - ох, Ксе, был бы я дурак, решил бы, что это заговор. Уж очень гадостно все выходит. Но п-под самими собой сук пилить – это так по-нашему…

Дед был в курсе происходящего, но, как понял Ксе, лишь частично. Женю все-таки пришлось вытерпеть допрос, хотя говорил по большей части Арья: от божонка требовались только односложные ответы. Ксе мало что разбирал в их беседе и изумлялся тому, как Дед преспокойно сыплет научными терминами, а мальчишка не только понимает его, но даже не переспрашивает. Было немного обидно. Дед, сам мастодонт научной теологии, ученикам-шаманам ее давал скупо, а зубрить заставлял только то, что было необходимо для профессиональной деятельности. Об антропогенном секторе пантеона Ксе знал не больше, чем какой-нибудь бухгалтер с жертвенной гвоздикой.

«Спрашивать надо было, - грыз себя Ксе. – Интересоваться. Читать…»

Тем временем Арья задал очередной вопрос.

Жень ответил.

…В первый миг это даже показалось забавным – как вылезли на лоб дедовы глаза, а пальцы заскребли по груди почти театральным жестом. Секундой позже, когда вдох старика превратился в хрип, Ксе обалдел от страха.

У Деда сдало сердце.

Десятью минутами позже Арья уже просил прощения у насмерть перепуганного Женя – виновато и горько, все еще трудно дыша и мимо рук суя Ксе пустой стакан. Ученик переводил дух и искренне, горячо благодарил Матьземлю – за то, что извечная, за то, что дура, за то, что неподвластна людям. Он чуть было не метнулся вызванивать скорую, Дед казался совсем плох, но старый шаман вместо мольб о таблетке просто нырнул в стихию, впустив в себя ее безмысленное равнодушие. Земля успокоила; она успокаивала всех и вся, то была часть ее сути.

Жень косился на Ксе с кривой улыбкой: в голубых глазах стояла зыбкая муть.

«Мы этого не оставим», - сказал, наконец, учитель, и Ксе кивнул. Он чувствовал себя орудием справедливости: было страшно, но хорошо. Хорошо не в последнюю очередь потому, что за плечом точно во плоти стояли Неботец и Матьземля, а с ними все казалось далеко не таким страшным, как могло бы. «Мы этого так не оставим, - повторил Арья сипло. – Не потому, что просьба богини. Хотя главным образом п-поэтому… Но еще, - старик закрыл глаза, откинул голову на спинку кресла, - еще… потому что… П-потому что так просто нельзя».

Кусая губы, с истовой детской верой на него смотрел бог войны.

 

 

- Значит, так, - резюмировал Дед, доев бутерброды. – Насколько я знаю, шансов уйти на в-волю с концами у Женьки д-действительно нет. Хотя… чем шут не чертит, я никогда с антропогенным сектором т-тонкого мира не работал, не мое это к-как-то было всегда. Может, жрецы знают. Но надеяться, что объяснят и научат… - Арья махнул рукой.

- А что мы можем сделать? – Ксе лег подбородком на скрещенные ладони. – И что может сделать Жень?

Арья молча поднял указательный палец.

- Одно, - сказал он. – Убегать. А мы – п-помогать ему в этом.

- И долго?

- Пока из Женя не вырастет п-полноценный бог.

- А потом?

- А потом он п-пойдет работать по специальности.

- Что, - не уместилось в голове у Ксе, - прямо так? После… всего?

- А как иначе? – Арья ссутулился. – У людей – карма, у богов – тоже… Матьземле, строго говоря, все равно. Но Россия – страна б-большая и немирная, линия б-божеств войны у нас в пантеоне старая и мощная, богиня притерпелась к ней и воспринимает как свою часть. Она чувствует, что из нее могут выдрать клок. Это… п-помнишь историю с поворотом сибирских рек? Она тогда взвилась так, что описать невозможно. Сейчас п-приблизительно то же самое. Но когда Жень повзрослеет и сможет пережить то, что с ним будут делать, ей станет д-действительно все равно. Останемся только мы, Ксе, а зачем нам это?

К трем часам ночи Арья отправил его спать: Лья приезжал в шесть. Ученик долго лежал с открытыми глазами и ловил едва слышный голос: Дед говорил по телефону. Потом Ксе опустил веки и стал ловить другие летучие сполохи, дуновения, тени – странную жизнь сознания Матьземли.

И как только шаман снова смог почувствовать богиню, сердце его заныло и замерло.

Она была далеко. Неизмеримо далеко, неслышимая, почти исчезнувшая из виду, точно как в тот единственный раз, когда он летел самолетом в Анапу и зарекся летать впредь. Ужасающая оторванность от жизни, отсутствие воздуха, абсолютный нуль; чувства беспомощного комка плоти, погибающего под смертоносным космическим излучением… Конечно, ничего плохого с Ксе тогда не случилось, он просто по-идиотски поступил, вызвав Землю с высоты в десять тысяч километров. Дед Арья летал туда-сюда преспокойно, полагая воздушный транспорт самым удобным и вполне безопасным: ему ничего не стоило попросить Неботца оберечь в воздухе крохотную жестяную ладейку.

А сейчас ученик Деда лежал в постели на четвертом этаже старого дома, который богиня считала своей частью; но от него, от шамана Ксе, она была так же далека, как от трансатлантического лайнера над океаном, как от спутника связи, как от – язви ее – международной космической станции.

Ксе сжал кулаки. «В стихию! – приказал он себе, восстанавливая в памяти интонации Деда. – Ксе, в стихию!»

Погружение оказалось мучительным – точно в самый первый, полузабытый раз.

…Земля покоилась: дремлющая, утемненная осенью. В ней засыпали деревья и насекомые, схватывалась льдом почва, замедлялось течение жизненных соков. Ксе долго переводил дух, успокаиваясь вместе с ней. Только окончательно отогнав панику и заполнившись равнодушием, он позволил прийти вопросам.

Все же он был умелым шаманом.

«Что со мной?» - подумал Ксе.

И ощутил вихрь.

Довольно нелепо было называть его «остаточным»; когда-то шаман ошибся, но ошибки не повторил. Вихрь ничуть не беспокоил Матьземлю, являясь ее нормальной частью, изначально чужой, а теперь столь же привычной, как мегаполисы обеих столиц или шахты угольных бассейнов. Сам вихрь тоже успокоился, уравновесился, возрос… и Ксе затягивало в него.

Не было ни угрозы, ни страха: вихрь не грозил поглотить, лишь увлекал с собой и кружил, заставляя чувствовать себя небесным телом, кометой, метеоритом, захваченным притяжением близкой звезды.

Шаман улыбнулся.

«Интересно, наверное, работать с антропогенным сектором, - подумал он, твердо намеренный заснуть в ближайшую минуту. – А может, это мне кажется с непривычки…» Еще он подумал, что будет трудно устоять на месте и не поддаться обаянию вихря, но он взрослый человек и инициированный шаман, и стыдно ему не удержать ситуацию под контролем. Дел-то – время от времени нырять в стихию; заодно и тренировка неплохая.

А вихрь решительно ни в чем не виноват. Ему всего пятнадцать, и даже нож-выкидуху он толком не решается пустить в ход…

Свалиться в сон Ксе не успел. Дверь тихо хлопнула, и в сумерках замаячил Дед Арья.

- Э… - только начал ученик, лихорадочно просыпаясь: а ну как стряслась новая дрянь.

- Ксе, - сказал Арья, воздвигшись над ним в темноте. – Т-ты лежи, не вставай, я быстро. Ты меня извини, я старый совсем. Я у тебя одну вещь забыл спросить. Т-ты когда на кухне за столом сидел и меня слушал – ты тогда пожалел о чем-то. О чем ты жалел?

- Ни о чем, - удивился Ксе.

- Не ври, - сухо приказал старик, и молодой шаман поежился по одеялом.

- Да так, ерунда всякая…

- Отвечай на вопрос.

Вздохнув, Ксе сдался:

- Я завтра на встречу выпускников идти собирался. В школу. Десять лет прошло, все такое, классная придет… Теперь не попадаю.

Арья потер пальцами подбородок.

- Она тебе нужна, эта встреча?

- Нет, - снова удивился Ксе. Подумал и добавил, - совсем не нужна.

- И п-поэтому тебе было так больно и обидно оттого, что ты на нее не попадаешь?

- Уй! - сказал Ксе. – Блин! – выпростал из-под одеяла руку и хлопнул себя по лбу. Хорош контактер, который делит необъяснимые ощущения на важные и неважные. «Это ж как дорогу переходить, - потешался над ним когда-то Дед. – От Феррари увернулся, от Бугатти увернулся, а от Запорожца не стал, потому – разве ж это машина?»

Арья засмеялся, расставив точки над «i», и отправился восвояси, тая во тьме как сон. Ворчание «что ж вы, молодежь, такие дураки пошли… ну совсем дураки…» стихло, и Ксе, наконец, уснул.

Спал он, по всем правилам шаманов сплетясь частью тонкого тела с сознанием Матьземли. Богиня покоила его; воцарялась кругом бескрайняя осень, медленно катящая к зимнему ледяному сну, плотный мир кутался в тишь, даже ночные машины, казалось, беззвучно проходили под гирляндами фонарей. Тонкий мир тоже спал, спал за стеной Жень, и неутихающий вихрь, упрямый дух подростка-нечеловека, безмятежно кружил над домом.

В этой нетрепетной тишине шаману снился кошмар.

Там не было ни преследователей, ни чудовищ; Ксе снились кумиры бога войны, огромные по-советски изваяния Неизвестного Солдата, держащего на руках маленькую девочку, вторичное воплощение Матери Отваги.

Девочка была мертвой.

 

 

Утром Ксе страдал.

Во-первых, он проспал два с половиной часа и был совершенно вареный. Во-вторых, Дед признавал кофе как вкусный напиток, но запрещал как допинг, а о более мощных энергетиках при нем нельзя было и думать. В-третьих, приехал Лья.

Шаман Лья был невыносимо компетентным человеком. В его присутствии у Ксе разыгрывался комплекс неполноценности. Даже Санд, на зависть успешный финансово, и тот скисал от льиного всеведения и все-предвидения. Вот и теперь Лья позвонил не от подъезда, а с соседней улицы, и сообщил, что вокруг дома стоят четыре машины, в каждой по два человека, водитель и пассажир, и все они чего-то ждут. Еще Лья подозревал, что упомянутыми дело не ограничивается, и предметно интересовался, будут ли стрелять.

Арья помянул Мать в разных видах. Потом сел на стул посреди кухни и задумался. Жень тем временем деловито перебирал свои вещи, всухомятку жуя кусок антикварной пиццы, найденной в морозилке Санда и разогретой. Невыспавшегося Ксе от запаха еды мутило.

- Одолжи, - неожиданно, даже не подняв головы, посоветовал Дед.

- Чего? – обалдел ученик.

- Нравится – бери, - продолжал Дед. – Куртку тебе все равно надо купить, а пока одолжи у Санда… потом вернем.

Божонок в коридоре облизал замасленные пальцы, швырнул на пол свой маскировочный пуховик и с удовольствием облачился в неярко-черную кожу; куртка оказалась ему длинновата, но в плечах – в самую пору. Затем Жень собрал в хвост буйные кудри и сделался безукоризненно мужествен.

- Значит, т-так, - резюмировал Арья, поднявшись. Ксе ужаснулся тому, какие черные тени залегли под глазами наставника. – Если доберемся до Льи, преимущество у нас будет – лучше и желать нельзя. Время п-помаленьку к часу пик движется. Нас Мать по дорогам гладенько проведет, а этим ребятам п-поблажки никто не сделает. Жрецы-безбожники, хе-хе.

- Если доберемся? – уточнил Ксе.

- Пока что преимущества нет. Жень!

- А! – отозвался божонок.

- Ты можешь мне сказать, сколько за дверью твоих жрецов?

- Только адептов, - ответил тот в смущении. – А их там нет. Там мусор всякий… может, даже просто менты.

- Но нам-то от этого не легче.

- Извините… - пролепетал Жень.

- Не извиняйся, - строго сказал Дед. – Если б ты был взрослый мужик, ты бы от них пятна на асфальте оставил. А т-ты пацан. Тебе помощь нужна. Мы обещали, и мы поможем.

Он опустил голову и с усилием сглотнул.

Ксе смотрел во все глаза. Он знал, что сейчас случится: сейчас Арья медленно обернется к нему и что-то скажет – что-то жуткое и терзающее его душу.

Арья обернулся.

- Ксе, - глухо произнес он и опустил лицо, первый не выдержав взгляда. – Ксе… Этому я не учил. Никого не учил и сам забыть хотел. Прости. Тебе придется… прямо сейчас.

Тот только кивнул. Ученик чувствовал настроение Деда и не спрашивал, что за умение ему предстоит перенять. Вихрь вокруг него тоже чувствовал – и плясал, пел, плескался от радости, потому что юного бога войны не пугала готовность к убийству. Люди, которые сейчас дышали, думали, ждали в засаде, не подозревая о том, что уже мертвы, были жрецами, и потому мальчик готов был визжать от счастья. Он даже чуть сожалел, что имеет другую внутреннюю природу, нежели шаман Ксе. Жень не умел убивать жрецов, но очень хотел научиться.

Арья медлил.

- Ксе, - выдавил, наконец, он, и лицо старика исказилось, - понимаешь, Ксе, ведь больше ничего сделать нельзя… не убежим мы от них… вообще отсюда не выйдем…

- Дед, - тихо сказал Ксе, - ты учи давай. Не оправдывайся.

Молодой шаман поднял руки ладонями кверху, и лихорадочно горячие кисти Деда накрыли их.

Чувство, знакомое с детства и драгоценное сердцу.

Чувство, не требующее слов.

- Понимаешь, - шептал Дед, – если б можно было ей объяснить… но она не понимает. Она не понимает полутонов. Все-таки попробуем, чтоб не насмерть…

Ксе стоял с закрытыми глазами, медленно покачиваясь по часовой стрелке. Когда Арья освободил его руки, ученик резко переменил направление движения и тут же очнулся.

- Пошли, - сказал Арья, заметив, что взгляд Ксе вновь стал осмысленным. – Я первый, Женька со мной. Из машины мы тебе просигналим. Не надейся, что пройдешь по моему следу легко. Лья наверняка видел не всех, и я всех не увижу.

- Есть, - по-солдатски отрапортовал Ксе.

- Нету, - мрачно ответил Дед. – Как-нибудь на досуге подумаешь, почему контактеров не берут в армию. Ну, до встречи.

Он положил руку на плечо застывшему у стены Женю и легонько подтолкнул божонка вперед.

Тяжелая дверь, обитая пахучей кожей, закрылась за ними, и Ксе рухнул в стихию – как метеорит, с неописуемой высоты падающий в океан.

…Сознание Матьземли казалось спокойным, но напряженным. Богиня, непредставимо огромная физически, обычно распределяла свой растительный разум по всей плоти, а сейчас ее мышление сосредотачивалось на крайне малом отрезке пространства; впору подозревать, что изо всего, происходящего на Земле, по крайней мере, в Евразии, главным было именно это. Несколько шагов от подъезда к машине, которые сейчас проходили великий старый шаман и маленький беззащитный бог.

Ксе чувствовал их ясно, как самого себя.

Он чувствовал также, частью самостоятельно, частью – впитывая мысли и действия Деда, людей, которые ждали. Жрецы ни секунды не сомневались в том, кого видят; двери машин открылись, подошвы ботинок коснулись асфальта. Четыре молодых неофита. Четыре водителя с милицейскими удостоверениями.

…Точно русоволосый внук подставил локоть дряхлому деду там, на тротуаре перед подъездом. Дед грузно оперся, виновато ворча и не подымая глаз. Вздохнул.

Ксе ощутил этот вздох как свой. На миг он стал старым, очень старым, опытным, могущественным и мудрым, но вместе с тем невероятно приблизился к смерти. Она, не первая и не последняя на пути его души, все же размягчила шамана, отняла беспечность и легкость, заразила тревогами. Все зная, все обдумав, решившись, Арья испытывал боль и страх.

Ксе сжал зубы.

Дед, точно в детстве, позвал его к себе, и ученик почти что стал им. Нахлынули воздух, холод и звук, поблекшие, как пропущенные через какую-то пленку.

- Мати, - величественно и строго сказал старик, крепко сжав руку потного от волнения Женя. – Возьми!

Она всколыхнулась.

Она поднялась ненамного, ровно настолько, чтобы исполнить просимое.

Потом опустилась.

Ксе видел, как тонкие тела вырвались из плотных – изодранные, ошалелые, окровавленные. Выход сопровождался вспышкой света. Потом свет померк, тонкие тела устремились своей дорогой, а плотные Земля ощутила частью себя и принялась растворять. Тел было три: остальные пережили удар богини, но более не представляли опасности.

Молодой шаман стоял, не двигаясь, пока в кармане куртки не загудел мобильник.

- Все п-понял? – устало и обыденно осведомился Дед. – Вперед.

Ксе окинул последним взглядом прихожую Санда. Оцепенение испуга пришло и ушло.

Он шагнул наружу и закрыл за собой дверь.

 

 

«Дед был прав», - подумал шаман спокойно, когда на него бросились в темноте подъезда и вполне профессионально вывернули руку за спину, заставив скрючиться в три погибели.

Дед Арья крайне редко оказывался неправ. Целых четыре машины – это слишком заметно, возможно, они должны были лишь отвлечь внимание от настоящих охотников. Но Деда непросто провести. Кроме того, Ксе точно знал: человек, держащий его в захвате – неофит или простой омоновец.

Это радовало.

С полным адептом бога войны могла бы не справиться и Матьземля.

…Матьземля. Она по-прежнему была здесь, рядом с ним, в нем, готовая откликнуться; шаман касался ее сознания, причащаясь высшему равнодушию. Слегка болели суставы заломленной руки, но это не беспокоило Ксе. Он был сильным шаманом.

Он верил в себя.

- Дернешься – убью, - предупредили его, леденя затылок чем-то тупым и круглым.

- Понял, - ответил Ксе. Он и не собирался дергаться.

- Ты из этой компании.

- Да, - спокойно сознался Ксе, ничего не уточняя. Он пожал бы плечами, если бы мог.

- Мы – группа захвата, - коротко сказал человек. – Нам нужен пацан. Он наш.

«Это жрец», - подумал Ксе. Рука начала затекать.

- Он опасен, - сказал жрец-боевик. – Хуже Басаева. Кто вы такие? Как вы с ним связались? Зачем он вам?

Шаман вздохнул – чужим вздохом. Дед Арья, которым его ученик по-прежнему на какую-то крохотную долю был, сожалел об этом суровом и деловитом, еще очень молодом человеке. Тот вел себя не как дорвавшийся до силовой работы контактер, а как солдат. Возможно, что он служил: в «горячих точках» способность к контакту с тонким миром у многих обостряется, и те, кого не заметили в детстве, с готовностью идут в жрецы... У жрецов не бывает пути назад.

- Меня зовут Ксе…

Впрочем, с шаманами та же история.

…Кажется, будто в груди у тебя спит птица. Крылья полурасправлены позади твоих ребер, голова находится над желудком; птица спит очень крепко, зарывшись клювом в пух на груди, и даже лапы ее расслаблены.

Но она просыпается.

Когти раздирают твои кишки, распрямляются крылья, проламывая ребра мощным ударом, клюв беспощадно бьет по центру груди, и голова птицы оказывается на воле. Это хищная птица. Ее зовут «готовность убить».

- …я шаман.

Ксе только что воспринимал эхо чувств Арьи, но самостоятельное переживание все же показалось слишком острым. Он стоял в наклоне, пронзенный ужасной птицей; голова закружилась, шаман пошатнулся, и жрец перехватил его крепче. Он не чувствовал опасности – Ксе был как тряпка.

«Мати, - подумал он, в мысли своей подражая царственному тону Деда Арьи. – Возьми».

Ей это было легко. Она всегда наслаждалась, делая это, наслаждалась не меньше, чем даруя новую мимолетную жизнь. Ей все равно предстояло взять эту плоть, пусть чуть позже, но так ничтожна была отсрочка пред миллионами ее веков…

За спиной Ксе забулькали и захрипели.

Бывший солдат продержался долго – дольше собственной жизни; Ксе пришлось разжимать его пальцы. Прикасаться к мертвецу было тошно. Когда второй, страховавший напарника выше по лестнице, покатился вниз, шаман чуть не заорал от страха. Только очередной нырок в стихию привел его в чувство: мертвые люди для Матьземли были лишь крохотной частью ее гигантского вечноживого тела.

Шаман вспомнил о Жене и прихватил с собой пистолет жреца.

 

 

Лья держал руль. Он просил богиню, и та расчищала путь; быстро все равно не получалось, но шаманская машина хотя бы ехала, а не стояла. Вокруг яснел бледный рассвет. Погода в ближайшие часы не обещала дождя, и уже оттого могла считаться хорошей. Сероватая облачная поволока кое-где расступалась, но небо в прорехах было таким же бледным и сероватым.

- Ничего хорошего, - едва слышно говорил Арья, вытирая лицо платком. – К-ксе правильно сказал: с полным адептом не справилась бы даже богиня. На то он и адепт. На одного Женьку этих бы хватило, а за нас п-примутся всерьез.

- Дед, - не отрывая глаз от дороги, скептически сказал Лья. – Я тебя очень уважаю. Я даже, наверное, ввяжусь в эту историю исключительно из чувства долга, как ученик. Но объясни мне, ради Матери, зачем нам все это?!

- Ради Матери, - лаконично объяснил Арья.

- А договориться нельзя было? Бла-бла-бла и все такое, но пятерых человек…

- Двух богов, Лья.

- Ч-чего?

Ксе немного позлорадствовал: самый компетентный шаман на свете выглядел выбитым из колеи.

- В конфликте две стороны, - сказал Дед. – Боги войны русского пантеона и их жрецы. И они никогда не находились в полюбовном согласии. В сорок пятом еще не было никакого жречества, а Афган… в общем, чего тут рассказывать.

- Все рассказывать, - хладнокровно потребовал Лья. – Я втемную играть не стану.

«Вот поэтому он и компетентный», - подумал Ксе и позавидовал.

Дед Арья возвел очи горе.

- Не играй, - предложил он. – Целей будешь. Довези нас только, как я и просил, а потом – свободен.

Ксе позлорадствовал вторично: Лья поперхнулся.

- Э, Дед…

- История эта нехорошая, - рассудительно проговорил Арья. – А упомянутый бог, между прочим, сидит у тебя за спиной.

Лья обернулся и пристально посмотрел на Женя. Жень вперился в него с видом снайпера, пристреливающегося по месту. Лья поежился.

- Смотри на дорогу, - велел Арья.

«Нехорошая», - повторил про себя Ксе и с трудом удержался от косой ухмылки: попахивало черным юмором. Когда нынешней ночью он, наконец, набрался смелости и стал выяснять, что именно сказал Деду Жень, то долго не мог осознать услышанное. Не укладывалось в голове. Ксе, мужчина, контактер и просто взрослый человек, отнюдь не был идеалистом, его мало что могло шокировать, а теперь и руки у него были в крови, пусть он всего лишь попросил об убийстве богиню… но до такого додуматься мог только сумасшедший.

Маньяк.

И идиот. Потому что пользы чудовищное преступление не приносило никакой.

Женю, пятнадцатилетнюю Мать Отваги, не просто убили.

Ее принесли в жертву ее отцу.

 

 

Он услышал это – тогда, на кухне – и подавился. Дед сосредоточенно пил чай, шевеля бровями в такт каким-то своим мыслям. В заоконной тьме, отгороженной стеклопакетом, завыла автосигнализация; звук был почти неуловим, но резанул Ксе по ушам.

«То есть как? – прокашлявшись, ошалело спросил он и невольно понизил голос. – Как? Зачем?! Дед…»

Старик пригладил седой пух, дыбом вставший вокруг лысины надо лбом. Потер пальцами веки, болезненно наморщившись.

«Дед, я не знаю, как конкретно жрецы работают, - торопливо говорил ученик. – Но это же шут знает что. Так не может быть. Это же абсурд полный!»

«Не части, - хмуро оборвал Дед; Ксе немедля заткнулся. – Я объясню».

И объяснил.

«Бывает просто еда, - сказал Арья. – Вкусная и не очень, сытная и не особенно. Бывает кофе и прочие энергетики. А б-бывает героин. Все это люди запихивают в себя, часто зря. Молитва и ритуал, п-просто мысль о божестве – это еда. Жертва любым п-предметом или растением – энергетик. Кровавая жертва – наркотик. Наркотики тоже бывают разной силы. Человеческие жертвы…»

«Запрещены», - машинально перебил Ксе и смутился.

«Конечно, - не обиделся Дед. – П-потому что если человека насильно колоть героином, ни к чему хорошему это не приведет. Думаешь, если б было иначе, юристы не нашли бы лазейки? П-почти во всех странах, где есть смертная казнь, приговоренных приносят в жертву: не пропадать же добру…»

Ксе внезапно ощутил крайнюю усталость. К ней примешивалась доля удовлетворения – от мысли, что когда-то, будучи еще младше Женя, сопляком, не знающим жизни, он сделал правильный выбор. Предпочел стихийный сектор антропогенному.

«Но иногда, понимаешь ли, очень надо, - кривил рот Арья. – Очень хочется надеть на бога ошейник. Чтобы «апорт!» и палка в зубах. А стало быть – к-какая там у нас статистика пропавших без вести? К-кто будет искать бомжа? Гастарбайтера? Беспризорника?.. Это вещь такая… нехорошая. Т-тайна похуже, чем доходы депутатов. Депутатам, п-по крайней мере, алтарей не возводят и алкашей на них не закалывают».

Иногда на Деда нападал поистине чернобыльский юмор.

Впрочем, шутка не удалась. Ксе некстати вспомнил о боге наживы и решил, что о том, как сильные мира сего взаимодействуют с ним, ему совсем не хочется думать.

Старый шаман, очевидно, вспомнил о том же и окончательно помрачнел.

И тут до Ксе дошло.

«Передоз, - прошептал он. – Женька сказал, его отец умер от передоза…»

Арья только вздохнул.

«У народов, практиковавших массовые человеческие жертвоприношения, богов не было, - лекторским тоном сообщил он. – Вообще. П-потому что они их топили, извиняюсь, как к-котят».

 

 

Лью кто-то подрезал: шаман дернулся и выругался. Почти в ту же минуту он выкрутил руль, сворачивая во дворы, и бросил сквозь зубы:

- Значит так, ребята. Либо вы мне объясняете, во что я… - он издал нечленораздельный звук, пока машина, только что не извиваясь, проскальзывала между мусорными баками, - во что я влип, либо.

- Что – либо? – Арья, завесив глаза бровями, глянул исподлобья в зеркало над головой Льи. Вид у старика сделался донельзя хитрый, и Ксе понял: Дед что-то затеял.

Лья зашипел.

- Либо вы пожалеете, - уверенно сказал он, сощурившись на учителя. В зеркале видны были только стальные глаза и часть темного «ежика» надо лбом, а в таком срезе Лья напоминал Агента ноль-ноль-семь.

- Это п-почему ж? – коварно осведомился Арья.

Лья притормозил у обочины, обернулся и стал напоминать Зайца из мультфильма «Ну, погоди!», возмужавшего и подавшегося в спецслужбы.

- Санд живет в элитном доме, - сказал он и улыбнулся, показав торчащие передние зубы. – В подъезде сидит консьерж и установлены камеры. Изображение с камер идет прямо в отделение милиции. Водилы в машинах были ментами. Тебя, Дед, опознать – как два пальца об асфальт. О том, куда ты сегодня летишь, и без того знали все, кому положено. Теперь ответь на простой вопрос: кто нас ждет в аэропорту?

Арья, ничуть не смутившись, пожевал губами и улыбнулся, собираясь ответить, но Жень его перебил. Божонок так и подпрыгнул на сиденье, едва не стукнувшись макушкой о потолок. Ксе пришлось вцепиться ему в рукав и применить силу, потому что мальчишка готов был выскочить из машины.

- Эй! – орал он шепотом, не решаясь поднимать шум. – Вы что… шаманы, блин… что вы сделали вообще?!

- Ти-хха! – раздельно взрыкнул Дед. – Сядь на задницу! боже мелкий…

- Они же адептов подняли! – скулил Жень.

- Ты знал, что их поднимут.

- А вы? Чего вы все?! Чего теперь будет?!

- Не паникуй, - добродушно сказал Арья; он отнюдь не выглядел встревоженным. – У меня самолет в пять часов.

- Ну и чего?! Какая нахрен разница, когда…

После чего Жень восстановил свою репутацию в глазах шаманов: замолк, сел ровно и, отдышавшись, спокойно спросил:

- А куда мы едем?

Ксе беззвучно смеялся. Они с Льей должны были одинаково хорошо знать учителя и его манеру общаться с учениками – и Лья наверняка знал, но был слишком жаден до информации, чтобы терпеть бесконечные хождения Арьи вокруг да около. Ксе в таких случаях просто ждал: рано или поздно Деду наскучивало болтать попусту, и тайное становилось явным. Лью мучила любая неясность, а потому он каждый раз начинал кипятиться, потешая старика и провоцируя новые забавы.

Сейчас Лья обреченно вздохнул и сказал:

- Совесть поимейте, коллеги. Подняли меня ни свет ни заря, запрягли Матьземлю убивать у меня на глазах – а я, между прочим, таких гитик не умею… посадили мне в машину отвлеченное понятие и кормите теперь сказочками.

- Я те щас дам отвлеченное понятие, дядя, - обиделся бог. – Щас по понятиям будет…

- Не хами дяде Лье, - навел строгость Дед; он смеялся. – Дядя Лья, к-куда бы ты сам сейчас поехал? А?

Лья задумался. Думал он долго и явно перебрал не один вариант.

- Не знаю, - наконец, сдался он. – За город разве что? Так там нас только повязать проще будет…

- Нет, - назидательно сообщил Арья. – Мы сейчас поедем обратно.

- Куда – обратно? – не без опаски уточнил Жень.

- В центр.

- Куда – в центр?

- В самый центр. Центрее некуда. Газуй, Лья.

- Уважаемый Лев Аронович, - желчно отозвался тот. – Разъясните мне, тупому, пожалуйста. Скока вешать в граммах. В какой центр вам надо.

- На Красную площадь, - торжественно объявил Арья.

Лья открыл рот и закрыл. Повернулся с видом смиренника и действительно тронул машину с места, медленно выводя ее из проулка. Ксе по-прежнему терпеливо ждал: по его ощущениям, оставалось недолго. Арья может трепать ученикам нервы максимум еще всю дорогу, но возле Манежа ему, так или иначе, придется расколоться. «Ладно, - обиженно бурчал Лья себе под нос. – Ладно…»

- Дед, - настороженно втек божонок, автоматически расстегивая и снова застегивая ремень на одолженной куртке. – А зачем нам площадь?

Старый шаман помолчал; прикрыл глаза, и улыбка стаяла с его лица.

- Мы поступим так же, как п-поступал ты: сделаем то, чего от нас меньше всего ожидают. Площадь нам низачем, Жень. Мы п-пойдем в Александровский сад. Смотреть на Вечный Огонь.

И Ксе встревожился – потому что божонок обмер, вжался в спинку сиденья, вцепился ногтями в обивку. Лицо Женя побелело, он закусил губу и мелко-мелко замотал головой.

- Я… дедушка, я не могу, - пролепетал он. – Я… не надо, пожалуйста. Только не туда. Я не могу.

- Это почему ж?

- Он… - Жень отчаянно зажмурился, - он – папкин…

- Ты теперь за папку, Жень, - грустно сказал Арья, глядя в окно на пролетающие машины. – Теперь – твой…

 

 

- Как ты себя чувствуешь?

- Странно, - честно ответил Жень. – Но вроде, порядок… Я раньше только через папку пробовал, впрямую никогда.

Они медленно шли по аллее сада, втроем: Дед, Ксе и божонок. Лья сидел в одном из уличных кафе и следил орлиным взором за диспозицией. Арья долго ерничал над ним так и сяк, но вторично вывести Лью из себя ему не удалось: тот получил вожделенную информацию и стал по-обычному невозмутим.

Дед рассказал ему далеко не все. Ксе предпочел молчать. В голове Льи сложилась логичная картина, ему должно было хватить. Вдаваться в жуткие подробности в присутствии Женя ни один разумный человек не стал бы. Кроме того, Ксе вышел из дома Санда не тем человеком, каким вошел, но отнюдь не хотел, чтобы кто-то разделил с ним метаморфозу. Шаман не убивал сам, успокаивал себя высшим равнодушием Матьземли, не испытывал шока, но мысли его навязчиво, снова и снова возвращались к подъезду, жрецам, холодному дулу, вздымающейся мощи богини и трупам. Деду каким-то образом удалось сократить количество жертв, просьбу же Ксе богиня исполнила просто… конечно, рядом с Арьей он салажонок, птенец, но он обязан понять, как повторить за учителем это воздействие.

Потому что повторять – придется.

Ксе отдал божонку пистолет; Арья не возражал. По тому, как Жень взялся за оружие, даже шаман, никогда не имевший дел с оным, понял, что рук надежней, чем руки этого подростка, непросто найти.

…По аллее они проходили в третий раз, неспешным прогулочным шагом, который и требовался сейчас; шли от вечной толпы возле ворот Александровского до входа в метро, поворачивали обратно. Поначалу Жень нервничал и старался не смотреть в сторону кремлевской стены, но быстро успокоился, поняв, что ничего страшного не происходит. Теперь он просто глазел по сторонам.

Дед молчал. Ему не пришлось объяснять ученикам, что такое Огонь.

Это знал всякий.

Истинные храмы, где проводятся ритуалы и стоят алтари, не предназначены для непосвященных. В них нет пустых украшений, они не красуются архитектурой, они зачастую расположены в бетонированных подвалах, потому что взаимодействие с тонким миром влечет за собой трансформации огромного количества энергии и чревато взрывами. Некоторые главные храмы засекречены и находятся далеко за городской чертой. Так безопаснее – и так проще прятать последствия запретных жертвований.

Но у бога войны есть алтарь, который доступен каждому. Это вышло без умысла; его возводили в ту пору, когда только начинались планомерные исследования тонкого мира, задолго до того, как появился первый профессиональный контактер антропогенного направления… С последней Победы основной ипостасью бога войны в пантеоне России стал Неизвестный Солдат.

В кумирне собственного главного храма Жень никогда не бывал; он не получал официальных жертв, и оттого оставался свободным и неуправляемым, но беспомощным. Дед Арья намеревался накормить пацана без затей – попросту поставив его рядом с алтарем.

- Вроде, порядок, - с улыбкой повторил Жень и встряхнулся всем телом, как мокрый щенок. – Папка говорил, это классно бывает, если по-нормальному.

- Ну и как, - поинтересовался довольный Арья, - классно?

- Угум.

Лья пил пиво и помахал им рукой. Вдалеке, у ворот, мелькнули пятна яркой белизны и многоцветье воздушных шаров: в сад приехали две свадьбы. Жень засмеялся.

- Классно…

Он даже порывался подойти вплотную, но Дед не дал. Так и стояли, глядя, на дальней аллее; почти невидимый на свету язык негаснущего пламени бился над железной звездой. Проходили гуляющие, шумела листва высоких деревьев, где-то хрипло ударялся в динамиках ритм песни-однодневки. «Все они небрежны и равнодушны, - думал Ксе. – Почетный караул ждет смену. Невесты с женихами думают о себе. Остальные просто так гуляют. Только смотрят, ничего больше…»

Это была правда.

А потом произошло чудо.

Маленькое чудо, которого вполне можно было ожидать, но настолько нужное, что по закону подлости его просто не могло случиться. Может, сама богиня удачи услышала крик Матьземли и сумела утаиться от собственных жриц, помогая маленькому сородичу – потому что шли от Исторического музея, гуськом, старомодно держась за руки по двое и стараясь не отставать, тихие немосковские дети с серьезными лицами. Целый класс приехал на экскурсию в Кремль. Они миновали фонтаны, опасливо косясь на толпу, и остановились перед мемориалом. С аллеи не было слышно, что говорит экскурсовод, но дети слушали его, слушали и смотрели – более строгие, нежели скованные среди огромной страшной столицы – смотрели и слушали, думали и чувствовали, пытались представить, как это было и где, когда и почему, что за человек навеки лег здесь, что он думал, решаясь на смерть… Под конец одна из девочек, должно быть, особо ответственная отличница, на подгибающихся ногах шагнула вперед и положила на камни гвоздику.

Женя повело. Он зашатался, тихо поскуливая, и повис на руке Ксе.

Шаман подхватил божонка и прижал к себе, надеясь, что жест сойдет за дружеское объятие; а то и за братское сойдет – пришло в голову, что они могут показаться родичами, сущие дед и два внука…

- Ой-й… - стонал Жень, - бли-ин-н… я щас сдохну…

Арья неуклюжим движением обогнул их, загородил Женя с другой стороны, и безжалостно выкрутил богу ухо. Тот взвизгнул.

- Возьми себя в руки, - сурово велел Дед. – Тоже мне…

Жень послушно начал тереть ладонями виски, отчаянно шепча: «Щас-щас-щас… Это ничего. Это я отвык. Это я умею, это фигня…»

- Тише, не крутись… - пробормотал Арья неразборчиво, точно у него заплетался язык. - Ох ты ж сопля…

«Не в его возрасте такие кренделя выписывать, - скорбно подумал Ксе и вспомнил, что Дед ни часу не спал ночью, а с вечера был плох сердцем. – Чтоб тебя, дурака старого! Бессонливый он… Что я делать буду, если вы оба на мне повиснете? Тут не то что люди, тут толпы ходят! Лья, дери тебя!.. где ты?»

- Сопляк… - продолжал старик, болезненно поматывая головой, словно его мучила заноза внутри черепа. – От огня поплыл, от цветка поплыл… Ксе!

Тот вздрогнул.

- И вот ему! – Арья грозил скрюченным пальцем и казался пьяным, - ему бы кровавую жертву вкатили… тыц… по полной…

Ксе стиснул зубы. Что-то он когда-то читал про такое… Легче всего предположить, что Деду плохо от чуждой энергетики, от высоких концентраций антропогенных сущностей на квадратный метр тонкого пространства, от постоянного контакта с богиней, которую он на протяжении всего нескольких часов уже с полдюжины раз просил…

Но есть и другой вариант.

Дед стар и измучен.

У людей бывают инсульты.

От кафе уже торопился Лья. Ксе одарил его свирепым взглядом, пытаясь удержать учителя на ногах так, чтобы это не выглядело подозрительным; беспокоясь об Арье, он нечаянно выпустил божонка, но соображалка у Женя работала – он, пугающе завалившись вперед, переступил, повернулся и просто плюхнулся на узкий бордюр, напоминая неформального подростка, вздумавшего посидеть на траве…

И взмыленного Лью отрезали от них ментавры.

 

 

На громадных лоснящихся лошадях ехала конная милиция Александровского; один ментавр был девушкой, второй – вовсе непонятно кем. Крупные пластмассовые амулеты болтались по бокам лошадиных морд, те же знаки белели на черных жилетах всадников: символы бога власти.

- С вами все в порядке? – спросила девушка. Неопределенный спутник оглядывался.

Ксе напряженно улыбнулся.

- Да вроде бы…

- А что? – все еще крутя головой, спросил второй ментавр неопределенным голосом.

- Мы, блин, по «горячей собаке» съели, - соврал с газона Жень, очень натурально держась за живот. – Дрянь какую-то в них пихают, гады… блин.

- Да уж, - вздрогнув, глухо сказал Арья над плечом Ксе. У того мурашки побежали по коже.

- А-а, - ответили ментавры. – Сортиры там.

И уехали в указанном направлении.

Дед шумно выдохнул, ткнувшись лбом в плечо ученика. Снова. В третий раз так же, выверенным, ровным, глубоким выдохом. Тем временем Лья, все еще серый от нервного напряжения, шагнул мимо них к Женю, поднял божонка с травы и по-хозяйски взял под руку. «Ты… блин… поаккуратнее, - донеслось до Ксе недовольное ворчание, - меня тошнит, между прочим…»

- Ох… - Арья, наконец, поднял лицо и бледно улыбнулся. – Ох, Мать… я уж д-думал, все.

- Лья, - сухо окликнул Ксе, - Деду в больницу надо.

- Дурак, - с нежностью сказал Арья. – Я т-тоже д-дурак. Я п-поздоровее тебя буду…

- Дед!

Тот засмеялся, потрепал волосы Ксе безукоризненно твердой и легкой рукой, и сообщил на ухо:

- Девки-то – трансляторы.

- Какие девки? – не понял Ксе. – Милиционерши?

- Они, они. Пойдем-ка и вправду отсюда, Лья, Жень, д-догоняйте. Жень, т-ты там как? Ну и хорошо, и хватит т-тебе на сегодня… Девки эти – формально не жрицы, никаких п-посвящений не имеют и через стихию не читаются, но по функции они, к-когда на дежурстве – кумиры храмовые… Амулеты видел? Они, девки эти, вызывают, концентрируют и транслируют мыслежертвы богу власти… А я через стихию смотрел, да еще не куда-нибудь, а на т-тебя, Женька, и т-тут… вдруг… шваркает мимо еще одна ан… антропогенная сущность. Которой мы с вами сейчас встаем костью в горле. Ох…

- Пора валить, - заключил Лья.

Ксе разглядывал безупречно ровный асфальт, думая, что бог власти должен находиться в том же положении, что и бог наживы. Хотя вполне вероятно, что жрецы тут ни при чем. Жречество – это часть власти, а они идут против жречества, и значит, гнев бога на них. «Вот не было печали», - уныло подумал шаман. Остается только уповать на Матьземлю, надеясь, что стихия сумеет отстоять собственные желания. Ее воля старше и всяко могущественней, но ситуация определенно малоприятная…

- Лья, - сказал Дед Арья, - куда им теперь? Долго п-прятаться не надо будет. Ночь, две, максимум т-три.

Ксе внутренне улыбнулся. Дед всегда знал, кого на какой участок лучше ставить. Теперь ясно, что он замышлял, подзуживая Лью и затаскивая его в эту историю. Ксе подозревал, что еще не раз и не два Лье будут задавать этот вопрос – куда ехать и где прятаться.

Не найти человека компетентней шамана Льи.

«Так ему и надо», - подытожил Ксе и впустил улыбку в глаза. На него настороженно и с надеждой смотрел Жень – на него, а не на мудрого Деда или изощренно-умного Лью – и потому Ксе чувствовал ответственность за божонка. Ответственность лежала на всех, принявших просьбу великой стихийной богини, но Арья и Лья только рассчитывали и планировали, а Ксе должен был еще успокаивать. Ободрять.

Почему-то он был рад этому.

Жень улыбнулся ему – в ответ.

Лья думал.

- Если дня на два, то можно на мою старую площадку, - сказал он. – Там ремонт будет, а пока она пустая стоит. Ночевать, в принципе, можно.

- Ладно, - удовлетворенно ответил Дед.

И Ксе вздрогнул, потому что закончил Арья словами:

- А вам в метро.

- Ч-чего?

- Улетаете, да, дедушка? – посопев, спросил Жень.

- Ага. – Арья обернулся и потрепал бога по макушке. – Ты не волнуйся. С тобой Ксе останется, и Лья поможет. Так, Лья?

Тот пробурчал что-то неразборчивое, но интонации учителя не позволили отступить.

- Сволочи вы, - сдался Лья. – Ну, только попробуйте влипнуть… свалю и глазом не моргну. Совести у вас нет? так у меня тоже нет… учтите…

Жень подмигнул Ксе и солнечно улыбнулся.

 

 

Лья работал по той же специальности, что и Ксе, только в другой фирме. Занимались они поддержкой старых объектов – зданий, строившихся до второй половины шестидесятых, без всякого представления об энергетических контурах, крохотных капиллярах огромного тела Матьземли. Ксе перенастраивал жилые дома: те, в которых людям по необъяснимой причине делалось муторно и тоскливо, где у здоровых родителей рождались больные дети, где слишком многие спивались или садились на иглу. Дело это было несложное и позитивное, Ксе оно нравилось. Лья работал по большей части с памятниками архитектуры и, будучи в подпитии, матерно клял комиссию по их охране. По его словам, из того, что строилось полтора века назад вкривь и вкось на собачьих костях, большую часть можно было только снести, но каждый приказ о сносе приходилось выбивать с кровью. Остальное, хочешь – не хочешь, а выправляй и отлаживай. Впрочем, Ксе подозревал, что за рекомендацию снести памятник и построить на его месте современный, тщательно настроенный торговый центр сотоварищу просто больше платили.

Отчего, вероятно, у него и имелось две собственных площадки. У Ксе, к примеру, не было ни одной; для того, чтобы в спокойной обстановке погулять по тонкому миру и после работы привести себя в резонанс со стихией, приходилось выкручиваться по-всякому.

Старая и подлежащая ремонту площадка Льи располагалась в квартире на первом этаже кирпичного дома. От метро до нее было минут пять ходьбы. Поездка в метро обошлась без приключений; иного Ксе и не ждал – Матьземля могла по-разному относиться к происходящему на ее поверхности, но у себя внутри ничего противного своей воле не допускала. Шамана всегда изумляло, как метростроевцы тридцатых ухитрились не допустить ни одной серьезной ошибки в согласованиях. Иначе как чудом назвать это было нельзя.

Опамятовавшийся и повеселевший Жень радостно ухмылялся. Зубы у него были сверхъестественно белые и ровные – тоже, наверное, от божественности. Сначала Ксе рассказывал ему про Деда и свое обучение, потом Жень пустился вспоминать, как папка возил их с сестрой в танковый музей в Кубинке. Вылилось это в упоенный монолог бога войны о танках, БэТээР, БээМПэ и их ТэТэХа, который безнадежно штатским шаманом слушался вполуха с легким страхом.

На выходе из станции Жень замер возле киоска с газетами. Ксе не стал торопить его, в очередной раз повинуясь интуитивному чувству правильного.

- Ксе.

- А?

Божонок помялся, хмурясь.

- Ксе, у тебя деньги есть?

- Есть чуток. А что?

- Дай, а? Пожалуйста.

Шаман пожал плечами и только спросил:

- Сколько?

Жень бросил стремительный взгляд на витрину киоска, посчитал в уме и ответил.

- Сто сорок рублей.

Ксе без лишних слов достал бумажник.

Интересовала Женя, как оказалось, отнюдь не печатная продукция. Над прилавком с нею располагались полки разной дешевой мелочи: ручки, карандаши, нитки и наушники, женские заколки и детские игрушки. Женю понадобились зачем-то два игрушечных меча из пластмассы, настолько некачественной, что с новых, нераспакованных вещиц уже облезала краска. Божонок разорвал хрусткие пакеты и с довольным видом зажал игрушки локтем.

Ксе ничего не сказал. Невооруженному глазу было видно: Жень знает, что делает.

Надо – значит надо.

 

 

Из припаркованной на углу иномарки смотрела на прохожих белокурая, похожая на эльфийскую королеву женщина с холодным высокомерным лицом. Смотрела долго, и сосед ее начал уже проявлять нетерпение, когда жесткий рот королевы разомкнулся:

- Рискнете?

Голос у нее был такой же холодный и немного металлический, как взгляд.

- Разве есть риск? – опечаленно спросил мужчина.

- Этим утром, - размеренно проговорила женщина, - при невыясненных обстоятельствах погибли пять неофитов.

- Поэтому здесь я.

Льдистые глаза королевы обратились к говорящему. Полный адепт бога войны был высоким, плечистым и совершенно бесцветным, точно с его лица потусторонним ластиком стерли все запоминающиеся черты.

- А мне, напротив, делать здесь больше нечего, - все так же медленно сообщила женщина. – Я закончила свою работу. Так?

- Так.

Адепт, не сказав больше ни слова, вышел и захлопнул дверцу автомобиля. Снежно-синий эльфийский взор снова застыл, на этот раз упершись ему в спину: жрец уходил по прямой.

- Варвара Эдуардовна? – тихонько окликнул шофер спустя пару минут. Он не оборачивался, в голосе его не слышалось удивления: он давно знал, и с кем имеет дело, и как именно следует вести такие дела.

- Все в порядке, - после недолгого размышления отозвалась женщина. – Едемте. Мне пора.

Машина мягко тронулась с места.

 

 

Район был старый, уютный: приглушенные тона кирпичных стен, деревья, поднимающиеся над двускатными крышами, детские площадки, деревянные скамьи со столами – из грубо выпиленных досок, как не делают больше… Даже человек, напрочь лишенный способностей к контакту, почувствовал бы, что здесь хорошо. Шаман вдобавок понимал, как именно хорошо, почему, и какая от этого польза. «Лья, собака такая, неплохо устроился», - с улыбкой подумал Ксе. Необычайно компетентный шаман Лья мог многое себе позволить даже в плане жилья в Москве, но место для площадки выбрал в ветхой «хрущобе».

…потому что район был чудом. Еще одним невероятнейшим озарением, вроде раннего метро. Небогатые типовые домишки встали здесь «песней жизни», идеальным согласованием, какого редко добиваются даже высокооплачиваемые профессионалы.

Ксе как раз думал, что где-где, а здесь «хрущобы» не снесут еще очень долго, когда опередивший его божонок повернул за угол.

И метнулся назад.

Ксе резко вдохнул: по спине точно ссыпалось ведро мурашек. «Началось», - скользнуло по краю сознания, и хотя шаман еще не видел, что именно началось, догадаться было несложно.

Их ждали.

Как, кто подслушал совет Льи? За ними следили в подземке? Жрецы нашли Женя по следу ауры? Ксе не знал. Пальцы его сами собой нырнули в карман и до боли стиснули выданные Льёй ключи. Что за дрянь сегодняшний день, не задался с самой ночи… Шаман зажмурился. Неужели снова придется взывать к Матьземле? Он сегодня уже взывал, ему уже хватило, на всю жизнь хватило! На мгновение Ксе задумался о том, как станут развиваться события, если уже сейчас обстановочка дрянней некуда – и усилием воли отогнал эту мысль.

Он был шаманом.

Он умел действовать быстро.

Когда Ксе открыл глаза, Жень смотрел на него и улыбался. На лице бога шаман успеть повидать разные улыбки – робкую, задиристую, беспечную… но этой он прежде не видел. Жень просто-таки сиял, и от недоброго его веселья страх, который Ксе успел преодолеть в себе, вернулся и окреп, сделавшись предчувствием неизбежной беды.

Ксе не стал задавать вопросов. Он сосредоточился и обратился мыслями к Матьземле. Позвал ее.

И не услышал.

…он был заперт. Заключен в непроницаемый кокон, стенки которого в бешеном темпе вращались, бледно искрясь от напитывавшей их энергии; они были полупрозрачны, и Ксе видел жуткие протуберанцы, которые стремительно выбрасывал и вновь втягивал в себя вихрь. Кокон, внутри которого находился шаман, был не центром смерча, а лакуной, крохотным островком покоя, сотворенным для Ксе вблизи истинного центра, но чем дальше, тем хуже становилась видимость, и настоящих размеров вихря шаман оценить не мог, тем более, что не мог, как обычно, сравнить его с беспредельным телом стихийной богини. Он понимал только, что вихрь огромен, по-настоящему огромен и полон дикой грозовой мощи, готовой вырваться и сокрушить…

Шаман вынырнул из стихии, как из бассейна – насквозь мокрым от пота. Божонок по-прежнему смотрел на него и улыбался, теперь уже с долей гордости.

- Жень, - хрипло проговорил Ксе, заставляя себя стоять прямо. – Жень, пошли отсюда.

- Куда? – Шаман сам изумился, когда божонок действительно подошел к нему.

- Обратно. В метро.

- Зачем? – Жень лукаво прищурился.

- Ты же видел.

- Что?

- Кто… - Ксе проглотил вязкий комок слюны. – Кто – там? Кого ты там за углом увидел?

- Жрецов, - с готовностью ответил Жень и солнечно заулыбался.

- Адептов?

- Угу.

Ксе без лишних слов сграбастал его за рукав и потащил за собой. Он имел сказать богу нечто по поводу его несмешных шуток: Ксе не сомневался, что силу, которую он увидел, Жень отлично контролирует и не дает шаману ощутить родную стихию нарочно, из каких-то своих соображений. Ксе не представлял, какие соображения могут иметься у неуравновешенного подростка, но все яснее понимал, в насколько опасном положении оказался, и оттого внутри нарастала злость. Богиня просила позаботиться о пацаненке – хорошо, это долг шаманов, и Ксе согласился, и Дед Арья принял на себя часть груза, и Лья обещал помочь. Но если этот пацаненок будет вот так выступать…

Впрочем, проводить разъяснительные беседы следовало где-нибудь в спокойном месте.

- Ксе, - слегка задыхаясь, окликнул Жень.

- Помолчи.

- Ксе!

Шаман только резко выдохнул, почти зарычав.

Бог рассмеялся и стал на месте.

Ксе в ярости на него воззрился. Сдвинуть упершегося Женя силой было не проще, чем фонарный столб, потому он и не пытался, но…

- Ксе, пусти меня.

- Придурок мелкий, ты ведь…

- Да пусти же, - буднично попросил Жень. – Я их убью.

И наклонился подтянуть шнурки на кроссовках.

…Ксе стоял как пыльным мешком ударенный. Ему отчаянно хотелось, чтобы здесь сейчас каким-нибудь чудом появился Дед. Иные ценные идеи осенять не желали. Божонок определенно нуждался в очередном сеансе выкручивания ушей. Ксе не умел обращаться с детьми, тем паче подростками, а перед капризами пубертатного бога был совершенно беспомощен.

- Смотри! – горделиво велел мальчишка.

Шаман пошел за ним как баран на веревочке; он думал что-то сердитое, но толком даже выругаться не мог.

…вот – жрецы. Не какая-нибудь мелкота – адепты. Двух дней не прошло с тех пор, как божонка судорога свела от ужаса, стоило ему заподозрить жреца в Ксе. Только этим утром Дед Арья ради просьбы Матьземли и жизни Женя пожертвовал своей совестью. А нынче время послеобеденное, и Жень требует, чтобы Ксе смотрел; ни дать ни взять стишок собирается читать с табуретки…

Шаман нервно хихикнул.

Жень отпустил его руку.

- Ты боишься, что ли? Не бойся.

- Стрелять будешь? - не в силах согнать с лица косую ухмылку, предположил Ксе. Ему происходящее казалось каким-то ирреальным: «Этого на самом деле нет, потому что так не бывает…»

- Нет, - задумчиво сказал Жень, щупая пистолет под курткой. – Патронов мало. Беречь надо.

- А… чтоб тебя, - выдохнул Ксе. – И что ты собираешься делать?

Бог улыбнулся.

- Я же сказал – смотри.

 

 

Кажется, будто медленно, без сомнения и боязни, погружаешься в теплую воду; она смыкается над твоей макушкой, лаская кожу течением и переплеском, и ты, человек, вдруг научаешься дышать как рыба, забывая о последней преграде между тобой и водой…

Дед Арья настоятельно рекомендовал родителям шаманят хотя бы раз свозить детей на море. Ксе бывал там и до первого погружения в тонкий мир; ощущения действительно оказались похожими, и он радовался тому, как легко и приятно учиться… С тех пор Ксе делал это тысячи раз.

Сейчас он этого не сделал.

Ксе, шаман, не погружался в стихию.

Но очертания предметов стали расплывчатыми, словно взгляд затуманивала могучая аура Матьземли. Но вокруг человеческих фигур забрезжили синие контуры. Но потеряло прозрачность небо, став великим стихийным богом, и неторопливые молнии потекли от него к Земле, как струи дождя. Но вихрь, яростный и стремительный, поднялся, достигнув самого небосвода, и загорелся тяжелым светом.

И Ксе увидел центр вихря.

Жень стоял, разведя в стороны руки с пластмассовыми мечами, на губах играла мечтательная улыбка. Ксе не мог объяснить, что божонок проделывал с собой, он просто не знал, на что Жень способен. Страшноватый приступ ясновидения проходил, мир вокруг шамана вновь становился нормальным, плотным, и Ксе только помнил, что тонкое тело бога формировало какую-то другую фигуру, отличную от собственной жениной.

Подросток рассмеялся и пошел вперед.

Ксе разрывался между нежеланием, назло гаденышу, смотреть и чувством за него же, гаденыша, ответственности. Последнее пересилило, и шаман заторопился за Женем, проклиная все на свете и пытаясь сосредоточиться для нового обращения к Матьземле. Если случится что-то нерадостное, воззвать к ней придется, хочет этого божонок или нет... впрочем, если что-то действительно случится, возражать он уже не сможет. Шаману стало тошно от этой мысли.

…Качели, песочница, нестройно стоящие гаражи-«ракушки», деревья, асфальт, подъезд – Ксе не знал, тот ли, к которому они шли, но те, кто встречал их, точно знали – тот. Их было всего трое, или Ксе заметил троих… потом еще троих, чуть дальше, но среди тех не было адепта. Ксе сам удивился, как сумел его распознать.

Вполоборота, засунув руки в карманы, стоял у подъезда бесцветный мужчина в черном пальто.

В десяти шагах от него замер Жень.

 

 

4.

 

Аня взяла ключ от лаборатории, в которой обычно работал Ящер, и, мало не пританцовывая, повела за собой унылого Даниля. Они поднялись на второй этаж, пересекли здание, миновали переход во флигель, нависший над небольшим палисадником, и спустились. Даниль включил свет.

Накурено было страшно. Пахли столы, стены и потолок. Лаунхоффер отсутствовал две недели, но до того, случалось, просиживал здесь ночи напролет, занимаясь собственными, непостижимыми для среднего ума проектами. Это было его логово, и как положено, оно хранило запах хозяина.

- Он скоро придет, - сообщила ликующая Аннаэр то, что и без того было известно всякому. – Это из страны в страну через совмещение точек не ходят, чтобы люди не волновались, а по городу он сейчас… может, даже прямо здесь появится!

«Не появится», - угрюмо подумал Даниль, но ничего не сказал. Во-первых, ему не хотелось поддерживать разговор о Ящере, а во-вторых, он знал, почему Эрик Юрьевич не шагнет из шереметьевских терминалов в уют своей берлоги напрямую, а выйдет на соседней улице, пройдет пешком до дверей института и направится во флигель той же дорогой, что и они.

Он хочет встретить Ворону.

Аннаэр не будет приятно это услышать.

Данилю, откровенно говоря, тоже хотелось встретить Воронецкую, но не посчастливилось – у нее еще не закончилась лекция. Ящер-то точно подгадает… Никакого дела у аспиранта к профессорше не имелось, просто на ту бывало приятно посмотреть. Настроение поднималось от встречи с нею, а в этом Даниль сейчас нуждался особенно остро. От Вороны, вроде как от Эрдманн, шло наваждение, только у нее оно было светлым и сбрасывалось легко.

Ворона все делала очень быстро – ходила, говорила, думала. Еще она очень быстро все на свете забывала – но и вспоминала мигом, оставаясь выдающейся ученой, конечно, в тени грандиозных «Ла-Ла», Лаунхоффера с Ларионовым, и все-таки крупной фигурой… Даниль невольно улыбнулся, представив, как она бежит по коридору, крыльями расплескав черную шаль, а Ларионов, ректор, сердито кричит ей вслед: «Опять все проворонила, горе луковое!» Это значит, Ворона снова забыла сдать календарные планы. Она уже пятнадцать лет, с самого основания МГИТТ, каждый год забывает это сделать.

Она налетит на тебя, быстро-быстро заморгает и ласково засмеется, жуть как похожая на ворону из-за дурацкой своей шали. Зря она так любит черный цвет. Волосы черные, сама костлявая, ни дать ни взять смерть – косы не хватает.

У Вороны водянистые глаза, асимметричное лицо, слишком маленькие кисти рук и одно плечо выше другого.

Она невероятно прекрасна.

…Мысли о Вороне возымели эффект: Даниль несколько повеселел. Он сидел на подоконнике и смотрел на увядшие цветы в палисаднике под стеной; дальше стлался заасфальтированный пустырь, поднималась чугунная решетка со скупым кованым узором, а сквозь нее был виден кусок главной лестницы, гранитные темные ступени, засыпанные желтой листвой. Аня возилась с проводами, подключая к локальной сети оба ноутбука, свой и данилев. Генераторы Т-энергии уже гудели, изумрудно перемигиваясь огоньками, над демонстрационным котлом поднимался бледный кольцевой контур. Несколько минут Мрачная Девочка следила за ним, оценивая на глаз равномерность насыщения, удостоверилась, что все в порядке, и подошла к Данилю.

- Сколько времени?

- Полшестого.

- А Эрик Юрьевич уже давно прилетел, - полуудивленно сказала Аннаэр и добавила мечтательно: - Он придет раньше?

- Нет, - Даниль вздохнул, уставившись на далекую лестницу. – Он придет как всегда. Без пяти.

И, опровергая его слова, мелькнула за черными прутами решетки высокая фигура в светлом плаще.

Манера руководителя одеваться не одному Сергиевскому действовала на нервы, особенно с тех пор, как ее начали подхватывать те и эти, превратив надменную иронию в тупую моду. Моду объясняли высшими соображениями. Конечно, создавать телу комфортную температуру, используя для этого исключительно собственную тонкую энергию, действительно было сложно, для этого на самом требовалось достичь определенного уровня, а длинные развевающиеся плащи и впрямь смотрелись царскими мантиями, особенно на почти двухметровом широкоплечем Ящере… тот, впрочем, под плащом носил мышиного цвета свитер и старые джинсы, и обезьянничающих игнорировал. Зачем оно все сдалось изначально самому Ящеру – вот что оставалось загадкой. Об одежде он думал меньше всего, наверно, даже меньше, чем о реакции окружающих.

Даниль носил «лаунхофферский» плащ. Манипуляции с температурой ему были не сложнее, чем с ложкой и вилкой, а при градусах этак минус десяти весьма приятно оказывалось ловить на себе опасливо-изумленные взгляды.

…Аннаэр тоже заметила явившегося профессора – и просияла.

- Эрик Юрьевич!

Это было так отвратительно похоже на счастливый визг, что, скорее всего, им и являлось. Даниль испустил безнадежный вздох, почувствовав себя осликом Иа-Иа.

- Он тебя не слышит, - заметил со сдержанным раздражением.

- Слышит, - уверенно сказала Аня, неотрывно глядя туда, где только что мелькнул предмет ее грез.

«Тем хуже», - мрачно подумал Даниль. У Ящера такие бездны терпения, что кажется, будто его вообще не трогает происходящее вокруг, но так только кажется. Однажды А.В. Эрдманн нарвется. Данилю совсем не хотелось это себе представлять. Аня ершистая только от беззащитности, выпускает иголки, чтобы не было видно, какая тонкая под ними кожа. А если у Лаунхоффера однажды кончится терпение, то последствия будут страшны.

Сергиевский пожал плечами и хмыкнул:

- Ну тогда молись, чтобы его на лестнице ректор не встретил. Опять полчаса ругаться будут.

Аннаэр закусила губу. Даниль скривился, поняв, что она восприняла его слова как совет.

- Ладно, - решительно объявила Мрачная Девочка, повернулась и исчезла.

«Совместила точки и выскочила у него под носом», - подумал Сергиевский, скорбно качнув головой. Для того, чтобы это определить, не требовалось анализировать шлейфовый элемент ауры и считать показатели – и так все было ясно. «Она будет идти до лабы вместе с ним. Она счастлива», - аспирант спрыгнул с подоконника и с хрустом потянулся, сцепив за спиной руки в замок. Скорчил рожу.

- Как я счастлив, что ПэЖэ с нами, - раскачиваясь с носка на пятку, желчно бормотал Даниль. – Три раза «ку» великому человеку… Там на экране твой любимый герой, он самый лучший Ящер на свете… зачем вы, девушки, рептилий любите…

И, продолжая цитировать что попало, он направился следом за Аннаэр.

 

 

Картина картин: по сумрачным коридорам МГИТТ проносится Ящер, бледноокий и страшный, и, не поспевая за его размашистым шагом, торопится следом девочка Анечка, влюбленная в гения.

«Куда идем мы с Пятачком – большой-большой секрет».

Даниль не был склонен к романтике, в романтических положениях он скучал, язвил или злился. Язвить нравилось больше, потому что давало иллюзию контроля над ситуацией.

Он соврал, упомянув ректора. На лестнице Лаунхоффер собирался встретить Ворону, а если Ящер что-то собирался сделать, помешать ему мог только незапланированный конец света, и то не факт. Поэтому сейчас Сергиевский торчал на лестнице пролетом выше руководителя, на площадке стояла Мрачная Девочка и старалась слиться со стеной, а по холлу этажа наперерез поднимающемуся Лаунхофферу летела Алиса Воронецкая, и края ее шали мчались за ней вороньими крыльями.

- Добрый вечер, Алиса.

- Эрик! – изумленно воскликнула она, остановилась и уронила шаль. Быстрым движением подняла, натянула на неровные плечи и поинтересовалась: – Что ты здесь делаешь?

Тот помолчал. Он стоял на несколько ступенек ниже Вороны и потому лица их находились на одной высоте. Даниль подумал, что у них одинаково светлые глаза. Матерщинник Гена как-то сказал, что переглядываются Ящер с Вороной в точности как Штирлиц с женой; глаза у них и вправду были говорящие.

- Я здесь работаю, - насмотревшись на коллегу вдосталь, уведомил Лаунхоффер. – Иногда даже живу.

Ворона в волнении спрыгнула на ступеньку вниз.

- Ты же уехал.

- Я приехал обратно, - склонив голову, величественно изрек он.

- А, - кивнула Алиса. – Даня-Аня, привет!

И ускакала вниз по лестнице. Эрик долго смотрел ей вслед, через лестничные пролеты, но она не обернулась.

Аспирантка Эрдманн стояла у стены истуканом.

- Пойдемте, Анечка, - оборотившись к ней, сказал Ящер почти ласково. – Давно ждете?

Та вздрогнула, хватанула ртом воздух и отчаянно заморгала.

- Эрик Юрьевич, я…

Он уже уходил, и ей пришлось почти бегом его догонять.

- Здравствуйте, Алиса Викторовна, - нежным шепотом сказал Даниль вслед Вороне, прежде чем двинуться обратно во флигель.

Все-таки приятно было на нее посмотреть.

 

 

Ящер вошел.

Зрелище было почти мистическое, потому что с появлением хозяина лаборатория начинала жить собственной жизнью. Лаунхоффер, помимо многого другого, занимался моделированием тонких тел, и в процессе экспериментов населял пространство вокруг себя неописуемым количеством сущностей, самой безобидной из которых была душа его компьютера. Идею души Ящер почерпнул из «Понедельника» Стругацких, о чем неизменно вспоминал, будучи в добром расположении духа.

Даниль надеялся, что по крайней мере видеть способен весь выводок лаунхофферского полтергейста, потому что функциональность отдельных особей даже для аспиранта оставалась загадкой. О предназначении некоторых ему было страшно задумываться. С Аннаэр он на эту тему не заговаривал, именно потому, что та писала диссертацию о технике создания искусственных тонких тел и их применении в кармахирургии. Даниль подозревал, что Мрачная Девочка знает все, и, превознося своего Эрика Юрьевича, расскажет что-нибудь такое, от чего вполне могут пропасть сон и аппетит.

Сам Даниль занимался динамикой сансары и тем был счастлив.

В отсутствие Лаунхоффера все искусственные сущности погружались в спячку, а теперь должны были мало-помалу просыпаться. Сергиевский заозирался. Он приходил сюда далеко не первый раз, но адского зверинца в полном составе так и не увидал.

Адским зверинцем среди студентов назывались лаунхофферские твари, которые умели проявляться в плотном мире. Ящер не возражал: твари отчасти и были шуткой мастера для искушенных учеников. В каждом уважающем себя вузе живет собственный фольклор, фольклор МГИТТ всего лишь имел особенный привкус.

Ящер выдвинул кресло и сел, привычно сощурившись на мониторы. За ним в оставшуюся полуоткрытой дверь прошла большая белая кошка и беззастенчиво вспрыгнула на хозяйский стол.

- А, Варька, - приветливо сказал Ящер. – Вернулась?

Кошка напоминала ангорскую, но величиной была едва ли не с мейн-куна. Она со скептическим видом оглядела лабораторию и томно зевнула, широко распахнув розовую пасть. Клыки у нее тоже были немаленькие.

«Раз», - подумал Даниль и сказал:

- Добрый вечер, Эрик Юрьевич.

- Исключительно.

Кошка Варька млела и слабела в лапах: хозяин небрежно почесывал ее за ухом. Жесткое излучение ауры Лаунхоффера распространялось по комнате, как медленный свет, тонкий план противоестественно смешивался с плотным, и оживало все, даже то, чему физически невозможно было ожить.

- Как прошла конференция?

- Аня, запускай модель, - напомнил той Ящер и пожал одним плечом. – Конференция? Мимо.

Он всегда так разговаривал, и не потому, что был невежлив или рассеян: Лаунхоффер имел обыкновение думать две или три мысли одновременно, но высказывать мысли одновременно не получалось, и возникала некоторая путаница.

- Я даже не требую от вас знакомства с материалами, - не отрывая взгляда от мониторов, говорил он. На мониторах отображалось состояние тонкого плана над демонстрационным котлом, почему-то дважды дублированное. – Андрею Анатольевичу надо что-то делать.

- Андрею Анатольевичу?

- Международный уровень, - сказал Ящер. – Кто ему сказал, что нам нужен международный уровень? Бессмысленная трата времени.

Кошка согласно мяукнула.

- Требования официоза… - корректно предположил Даниль. О коренных разногласиях Лаунхоффера с ректором знал весь институт.

- А я здесь при чем? – изумился Ящер. – Почему я должен куда-то ездить, переписывать языковую матрицу и кого-то чему-то учить?

- Вы же профессор, - улыбался аспирант. Он еще во время встречи с Вороной понял, что Эрик Юрьевич сегодня настроен легкомысленно, и только мучился вопросом, по-хорошему легкомысленно или по-плохому. Выяснилось, что по-хорошему, а значит, ничего страшного не случится.

- Учить вообще не надо. - Лаунхоффер, наконец, оторвался от экранов, пригладил ладонью седеющие светлые волосы и облокотился о стол. – Умный человек посмотрит и сам всему научится. Дурака учить – только портить. Анечка!

- Эрик Юрьевич… - вымолвила та.

- Сбавьте, пожалуйста, на четырнадцатом меридиане, там накопление пошло. Хорошо. Я вижу, вы все исправили, что я просил.

- Да… я… еще текст…

- Текст оставьте мне, я почитаю. Нет, не выключайте модель. Пусть развивается. Мы через час к ней вернемся. Время ускорьте. Уважаемые коллеги из стран Азии плодят мелкотемье. Их интересует только практический аспект. Было ровно две работы по теории. Если не считать моей лекции. Без крепкой теории практика вырождается. Но я не буду ничего доказывать. Мне это неинтересно.

Кошка Варька шумно, как моторчик, урчала. Пренаглым образом она слезла со стола на хозяйские колени, учуяв, что нынче владыка добр. Пальцы Ящера, длинные и сильные, не белые даже, а какого-то перламутрового оттенка, бродили в ее шерсти.

Варька не была кошкой. Она была звездой адского зверинца, проектом из тех, предназначения которых Даниль не мог понять до конца. Для обладательницы интеллекта, превосходящего среднечеловеческий, тварь очень достоверно изображала домашнюю мурку.

Со страстью изображала.

- Изолируйте меня от общества, - недовольно сказал Ящер. – Оно мешает мне работать, - и у него немедля затренькал мобильник.

Сергиевский размышлял, знал ли Ящер о том, что ему позвонят, или просто так совпало, а тот слушал и нехорошо кривил угол широкого рта.

- Да, - сказал он, наконец. – Да. Я вас жду.

Аннаэр тревожно вскинула глаза, потом, не выдержав, подошла ближе.

- Прошу прощения, - сказал ей Лаунхоффер, и она стыдливо засияла. – Это ненадолго. Максимум на полчаса. Потом мы вернемся к делу. Можете пока быть свободны. Или, если хотите, займитесь моделями.

Даниль кивнул и отправился к котлу. Ему было любопытно, а коли уж Ящер разрешал подслушивать, грех было не попользоваться.

Визитер явился спустя несколько минут. По пути к лабораториям посторонний человек просто не мог не заплутать, из чего аспирант заключил, что тот здесь уже бывал. Тяжелый, но подтянутый мужчина средних лет, с плоским монгольским лицом, он был одет настолько официально, что это казалось странным – особенно здесь, среди обшарпанных стен и пыльных машин лаборатории, рядом с Ящером, который сидел в мышастом свитере в обнимку с кошкой и гостю навстречу не встал.

Гость был жрецом. На большом, указательном и среднем пальцах его левой руки желтели широкие перстни; символов на перстнях, то есть бога, которому жрец служил, издалека было не различить. Сергиевского когда-то по-приятельски просветил Егор, и он опознал в жреце Мастера, обладателя двух посвящений. «Серьезный человек», - подумалось аспиранту, а потом губы его изогнулись в ухмылке. В тонком мире жрец был продвинутым юзером, а кармахирург – хакером, и ничего, кроме умиления, Даниль по поводу жреческих методов испытывать не мог.

Какие, интересно, дела со жрецами у Ящера?

Варька хрипло мяукнула.

- Садитесь, - разрешил Лаунхоффер, глядя на жреца с почти научным интересом.

Тот повиновался.

- Мы просим прощения, - вполголоса сказал жрец, быстро и немного нервозно окидывая взглядом комнату, - за то, что снова вас беспокоим.

- Что вы. Никакого беспокойства, - Ящер иронизировал, и гость это понимал. Мастер сдержанно вздохнул, переплел пальцы и проговорил:

- Мы более чем благодарны вам за помощь…

- За что? – переспросил Лаунхоффер, гладя кошку.

- За… - жрец приподнялся, - за предоставленные технологии, за…

- Это не помощь, - насмешливо сообщил ученый. – Я вас предупреждал, что провожу эксперимент. Вы удачно подвернулись.

Жрец принял смиренный вид.

- Наверное, следует вас поздравить – ваш… эксперимент прошел вполне успешно. Ваша поисковая система сработала превосходно, и я уполномочен выразить благодарность от лица уважаемого верховного иерарха, от лица всей организации, и всего жречества…

Ящер заскучал.

- Я очень рад, - сказал он. – Может приступать к основной части.

Жрец замолк.

Один из высших иерархов культа, один из директоров управляющей компании, он привык вести деловые переговоры – но Лаунхоффер явно предпочитал другой формат. Мастер с нарастающим беспокойством разыскивал подходящий.

- Видите ли…

- У вас случился форс-мажор, и вы решили снова обратиться ко мне, - с ленцой определил Эрик Юрьевич.

- А… - жрец, кажется, поперхнулся. – Да… вы правы.

- Я вас предупрежу, чтобы вы не теряли времени, - так же неторопливо и без интереса сказал ученый. – Не пытайтесь меня уговаривать. Деньги меня не интересуют. Авторитеты тоже. Давить на меня тем более не пытайтесь. Если задача любопытная, я над ней подумаю.

Жрец помолчал. Профессор определенно не любил формальностей и любил ясность: по принципу «говори тихо, проси мало, уходи быстро». В сложившейся ситуации можно было только повиноваться – и гость, собравшись с духом, вычеркнул из плана переговоров все, кроме единственной фразы:

- Эрик Юрьевич, нам нужна аналогичная система с функциями силового захвата.

 

 

Ящер подпер подбородок ладонью и уставился в окно. Варька спрыгнула с его колен, взлетела обратно на стол и с невыразимым презрением посмотрела на жреца. Ящер тоже посмотрел на жреца, достал пачку сигарет и медленными движениями распечатал.

- Это как вы сумели? – спросил он, в две затяжки ухитрившись задымить полкомнаты.

Гость болезненно выпрямился в жестком кресле.

- Непредвиденные обстоятельства, Эрик Юрьевич, - ответил он с безропотным видом.

- Я понимаю, что непредвиденные. Я спрашиваю, какие.

- В… эту операцию… включились посторонние силы. С серьезными возможностями.

- Так.

- Мы хотим закончить все быстро.

- Так.

- Эрик Юрьевич, - жрец свел брови в мучительной гримасе. – У нас лежат требования, подписанные министрами и… даже выше. Они не выполняются. Мы не мистики, этика-духовность и прочее – не наш профиль, мы государственное учреждение, у нас работа стоит.

Ящер дымил.

- Мы понимаем, что ваши технологии – экспериментальные. Но они работают и дают превосходный результат. Если хотите, вам пришлют официальную просьбу… самого высокого уровня. Я, откровенно говоря, не знаю, что можно предложить вам за помощь.

- Ничего, - не без удовольствия ответил Лаунхоффер. – Нет такого.

Даниль напрочь забыл о моделях и, навострив уши, притих за аркой, отгораживавшей демонстрационный котел. Он испытывал жгучее любопытство: Ящер безусловно издевался, но Ящер был в хорошем настроении, поможет он нервному жрецу или нет, и чем поможет, и в чём? Чем дальше, тем интереснее. Сергиевскому уже хотелось знать историю в деталях.

Аннаэр подняла глаза от модели – и опустила. Она лишь ждала, чтобы Эрик Юрьевич поскорее закончил с нежеланным гостем и вернулся к проектам.

За ее спиной зашевелилась темнота.

Эрдманн не обернулась, но Сергиевский с интересом уставился в широкую затененную щель между двумя шкафами: там из тонкого мира проявлялся по какой-то надобности еще один неописуемый экспонат. «Два!» - обрадовался Даниль, разглядев его: адский зверинец мало-помалу собирался.

Это была собака. Могучий кобель в шипастом ошейнике, похожий на нечистокровного добермана – слишком тяжелый и крупный, без положенных породе рыжих пятен. Цокая по полу когтями, громадный черный пес прошел мимо аспирантов и направился к хозяину.

- Мьяу! – сказала Варька со стола.

Пес молча воззрился на нее и два раза скупо двинул хвостом. Потом подобрался ближе к хозяину и аккуратно лег напротив кресел в позе сфинкса.

- Это… - несмело начал жрец, убирая ноги подальше от собаки: вид у добермана был неласковый.

- Чего пришел? – спросил пса Ящер. – Тебя не звали.

Пес спрятал морду в лапах и заскулил. У него, в отличие от Варьки, не слишком хорошо получалось изображать домашнего любимца, и даже неискушенный гость заподозрил неладное.

- Эрик Юрьевич? – настороженно напомнил он.

Ящер достал вторую сигарету, но не закурил, а сломал и бросил в пепельницу.

- Охотника я вам не дам, - сообщил он. – Вы с ним не справитесь.

«Доберман – служебная порода», - подумал Даниль; впрочем, Ящера вряд ли волновали такие мелочи, он не любил собак.

- Но поисковая система работала автономно, - просительно сказал жрец. – Ею можно было управлять с помощью обычного диалога, как вы и сказали…

- Ищейка – мирная тварь. По большей части. А Охотник сделан по матрице Великого Пса… да, того самого, - издевательски добавил Лаунхоффер, заметив, как побледнел и напрягся жрец. – Я не рискну вручать его кому-либо в качестве рабочего инструмента.

- В-вероятно, - покладисто закивал гость, сраженный упоминанием жутчайшего из стихийных богов. – Но все же…

С лица Даниля исчезла улыбка; только что ему было весело, и вдруг перестало. Сергиевский задался вопросом, зачем жрецам понадобился Охотник.

Зачем им Ищейка – это тоже вопрос. Живого человека ищут милицией, если реинкарнировался – идут к кармахирургам; розыск душ, сменивших тела, формально запрещен, но не строже, чем курение травки, если очень хочется, всегда можно устроить… Ищейка – система экспериментальная, функций у нее много, поиск, строго говоря – только побочная; ее и Ищейкой-то зовут только для удобства… Ради чего идти на поклон к Ящеру?

Любопытно, не более.

Но Охотник – это серьезно.

Во-первых, Даниль не представлял себе цели, для достижения которой нужно использовать мощную боевую систему, предназначенную для действий в тонком мире. Такой цели просто не существовало. Лаунхоффер – человек своеобразный, с него станется создать чудовище вообще без всякой цели, из чистой любви к искусству и экспериментаторского ража. «Сделай оружие, а уж применение ему найдут», - умозаключил Даниль и поежился. Как-то неуютно становилось, и в особенности от того, что шло «во-вторых».

Во-вторых, стоило представить, как кого-то – кого угодно – травит адский зверинец, и тут точно можно было потерять сон и аппетит.

За этими мыслями следовала еще одна, но ее Даниль не успел додумать, потому что застывший в неподвижности под аккомпанемент несмелых жреческих речей Ящер внезапно запрокинул голову и уставился в потолок.

Собеседник невольно последовал его примеру.

Над ними через всю комнату тянулась длинная жердь, а на жерди сидела большая пестрая птица. Жрец изменился в лице: он готов был руку дать на отсечение, что минуту назад никакого насеста и уж тем более птицы там не было.

…Даниль усмехнулся: «Три».

Все же больше всего ему хотелось узнать, сколько у Ящера экспонатов.

Птица переступила мощными когтистыми лапами, забила крыльями и снялась с жерди. В тесной комнате летать было неловко, и она почти упала вниз; впилась когтями в подоконник, глянула на хозяина нептичьим сапфировым оком.

- Это…

- Это? Ястреб аэродромный, галок гонять выучен, - флегматично сообщил Лаунхоффер, затягиваясь. Потом он раздавил окурок в пепельнице и резким движением – жрец вздрогнул – вытянул руку в сторону.

Ястреб послушно расправил крылья.

Жрец напряженно следил за тем, как хищная птица садится на обнаженное запястье хозяина. Никакая дрессура не выучила бы ее крепкие, даже на вид острые когти не раздирать тонкую человеческую кожу, смыкаясь на ней. Но рука Ящера, казалось, обладала твердостью стали; ястреб устроился на ней точно на насесте, спокойный и недвижный; Лаунхоффер держал птицу как игрушку, как какое-то полое чучело. В чучеле помещались мышцы, кости и разум – искусственный разум под настоящими перьями.

Жрец понял это; его лицо вновь приняло деловое, сдержанно-почтительное выражение. В Охотнике им было отказано, но не отказано в помощи; теперь гость ждал разъяснений.

 

 

Лаунхоффер, как водится, обманул ожидания и инструкций не дал. Расстроился по этому поводу не жрец, а Даниль, который успел весь превратиться в любопытство. Жрецу же, так и светившемуся от сознания серьезной удачи, Ящер сказал, что с данной полифункциональной системой никаких коммуникативных проблем у них не возникнет, и, в сущности, система должна гораздо лучше них понимать, какие следует предпринимать действия. Для нее данная операция будет только предварительным тестированием, о чем уважаемым иерархам лучше всечасно помнить: профессор Лаунхоффер, Эрик Юрьевич, гарантий им не дает.

Последнее иерарха отнюдь не смутило. Кажется, он готов был полностью довериться даже альфа-версиям программ, вышедших из рук профессора.

Когда жрец, раскланявшись и наблагодарившись, уходил, Даниль посмотрел на часы. Как он и думал, Ящер уложился в тридцать минут ровно.

Аспирантов он терзал до одиннадцати вечера. За окнами уже стояла глубокая тьма, освещение в лаборатории было неяркое, и Даниль засыпал на стуле. Даже шевеление по углам, в которых, несомненно, прятались прочие экспонаты зверинца, уже не привлекало его внимания. Аннаэр сидела тихо, перестав вскидываться в ответ на каждый мимолетный взгляд Эрика Юрьевича, говорила мало и только по делу. Лицо ее казалось серым, но не того оттенка, какого бывают лица людей, больных от усталости, а точно изваянное из странной полупрозрачной глины или неблестящего хрусталя.

Отпустив их и назначив время следующей встречи, Ящер выключил в лаборатории верхний свет и остался работать – так, как любил: в полной темноте, нарушаемой только голубоватым свечением его монитора. Котел он тоже дезактивировал, из чего Сергиевский заключил, что руководитель пишет что-то теоретическое. Не исключено, что Лаунхоффер вовсе не собирался спать и завтра намерен был явиться на лекции прямо отсюда. На его работоспособность одна бессонная ночь никак не влияла, а порой даже влияла положительно – если в ночи Ящеру приходила дельная мысль, или он просто оставался доволен своей работой.

Выйдя в коридор, Даниль старательно, на несколько сторон, потянулся, помотал головой и от сознания наступившей, наконец, свободы ощутил себя значительно свежее, чем полчаса назад. Аннаэр положила в сумку мобильник и вздохнула.

- Ань, - сказал Даниль участливо и без нажима, - давай я с тобой погуляю.

Она посмотрела на него с благодарностью.

- Спасибо.

У Мрачной Девочки была проблема с матерью, и Даниль об этом знал. Ничего особенного: просто Елена Максимовна Эрдманн лелеяла дочь как зеницу ока и всякий раз обмирала от ужаса, когда та поздно возвращалась от научного руководителя. Мать умоляла Аню звонить и сообщать, что она освободилась и скоро придет. Аннаэр звонила. Через совмещение точек она могла попасть домой через секунду после звонка, но не хотела пугать мать; езды же от института до дома было минут сорок как минимум. Эти сорок минут Аннаэр приходилось либо действительно коротать в метро, либо усталой и голодной болтаться по улицам. У Мрачной Девочки не было сестер и братьев, от неведомого отца осталось лишь отчество, матери перевалило уже за шестьдесят, и Аннаэр очень боялась за нее, единственную ее родню.

Даниль снова шел по тротуару рядом с нею, но Аннаэр измученная и благодарная его не раздражала. Даже нравилось, что с ней не нужно разговаривать. Горели фонари, размытые во влажной осенней тьме, лужи золотились призрачной рябью; в переулке было тихо и пусто, спали дома, здесь и там задернутые зеленой пленкой вечной реставрации, а в полусотне шагов впереди открывалась большая улица, со световой рекламой и вывесками, с ночными кафе, и Сергиевский думал легкую приятную мысль: как бы ему ухитриться, завлечь в хорошее место строгую ученую девушку с нежным лицом.

- Дань, - тихо окликнула та, и аспирант улыбнулся:

- Что?

- Как ты думаешь, - Аня казалась беспомощной и несмелой, - как ты думаешь… зачем Эрику Юрьевичу… эти?

У Даниля опустились плечи. О чем – о чем, а о Ящере ему не хотелось ни думать, ни говорить.

- Понятия не имею.

- Он с ними разговаривает. Разработки одалживает, - беспокойно говорила Аннаэр; в глазах ее крупицами золота поблескивали отражения фонарей. – Помогает… ведь Эрик Юрьевич такой человек, он не любит, когда его от работы отрывают, а они ведь отрывают…

- Он же сказал, - нехотя напомнил Даниль. – У него эксперимент какой-то. Он на них системы тестирует.

- Да… - прошептала Аня задумчиво. – Он ничего не рассказывает…

Даниль помолчал. Ему хотелось курить – и не хотелось, потому что до злости напоминало Лаунхоффера, чтоб ему вместе с его зверинцем настал нагло копированный Великий Пес… хотя Ящер способен выгулять того Пса на поводке… увы.

- Аня, - отчаянно сказал Даниль. – Ну объясни мне, наконец, зачем тебе Лаунхоффер?

- То есть как – зачем? – голос ее стал жестче.

- Ты им одержима, - тоскливо сказал он, не глядя в ее сторону. – Ты… как сумасшедшая. А ему на тебя наплевать, он вообще отморозок и псих. Он же никогда никому в жизни добра не делал, даже Вороне, а ты на него… прямо молишься. Уже сколько лет.

Он думал, что Аннаэр, услышав его мысли высказанными прямо, зашипит, даст злую отповедь или просто обидится и молча уйдет через точки, решив прекратить и то подобие приятельства, которое между ними было. Но дальше умалчивать и искать тонкие подходы было невозможно, казалось, лучше уж сказать ей гадость и оборвать все разом.

Аннаэр засмеялась.

Смех был ласковый и с нотой доброго превосходства.

Мрачная Девочка и улыбалась-то два раза в год уголком губ, так что Даниль поперхнулся и воззрился на А.В. Эрдманн с недоумением столь откровенным и глупым, что та засмеялась снова.

- Во-первых, - мягко сказала она, - ему на меня не наплевать, и я это знаю точно. Во-вторых, он делает добро. Очень большое, Даня, настолько, что ты и представить не можешь. Он… на самом деле очень хороший человек, Эрик Юрьевич. А ты смешной, что судишь о людях, ничего о них не зная.

Сергиевский почувствовал себя идиотом.

- Ага, - угрюмо сказал он, - выходит из дому по ночам и тайно причиняет добро. Я гуляю с доберманом, типа того.

Аня вздохнула. С ее лица еще не исчезла улыбка, и оттого в сумерках и электрическом зыбком свете она была необыкновенно хороша собой.

- Я никому не говорила, потому что в такое никто не поверит, - сказал она. – Но ты, наверное, поймешь.

- Что?

- Дань, - она подняла сияющие глаза; лицо казалось фарфоровым. – Четыре года назад… у меня умерла мама.

Даниль шел как шел, только пальцы рук судорожно дернулись, да взгляд, точно обретя собственную волю, уперся в асфальт – не получалось посмотреть Аннаэр в лицо.

- Так она же… - начал он, чувствуя только острую, позорную нелепость происходящего.

- Сердечный приступ. Скорая все не ехала… Я с нею сидела, в тонком плане делала, что могла, но у нее срок жизни был прописан в базисной карме и ничего не получалось... И ее тонкое тело уже ушло, а мне надо было выезжать на экзамен, по теории сансары. Надо было позвонить, что я не приду, дождаться скорой, чтобы засвидетельствовали смерть, забрали тело. Но я была как сумасшедшая. Мне почему-то казалось, что обязательно надо поехать на экзамен. Казалось, что в жизни нет ничего важнее этого экзамена. И я поехала.

- И… что?

- В аудиторию запускали по одному. Эрик Юрьевич заметил, что я не в себе и спросил, что случилось. Я ответила. А он… встал, открыл окно и постоял возле него. Конец третьего курса, у меня тогда навыки сам понимаешь какие были, я даже не поняла, что он делал. Теперь бы поняла, наверно… Он сказал, чтобы я ехала домой. И я поехала… - Аня остановилась и закрыла глаза, лицо ее засветилось памятью невероятного счастья. – Я приехала, а мама была жива.

Даниль моргнул.

Асфальт под ногами был новый, заплатами. Ровный, мокрый и серый.

- Она суп сварила, представляешь? – Аннаэр снова засмеялась, тихим отзвуком давней, покорившей ее душу радости. – Пока меня не было.

Сергиевский молчал. Ничего нельзя было сказать словами, и оттого наплывала злость и еще другое чувство, похожее на ревность, но он и сам не мог понять, ревновал девушку или науку, в которой не дотягивался до белоглазого Ящера, способного силой загнать душу обратно в тело.

И брезжила мысль, что ничего хорошего в этом нет.

В принципе, Даниль представлял, как восстановить нити сцепки между тонким и плотным телами, это не чудо, нити вообще частично рвутся во время клинической смерти, летаргии или глубокой медитации, а потом восстанавливаются самопроизвольно. Проблема необратимых изменений в физическом теле тоже решалась легко: пересоздать чужую плоть кому-то вроде Лаунхоффера не сложнее, чем собственную. Но Ящер должен был полностью переписать матери Аннаэр базисную карму, иначе немедля наступила бы вторая смерть, – а люди смертны, и однажды она наступит… Даниль еще не закончил теоретической выкладки, но интуиция уже говорила, что Аннаэр нечему радоваться, что Мрачная Девочка сознательно отказывается увидеть что-то очень плохое.

Во время реинкарнации включаются механизмы, находящиеся на низших уровнях тонкого тела – его безусловные рефлексы. Программа, по которой происходит этот тяжелый, мучительный и опасный для души процесс, записана именно в базисной карме. Кармахирурги никогда не притрагиваются к этому ее сегменту. Малейшая травма означает, что шансы человека пережить реинкарнацию падают почти до нуля.

Переживет ли ее человек с замененным органом?

«Аня, - молча взвыл Даниль, - ты же умная, мать твою, ты же хирург первой категории, ты же, честно, покруче меня будешь, как, как ты не поняла этого?! Это ты называешь добром?! Я в своей конторе таким дерьмом занимаюсь, но мы-то людей честно предупреждаем, какое это дерьмо!»

Аннаэр шла рядом и улыбалась своим мыслям.

Он снова не знал, что сказать. Открыть ей глаза? Расписать, какая Ящер скотина? Но она же мастер своего дела, не может кармахирург А.В. Эрдманн не понимать, что к чему. Даниль все больше склонялся к мысли, что все это для Ани не тайна, и она уже обдумала, что делать дальше, или сам же Ящер подсказал выход… Эвтаназия и реинкарнация в клинике? Аннаэр со своими доходами вполне сможет оплатить матери новое рождение, а то и сама еще успеет ее выносить… а потом?

«Три, прописью, три штука», - вспомнил аспирант собственные слова.

Но можно ведь – сто жизней…

Все равно выходила какая-то гадость. В конце концов Даниль встряхнулся и решил больше об этом не думать: шло бы оно лесом. Он и про Ящера никогда хорошо не думал, и Аннаэр всегда считал ненормальной.

Пусть разбираются между собой.

- Пора уже, - тепло сказала Аня, подняв голову. – Спасибо, Дань. Может, зайдешь, чаю выпьешь? Я тебе хочу одну вещь показать.

У Даниля упала челюсть.

 

 

- Добрый вечер, мама.

- Анечка… ужинать будешь?

- Д-добрый вечер, Елена Максимовна…

- Мама, это Данила. Он тоже пишет диссертацию у Эрика Юрьевича. Мы сегодня занимались вместе. Ничего, что я его пригласила на чай?

- Что ты, что ты, милая, конечно, я очень рада… здравствуйте, Данила, очень приятно, вы знаете, Анечка так редко приглашает гостей, а тут так неожиданно, поздно так, простите, пожалуйста, у нас не прибрано…

«Анечка вообще никогда не приглашает гостей», - молча поправил Даниль Елену Максимовну, маленькую полную женщину с крашеными хной волосами. Она суетилась, беспокойно озиралась по углам и стыдливо смотрела в пол; тут ее хозяйский взгляд примечал пыль, там что-то лежало не на своем месте, и, конечно, молодой человек должен был все это немедля заметить и преисполниться негодования. Глупая, глупая дочка, все никак не сообразит, что жениха не диссертацией заманивают, не престижной работой, а уютом в доме и женской лаской…

Это так ясно было написано на лице Елены Максимовны, что Данилю стало неловко; вдвойне неловко от того, что Аннаэр тоже понимала смысл гостеприимного щебета своей глупой, старой, любимой матери, и тихо злилась, зная, что теперь Даниль навеки записан в графу «женихи».

- Вы, Данила, поужинайте с нами.

- А… нет, спасибо, я ненадолго. Мне… мне тоже домой надо, - с идиотской улыбкой ответил Даниль.

- А-а, - Елена Максимовна удовлетворенно покивала и ушла на кухню.

Мрачная Девочка посмотрела ей вслед особенно мрачно. Даниль тоже посмотрел, лихорадочно пытаясь понять, в порядке ли тонкое тело Елены Максимовны, но мешала усталость, возможные травмы были слишком мелкими, да и квалификация у Сергиевского все же была не та, чтобы диагностировать подобные вещи на глаз.

- Разувайся и пойдем, - хмуро сказала Данилю, застывшему на коврике у дверей, Аннаэр. – Я тебе хотела одну вещь показать.

Сергиевский повиновался, чувствуя себя актером в театре абсурда. День выдался богатый. Даниль подозревал, что загадочная «вещь», которую ему намеревались показать, его добьет, и надо будет чем-нибудь уврачевать нервы. «Пойду и напьюсь», - пообещал он себе и перевел дух, ощутив пробуждение оптимизма.

Аннаэр никогда не звала гостей. Она с болезненным трепетом относилась к личному пространству и воспринимала свою квартиру или рабочий кабинет почти как части собственного тела. Даниль не надеялся, что его когда-либо подпустят так близко – и вот пожалуйста, на тебе. Аня не производила впечатления человека, способного на спонтанные решения.

- Сюда, - сказала она.

Даниль ожидал увидеть комнату, сплошь заклеенную постерами с мультяшками, но по этой части, как ни странно, было вполне терпимо. Большой перекидной календарь на стене, еще несколько картинок и статуэтки на компьютерном столе.

Напротив компьютера, над диваном, висела огромная картина.

К мультфильмам она отношения не имела.

Это был рисунок карандашом по бумаге, изумительный по технике и по размеру – ватманский лист формата А1, сплошь заполненный мелкими деталями, тенями, рельефами. Академический реализм, так рисуют ремесленники на Арбате, но этот художник ремесленником не был, картина завораживала, не отпускала взгляда, и Даниль стоял как в музее, на миг напрочь позабыв о том, где находится.

- Я же сказала, - донесся голос Аннаэр словно издалека. – Вот…

Портрет. Или это называлось сценкой? Девушка, изображенная на ватмане, не смотрела на зрителя, она танцевала, и танцевали ее распущенные волосы, танцевало платье, танцевали окружающие ее травы и ветви, рисунок излучал неслышную, глубокую, завораживающую музыку этого танца. Он жил – но вместе с тем был неподвижен. Слишком много было подробностей, слишком четко выступали каждая складка и каждый лист, из-за этого изображение напоминало барельеф. Детальность сковывала движение.

 И она же, детальность, отвлекала внимание от лица девушки. Даниль не сразу понял, кто изображен на портрете.

- Это Эрик Юрьевич нарисовал, - тем временем умиротворенно говорила Аннаэр, присев на краю дивана. – И подарил мне. На день рождения.

…Девушка, танцующая среди пряного разнотравья, была Анна Вячеславовна Эрдманн.

- Охренеть, - честно сказал Даниль.

- Мне до сих пор не верится, - кивнула она со счастливым вздохом.

…Карандашом по бумаге, по огромному листу, Лаунхоффер, не любящий отвлекаться от работы, выписывал все эти листья, шалфей и болиголов, тени, складки, струящиеся пряди волос, серебристые вуали тумана и лунный лик над сказочным лесом, - а кругом стоял адский зверинец, и черный тяжкокостный доберман без рыжих подпалин смотрел на плясунью, созданную теми же руками, что и он сам…

А лицо у нее было странное.

Она смотрела куда-то вбок, и потому это не бросалось в глаза. Странное, странное лицо. Как будто за одним образом вставал другой; картина менялась на глазах, и это было так жутко, что хотелось отвернуться и больше на нее не смотреть, но она обретала власть и не отпускала. «А Анька-то это видит?» - смутно подумалось Данилю, и в следующий миг он понял, что танцующая – никоим образом не Аннаэр, просто похожа, как могут быть похожи две тонколицые черноволосые женщины.

И все стало понятно – и туман, и музыка, и огромный лист. И пронзительно жалко стало дурочку Анечку, которой подарили переделанный рисунок.

Портрет Алисы Воронецкой.

…Даниль ничего не собирался говорить. И думать об этом тоже не собирался. Думал он о другом; почему-то перед портретом Алисы Викторовны, слишком красивой и совсем на себя непохожей, голова прояснялась в точности как рядом с настоящей Вороной. Усталость мысли прошла, разум прочертил линии связей между вещами, которые долго хранились в отдельных ячейках памяти. Аспирант вспомнил весь сегодняшний день, нелепый и несуразный, с самого утра, с третьекурсника Лейнида и менеджера Ники до встречи с Воронецкой, до плосколицего испуганного жреца в кресле перед насмешливым Лаунхоффером, и задался простым и страшным вопросом – зачем Ящеру адский зверинец.