Хирургическое вмешательство.

 

 

Часть вторая.

 

 

5.

 

Мебели в квартире не было.

Просторней она от этого не становилась.

Но шаману, уходящему в тонкий мир с рабочей площадки, не могли помешать низкий потолок или неудачная планировка; тесноты не существовало там, где было лишь видоизмененное тело Матьземли, ее мысли и капилляры, ее плоть и аура. Так не может быть тесен золотой пляж у синего моря. Десятилетия назад поднялись в здешних местах бедные типовые дома; но вселявшиеся в них люди получали вместе с квартирами самую чуточку больше счастья, чем дозволяла их карма. Тихо лилась «песня жизни», идеальное согласование бывшего издревле с возведенным руками, гармония, которой почти невозможно добиться одним мастерством. Громадное тело богини, в котором, словно чернила в воде, распространялся странный дочеловеческий разум, здесь было прозрачней и легче, светлей и прохладней.

Ксе, скрестив ноги, сидел на полу, застланном выцветшим пыльным ковром. На оклеенных дешевенькими советскими обоями стенах тут и там виднелись дыры от забитых гвоздей и кое-где сами гвозди. Лья почти все вывез, готовясь в ремонту, а ковер, похоже, определил в мусор. С потолка свисала лампочка на голом проводе.

- Жень, - несчастным голосом говорил шаман, - ты придурок.

- Придурок, - тот безропотно разводил руками.

- Ты псих малолетний.

- Псих малолетний, - соглашался Жень.

- Мальчик-блондинка.

Бог поперхнулся, а потом угол его рта пополз кверху:

- Ксе, ты что, обиделся?

Шаман зажмурился и со свистом втянул воздух сквозь зубы. Ему, конечно, было на что обидеться, но чувство это Ксе находил глупым и бессмысленным. Только досадно малость да во рту горьковато: так бывает, когда случайно прожуешь с ложкой супа горошину черного перца. Припрятав улыбку подальше, он закатил глаза и вопросил с интонациями вселенской обиды:

- Зачем?! Зачем ты меня пугал? Что я тебе плохого сделал? М-мать моя богиня… у меня чуть крыша не съехала.

Жень отлепился от косяка отсутствующей двери, прошел в комнату и уселся на полу напротив Ксе. Лицо его было грустным и виноватым; шаман с изумлением понял, что божонок принял его слова за чистую монету.

- Я не пугал, - сказал тот, уставившись на узор ковра. – То есть не тебя. То есть, ну… Ксе, прости меня, пожалуйста. Я больше не буду. То есть пугать тебя не буду. То есть… блин.

Шаман чуть не рассмеялся: насупленный сопящий Жень был дитё-дитём. Ксе собрался было сказать что-нибудь глубокомысленное вроде «угу» или «ну да» и потрепать пацаненка по голове, но упустил момент, а Жень истолковал его молчание по-своему.

- Ксе… - светлые брови беспомощно поднялись, бог закусил губу. – Ну меня правда это достало.

Ксе озадаченно поднял глаза:

- Что?

- Что я… что ты… - Жень отвел лицо и сделал это зря: Ксе заметил, как у него алеют уши. – Что я психанул как девчонка, сначала, когда ты меня нашел только. Потом в Александровском чуть сознание не потерял. Как будто меня, блин, соплей перешибить можно…

А потом голубые глаза-прицелы обожгли взгляд Ксе, и мальчишка тихо, очень серьезно закончил:

- Я бог. Это я защищать должен. А не меня.

 

 

…Вполоборота, засунув руки в карманы, стоял у подъезда бесцветный мужчина в черном пальто.

В десяти шагах от него замер Жень; пара мечей в его руках сияла режущим белым светом.

- Евгений Александрович, - тускло сказал адепт, не поднимая глаз, - ну зачем вы так, в самом деле. Давайте решим вопрос по-хорошему.

Ксе смотрел на них, задыхаясь, как от быстрого бега; он не пытался погрузиться в стихию, перед ним была только одна антропогенная сущность, но накал энергии Женя достигал такой силы, что даже молодое сердце Ксе сбивалось с ритма, захлестнутое животным, не поддающимся контролю разума ужасом.

К несчастью, жрецу страшно не было.

- Излагай, - выплюнул Жень, - с-сука.

Адепт сдержанно вздохнул.

- Мы согласны, что имело место крайне неудачное решение. Мы соболезнуем и скорбим вместе с вами, Евгений Александрович, поверьте. Это хуже, чем преступление – это ошибка. Мы не повторим ошибки.

Жень улыбнулся: улыбка сверкнула третьим мечом.

Ксе привалился к кирпичной стене дома. Голова кружилась, мелькали перед глазами необлетевшие, зеленые еще кроны, и казалось, что с двух сторон заходят люди в камуфляже… у Ксе начинались галлюцинации от перенапряжения нервов и соответствующих им в тонком теле энергопроводящих структур, главного контактерского органа. «Так ведь и спалить себя можно…», - пришло на ум и отнюдь не принесло радости.

- Вам стоит только выразить желание, - вкрадчиво сказал жрец, - и люди, ответственные за принятие этого решения, будут наказаны. Меру наказания вы изберете сами, Евгений Александрович.

- Хочу, чтоб вы все сдохли, - немедленно предложил бог.

Адепт развел руками с видом безнадежной покорности.

- Это нельзя назвать взвешенным решением, но мы – ваши слуги и находимся в вашей воле…

- Вот прямо щас и в муках, - ощерился Жень. – Ась?

- Прямо сейчас, - мягко сказал адепт, - к сожалению, не получится.

- Почему?

- Есть такая процедура – инаугурация…

 

 

- А зачем ты говорил, что убьешь их? – укоризненно спросил Ксе.

- Я передумал, - просто ответил Жень.

«Экая непосредственность», - мысленно фыркнул шаман и покачал головой. Жень нахмурился, в задумчивости расчесал пятерней непослушные волосы и объяснил:

- Во дворе никого не было, но люди из окон смотрели. И дети смотрели. Я подумал: я ведь, когда вырасту, их всех защищать буду, а теперь чего? Мне только нож нужен, а поубивать гадов я еще успею.

Ксе прикрыл глаза.

- Жень, - сказал он, - как они нас нашли?

- Не знаю. – Божонок глянул в сторону, высматривая что-то в окне, которое без занавесей казалось нагим и иззябшим. За стеклом, над облупленным подоконником, белели столь же облупленные прутья крашеной решетки. Вид из непривычно близкого к земле окна открывался мирный и какой-то колыбельный: куст, детская площадка, пустой сквер. Ксе не знал, отчего ему так спокойно - «песня жизни» ли вовлекала шамана в свои созвучия, или Матьземля, довольная тем, как выполняется ее просьба, следила, чтобы никто не причинил им вреда. Возможно, всего лишь верная интуиция сообщала, что здесь и сейчас они в безопасности…

И это само по себе было странно.

- Дедушка сказал, они по слепку тонкого тела ищут, - вслух размышлял Жень, - а они и раньше искали, я от них смывался как нефиг делать. Может, это ментаврихи просекли? Но они же не жрицы и вообще не слышали, что мы говорим… Лья говорил, что дедушку опознать легко. Может, Лью самого опознали и по его ключевым точкам посты выставили?

Ксе разглядывал пятки своих носков.

- Жень, нас же ночью нашли, когда мы у Санда были, - вполголоса заметил он, когда божонок умолк. – Забыл, что ли? Лья тут ни при чём… С тех-то пор могли вообще слежку не снимать. Мне другое удивительно.

- Что? – Жень заморгал.

- Я еще могу понять, почему утром на захват пошли одни неофиты с ОМОНом, - шаман ссутулился. – Но вот ты, как бог войны, представь: у них уже пять жертв, они знают, что опасность реальная, что могут и готовы убивать. И посылают тех же неофитов с единственным полным адептом. Ну по логике же вещей надо было посылать сразу серьезную силу, чтобы все закончить.

Жень засмеялся.

- Блин, Ксе, ты что думаешь, у жреца посвящение – как пояс у каратиста? Они ж чем старше, тем жирнее. У иерархов настоящая власть будет, если меня в кумирню запрут. А пока что мне любого верховного кабана прирезать проще, чем блатную моль в подворотне…

…и внезапно по внутренностям Ксе пополз холодок; шаман, скрывая замешательство, старательно покрутил головой, хрустя шейными позвонками. Женя не защищает закон, и сам он тоже неподвластен светским законам, красивый длинноволосый мальчик, не боящийся убивать. Трудненько ждать иного от бога войны; но за месяц скитаний по вокзалам и теплоцентралям с тремя ножами за пазухой – сколько раз досаждала Женю несчастная «моль», не чувствующая, кто перед ней?

- Ксе, - тихо-тихо спросил божонок, - ты чего?..

Шаман вздрогнул.

- Задумался, не видишь, что ли… - он хотел сказать это с грубоватой насмешкой, но вышло надтреснуто и нелепо. Холодными белыми рыбами скользили мысли, что Жень о настоящей крови и смерти говорит так же легко, как его сверстники-люди – о крови и смерти в компьютерных играх; что рядом с ним и сам Ксе мало-помалу становится безразличен, этого даже не замечая, списывая все на высшее равнодушие Матери… и что голубые глаза-прицелы видят каждую белую рыбу в черной воде.

Ксе вспомнил, как божонок отложил свою месть, потому что из окон смотрели дети, и ему стало стыдно.

- А… - шаман торопливо проглотил комок, - хорошо, мастера – бойцы никакие, но адепты-то – бойцы, я сам видел. Почему он был один?

- Один адепт, - ухмыльнулся бог с видом циника, - один нож.

 

 

…Прорываясь в осязаемый плотный мир, подобным образом тонкая энергия трансформируется в кумирне храма, во время ритуала – и наделяет человека нечеловеческой властью, возводя его во жреческий сан. А сейчас она попусту рассеивалась в пространстве, ради одной глупой красы: нездешней яркостью наливались цвета, исчезала серость, расходясь на сияющую белизну и слепой мрак, пламенным золотом горели волосы мальчишки, разлетевшиеся под порывами ветра, и игрушечные мечи в руках бога войны на глазах удлинялись, леденея сталью клинков…

Глаза адепта досадливо сузились.

- Евгений Александрович…

- Получится, - покровительственно, почти мягко пообещал бог.

И сорвался с места.

«У них же огнестрел! – сердце Ксе пропустило удар. – Они стрелять собираются? В него?!» И это была последняя связная мысль шамана; за нею осталась лишь глухая боль от сознания, что Матьземля не слышит его, и помочь он бессилен – но и та исчезла, когда Ксе увидел.

Он впервые видел, как дерется кто-то, очень хорошо умеющий драться.

Это не зрелищно.

Но красиво.

Жень двигался настолько быстро, что весь его великолепный рывок слился в одну дугу. Пылающие мечи взмахнули бритвенно-острыми крыльями, адепт пошатнулся, откидывая голову – распахнутый в беззвучном вопле рот, закатывающиеся глаза – а Жень уже был у него за спиной. Он летел в лобовую атаку, точно смеясь над наставленными на него дулами, и в воздухе за ним оставался шлейф голубоватых искр. Самые сообразительные из неофитов успели ринуться врассыпную, их он преследовать не стал. Те, чья реакция была хуже, так и остались стоять столбами, тупо разглядывая то, что осталось у них в руках: огненные мечи располовинили жалкий людской металл, превратив каждый из грозных стволов в пару оплавленных кусков железа.

Адепт казался невозмутимым. Он стоял, высоко подняв подбородок и разведя в стороны пустые руки; один из белых клинков Женя светился возле его горла. Божонок отшвырнул второй в сторону, в ржавый остов «Москвича», забытый у гаражей – тот вспыхнул серебряным фейерверком, просел и растаял струйками снежного пуха.

- И без… инау… гурации получится, - выдохнул подросток.

- Вы правы, - коротко согласился жрец.

Повисло молчание.

Ксе пытался собраться с мыслями. Когда Жень атаковал, напряжение его энергетики несколько уменьшилось, и у шамана перестала кружиться голова, а теперь мало-помалу успокаивалось и сердцебиение. У Ксе имелась неприятная особенность – при остром переживании контакта он сильно потел, и теперь был мокрый как мышь; это злило. Еще злило, что он оказался так неустойчив, хотя, по идее, не обязан был стоять стеной: антропогенные боги – не его профиль… «Женьку отец учил работать с мечами, - мелькнуло в голове. – Ни в каких секциях такому не научат, тем более – несовершеннолетнего…»

- Я должен что-то сделать? – негромко спросил адепт. – Если я до сих пор жив…

- А как же, - ухмыльнулся Жень. – Доставай нож.

- Евгений Александрович…

- Я сказал, нож доставай, - прицыкнул тот.

Жрец переступил на месте.

- Ну!

Адепт, мешкая, расстегнул пальто. Под ним, там, где обычно пристегивают кобуру, были примерно такого же размера ножны.

- Давай сюда, - велел бог.

- Евгений Александрович, я молю о прощении, - быстро сказал жрец, уставившись в небо. – Прошу вас. Не как представитель храма, а я лично, послушайте, я готов стать на вашу сторону, всецело, пожалуйста, я поклянусь... в верности… в память о вашем отце, я получил нож из его рук…

- О моем отце, - медленно проговорил Жень. – В память…

По лезвию меча промчалась искрящаяся волна света. Жрец беспокойно глянул на бога; дернулся, встретившись с ним глазами.

- В память, - повторил Жень.

И плюнул ему в лицо.

 

 

- Жень, они действительно собирались в тебя стрелять?

- Ну да, - несколько недоуменно ответил тот, а потом объяснил: – Я же не человек. Меня пулей только вырубить можно. Ненадолго. И то – потому что мелкий.

Жреца в черном пальто Жень отпустил; остальные разбежались сами. Ксе не понял, что произошло, но адепт, отдав нож, как-то поник, разом сделавшись больным и старым, и долго застегивал трясущимися руками молнию на своем пальто. «Пошел нафиг», - сказал ему пацан, и тот действительно, нетвердо ступая, пошел. В конце улицы он сел на мокрую деревянную скамью, сгорбился и застыл; Жень погасил свой меч, вернулся к Ксе и поволок ошалелого шамана к подъезду, а жрец не шевельнулся и не глянул на них.

- А что значит нож? – спросил шаман. – То есть я понимаю, что он значит – жреческий нож, ритуальный, да? Тебе-то он зачем?

Жень захихикал и вытащил из-за пояса джинсов названный предмет – дико выглядящий ублюдок средневекового кинжала и тюремной финки. Ксе мало что понимал в ножах, но ощущение было именно такое. Он видывал в магазинах подарков богато украшенные кинжалы, но у них были слишком гладкие, какие-то ненастоящие лезвия, а этот нож побывал в работе… ритуальный жреческий нож. Шаман успел отогнать мысли о том, кого им резали, но по спине все же скатились мурашки.

Божонок хищно улыбнулся и щелкнул ногтем по лезвию. Задрав свитер с майкой, воткнул нож себе в живот, между верхними квадратиками недетского пресса; откинул голову, и медленно, ровно дыша, загнал его до конца.

Нож исчез вместе с рукоятью – казалось, растворился от соприкосновения с кожей.

- Твою мать, - оторопело сказал Ксе.

- Одним меньше, - заключил довольный Жень. – Эх, жаль, других адептов не было…

- Это как? – спрашивал шаман, моргая. – Это что?

- И достают их тоже оттуда, - коротко объяснил Жень. – Для каждого. Типа именной.

- Он больше не адепт? – озарило Ксе.

- И не жрец. И не контактер.

- Дела… - на мгновение шаман посочувствовал мужчине в черном пальто, которому придется теперь учиться жить заново, слепоглухонемым калекой…

- Приссал мужик-то, - оскалился божонок. – Еще не всякий отдаст.

Ксе понимал. Его собственный дар был воспитан тяжелыми тренировками и долгим учением, звание шамана не отнималось вместе с каким-то предметом, но если представить, что его все же можно утратить… Ксе предпочел бы умереть шаманом. Инициация оставляла на тонком теле очень глубокий отпечаток, и лишившись ее, Ксе рисковал бы переродиться вовсе без способностей к контакту.

- Они потеряли одного адепта, - вслух подумал он. – И нового не будет.

- Ага.

- Ты его все равно что убил.

- Ага. Тоже неплохо.

- Поэтому они и не хотят посылать посвященных, - заключил Ксе. - Жень, и все-таки, сколько их должно было быть, чтобы ты проиграл?

Божонок с недоумением на него воззрился.

- Нисколько. Ксе, ты чего?

Ксе понял, что понял что-то не так и несколько сконфузился.

- Жень, - сказал он обреченно. – Я шаман. Я не жрец и не теолог. Я не понимаю, что ты делаешь, и что вообще происходит, тоже не вполне понимаю. Тупой очень, прости уж.

- А чего не спрашиваешь? – Жень радостно засмеялся и покровительственным жестом потрепал Ксе по макушке – точь-в-точь как Дед Арья самого божонка. – Я же объясню.

- Я спрашиваю. Только, как видишь, невпопад.

- Ксе, они не собирались со мной драться, - сказал Жень, усевшись по-турецки. – Меня нельзя победить, понимаешь? Я бог войны! Чтобы меня победить, надо уничтожить Россию, целиком в натуре, чтоб ее не стало, чтоб память только в учебниках осталась. И еще я от передоза умереть могу, не как физтела умирают, а как души распадаются. И все. А с этим телом можно что угодно сделать, я все равно воплощусь. Им надо, чтобы я принял их как своих жрецов. Хотя бы одного их них. И этот тип до последнего добивался, чтобы я его принял. Понял теперь? А потом он бы мне кровавую вкатил, да хоть себе бы вены вскрыл ножом этим, и полный писец.

- А теперь? Что они теперь делать будут?

- Не знаю. – Жень помрачнел, уставился в пол. – Они хитрые, падлы. Особенно верховный. Если бы тогда вместо тебя я правда на жреца нарвался, меня бы просто в машину посадили и в храм увезли, а там психологам сдали, чтоб мозги промыть. А теперь хрен им. Но они по-всякому докапываться будут, это к гадалке не ходи. У них выхода нет, - бог вздохнул. – Будут докапываться, пока я не соглашусь. А мне однажды придется…

- Почему? – встревожился Ксе.

Голова подростка опустилась так низко, что шаман видел одну встрепанную макушку; Жень засопел, водя пальцем по ковру, встряхнулся, сложил руки на коленях.

- Жень…

Тот вздохнул, покосился на дверь и выговорил – тихо, с мучительным детским стыдом:

- Потому что… потому что мне правда нужен жрец.

 

 

Ксе сидел в полулотосе и любовался стеной: обои были в цветочек. Думал он про Деда, о том, как не вовремя старик укатил в свой антропологический Мюнхен, оставив злосчастного ученика наедине с целым полком проблем. Да, Матьземля просила не Арью, а Ксе, но задача была не для него, не по его силам. Безмозглой богине этого не объяснишь, да и все равно ей. Взнуздала, вези теперь; вот счастья-то привалило… «Любит она тебя, дурака, - сказал Арья. – Только радостей от той любви ждать не стоит». Чугунная истина Дедовых слов давила на плечи ярмом.

Шаман глубоко вдохнул и закрыл глаза. Слишком о многом стоило поразмыслить, и оттого размышлять не хотелось вообще. На площадке Льи, среди неслышимой «песни», погружаться в стихию было физически сладко: точно мама, по известному присловью, все ж таки родила тебя обратно, и не стало ни труда, ни мыслей, ни бед. Богиня приняла Ксе, как гладь осенней воды принимает опавший лист; погружение походило на долгий полет в прозрачной утренней стыни, а потом мысли Земли коснулись души мгновенной прохладой, заструились лесным ручьем и понесли – далеко, далеко… Ксе не засыпал, но это могло заменить недополученный сон.

У него было два часа.

Жень клятвенно пообещал, что не будет мешать, ушел на кухню и действительно сидел там тихо. Но дом не мог похвалиться звукоизоляцией, а Лья не ставил стеклопакетов: на верхних этажах ходили и окликали друг друга люди, за окнами взрыкивали моторы старых машин – и в сердце идеального согласования это странным образом не раздражало и не тревожило.

В числе того, о чем Ксе не хотелось думать, было чувство беспомощности, которое накатывало всякий раз, когда он собирался что-то решить. При Деде этого чувства не возникало, потому что Дед – учитель, учёный, человек мудрый и опытный – знал, что происходит и принимал решения осмысленно. Но сейчас Арьи не было, а советы Арьи остались, и Ксе разрывался между доверием к Деду, велениями собственной интуиции и зудящим голосом разума, который заявлял, что все это чушь.

Сильнее всего Ксе действовали на нервы пять остановок. Если б нужно было ехать на другой конец города, толкаться в метро или вызывать такси – голос разума, пожалуй, возобладал бы, и Ксе никуда не поехал. Но он жил в соседнем районе, за пять автобусных остановок отсюда, и добраться на глупое, скучное, век ему ненужное собрание выпускников мог меньше чем за полчаса. Вчера он действительно хотел добраться до школы, увидеть, какими стали теперь одноклассники, прежние девчонки и пацаны, а еще романтически купить цветов и признаться Светке Масловой, что она была его первой любовью. Но после всего, что успело произойти за день, намерение казалось несообразно нелепым и мелким, почти постыдным, будто Ксе на передовой собрался позаботиться о красе ногтей. Кроме того, вставал вопрос, куда девать Женя: оставлять одного было боязно, везти с собой – дважды нелепо. Уже хотелось сесть и сидеть спокойно; но стоило прислушаться к интуиции, и та вновь сообщала, что поездка безопасна, что в отсутствие Ксе не случится плохого, а пропустить собрание будет нестерпимо обидно и горько, как что-то, чего никогда в жизни больше не случится…

- Ксе!

Шаман вздрогнул и завертел головой.

- Блин, Ксе, ты как в спячку впал, - Жень, отдуваясь, плюхнулся перед ним на пол. – Если б ты сейчас не проснулся, я б тебя в тонком мире нафиг ошпарил.

- Ну спасибо, - проворчал шаман, потирая веки.

- Пожалуйста, - божонок фыркнул. – Ты, между прочим, будильник на мобиле проставил и не услышал, труба минут пять завывала. Я и решил разбудить.

- Уй-ё, - сконфузился Ксе. – Спасибо, Женька.

Тот, радостно заулыбавшись, кивнул – и в очередной раз выбил Ксе из равновесия, непринужденно сказав:

- А я у тебя деньги потырил, это ничё?

- Ч-чего? – обалдел Ксе.

- Я сходил пожрать купил, вот, - с достоинством сообщил парень. – Яичницу будешь?

С кухни действительно пахло; Ксе унюхал и вспомнил, что у него с самой ночи маковой росинки во рту не было. Живот разом прилип к позвоночнику.

- Ну… - промямлил он. - Не откажусь.

 

 

- А ты и готовить умеешь? – с почти мистическим трепетом вопросил Ксе: в жениной яичнице помимо яиц наличествовали молоко, тертый сыр, помидоры и сладкий перец, и было все это необыкновенно вкусно, а голодному шаману вообще сходило за амброзию и нектар.

Жень рассмеялся, уплетая свою половину.

- Я еще и на машинке умею, - мурлыкнул бог войны с интонациями кота Матроскина, а потом объяснил просто: - У нас же мамки не было. Что мы, два здоровых жеребца, должны были на сеструхе ездить?

- Я думал, - честно сказал Ксе, - вы должны были по-человечески жить… то есть, в смысле, как боги. Уж всяко с прислугой. Жрицами какими-нибудь на подхвате… неофитками.

Жень помолчал, поковырял яичницу вилкой.

- Старшая богиня красоты, - сказал он, - училкой в школе работает. Изо. А ее верховная жрица – в той же школе математичка.

- Это как так? – моргнул Ксе.

- Это культ нерентабельный, - сказал Жень. – А у младшей сестры рентабельный еще как, вот она живет как богиня. У нее верховная знаешь кто? – и он назвал имя известной светской дамы.

Ксе хрюкнул: верховная жрица богини красоты была похожа на лошадь.

- Младшая красоты – шакти наживы, - Жень пожал плечами с безразличным видом: для него это было вроде Волги, которая впадает в Каспийское море. – Она по части красоты, которая стоит денег – мода там, шоу-бизнес всякий… А старшая – шакти творчества. Нерентабельные они.

- А вы? – Ксе в недоумении представил себе расходы на армию, - вы разве нерентабельные?

- Рентабельные, - мрачно сказал Жень, - а жаль. А то бы стали они за мной гоняться, как же!.. это папка решил, что мы им козью морду сделаем.

- Жрецам?

- Угу. Он офицер… был. А мы с Женькой в обычной школе учились. А потом я бы служить пошел, срочником. А потом в военный университет… - Жень погрустнел. – Дома, наверно, все так же осталось. Или не осталось. Мне пофигу, ничего не жалко, только жалко, что я фотки не взял, когда линял тогда… фоток жалко. Хорошо людям, они хоть знают, что реинкарнируются…

- Не всегда, - сказал Ксе правды ради.

- Почти всегда, - махнул рукой божонок. – А папка мой… и Женя…

Шамана мучил вопрос, зачем понадобилось жрецам делать то, что они сделали, но невозможно было придумать худшей бестактности, чем сейчас заговаривать об этом. Жень прежде не говорил о своей близняшке, только об отце – должно быть, мысль о нем придавала мальчишке твердости, он вспоминал о долге и мести и обретал новые силы. Воспоминание о сестре заставило его поникнуть; и Ксе готов был никогда не узнать ответа на свой вопрос, потому что на глазах Женьки выступили слезы.

- Блин, - сказал божонок. – Блин… - и вывернулся из-за стола.

 

 

Уже стемнело. Ксе запер дверь своей квартиры и нажал кнопку лифта. Перед тем, как он, наконец, оставил Женя одного, беспокойство все-таки вылилось в дельную мысль: он оставил божонку свой мобильник, а сам зашел в салон и купил еще один. С нового номера Ксе отправил Женю СМС-ку, и теперь, если что, был на связи.

Он даже не опоздал в школу. И рядом с нею, в ларьке возле автобусной остановки, успел купить белые розы для Светы Масловой, которая, вероятно, носила сейчас другую фамилию. Когда-то давным-давно мышонок Лёша не осмеливался и подойти к первой школьной красавице; в старших классах она уже работала моделью, и это возводило Светку практически в ранг богини. Вспоминать было забавно.

Ксе предполагал, что почувствует, подходя к школе, но все равно удивился тому, какой маленькой и обшарпанной оказалась она. Вторая смена уже разбежалась по домам; неопрятная уборщица домывала фойе, у входа толстый сонный охранник грубо спросил, кого Ксе тут надо. Ответить Ксе не успел – от стенда с расписанием ринулся Кабанище, Боря Кабанов, и заорал охраннику, что один раз уже объясняли. Кабанов был точно такой же, как раньше, только выше, толще и в шикарном пальто. От раздевалок подошли Колян и Серый, тоже непривычно взрослые, раздавшиеся в плечах. Шаман Ксе мигом превратился обратно в Лёху Смирнова, разговор завязался, и былая компания подымалась на третий этаж, заваливаясь на перила от хохота.

Классная ждала их, довольно скалясь: выпускники уже нанесли ей подарков. Ксе сам перед собой оправдался тем, что в его ситуации было уж точно не до подарков классной, но чувствовал себя неловко, пряча от нее цветы. «Отдам под конец, - решил он. – Масловой что-то не видно…» Сидеть за изрисованной шаткой партой было весело; с минуту Ксе изучал настольное творчество молодых поколений, и взгляд поднял, только услышав, как восхищенно присвистнул Кабан.

- Светка! – заорал беспардонный Боря. – Да ты как с обложки!

Маслова улыбнулась с легкой иронией: с ее стажем работы моделью комплимент звучал глупо.

Она действительно была необыкновенно красива – и знала об этом, и умело подчеркивала красоту. Ксе сглотнул: кажется, его даже спустя десять лет одолевала робость. Мужчину, вошедшего следом за Масловой, Ксе не разглядывал, и узнал только тогда, когда бывший сосед по парте уселся на свое место.

- Ого! – сказал он добродушно. – Какие люди!

В школьные времена их часто принимали за братьев. Двое белобрысых за одной партой, два узкогрудых и тихих троечника, у них даже имена были похожи – Лёша и Лёня: одинаково бесцветные имена под стать обладателям. К старшим классам шевелюра у Лёши потемнела, и похожими они быть перестали, но дружили по-прежнему, хотя вялой была их дружба и кончилась вместе со школой.

Ксе пожал протянутую руку.

- Я думал, меньше народа соберется, - сказал он. – Все занятые.

- Да я тоже удивляюсь, - Широков огляделся. – Ты глянь, Маслова… и Сонька Липецкая… а ты с работы?

- Не-а, - пожал плечами Ксе, оглядывая класс. – Я три через три работаю…

- А где, если не секрет?

- Стройфирма, - уклончиво ответил Ксе: он не любил распространяться о своем шаманстве.

 

 

После того, как решили не ждать отставших, пришло еще пятеро; каждого встречали хохотом и аплодисментами. Эльвире Петровне пришлось утихомиривать класс почти как в былые времена – она стучала по столу журналом и перекрикивала великовозрастных бузил профессиональным учительским воплем, от которого у Ксе закладывало уши.

Классная, как оказалось, составила программу вечера: она вообще была спец по составлению разнообразных программ, методичек и руководств, ее труды печатались и вот-вот должны были принести ей звание заслуженной учительницы. Первый пункт программы назывался «Знакомство сквозь года» и хуже него Ксе ничего вообразить не мог, разве что бег в мешках. Все, что ему нравилось рассказывать о себе и своих достижениях, умещалось в ритуальную фразу «меня зовут Ксе, я шаман», и эту фразу ему совсем не хотелось произносить перед одноклассниками.

Широков рядом с ним тоже скривился, и Ксе обрадовался родственной душе; остальные, похоже, ощущали прилив энтузиазма и рвались вперед.

Слушать их оказалось неожиданно интересно – как продолжения читанных давным-давно книг. Шумный Кабанов стал помощником депутата, бледный математический гений Горюшенко затих в сисадминах, Маслова работала дизайнером, Леваков – автослесарем, вторая красавица класса Сонька Липецкая сидела дома с детьми. На пьедестал был вознесен открывший собственное дело Колян. Наслушавшись их, Ксе удачно обошелся упоминанием строительства и не стал уточнять специальность. Никто и не спрашивал: каждого больше волновало, как представиться самому.

- Лёнечка, - по-крокодильи улыбнулась Эльвира; на лице ее так и читалось «уж мне-то можно быть фамильярной», - а ты? Расскажи нам о себе, пожалуйста.

Широков вздрогнул так, как будто былые троечные времена вернулись и его вызывали к доске.

- Нам же интере-есно… - тянула классная.

Ксе глянул на него ободряюще – точь-в-точь как в былую пору.

Лёня обреченно вздохнул.

- Я учусь. Второе высшее получаю, - скромно сказал он.

- Вот как? – искренне удивилась классная; симпатии в ее улыбке было немного – неприятно обнаруживать, что твои пророчества не сбылись. По ее оценке, Лёне вообще не светил институт, не говоря уже о втором. – А в какой области, если не секрет?

Тот посопел. И произнес – как прошел по лезвию, осторожно, напряженно следя, чтобы не звучало хвастовством:

- Медицина тонкого тела.

Следующие три минуты Ксе с удовольствием наблюдал один из интереснейших социальных процессов: в классе происходила переоценка ценностей. Широков сидел как на иголках, все взгляды были устремлены на него – взгляды завистливые, восторженные и корыстные. Он покидал школу прыщавым тихоней, и при встрече его не заметили, как не замечали тогда; а теперь статус его взлетел до небес, и каждый выискивал в памяти зацепку, чтобы подобраться к бывшему неудачнику ближе, наладить с ним отношения.

 Колян враз утратил статус альфа-самца и хозяина жизни местного значения: беднягу аж перекосило. Лицо классной стало льстиво-угодливым. Липецкая вспыхнула робкой надеждой – должно быть, у кого-то в семье была кармическая проблема, и Сонька сама думала о терапии…

Широков вымученно улыбался.

- Что же, Лёнечка, - наконец, нежно зажурчала Эльвира, - это очень, очень достойная и нужная профессия! – Ее улыбка сделалась смущенно-лукавой. – Надеюсь, мы сможем рассчитывать на скидку? На консультацию?

- Я… в самом деле, Эльвира Петровна, - смешался Широков, - я только на третьем курсе… еще учиться и учиться, даже при лицензии не факт, что самому работать позволят…

На него смотрели – как кричали; даже Ксе, просто сидевшему рядом, тяжело и неловко становилось от этого крика, и он сочувствовал Лёньке, который сглупил, не додумался скрыть гордую контактерскую профессию. Из всего класса более-менее равнодушными оставались только Ксе и Светка Маслова.

Продолжение «Знакомства сквозь года» оказалось скомканным: после Широкова мало кому и чем удалось бы похвастать. Кабанов и Серый извлекли на свет упаковку пластиковых стаканчиков, несколько бутылок шампанского возле учительского стола оказались предназначенными к распитию. Трое или четверо приятелей решили уйти и откланивались, извиняясь, что им уже пора. Оставшиеся вышли в холл со стаканчиками в руках; это напоминало пародию на светский раут – среди грязных окон и облупленных стен.

Ксе вытянул на свет мобильник: «Ty kak tam? :)» значилось в СМС. «Poryadok», - ответил он и огляделся, ища глазами Лёньку. За Женя Ксе, наконец, беспокоиться перестал. Голос разума смолк, уступив интуиции, которая получила вещественные доказательства своей правоты.

Московский Государственный институт тонкого тела.

Шаман еще не знал, куда вела подаренная ему нить: то ли Широков способен предложить помощь, то ли – что вероятней – помочь могут в институте. В чем помощи предстояло выразиться, Ксе и вообразить не пытался. В МГИТТ владычествовала теория, а шаман занимался чисто прикладной деятельностью и даже научную терминологию понимал через слово.

Его это не смущало. Злосчастного Лёньку готовы на коленях умолять люди, – но никогда и ни о чем его не попросит громадная вечная Матьземля.

 

 

«Ёлки-палки», - Широков стоял, опершись о подоконник, и разглядывал желтое шампанское на дне стакана. Вид у него был крайне неприветливый, приближаться к карматерапевту опасались. Подошел только простой как репа, нечувствительный к непроизнесенному Головин, но лишь хлопнул Лёню по плечу и выразил восхищение тем, насколько тот реальный пацан.

«Ёлки ж зеленые, - вздохнул студент, - кто меня за язык тянул? Пойду уже, что ли…»

- Эй, Лёнь.

Он вскинул отработанный уже хмурый взор, но бывший сосед по парте смотрел открыто и серьезно, без заискиваний и просьб. Широков невольно выпрямился, чувствуя смутное облегчение.

- Меня зовут Ксе, - тихо сказал Смирнов и второй раз за день протянул ему руку. – Я шаман.

Мгновение Широков молчал. Смешливая радость была – надо же, сколько лет за одной партой сидели два контактера и не распознали друг дружку; и была добрая зависть – оттого, что шаман оказался умнее и не стал рассказывать о себе всё. Ксе понял это и улыбнулся.

- Лейнид, - Широков крепко сжал его кисть. – Карматерапевтом буду.

- В хирургию не захотел? – неуверенно спросил Ксе.

- По баллам не прошел, - беспечно объяснил Лейнид. – В хирургию монстры идут, чудотворцы. Мы помаленьку…

Они помолчали, глядя друг на друга со взаимной симпатией. Ксе несколько потерялся: он не знал, что еще сказать. Выкладывать Широкову подноготную не время было, да и неудобно.

Тот сам пришел на выручку.

- Слушай, - сказал он доверчиво, - а шаман – это как? Нам теологию читали, но галопом по Европам и все в теории. Понимаешь, принципы разные…

Ксе улыбнулся.

- Да ничего особенного. Постоянный контакт со стихийным богом. У меня, например – с Матьземлей. Занимаешься тем, что энергопотоки настраиваешь, по большей части. Только не сам, а богиню просишь. Меня Коган учил, который Останкинскую башню настраивал, может, слышал?

- Ну да, - Лейнид залпом допил шампанское. – А мы как раз сами. Ну, трансформируем собственную тонкую энергию. Я пока в Минтэнерго работаю… - он глянул куда-то поверх плеча Ксе и умолк. Глаза Лейнида расширились; Ксе последовал его взгляду и замер.

К ним, улыбаясь с искренней радостью, шла красавица Маслова.

- Лана, - мелодично произнесла она, поднимая длиннопалую, с изысканным «креативным» маникюром руку – три широких золотых кольца светились на большом, указательном, среднем… - Жрица богини красоты. Полный адепт.

Ксе похолодел.

«Все жречество – это одна контора», - вспомнилось ему. Конечно, Маслова совершенно ни при чем, она здесь затем же, что и все остальные, и Ксе ничего не сказал Лейниду опасного, - но жрица слышала их беседу с самого начала, потому и решила представиться собратьям по контактерству… мышцы живота судорожно напряглись.

- Младшей? – переспросил Ксе, только чтобы не показать замешательства.

- Конечно, - мягко изумилась Маслова.

Лейнид просиял.

- Ну надо же! – сказал он открыто и весело, - полный комплект собрался. А в школе-то никому и в голову не приходило! Карматерапевт, шаман и жрица, как нарочно. Ну, нам ничего не страшно!

Светлана засмеялась. Ксе через силу улыбнулся; под ребрами у него ворочался ком холодного скепсиса. Лейнид действительно радовался тому, как все вышло… Интуиция молчала, и шаман напряженно пытался вспомнить свои ощущения: ведь не было же чувства опасности, никак не предполагал он встретить здесь жрицу. Может, и правда случайность, зря испугался?..

- А давайте телефонами обменяемся? – непринужденно предложила Светка; под глянцевым, прочным, как сталь, лоском гламурной дамы на миг проглянула красивая лукавая девочка.

И Ксе чуть не рассмеялся от облегчения: то, что должно было случиться, случилось. Теперь стало ясно, зачем он шел сюда, подгоняемый со всех сторон – за единственной строчкой цифр, телефоном Лёни Широкова. Ксе не мог придумать предлога, чтобы спросить, а заговорить с карматерапевтом о своем непростом щекотливом деле сейчас было немыслимо. Но подошла прелестная женщина и решила все, не задумываясь, парой легкомысленных слов.

- Давайте! – радостно сказал Широков, и пока они, смеясь, звонили друг другу на мобильники, чтобы снять с определителей номера, Ксе тихо восхищался Арьей, чья интуиция работала не просто как зрение, а гораздо лучше, и думал, сможет ли когда-нибудь стать таким, как Дед.

А потом жрица Лана лукаво выгнула бровь и кивнула ресницами его розам.

 

 

На площадку Льи шаман вернулся ближе к одиннадцати; перед этим он еще раз зашел к себе и сложил в пакет пару пледов. На посторонний взгляд, конечно, абсурдно смотрелось – ночевать в походных условиях рядом с собственным домом; но из квартиры Ксе в блочной новостройке не была слышна «песня жизни». Божественный подросток со своими фокусами за полтора дня совершенно вывел Ксе из резонанса с Матерью, и шаман чувствовал себя разбитым. Перспектива провести ночь на полу была чревата больной спиной и заледеневшими ногами, но у Льи Ксе мог спать в стихии и восстановить способности, нужные, чтобы выполнить ее же, стихии, просьбу.

- Ну чего? – спросил Жень, уставившись на него из темноты ярко-голубыми, как газовая горелка, глазами; божонок решил на всякий случай сидеть без света.

Ксе отдал ему пакет и хлопнул по плечу.

- Порядок. Я ж знал, что Дед не ошибается. И правда надо было туда сходить.

- И что? – вскинулся Жень с острым любопытством, - что теперь? Ты что там узнал? Кого-то встретил? Зачем надо было?

- Эй-эй! – шаман с улыбкой отодвинул его. – Ничего я не узнал и вообще понятия не имею, зачем ходил. Ты ж бог, должен знать, чем интуиция от предвидения отличается.

- Ксе, блин!

- Короче, - сказал Ксе, - теперь у меня есть телефон одного человека. Однажды окажется, что нам очень надо ему позвонить. Когда и зачем – этого никто не знает. А теперь давай перекусим и спать.

Жень устроился быстро; он успел отряхнуть ковер и сложил его вдвое, пристроил под голову куртку Санда. Ксе улегся рядом, глядя в серый, с разводами, потолок. За окном проехала пара машин: веера желтого света описали дугу по стенам, послышались далекие, отдавшиеся эхом гудки. В сквере напротив окон сидела хмельная компания, слышался девичий смех. То, что где угодно действовало бы на нервы, здесь, в «песне», порождало странное глубинное умиротворение, сознание правильности того, где ты находишься, что делаешь и как живешь. Сейчас, в темноте и покое, Ксе ощутил это особенно остро.

- Ксе, - тихо сказал Жень.

Шаман повернул голову; мальчишка смотрел на него. У человека глаза бы в темноте поблескивали, у бога – ровно светились собственным фосфорным светом. «Нарочно выпендривается, хрюндель», - подумал Ксе, но это вызвало лишь ласковую усмешку:

- Что?

- А что мы дальше делать будем? Сначала тут сидеть, да? А потом? А мне еще в одиннадцатом классе учиться…

- Успеешь доучиться, - сказал шаман. Подумал немного и ответил: - Дед сказал, что дольше трех дней нам тут сидеть не придется. Наверно, он за свои ниточки потянет. А может, и нет. В любом случае куда-нибудь свалим.

Жень моргнул. Потом приподнялся на локте, и яркие глаза беспокойно расширились. Ксе знал, что сейчас ему зададут вопрос, вопрос о чем-то страшном и не дающем богу покоя.

- Ксе, - наконец, несмело прошептал Жень, - Ксе, а ты меня не бросишь?

Шаман выждал, с улыбкой следя, как меняется выражение жениного лица – от ожидания к невыносимой тревоге, - и ответил:

- Куда ж я от тебя денусь?

 

 

Ночью позвонил Лья.

Жень куда-то убрал мобильник Ксе, сим-карты они не поменяли, и с минуту искали трезвонящий аппарат. Лья говорил недолго; с чего ему вздумалось звонить в три часа ночи, Ксе так и не понял, и подозревал, что исключительно из вредности и обиды – на то, что волею Арьи и по вине Ксе компетентнейший на свете шаман оказался втянутым в пренеприятную историю, да еще и не на первых ролях. Лья не любил быть на подхвате.

- В общем, все схвачено, - с обычными своими интонациями ведущего специалиста сообщил он. – Я за вами приезжаю завтра в обед, чтобы до вечернего часа пик успеть… готовьтесь.

- Куда поедем? – спросил Ксе. – Это Арья решил?

- Завтра, - многозначительно ответил Лья, явно ощущая чувство глубокого удовлетворения от того, что поставил Ксе на уши.

Тот вздохнул. За несколько часов сна в стихии «песня» увлекла его в свои переливы настолько, что всерьез испортить Ксе настроение стало попросту невозможно.

Наутро Лья, не уставая доказывать свою предусмотрительность, приехал на машине из проката.

- Не хочу мою светить, - хмуро заявил он. – Там ментов много ошивается… некоторые даже в штатском.

- Где? – спросил Ксе, но Лья определенно решил, по примеру Арьи, до последнего хранить все в секрете. Ксе только пожал плечами и подмигнул встревожившемуся Женю. Лья, при всей своей проницательности, склонен был мерить людей по себе и как-то не задумывался о том, что Ксе, в отличие от него, очень хорошо умеет ждать. Божонок, смерив Лью недобрым взором, последовал примеру своего «опекуна» и погрузился в созерцание городских пейзажей.

- Выяснил я кое-что, - сумрачно сказал Лья, когда автомобиль все-таки встал, несмотря на благоволение Матьземли, в одной из неизбежных пробок. – Кое-что.

- Лья, - лениво и благостно отозвался Ксе, - ты либо говори, либо не говори.

Тот криво усмехнулся: Ксе увидел, как сощурились его глаза в зеркале.

- Проект войны с терроризмом, - наотмашь резанул Лья, и Ксе все-таки вздрогнул, потому что дернулся Жень. – В самых высоких сферах подписанный. Влипли мы с вами по самую шейку, короче. И я уже сам не знаю, есть ли в этом смысл.

- То есть как? – тихо спросил Ксе.

- Открыл Америку, - злобно сказал божонок, уставившись на Лью фирменным снайперским взглядом. – Он уже сколько лет как утвержден.

- А ты молчишь, как пленный партизан.

- А то я всем растрепать должен.

- В чем дело? – жестковато вклинился Ксе.

- Антропогенное божество, - равнодушно объяснил Лья, игнорируя мрачное сопение Женя, - это воплощение некоего понятия высокой степени обобщенности. Для того, чтобы понятие обрело персонификацию, необходимы три условия. Во-первых, этому понятию нельзя дать однозначного определения, во-вторых, его нельзя связать со строго определенными причинами и-или следствиями, а в-третьих, оно должно очень долго и очень серьезно волновать человеческий ум. Есть еще какие-то хитрые закономерности, из-за которых персонификации большей частью мультиплицированы по национальному признаку, то ли из-за языка, то ли из-за специфики менталитета. Я, в общем, дальше вчитываться не стал. Это из учебника теологии.

- Ты это к чему? – спокойно сказал Ксе.

- Я щас тоже расскажу, как человек от обезьяны происходил, - пообещал Жень. – Сначала были рамапитеки, потом питекантропы, потом эти… неандертальцы. Ну и что, блин?

- А то, что понятие войны не сводится к боевым действиям. Если вдруг решат объявить войну с коррупцией, это тоже будет твоя сфера ответственности.

- Ну и что… блин, – раздраженно потребовал теперь уже Ксе.

- Пусть он скажет, - процедил Лья.

- Жень?

Тот резко выдохнул и сгорбился, уставившись на сплетенные в замок пальцы.

- Жень, - без нажима повторил Ксе.

- Ксе, - сказал тот несчастным голосом. – Ну… понимаешь, я, конечно, оружием любым владею, боевыми искусствами там… могу игрушечное оружие в настоящее превратить… много чего, короче, могу, особенно если служение принимаю… но это все фигня. Это не настоящее дело.

- А какое – настоящее? – Ксе чувствовал себя так, словно его накрыли периной – тяжело, душно и серо.

Жень облизнул пересохшие губы и тихо сказал:

- Даровать победу.

- Вне зависимости от исходной ситуации, - чеканно завершил Лья. – В разумных пределах, конечно. Ага! а вот и он.

Шаман вырулил к обочине и остановил машину. Ксе запоздало понял, где они: в нескольких шагах поднимались массивные, зеленые с оттенком бирюзы стены Белорусского вокзала. Милиции здесь действительно собралось много, с собаками и автоматами; Ксе пришло в голову, что, возможно, был звонок о готовящемся теракте, проверяют на взрывные устройства… Жень рядом с ним сжался в комок. Лья мог быть доволен, он все-таки выбил Ксе из равновесия. Шаман искренне не хотел думать о том, что кумирня бога войны пуста, что жрецам некому молиться о даровании победы, что силовым структурам приходится полагаться исключительно на физическое воздействие, и что кончиться это может очень плохо – но думал.

И еще думал о Жене, Матери Отваги, с болезненным недоумением пытаясь понять, кто и зачем принял то, жуткое решение, чего хотел этим добиться. Сказать Лье – и он бы, конечно, выяснил… но компетентный Лья был последним, к кому Ксе обратился бы с этим вопросом.

- Эй! – окликнул компетентный, - извините, что опоздали!

Ксе глянул в окно. К ним шел, ежась на холодном ветру, худой человек с совершенно белыми волосами. По серой куртке, которая сама по себе навевала мысли о Черкизовском рынке, змеились темно-алые узоры ручной вышивки.

Лья распахнул дверцу.

- Все в порядке, - сказал тот, садясь на переднее сиденье рядом со Льей. – Здравствуйте.

Голос был мелодичный и мягкий; новоприбывший повернулся на сиденье, и Ксе понял, что он вовсе не седой, а именно редчайшей масти платиновый блондин. Глаза в не по-мужски длинных, снежно-белых ресницах были ярко-голубыми – почти как у Женя.

Тут Ксе заметил, с каким видом таращится на беловолосого Жень, и встревожился: мальчишка точно пришельца увидел. Потом шаман сложил два и два и понял, что недалек от истины.

Лья усмехнулся.

- Простите, - сказал человек глуховато, - я не представился. Вообще-то я Ансэндар, но лучше просто Анса.

Выговор у него был неестественно правильный, точно у потомка белоэмигрантов, учившего язык у родителей. Сходство усиливала тонкая кость беловолосого и какая-то аристократическая сдержанность его движений и жестов. Лицо у Ансы было молодое, бледное и измученное; казалось, он знает за собой какую-то вину и все время ждет, что ему станут напоминать о ней.

Анса вежливо приподнял краешки губ.

- Извините, - сказал Ксе, не выдержав, - извините, но… вы – стфари?

 

 

6.

 

В буфете было людно и шумно. Даниль за время аспирантуры успел забыть расписание и явился аккурат в обеденный перерыв. Поняв это, он оставил мысль перекусить в родном учебном заведении и собрался уже отправиться в нормальный ресторанчик, но приметил за увитой зеленью аркой матерщинника Гену. Тот в гордом одиночестве восседал за одним из преподавательских столов.

Настоящее имя у Гены было такое, что после смены родной языковой матрицы на русскую он и сам не мог его правильно выговорить. Руководитель практики работал в МГИТТ по контракту. Лаунхоффер сказал сущую правду насчет международных конференций: среди национальных школ медицины тонкого тела только немецкая и русская всерьез занимались теорией. По части практики Гена не уступал самому Ящеру, но хотел большего. Москва показалась ему ближе Берлина.

Даниль направился за арку. Во-первых, он просто хотел пообедать, а во-вторых, Гена был крупный специалист по Т-моделированию, то есть созданию искусственных тонких тел. Не то чтобы Сергиевского днем и ночью мучил вопрос об адском зверинце, но порасспросить кого-то вроде Гены он при случае намеревался. Аннаэр расспрашивать не хотелось – по многим причинам.

Гена дружелюбно вскинул ладонь.

- Я тут еще сижу, если что, - сказал он, жуя. – У меня следующая пара пустая.

- Да я девушек не приглашал, если что, - отшутился Даниль.

- А жаль!

Даниль ушел и вернулся с полным подносом.

- Ну, - панибратски изрек Гена, - рассказывай, йопт.

Сергиевского всегда занимало, разыгрывает Гена рубаху-парня или и в самом деле таков. Он даже для первокурсников был «Гена» и «матерщинник».

- Я документы относил, - ответил Даниль, принимаясь за салат. – И стипендию получал. А так я тут и не бываю почти, только разве у Лаунхоффера в лабе.

- Чего Ящер рассказывает? – непринужденно поинтересовался Гена.

Даниль не сразу понял, что услыхал кличку вместо имени, а поняв, несколько съежился.

- Ладно тебе, а то он не знает, как его называют! – захохотал Гена. – Его как-то на экзамене один страдалец Ящером Юрьевичем в глаза назвал. Оговорился со страху.

Даниль поперхнулся и вытаращился:

- Ящер съел его печень?

- Да ну! – Гена сверкнул зубами, и его подвижное лицо сложилось в знакомую надменно-насмешливую гримасу. – «И какой же я, - говорит, - по-вашему, ящер? диплодок или велоцераптор?»

- Тираннозаурус Рекс, - пробормотал Даниль и вспомнил, как защищал диплом.

…Лаунхоффер крайне не любил присутствовать на мероприятиях, бессмысленных для него лично. На защитах он бывал либо индифферентен, либо зол, потому что являться приходилось просто для требуемого по протоколу количества преподавателей-специалистов. Ожидая своей очереди, дипломник Сергиевский утвердился в мысли, что его курсу исключительно повезло: Ящер рисовал в блокноте и не проявлял интереса к происходящему. Председательствовал сам ректор, человек терпеливый и снисходительный, рядом с ним сидела ласковая Ворона, все обещало хороший финал.

И надо же было Алисе аккурат перед выступлением Даниля, в пятиминутный перерыв, подойти к Эрику и отобрать у него блокнот. «Дети так стараются!» – послышался ее строгий шепот.

Презабавное, конечно, было зрелище: Лаунхоффер, тираннозавр недоумевающий и обиженный. Он так растерялся, что потянул из кармана сигареты, но Ворона тут же отобрала у него и их. Сокурсники, успевшие прорваться за финишную прямую, начали с понимающим видом перемигиваться. Данилю было совсем не смешно.

Эрик Юрьевич безнадежно пожал плечами и сложил руки на столе. Сначала Сергиевский заикался от робости, но потом понял, что грозный профессор попросту спит с открытыми глазами, и успокоился. Он сказал все, что положено, выслушал рецензентов, ответил на вопросы и уже, тихо побулькивая от облегчения и щенячьего счастья, готовился объявлять благодарности; в последний раз Воронецкая произнесла официальным голосом: «Больше вопросов нет?»..

Ящер проснулся.

- У меня есть вопрос, - сказал он и выдержал мхатовскую паузу, во время которой по залу пронеслась осязаемая, как сквозняк, мысль: «завалит». – Один.

…Даниль помотал головой: память продрала мурашками по хребту.

- Угу, Рекс, - подтвердил Гена. – Так что он про конференцию говорит? Я репортаж видел, но разве ж что толком скажут?

- А материалы разве в Сеть не выложили? – удивился Сергиевский.

- Нет еще.

Даниль тоже видел тот репортаж, по какому-то из интернет-каналов. Секунды четыре в окне медиа-плеера Лаунхоффер, приглашенная звезда, читал свою лекцию; передача была сама по себе короткая, и несколько секунд могли означать нечто весьма важное или знаковое. Кадры действительно казались режиссерскими: светловолосый, светлокожий, светлоглазый, огромного роста человек над белой кафедрой, перед занимающим всю стену экраном со схемами и строчками формул. Что-то имперское грезилось, из эпохи Киплинга и бремени белых.

- Говорит, сплошное мелкотемье, - пожал плечами Даниль. – Ругается.

Гена издал нечленораздельный звук, означавший понимание.

- Слушай, Ген, - сказал Даниль, неуютно поерзав на стуле. – Я тут у тебя кое-что спросить хотел. Ты в курсе насчет зверинца?

Гена изумился:

- Да тут даже уборщицы в курсе!

- Я не про то, - Даниль помолчал. – Чем он занимается?

- Зверинец? – подвигал бровями Гена.

- Лаунхоффер.

Гена замолк, перекинул хвост вороных волос на плечо и подергал; потом сунул руку в карман и достал подсолнуховое семечко.

- Общей теорией всего занимается. - Он пошутил, но прозвучало это так, будто могло быть правдой. – Данька, ты ж сам у него диссер по динамике сансары пишешь. Вот он ею и занимается. Генезисом сансары, в частности, и генезисом тонкого плана на планете Земля вообще.

Раскосые азиатские глаза Гены сузились, семечко, уютно легшее у него в ладони, дрогнуло, лопнула черная скорлупка, и на свет показался мягкий белесый росток. Даниль смотрел. Только что Гена говорил словами, а теперь говорил иначе, и перебивать его Сергиевский не собирался.

- Наука, йопт, молодая, - задумчиво проговорил Гена, осторожно качая росток в ладони. Крошечный стебель окреп и налился живой зеленью, потянулся вверх, выпустил два узких листа. – Заниматься ею, в отличие от всех нормальных наук, могут единицы – только контактеры высокого полета. Прикладная сфера актуальна, аж звенит. Теория в загоне, кому она нужна, когда тут карму чистят и реинкарнацию программируют.

Семечко было жареное, стебелек – ненастоящий, собранный из свободных атомов так же, как собираются после прогулок по тонкому плану тела.

- Еще даже специализация не наметилась, - посетовал Гена, внимательно разглядывая травинку, поднявшуюся в ладони. – Хирургия и терапия. Это ж курам на смех, а не специализация. Замечал, что по крайней мере у хирургов темы дипломов на докторские тянут? Никто, разумеется, уровень не осиливает, но хотя бы поверхностное исследование проводится. Этим и живем. Но некоторым мало. Вот за что я Лаунхоффера уважаю. Если б он был чуть менее Ящер – занимался бы анатомией тонкого тела и трансплантацией искусственных органов.

- Базисной кармы? – невольно вставил Даниль.

- Вроде того, - кивнул Гена, ничего не заподозрив. – А то некоторые личности так себе карму засрут, что аж в базис прописывается. Причем бабок у них почему-то дохрена обычно бывает. Платить готовы, а не за что, не умеем мы такого еще. А Лаунхоффер Аньке Эрдманн тему отдал. Она, конечно, девка талантливая, но по сравнению…

Мало-помалу столовая пустела: начиналась лекция. Следить за студентами было забавно, и с минуту оба, и Гена, и Даниль, глядели сквозь квадраты деревянной решетки, отгораживавшей три преподавательских стола. Курсы с первого по третий уходили ногами, старшие – через точки, отличники практической подготовки изощрялись кто во что горазд, оставляя вместо себя сияющие тени, медленные фейерверки, клубы разноцветного дыма. Буфетчицы, привычные и не к такому, посмеивались и оценивали вслух.

Гена превратил стебелек подсолнуха в воронье перо и по-индейски заложил себе за ухо.

- В классической науке, - сказал он, - человек, который в одиночку решил заняться проблемой возникновения жизни и разума – по определению фрик, если не псих клинический. Но, во-первых, среди контактеров настоящих ученых можно по пальцам рук пересчитать, и это во всем мире. А во-вторых, с такими мозгами, как у Эрика, проблему можно неиллюзорно решить. Если ее в принципе можно решить.

- И при чем тут зверинец?

Гена изумленно воззрился на Сергиевского.

- Даньк, ты чего, перетрудился? Эрик, конечно, теоретик, но если ты выстроил теорию о возникновении жизни, тебе захочется ее доказать. Повторить, так сказать, результат. Вот возьми хоть феномен реинкарнации. – Гена разорвал пакетик с сахаром, высыпал в кофе и стал вдумчиво размешивать. – Реинкарнируется только хомо сапиенс, выкинем прочих высших приматов для чистоты эксперимента… Когда-то всех очень волновал вопрос искусственного разума. Полагали, что разум будут создавать на базе электроники, и задача эта сверхсложная. Потом оказалось, что не туда глядели, а создать искусственный разум на тонком уровне… ну, я тебя сам учил, - и Гена расплылся в довольной ухмылке.

- Ты от темы не уходи, - сурово сказал Даниль и фыркнул: – Искусственную кошку с двумя сотнями ай-кью я за час сооружу. Тебе же зачет сдавал.

- И это будет искусственная кошка с антропоидным интеллектом, - Гена воздел перст к потолку. – А человека ты не сделаешь, хоть пупок порви.

- Человека, положим, я за пятнадцать минут сделаю, - сказал Даниль, - только ж ему еще девять месяцев дозревать придется...

Гена расхохотался и хохотал до слез.

- Душа-то ему все равно случайная придет, - сказал он, все еще постанывая от смеха. – И уйдет себе потом восвояси. А искусственные тонкие тела реинкарнации не переносят, как животные. Так что это пройденный этап.

- И что, Ищейка – человек? - скучно вопросил Даниль, заподозрив, что Гена в действительности не знает ответа и попросту болтает языком из любви к процессу. – Охотник – человек?

- Не, ну ты правда тупой, - радостно ответствовал Гена. – Это инструменты, балда!

- Ключ восемь на тринадцать, - понимающе покивал Сергиевский, отпив из стакана, - лом, монтировка, копия Великого Пса… На черта Ящеру боевая система, Ген?

- Балда, йопт, - сказал Гена. – Охотник – это охотник и есть, программа выслеживания и захвата. Боевую систему Эрика ты не видел, радуйся, что не видел, и молись кому-нибудь, чтобы не увидеть никогда.

На мгновение пальцы Даниля утратили твердость; он и сам не заметил бы, но в это время как раз ставил на стол полупустой стакан, и донышко, ударившись о столешницу, предательски громыхнуло. Вспомнилась многокомнатная, пропахшая сигаретным дымом лаборатория Ящера, стальные ящики генераторов, деревянные стеллажи, темные закоулки, где то и дело так интригующе что-то клубилось, выходя на контакт с плотным миром. «Боевая система, - подумал Даниль, против воли занервничав. – Значит, она все-таки есть?» Холодно стало от мысли, что раз в две недели он приходит в логово Ящера и часами, слепой и несведущий, сидит там, рядом с незримым оружием, перед мощью которого отступит даже Великий Пес.

- Ген, - сказал он несчастным голосом. – На черта оно надо, а? Кого гнобить этими системами? С кем воевать? В тонком мире?!

Тот молчал, глядя в тарелку. Сергиевский смотрел на перо за преподавательским ухом; Гена, словно почувствовав его взгляд, вынул перо и, сжав в кулаке, вернул к изначальному состоянию.

- Скушай, Даниль, семечко, - сказал известный на весь МГИТТ сквернослов и буян. – А то сходи лучше на третий этаж и вороне отдай.

- Ч-чего? – оторопело хлопнул глазами Даниль.

Гена негромко засмеялся, разглядывая в стакане кофейную гущу.

- Что-то с памятью моей стало: то, что было не со мной, помню. Смотрю на тебя, и кажется, будто Воронецкая с тобой побеседовать хотела. Эклер, проклятый эклер. Вроде она мне такого не говорила – а кажется… А тебе?

Аспирант закрыл глаза, прислушиваясь к иррациональным ощущениям, и улыбнулся:

- Мне, если честно, всегда ее видеть приятно. Как-то разницы нет – кажется, не кажется.

Гена хохотнул.

- Понятненько. Ну, считай за совет.

- Спасибо. – Даниль деловым жестом положил ладони на стол: он ясно почувствовал, что последовать совету Гены ему действительно хочется, причем немедленно. – Я, пожалуй, пойду.

- Бывай! - ухмыльнулся Гена. – Передай ей от меня пятьсот тыщ поцелуев.

- Неудачник, - глумливо ответил Даниль, - убей себя! - и ушел через точки. Выглядело это так, будто аспирант Сергиевский близко к сердцу принял второй совет профессора и отправился прямиком в зверинец города Бобруйска, отчего Гена остался морально удовлетворенным.

Потом улыбка стаяла с его лица; Гена отодвинул в сторону тарелки и положил семечко на стол. Развалившись на пластиковом стуле, он смотрел, как хрупкая черная скорлупа поднимается в воздух, загорается вначале алостью, затем белизной, выпускает протуберанцы, окутывается газовым облаком. Когда миниатюрная живая модель звездной системы сформировалась полностью, а в столовой не осталось равнодушных к спектаклю, Гена молодецки прицыкнул зубом, система исчезла, и на стол беззвучно упало семя подсолнуха.

 

 

- У меня есть вопрос, - сказал Лаунхоффер, сощурив холодные зеленоватые глаза; почему-то казалось, что Ящер надел очки, хотя никаких очков он отродясь не носил. – Один.

Замерший над кафедрой Сергиевский вздрогнул, и вздрогнула Ворона. Она резко откинулась назад, пытаясь поймать взгляд Эрика Юрьевича через спину ректора.

- Я вижу, вы проделали большую работу, - проговорил Ящер равнодушно.

«Ты ж меня не слушал, - почти злобно подумал Даниль. – Ты ж ее не читал!», - а может, он подумал это гораздо позже, потому что тогда, под стеклянным взором тираннозавра, стоял в холодном поту и вряд ли способен был связно мыслить, не то что злиться.

- Намеченная концепция представляется мне интересной, - сумрачно заявил Лаунхоффер. – Динамика сансары в России на протяжении двадцатого века выстроена достаточно убедительно, но…

И тут он заметил вытаращившуюся на него Ворону.

Лицо профессора переменилось, на миг Ящер каким-то мистическим образом перестал быть ящером, а потом вздохнул и устало сказал:

- Меня интересует, что вы можете сказать о феномене стфари.

Теперь-то Данилю было очень интересно, о чем Лаунхоффер в действительности собирался его спросить, но тогда, по счастью, заготовленной каверзы не случилась: вопрос подразумевал простой и банальный ответ.

- Спасибо, Эрик Юрьевич, - почти весело ответил Даниль; смотреть на Ящера у него не получалось, взгляд все время соскальзывал на улыбавшуюся Ворону. – Данный феномен не входил в число рассматриваемых, так как относится уже к двадцать первому веку, но он представляется мне весьма интересной темой для дальнейшего исследования.

На сем и закончилось; Сергиевский ушел от тираннозавра целым, хотя на подгибавшихся ногах и с горячим желанием вдрызг напиться.

Спустя полчаса он, не интересовавшийся уже ничем, кроме грядущей выпускной пирушки, стоял в холле за колоннадой и по забытой уже надобности ждал кого-то. Между колоннами радостные сокурсники провесили радуги, под аркой напротив падал искрящийся теплый снег, вверх по стенам тянулись плети живых вьюнков, а Настя Акиньшина, девушка немалых возможностей, но бедной фантазии, организовала пушкинскую белку с изумрудными орешками. Белка несъедобную дрянь игнорировала, но на руки шла охотно. Даниль, полный любви к миру, умиленно гладил зверька, когда за колоннами послышался голос Лаунхоффера.

Выпускник осторожно выглянул.

Там, где широкий холл разветвлялся тремя коридорами, стояли Ящер и Ворона.

- Верни мне сигареты и блокнот, - без выражения сказал Эрик Юрьевич.

Воронецкая нахмурилась, зафыркала и всучила ему требуемое, а потом развернулась и быстро-быстро зашагала по коридору непонятно зачем и куда.

- И сердце мое тоже верни, - тихо сказал Ящер ей вслед.

Ворона сделала вид, что не услышала.

 

 

Пропав с глаз Гены, Даниль вышел возле институтской вахты. Единственное, что по поводу местонахождения Алисы Викторовны можно было сказать с уверенностью – то, что сейчас она в институте. Но суматошная Ворона даже посреди лекции могла вскочить и убежать, вдруг вспомнив, что забыла о чем-то важном, а кроме того, Сергиевский не знал ее расписания.

Он совершенно не удивился, обнаружив Воронецкую у самого окошка вахты, в двух шагах от себя. Странно было бы обратное. Слова Гены не походили на шутку, а его интуиции не было причин не доверять; если где-то в будущем встреча уже существует, все случайности играют на то, чтобы она произошла. Даниль не предполагал, что ему придется полдня гоняться за шустрой теткой, но к настолько стремительному развитию событий оказался не готов.

- Ага! – звонко воскликнула Воронецкая и цепко ухватила его за рукав. – Вот кто у нас по сансаре специалист! Даня, пойдем с нами, ты очень-очень нужен. – Плеснула бахромой шаль, уставились в лицо бесцветные, расширенные, птичьи какие-то глаза, и тотчас же взгляд ее ускользнул; потом исчезла сама профессорша.

- Э-э-э… - только и сказал Сергиевский, уходя через точки вслед за ней.

То же самое он повторил, очутившись в кабинете Вороны на третьем этаже. Алиса вихрем пронеслась мимо стендов и быстрыми до нервозности движениями задернула оранжевые казенные шторы. Было часа два пополудни, за промытыми дождем окнами ярко белела пелена осенних облаков, пронизанная лучами солнца, и сумрака не получилось, лишь легла на все легкомысленная оранжевая тень.

- Алиса Викторовна… - послышался позади обморочный шепот, и Даниль испуганно обернулся.

- Надя, сядьте, пожалуйста, - защебетала Ворона, - Даня, что ж ты стоишь, возьми кресло, выдвини, посади Надю!

Сергиевский повиновался, попутно разглядывая незнакомку. Одетая бедно и чисто, со следами рыжей дешевой краски на совершенно седых волосах, женщина была никак не моложе Алисы, а выглядела намного старше. К медицине тонкого тела она определенно не имела отношения. Со стороны Вороны было не очень умно тащить непосвященного человека через точки, но состояние, в котором находилась Надя, вызвал отнюдь не кратковременный шок.

- Алиса Викторовна… - почти простонала она.

Ворона подлетела, склонилась, точно птица над птенцом, заставила ее откинуться на подголовник кресла. У Нади закатились глаза, красные мозолистые руки вяло свесились вниз, упала с ноги растоптанная туфля, а губы все шевелились беззвучно, повторяя имя как заклинание. Данилю вспомнилось, как персонал клиники произносил Имя-Отчество-Эрдманн – благоговейно и будто побаиваясь. Имя Вороны произносилось жарко и истово, как молитва.

- Даниль, - голос Алисы стал до странности жестким, - ассистируй мне. Срочная операция.

Аспиранта чуть с ног не снесло.

В животе поднялся нелепый смех, справиться с которым стоило немалых усилий. «Счастье, что медицина не классическая, - подумал Даниль, давя внутри идиотское бульканье. – Ни тебе стерильности не требуется, ни анестезии. Вот прямо так в кресле в тапках бабку и спасем». Он решительно не понимал, что происходит, к чему спешка и зачем на кармической операции специалист по динамике сансары.

Ворона медленно выдохнула и вдохнула.

- Наденька, – сказала она тихо; тембр голоса изменился, интонации сделались безмерно ласковыми и ускользающими, как во сне. – Спокойной ночи, родная…

И будто мгла ночная хлынула с небес, затопив заоконный полдень: тень в кабинете сгустилась, теряя апельсиновый тон, исчезли доносившиеся из-за стен звуки и эха, стало тепло и спокойно, невероятно спокойно, уютно, как в гнездышке, выстланном птичьим пухом, и неяркие лилейные звезды затеплились под оштукатуренным потолком.

- Мама… - прошептала рано постаревшая женщина, распластанная в кресле; из-под сомкнутых ее век побежали легкие слезы, оставляя дорожки на дряблых щеках.

- Спи, девонька, спи…

Ворона выпрямилась, отошла от кресла на шаг, опустила руки вдоль тела. Шаль соскользнула на пол, но поднимать ее владелица не стала; Даниль подобрался ближе и галантно сложил узорную черную тряпку на краю стола. Потом поглядел на спящую через хрупкое воронье плечо: Надя спала, уронив голову набок. С изможденного лица сошло выражение ужаса и пугливой мольбы, и стало видно, что оно тонкое, строгое, иконописное, а когда-то было красивым.

- Алиса Викторовна, - осторожно спросил аспирант, - это кто?

Та грустно покачала головой и ссутулилась, из могучей волшебницы снова став бестолковой Вороной.

- Это приехали, - объяснила невпопад. – Отказница. Просто жуть какая-то, я напугалась…

Сергиевский больно покусал себе язык и скинул цепенящее сонное наваждение. Воронецкая всегда работала с эмоциями очень осторожно и с такой лаской, что ее нежесткие внушения попросту не хотелось сбрасывать. Даниль поначалу растерялся, потом уплыл в вороньи чары и забыл сделать то, что сделал бы на его месте всякий нормальный человек – прочитать шлейф ауры и провести визуальную диагностику.

…Пациентка не обладала выраженными способностями к контакту, никогда ему не училась и не умела затирать шлейфы; Сергиевский поднаторел в чтении аур людей непростых и искушенных в мастерстве, а потому последние события жизни Нади видел как на ладони. Она ехала в плацкарте откуда-то с севера, и уже в поезде заходилась от страха и горя; а может, и до того мучилась ими, растравляя больное сердце. Она ехала в древнем, душном, вонючем вагоне, и с каждым часом пути ужас усиливался от мысли, что ведет ее самая последняя надежда, и что надежда эта глупа.

Отказница.

Была, похоже, рекламная акция молодой медфирмы, или филиала, открывавшегося в одном из маленьких городов – день бесплатного приема… предпоследняя надежда Нади. В поликлинике, что ли, делали ей общую диагностику кармы? лет пять назад аппаратура имелась только в крупных городах, но с тех пор по национальному проекту должны были поставить и в провинции… Даниль помотал головой и увидел язвой горевшее в сознании женщины слово «онкология». Значит, кармасоматическая болезнь. Но почему ей отказали в клинике? Почему она вообще туда обратилась?! Если есть деньги, конечно, здоровее и удобнее почистить карму у врача, чтобы опухоль рассосалась без мучительной химиотерапии или классических операций. Но если денег нет, карму очищают страдания…

- Готов? – осторожно спросила Ворона. – Извини, Дань, что я тебя так выдернула, но это ж правда ужас что такое, лучше уж не рисковать, а то мало ли.

- Что вы, Алиса Викторовна, - тот невольно расплылся в улыбке. – Я вам помочь… мечтал, честно.

Она тихонько фыркнула:

- Ф-фух! Ну хорошо… Поехали, - и перешла в чистую форму.

Даниль последовал ее примеру. Профессорша оставила тело «на привязи», не уничтожив его и даже обрубив не все нити сцепки: отчего-то ей не нравилось убивать свою плоть, и делала она это редко, только по насущной необходимости. Сергиевский решил поступить так же, как Ворона; правда, ему с непривычки пришлось уложить бессознательную тушку на ковер – держать ее стоячей было неудобно и отвлекало от дела.

Вокруг ничего не изменилось. По мощи излучения ауры Воронецкая не уступала Ящеру; не только сама она, но весь кабинет сохранял в тонком мире иллюзорную форму. Казенная трехрожковая люстра, обои и шторы, кресла и стеллажи, стол с компьютером, стол с оргтехникой… только ярче засияли под потолком светящиеся облачка, да цветы в горшках явили стихийную сущность богини природы. Сергиевский быстро зачистил пространство, вытеснив слабые отголоски чужих биополей, и пришиб на всякий случай безвинные цветы: богиня все равно восстановится позже, почуяв ласковую мысль владелицы кабинета.

Потом он перевел взгляд на пациентку.

И остолбенел.

Даниль видел души, которые принимали для реинкарнации только человекообразные обезьяны. Видел души, срок жизни которых близился к концу: при следующей попытке перерождения их ждал распад. Видел души в реакторах энергостанций.

Такого он не видел никогда.

Ее точно ели черви. Тонкое тело казалось изъязвленным, его испещряли каверны, заполненные какой-то чуждой, лоснящейся, гнилой с виду субстанцией. Первый, второй, третий слои биополя, энергопроводящий контур, карма базисная и надстроечная, структуры памяти и мышления… Горло пережимало от жуткого зрелища: органы тонкого тела, в отличие от органов плотного не имевшие четких границ, у женщины словно перемешивались, как в миксере на медленной скорости, и червоточины пронизали их насквозь…

- Мля, - прошептал Даниль, забыв о присутствии Вороны. – Ой, мля… что это?!

- Ты знаешь, Даня, - сказала Алиса. – Ты ведь об этом пишешь.

Даже стыд, который должен был заполнить его доверху при этих словах, и тот отступил перед ужасом.

- Это… - с дрожью сглотнул Даниль, - это так выглядит? Я… не знал. Я… еще к аналитической части не…

Ворона тихо вздохнула.

Он готов был провалиться сквозь землю – не оттого, что потерял самообладание медика, не сориентировался в теме собственной диссертации, а от этого позорного лепета.

Северорусская аномалия. Знаменитая, необъяснимая, представляющая исключительный научный интерес, при близком рассмотрении она оказалась непереносимо страшной – настолько страшной, что хотелось отвернуться, сбежать и забыть. «Возьми себя в руки! – молча выматерившись, приказал Даниль. – Ты, сука, на людей печати ставишь, чтоб их в топку пустили, и не мучаешься. Ворона оперирует. Учись, сука. Это наука, засунь свои эмоции куда поглубже…»

Сущности и энергии в тонком плане обладают цветами, но те не соответствуют цветам физического мира, и аналогии можно провести, лишь ориентируясь на накал, «температуру» применяемой силы. Вокруг Алисы Воронецкой пространство вспыхнуло серебряно-белым. Все процессы в тонком теле Нади остановились, а к Данилю вернулось хладнокровие.

- Держи ее здесь! – велела Ворона, и он понял, наконец, зачем ей понадобился ассистент. Искалеченная женщина хотела уйти в перерождение, надеясь, что новое тело излечит ее. Сергиевский еще не мог обосновать теоретически, но интуитивно уже понимал, что Надя обманывается. Распад продолжится, потому что…

Потому что «гнилостные» образования на ее тонком теле изначально ему не принадлежали. Они не имеют никакого отношения к карме. Женщина не повинна в их образовании. Это – «Северорусская аномалия тонкого плана, повлекшая за собой беспрецедентную деформацию механизма сансары, одной из следствий которой стало то, что часть свободных фрагментов тонких тел, из которых в нормальных условиях формируются молодые души, начала внедряться в души уже существующие, вызывая нарушения их структуры, распад еще при жизни физического тела и многочисленные кармасоматические болезни даже у людей с нормальным и легким уровнем затемнения кармы».

Наметка из начала третьей главы потом должна была пригодиться в автореферат. Даниль вспомнил ее и одновременно успокоился и устыдился, потому что писал, больше интересуясь причиной деформации и свойствами свободных фрагментов, а не методиками лечения пострадавших. «Блин, - подумалось ему, - я так в Ящера вырасту… теоретик хренов. А еще клятву Гиппократа давал…»

Воронецкая стремительно и ловко удаляла чуждые фрагменты, пользуясь чем-то вроде раскаленных игл-скальпелей, в которые собрала часть собственной тонкой энергии. Сергиевский наблюдал, удерживая душу при теле и осторожно пытаясь вернуть на место ее органы. Повреждения были чудовищные, невозможным казалось восстановить целостность без множественного протезирования, но Даниль готов был поручиться, что Ворона ни в чем не уступит Ящеру. Если тот способен полностью заменить человеку базисную карму, то и она сумеет запустить регенерацию любой пострадавшей области.

 

 

Он не помнил, сколько это продолжалось – отказало чувство времени. Поначалу было легко, потом Даниль поднапрягся и мобилизовал резервы, потом – держался из гордости и потому, что рядом, не покладая рук, работала Ворона, еще позже – вовсе непонятно на чем держался. Операция могла занять и час, и четыре, и восемь… но скорее, час или около, потому что, когда Ворона отдернула шторы, за окнами оказалось так же светло.

Сергиевский влез обратно в тело и лежал в нем трупом. Решительно не находилось сил подняться с ковра, но Даниль оправдывал себя тем, что не занимается хирургической практикой, а нет опыта – нет выносливости. Странно было видеть Ворону, двигавшуюся настолько медленно… Она зябко укуталась в шаль и задремала в своем кресле с высокой спинкой. «Встань, - укорил себя Даниль, - чайник включи, балда… хоть бутерброд принеси даме».

Надя спала. Злокачественная опухоль в нижней трети ее левого легкого начала рассасываться. Тонкое тело все еще выглядело страшновато, но безусловно намечалась положительная динамика.

- Ужас какой… - почти простонала Алиса.

Даниль мигом подхватился на ноги – откуда только силы взялись – подскочил к ней, вдавил кнопку чайника, стоявшего на столе рядом с ксероксом, открыл форточку, нажав на рычаг.

- В шкафу, - сказала Ворона.

- Что?

- В шкафу… справа от двери… половина торта еще осталась… кушай.

Сергиевский нашел коробку, горсть чайных пакетиков и большую кружку. Ножа не было, и он нечаянно расплавил часть торта в жижу, резанув его энергетическим лезвием. Жижу Даниль беззастенчиво съел с пальцев, потому что на него все равно никто не смотрел, а есть хотелось страшно. «Психосоматика», - подумал он, облизывая руку. Тело-то валялось в холодке, а отнюдь не вкалывало.

- А ведь сколько их, - тихо сказала Ворона, когда он заваривал чай. – Я на одной выдохлась, а их десятки тысяч… Я ей память просмотрела. У нее маме семьдесят и сыну двадцать, и у обоих – рак… и у нее… ужас какой. Ей отказали в клинике, потому что такое… ты сам видел… с таким вообще мало кто справится, а она на бесплатный рекламный прием пришла. Она по телевизору видела репортаж про институт, и решила приехать…

Даниль смотрел на Воронецкую: ее маленькое лицо осунулось, кожа посерела, под глазами набухли мешки. Где-то внутри брезжило неистребимое глупое желание – сесть на пол у ее ног и положить голову на колени. Даже не обаяние – ровное излучение тепла, осязаемого лишь душой. Младенческие, бессвязные рождались мысли: «Какая вы хорошая, Алиса Викторовна…»

Ворона открыла глаза.

- Никто не знает, что это такое, - беспомощно сказала она. Вздохнула: – Спасибо, Даня… ты вторую кружку возьми, там еще две на шкафу стоит, ты не увидел… а твои дела продвигаются? Гипотезы уже есть?

Отступившая было усталость нахлынула с новой силой. Даниль присел на край стола, борясь с головокружением.

- Имел место контакт с одной из вероятностных Вселенных, - сказал он. – Точки совместились, как при перемещении. Вульгарно выражаясь, два параллельных мира зацепились друг за друга. Это часто происходит, но контакт длится доли секунды, а в тот момент он продолжался несколько часов, и был громадный разрыв пространства. За это время сюда успели пройти стфари. Можно было бы подозревать их, но у них наука на уровне начала двадцатого века, в сельской местности и электричества-то нет, не то что чего-нибудь этакого…

- В общем, не знаешь, - грустно и необидно заключила Алиса. – Никак не тянут стфари на причину, Даня…

- Следствие, - покорно согласился он.

Ворона помолчала, по-птичьи склонив голову к плечу.

- Что-то мне говорит, что и не следствие даже, - пробормотала она. – Так… побочный эффект…

- Ой-ёох!

Даниль вздрогнул от неожиданности и круглыми глазами уставился на проснувшуюся Надю.

- Да налей третью кружку! - засмеялась Алиса, подергав его за рубашку, и обернулась к женщине: – Не волнуйтесь, Надя. Сейчас все хорошо.

- Что это я, - пролепетала та, подымаясь и оглядываясь, - заснула, что ли…

- Вы были очень больны, - мягко объяснила Воронецкая. – Я врач и не могла оставить вас без помощи. Теперь вы еще не совсем здоровы, но скоро выздоровеете.

- Алиса Викторовна!.. – в голосе Нади прорезались прежние безумные нотки. – Что же… как же… я же…

- Не волнуйтесь. Я слушаю. – Ворона откинулась на спинку кресла, сплела пальцы в замок. – Выпейте чаю.

- Я же, - чуть не плача, прошептала женщина, безропотно принимая в ладони чашку, - совсем не о том приехала…

- Я знаю, - кивнула Ворона и доверительно сказала. – Тут, в институте, никого не лечат. У нас есть особая охрана… как бы это сказать – особые духи. Если посторонний человек пытается проникнуть сюда, чтобы просить чудесного исцеления или предлагать деньги – его не пустят. Вас пустили. Теперь я готова вас выслушать. Я просто не могла вас оставить в таком состоянии.

- Я вас по телевизору видела, - растерянно проговорила Надя.

- Я знаю. Сядьте, что же вы…

Она послушно села и сложила руки на коленях.

Даниль выпрямился рядом с креслом Вороны, чувствуя себя кем-то вроде придворного при королеве: это было немного пафосно, но забавно.

- Вы ведь из самых главных, - робко сказала Надя. Воронецкая ласково засмеялась:

- Ну, можно и так сказать.

- Алиса Викторовна… - прошептала женщина, собираясь с духом. – Что ж это творится? Мне медсестричка про аномалию рассказала. Ровно Чернобыль какой… а никто и не чешется. Ни предупредить людей, ни вывезти. Что ж это – мы помирай, а всем все равно?

«Слишком большая территория поражена, - подумал аспирант. – Эвакуировать невозможно физически. Предпочитают держать в тайне, чтобы избежать паники среди населения». Перед глазами мелькнули столбцы таблиц, статистика, сведенная к числам и коэффициентам… теория давала пищу для ума и почву для исследований, а живой человек сидел на краешке кресла, ломая распухшие, огрубелые от работы пальцы, и глотал слезы.

Ворона опустила лицо.

- Алиса Викторовна! – Надя подалась вперед. – Пусть сделают что-нибудь! Вы же… кого же просить?..

Ответа ей не было.

Сергиевский закусил губу. Даже если его исследование увенчается успехом, натолкнуться на решение проблемы он сможет лишь чудом. Единственная надежда – на авось, на то, что со временем аномалия рассосется сама, как раковая опухоль в легком Нади…

Опухоль. Сама. Аспирант вскинулся. Здесь не было идеи, даже мысли оформленной не было, но случайная ассоциация показалась исходной точкой для рассуждения. Раковые клетки оставят плоть потому, что Ворона вылечила тонкое тело; как исправить деформацию механизма сансары? Что было сломано? Какие настройки сбились?..

Было – сломано?..

Даниль напряженно уставился в пол: дальше мысль не шла.

- Надежда Ивановна, - сказала Ворона, не поднимая глаз, - боюсь, что вы правы. Вы пришли по адресу – подобными вещами занимаются только здесь. Но мы еще недостаточно знаем и умеем, чтобы помочь. Я обещаю сделать все, что в моих силах.

- Алиса Викторовна…

- Не отчаивайтесь, - едва слышно проговорила та, кинув на просительницу единственный взгляд. – Уезжайте с семьей к тетке, как собирались. Я не могу помочь вашим родственникам, но я высветлю вам карму, насколько это возможно. Какое-то время вы будете очень удачливой. Купите лотерейный билет. Никому ничего не рассказывайте.

Надя быстро закивала, расширив глаза.

- Скажете, что вас не пустили в двери, - продолжала Воронецкая. – Вы поняли?

- Да… да, конечно! – горячо сказала Надя.

Губы Вороны сжались в ниточку. Даниль выгнул бровь. Надя понимала, какой великий подарок достался ей только что, и крепло, крепло в ее душе яростное нежелание делиться. Это была часть человеческой природы, Алиса понимала Надю и ничуть не осуждала ее, больше того, сама приказывала ей молчать, чтобы избегнуть проблем, и все-таки…

- Чем хуже вы будете относиться к окружающим, тем быстрее ваша карма вновь затемнится, - суховато сказала Алиса. – Не злорадствуйте, Надя… Всего вам хорошего. Идите.

Та аккуратно поставила на стол полную чашку.

- Алиса Викторовна, - сказала, словно не могла упустить шанса еще раз повторить имя-заклятие перед его носительницей. – Вам спасибо от всего сердца! Ох… - она внезапно потупилась, - подарочка-то я не при…

- Идите, Надя.

- Спасибо, Алиса Викторовна! Храни вас Господь!

Она, торопясь, скрылась за дверью; оба кармахирурга, доктор и аспирант, некоторое время молчали, не глядя друг на друга. Наконец, Ворона тяжело вздохнула и сказала:

- И так всегда.

- Как?

Ворона беспомощно моргнула и подняла брови жалобным домиком.

- Увижу кого-нибудь такого и ввяжусь в историю. Но я не могла ее оставить, Даниль! – точно оправдываясь, воскликнула она внезапно, - ты же сам видел, какой там был ужас!

Сергиевский открыл рот, желая как-нибудь ободрить растерянную Алису Викторовну, но та уже пришла в себя и говорила, как всегда, очень быстро – слова не вставишь.

- Эрик Юрьевич бы сказал, что у нас тут не НииЧаВо, счастьем человеческим никто не занимается – и все, вопрос исчерпан, а я вот…

- А у нас вы занимаетесь, - вставил Даниль, расплывшись в улыбке: щебечущая Ворона его умиляла.

Воронецкая грустно засмеялась.

- Меня разжалобить легко, - сказала она, - вот и все, а толку-то? Одна такая вот пришла, я перепугалась, тебя схватила, срочную операцию… а их десять тысяч! И новые все время заболевают! И перерождаются с этим!.. И непонятно, что делать, даже кто делать должен – непонятно. Вот проблема-то из проблем – кто должен, если никто не должен…

Она была тетка суматошная и часто из-за чего-нибудь впадала в ужас, а тогда начинала говорить вдвое быстрее, чем обычно, суетиться и паниковать. Даниль ловил себя на желании сгрести ее в охапку, прижать к себе и побаюкать – чтобы перестала тараторить, хлопать глазищами, успокоилась. Ворона годилась ему в матери; он бы рад был считать свои к ней чувства сыновними, но Алиса казалась такой маленькой, хрупкой, нежной и бестолковой… да и выглядела, откровенно говоря, даже не на тридцать. Странная женщина. Пересоздавая тело, легче легкого исправить его недостатки – хотя бы искривленный позвоночник, хотя бы неодинаково вычерченные брови! – но она ограничивалась молодостью, не желая становиться красавицей.

- Беда! - сделала вывод Ворона и, наконец, замолкла. Положила ногу на ногу, начала задумчиво сощипывать со своих черных брючек приставший к ним где-то белый пух. Даниль смотрел на нее, как завороженный. Лаковое тулово сапожка, острый металлический каблук, блестящие пряжки… двадцать лет разницы в возрасте. «Почему Ворона не Анька? – печально подумал он, - почему Анька не Ворона? Влюбиться по-человечески не в кого…» Вместе с тем некой, сохранявшей трезвость частью сознания он понимал, что чувства эти – не более чем светлое наваждение Вороны, безобидное, как аромат духов. От иллюзии легко избавиться, достаточно простого желания, а стоит выйти за дверь, она исчезнет сама, не оставив ни разочарования, ни тоски. Но избавляться не хотелось: человек любит нечасто, и настоящее чувство болезненно, а в Алисином наваждении не было боли. Такая вот диетическая любовь…

И вспомнился портрет, подаренный Аннаэр: непомерно огромный карандашный рисунок с непохожей на себя Вороной, танцующей среди трав и ветвей. Гениальный Лаунхоффер гениален во всем, вот только он не из тех людей, какие поддаются наваждениям…

- Эрика бы надо спросить, - вздохнула Ворона, и Даниль сморгнул. – Он-то наверняка знает, что можно сделать, а если не знает, то выяснит.

Помолчала, поглядывая по сторонам, а потом жалобно сказала:

- Но он такой противный мужик!

И потупилась. Даниль всегда знал, что Ворона прекрасна, но тут просто растаял.

- Опять морду кирпичом сделает… - проворчала Алиса. – «Что вы пристаете с ерундой какой-то, я мировые проблемы решаю, думаю, как дальше жить, не мешайте мне работать». Работает он! Пять лет назад, когда разрыв этот случился… вас-то, студентов, не стали трогать, а такой шум был! В отделе мониторинга тревога, все Минтэнерго на ушах стоит, МЧС подняли, чуть ли не армию подняли – большой привет, под Тверью тридцать тысяч человек в онучах, как из прошлого вылезли, лес рубят и ни на одном языке не понимают… Андрей Анатольевич туда-сюда мечется, Лильяна тоже, даже Гена, он тогда только приехал… Прибегаю я к Эрику, а он сидит и эльфов рисует!

Воронецкая возмущенно зафыркала и замотала головой.

- Ничего его не касается, - сказала обиженно.

И вгрызлась в торт.

Взгляд Даниля рассеянно бродил по потолку. Наваждение Вороны, кроме сладкого переживания нежности, имело и другую сторону – рядом с нею удивительно быстро и ясно думалось, приходили толковые идеи, неожиданно отыскивались решения старых проблем. Сергиевского почти мучило предощущение инсайта. Вот-вот мелькнет мысль, явится отправная точка, и станет понятно, что происходит, что делать дальше – но нет, нет, мозг работает вхолостую, зря пропадает искра…

- Алиса Викторовна, - сказал он почти бездумно, - а кто выписывает пропуски в отдел мониторинга?

- Никто не выписывает. Там та же система, что на входе. Если тебе надо по делу – войдешь, если просто так… а зачем тебе? Ты что-то придумал?

- Да нет, - Даниль уставился на игрушечную бабочку, приклеенную к оконному стеклу. – Мне просто так. На данные посмотреть. Вдруг что в голову придет?

- А-а, - кивнула Ворона, - да, так бывает… А давай, я тебя проведу?

Аспирант уставился на нее в некоторой растерянности. Предложение было заманчивое, но он действительно не знал, что забыл в отделе мониторинга, принимать помощь Алисы Викторовны ради одной забавы казалось неловко.

- А… промямлил он. – А вы… как пройдете…

Она рассмеялась:

- А я просто так пройду, - и заговорщицки подмигнула.

 

 

Отдел мониторинга не имел отношения к педагогическому процессу и, строго говоря, вообще не был частью института. Спутники, передававшие сюда данные о состоянии тонкого плана, принадлежали министерству тонкой энергетики; Даниль не знал, какую степень секретности присвоили этой информации, но общедоступной она не была точно. Отдел находился в подвале правого флигеля, напротив берлоги Ящера, и, шагая по первому этажу, аспирант увидел окна лабораторий. Институту тонкого тела даже в черные девяностые не приходилось сдавать помещения, да и предприятие было слишком серьезное, чтобы ютиться на арендованных площадях. Причина, по которой Минтэнерго вынесло сюда отдел мониторинга, была проста, хоть и небанальна: специалисты, способные всесторонне проанализировать данные сканирования и сделать из них выводы, имелись только в МГИТТ.

В качестве арендной платы министерство разрешало использовать дорогостоящую аппаратуру в научных целях.

- Ну, Эрик, - улыбаясь, пробормотала Ворона себе под нос, - если ты заменил стража, тебе не жить…

Тяжелая металлическая дверь напоминала лифтовую; лифт за ней и обнаружился, но как Алиса его вызвала, Сергиевский не понял. Шел лифт не более пяти секунд, а открывшийся взору ярко освещенный коридор, отделанный деревянными панелями, показался почти уютным. Аспирант не бывал здесь прежде и с любопытством озирался.

Когда под потолком захлопали крылья, на ум сразу пришел ястреб Лаунхоффера: других птиц в институте Даниль не встречал. Вспомнился плосколицый жрец, просивший Охотника; функцию выданного взамен пернатого Сергиевский так и не смог распознать. Сейчас его куда больше интересовало то, что должно было интересовать уже второй год – Северорусская аномалия, и игры Ящера не представлялись такими уж занимательными. Инфернальный полтергейст Лаунхоффера – не более чем театр кукол, и кому есть дело до кукол, когда речь заходит о людях.

Явился же им навстречу вовсе не ястреб.

- Ого, - сказал Даниль. – Ворона!

- Ворона тут я, - строго сообщила Алиса Викторовна, отчего Сергиевский сначала прыснул, а потом смутился мало не до румянца. – А это ворон!

Большая черная птица уселась ей на плечо; плечо у Вороны было узенькое, сиделось на нем неудобно, но у крылатого на этот счет имелись какие-то свои соображения, и искать более подходящий насест он явно не собирался. Алиса ласково приложила ладонь к антрацитовому крылу.

- Добрый день, - сказала она ворону. – Не скучно тут одному сидеть?

- Кхе, - ответил тот, переступив лапами.

Воронецкая захихикала, как девчонка.

- Прямо ведьмой какой-то себя чувствую. Тетка с вороном, ужас что такое… еще шляпа нужна, ну, с острым верхом такая…

Даниль смотрел-смотрел на эту парочку, точно явившуюся из какого-нибудь мультфильма, а потом разинул рот и неверяще помотал головой, едва не вслух воскликнув: «Четыре!»

Ворон тоже был экспонатом.

Не то чтобы обнаружить здесь тварь из адского зверинца было неожиданностью – отдел мониторинга требует охраны посерьезнее, чем та, что дежурит по периметру института, создать духа-сторожа может любой преподаватель-специалист, и почему бы не сделать этого Лаунхофферу. Но ворон, в отличие от прочей виданной Данилем искусственной живности, не тешил хозяйский взгляд, а работал, занимался делом, и значит, можно было проанализировать его устройство и определить цель создания…

- Пойдем, Даня, - сказала Алиса, - я тебе центр наблюдения покажу. А потом домой пойду, уж извини, я и так жуть как задержалась, уже вечер скоро, а у меня дел полно…

Сергиевский только кивнул в ответ; он разглядывал ворона.

…Институт тонкого тела – сам по себе крепость. Мысль, на первый взгляд, идиотская, но стоит вообразить, что кому-то взбрело в голову прорываться в это здание силой или пытаться проникнуть тайно – и без долгих размышлений становится ясно, что успехом затея не увенчается. Обычная кованая решетка, видимая в плотном мире, означает в тонком непроницаемую пленку отторжения. Никто не войдет сюда без зова или без дела, потому что просто забудет, отчего родилось в нем такое желание. Курсе на третьем Даниль тренировки ради изучал охранные системы, спроектированные Ларионовым для защиты от жаждущих бесплатного чуда: кто-то из жаждущих терял часть памяти и ориентиры в пространстве, кто-то зарабатывал временную паранойю и летел проверять, выключен ли дома утюг, кто-то, наоборот, обретал неведомую прежде трезвость мысли и сам понимал, что явился зря.

Ворону надлежало оберегать отдел мониторинга не от коварных заграничных шпионов и тому подобных злодейских сил, а от студентов самого МГИТТ, пьяных пивом и всемогуществом.

Это было куда сложнее.

Даниль возблагодарил случай за то, что в пору безбашенности сюда не сунулся. Чем могло грозить столкновение с охранной системой Лаунхоффера, аспирант еще не разобрался, но сама система внушала благоговение перед конструктором. Дурак – устройство высокой пробойной силы, и разобраться с лифтом смог бы любой студент, находящийся в ладах с собственной внутренней энергией. А то и разбираться не стал бы, рванув в подвал через тонкий план.

Ворон сидел на плече маленькой профессорши и, кажется, задремывал от удовольствия; та кончиками пальцев поглаживала его блестящие перья. Даниль уставился на ее руку – маленькую, с младенчески тонкими, коротко обрезанными ногтями.

…Одновременно ворон был подвалом флигеля; и одновременно же – отдельной вселенной, ограниченной подвалом, даже не целым подвалом, лишь несколькими ярко освещенными коридорами, в которых там и здесь темнели провалы запертых, безнадежно запертых и никуда не ведущих дверей. Бесконечное множество подвалов во всех вероятностных мирах, беспредельная паутина коридоров с неоткрывающимися дверьми… смахивало на зримое воплощение отчаяния. Банька с пауками. Незавидная участь – заблудиться в сознании искусственной птицы. Конечно, беднягу бы нашли и освободили, но взаимоотношения со временем у ворона тоже были своеобразные, и сколько прошло бы по субъективному восприятию жертвы, а также чем все это кончилось для ее психики…

«Ящер – садист», - подумал Даниль и поежился. Он даже сейчас не чувствовал уверенности в том, что сумел бы вырваться из ловушки самостоятельно.

- Та дверь – подсобка, - по-хозяйски журчала Ворона, - за той, как написано, энергостанция, она на тонком топливе, от нее весь институт запитан, топливный элемент зарядили еще когда тут все строили, его на одно здание на тыщу лет хватить должно… Вот, тебе сюда.

…Она проходила насквозь. Адская птица сидела у нее на плече и радовалась ей; для Алисы противоестественно распространенное сознание ворона не было иллюзией, хотя не было, конечно, и непреодолимой преградой. С каждым шагом она как будто распахивала его, отводила в сторону – не брезгливо, как отводят пелены паутины, а почти с удовольствием, точно занавеси из тонкого шелка…

- Спасибо… Алиса Викторовна, - проговорил Даниль, оглядывая залу. – А этот… вещий птиц меня выпустит?

Она залилась смехом:

- Ну, коли впустил!

Ворон хрипло каркнул и, шумно хлопая крыльями, перелетел с ее плеча на один из выключенных мониторов.

- Он, кстати, не столько страж, - сказала она, – сколько хранитель информации, аналитик и прогнозист. Так что да, и правда вещий. Если что спросить надо будет, прямо у него спрашивай. Он тут все знает, что к чему! Ну, пока!..

Аспирант не успел ответить – пока он открывал рот, Алиса развернулась, крылато плеснув черной шалью, помахала ему рукой и пропала, отправившись через совмещение точек куда-то к северо-востоку от института. Точнее Даниль определять не стал. Он с тяжким вздохом выдвинул стул и смахнул пыль с ближайшего монитора. Просторная, с низким потолком комната напоминала помещение постапокалиптического интернет-кафе, оставленного людьми ввиду падения поблизости нейтронной бомбы. Ряды столов с компьютерами, офисные серые стулья, офисные же стеллажи, слой пыли повсюду. Для художественной цельности картине не хватало скелета или двух. Впрочем, их с успехом заменял живой, хоть и искусственный ворон – говорят, аналитик и прогнозист…

Птица смотрела холодно и внимательно.

- Чего уставился, невермор? – беззлобно проворчал Даниль. – Слышь, ты в курсе, какие в Чили существуют города?

Он был готов к тому, что ворон Лаунхоффера заговорит, но тот не издал ни звука и даже не шевельнулся.

- Ладно, - согласился аспирант. – Как хоть включается это все?..

Ворон отвернулся. Сергиевский понял это в том смысле, что не уметь включить компьютер может только клинический идиот, и был прав. В отличие от мистического лифта, все положенные кнопки тут имелись. Пока компьютер грузился, Даниль развлекался мыслями о том, знают ли в Минтэнерго, как выглядит их отдел мониторинга и кто в нем работает, придя к выводу, что даже и узнай министр об этом, возражать бы не стал. Функцию свою отдел наверняка выполняет, а требовать порядка и дисциплины от такого заведения, как МГИТТ… как ни крути, но даже у министров есть карма.

Программа-карта запустилась сама, вместе с операционной системой: «Parafizika Map 2.89», дикое сочетание транслита и английского. Писали программу люди, не интересовавшиеся дизайном и общей дружественностью интерфейса, и от одного вида карт в восьмицветном режиме, каких-то жутких окошек с текстом и бесчисленных неясного назначения меню Данилю остро захотелось спать, есть и домой. Идти куда-то вместе с Алисой было так приятно, что он дошел бы, наверно, до Северного полюса, но Ворона убыла восвояси, забрав и нежное наваждение, и необыкновенную ясность мысли.

Аспирант Сергиевский вновь ощутил, насколько он не любит работать.

- Ох-х… что ж я маленьким не сдох… и где здесь что? – пробормотал Даниль, погружаясь в изучение окошек.

Ворон хлопнул крыльями где-то под потолком и приземлился на спинку стула по соседству.

- А-а, это вот просто физическая карта… это плотность населения… это плотность свободных фрагментов… это хрень какая-то… это схема сансары… блин, как это увеличить?! Нихрена не разберешь!..

Ворон скакнул на стол и резко – показалось, даже с некоторым презрением – отодвинул башкой данилеву руку. Потом ткнул клювом в клавишу.

- Япона мать… - выдохнул аспирант, когда отдел мониторинга принял свой истинный облик.

Вещи не изменились – изменился тонкий план. Перед пустой стеной вспыхнул гигантский бесплотный дисплей, на котором высветилась карта. Местный сервер работал с невообразимой скоростью, потому что существовал только в тонком плане и был, разумеется, квантовым.

Даниль быстро разобрался, как вывести на стенном экране карту аномалии. Увеличение можно было довести до того, что становился виден не то что каждый район – каждая душа. «До чего дошел прогресс, - ухмыльнулся Сергиевский, разглядывая картину, - до невиданных чудес…» Любовался он недолго, и скоро вернулся к представлению северной части Русской равнины. Яснее всего аномалия выделялась на карте плотности. Чем-то похожие на нее темные области имелись там, где когда-то обитали вымершие племена, а теперь было пусто; конгломерат национальной ментальности таял столетиями, как и складывался, и потому удерживал возле себя остатки распавшихся душ людей и антропогенных богов. Но то были слабо заметные серые облачка, а аномалия выделялась на карте колодцем бурлящей тьмы.

Смотреть было интересно; понять – невозможно, тем более, Даниль и не представлял, что должен понять.

- А эта хрень что показывает? – безнадежно спросил он у ворона.

Ответом был очередной удар клювом по клавише. Карта «хрени» раскинулась на стене. Над нею, у самого потолка, горело название.

«Матьземля, Неботец: анатомия стихийных божеств над Российской Федерацией».

- Ух ты… - невольно уронил Даниль.

Аномалия сансары соответствовала беспрецедентному истончению плоти великой богини; границы совпадали настолько точно, что в этом не могло быть сомнений. Понять, как одно связано с другим, и до разгадки останется всего ничего…

- Блин, - сказал аспирант. Теологию он в свое время сдал автоматом и погружаться в ее изучение не имел ни малейшего желания. – Да еще и стихийные, чтоб их… - пришла было мысль спросить Егора из Анькиной клиники, но тут же вспомнилось, что Егор – жрец, и насчет анатомии Матьземли его просветить не сможет.

Клац!

Даниль еле отдернул руку. Ворон поднял башку и уставился на экран.

«Северорусская аномалия» - всплыла подпись на карте. Потом от темного облака аномалии протянулись в стороны едва заметные нити. «Метастазы». Поясняющий текст выскочил в окне уже на обычном мониторе перед данилевым носом: «Случаи заболевания Х преимущественно сконцентрированы на территории, обозначенной как «Северорусская аномалия». Однако спорадически аналогичные случаи имеют место и вне данной условной области. Динамика сансары демонстрирует стабильность границ аномалии, но…»

Дальше аспирант не читал.

Он смотрел на картинку.

Простая картинка, обычная, знакомая. Будто кто-то кинул камнем в окно и пробил в стекле дырку – но оно не осыпалось осколками, а просто дало трещины. Неровные, изломанные, во все стороны… трещины в Матьземле.

Даниль облизнул сухие губы.

- Это не опухоль, - сказал он тихо, не отрывая взгляда от монитора. – Это рана.

Ворон каркнул.

И аспирант вспомнил, что Гена так и не ответил на его последний вопрос.

 

 

7.

 

- Да, - ответил Ансэндар и обезоруживающе улыбнулся. – Я – стфари.

Жень пялился на него как завороженный.

Лья коротко представил своих пассажиров и надавил на газ.

Белорусский вокзал уже скрылся, под колесами машины сменялась улица за улицей; компетентный шаман рулил молча, точно вовсе забыв об остальных. Анса сидел рядом с ним, глядя на дорогу. Ксе не знал, что Лья замыслил, но знал, чего Лья добивается лично от него, а потому спокойно ждал, когда у собрата кончится терпение, или попросту придет время раскрывать карты. Ждал и думал. Некогда стфари были сенсацией, слыхал о них каждый, но за несколько лет странные беженцы перестали привлекать внимание. Они вообще не привлекали внимания: в отличие от прочих иммигрантов, стфари не хотели и не пытались селиться в мегаполисах. Где-то в Москве, насколько Ксе помнил, находилось их представительство – не более полусотни человек. Оставшаяся часть тридцатитысячного народа предпочла остаться там, куда пришла.

Про них однажды рассказывал Санд. В то время они с Ксе еще не закончили обучение, хотя оба работали. Санд не был так успешен финансово, как теперь, потому что его не подпускали к элитному жилью. Одним из его первых серьезных заданий оказался коттеджный поселок – не под Москвой, а под Тверью. Там он наслушался разговоров, а после и повидал их предмет.

После урока, длившегося весь день, шаманы дремали в гостиной – Санд, Ксе, Юр, Вей и Рис. Беспощадный Дед вымотал учеников так, что с молчаливого согласия Санда все оставались ночевать в его, Санда, квартире; сам Арья в соседней комнате сидел за компьютером и общался с кем-то в сети. Ксе минуту назад заходил его проведать и улыбнулся: старик старательно печатал двумя пальцами, выражение его лица было по-детски сосредоточенным.

- А их народ любит, - говорил Санд, перекатывая в пальцах зеленые шарики с индийским узором. – Дикие, говорят, но люди хорошие. Дикие потому, что водку пьют не все время, а по праздникам. Их даже власти любят, если так можно выразиться. Они же идеальные иммигранты, хоть на доску почета вешай. Ничего не просят, неагрессивные и работящие. По-русски говорят – быстро научились. Лес, конечно, порубили, давно еще, когда языка не понимали, но им его списали задним числом, как гуманитарную помощь. Они сейчас все мертвые колхозы в округе подняли. – Санд помолчал. – Тут такая фишка… их не напрягает мысль, что нужно вкалывать шестнадцать часов в сутки только для того, чтобы были еда и одежда. Они после этих шестнадцати часов еще полночи плясать могут. Их не напрягает, что нет электричества, газа, водопровода, магазинов, школ и больниц. Что нет тракторов и солярки – их тоже не напрягает. У них там этого никогда и не было. Вот если надо вместо лошади самим волочь плуг – тогда они начинают напрягаться…

Один из шариков выскользнул из пальцев шамана; тот поленился тянуться за ним, положил второй шарик на стол и устало закрыл глаза.

- В общем, гражданство дадут, я думаю, - заключил он. – Вопрос только в территории – они расселяться по стране точно не будут, а значит, национальная автономия получается, пусть не по бумагам, а по факту. Кому-то оно в верхах застряло. Но это… их же в любом случае некуда высылать.

- Я неделю назад, когда на работу устраиваться ходил, двоих видел, - сказал Вей. – На славян похожи. – Вей был немного националист. – И действительно, хорошо по-русски говорят. Странно это. Три года, - глядя в потолок, он загибал пальцы, - вне языковой среды, без учителей, без учебников, даже без словарей! Это вообще как?..

- Да кто ж поймет…

- Впрочем, это хорошо, - решил Вей. – Ассимилируются.

- На п-прибалтов они похожи, - внезапно явился в дверях Дед. Ученики, вознамерившись подняться, вяло и печально забарахтались в креслах; Арья жестом пресек шевеление. – А язык из ин… индоевропейских. Меньше надо фантастики читать.

Последняя сентенция всех удивила.

- К-какой-то журналист без мозгов ляпнул, так все с тех пор и заладили, - махнул рукой Дед. – «Беженцы из параллельного мира». Ну, что тут удивляться… живет-живет человек, сансару с ноосферой п-путает, так это еще ничего. Вот к-когда этиловый спирт с метиловым… Вероятностный мир, шаманятки, п-причем недалекий, аж языковые группы те же… Но они не ассимилируются. Никогда.

- Почему?

- Они сохраняют своих богов.

 

 

- Мне звонил Дед, - раскрыл, наконец, рот компетентный шаман. На лице Ксе не дрогнул ни один мускул: если Лья хотел задеть его тем, что по важному делу Арья связался не с ним, то просчитался. Ксе помнил, что говорила ему интуиция по поводу телефонов.

- И чего? – буркнул Жень.

«Дед посоветовал ему связаться со стфари, - промелькнуло в голове Ксе. – Зачем? Помощь или укрытие… у нас сейчас других целей просто нет. Даже и спрашивать неинтересно. Разве что…»

- Привет передавал, - с ухмылкой сообщил Лья и умолк.

«Ах ты гад, - почти весело подумал Ксе. – Ну не хочешь по-человечески, не хочешь – не будем».

- Уважаемый Ансэндар, - деликатно окликнул он и замялся: чего-то в обращении не хватало. Ксе помедлил и ляпнул, когда молчать уже стало неловко: – Извините… а по отчеству вас как?

- У меня нет отчества, - просто сказал Ансэндар, обернувшись. – И, правда же, лучше Анса.

- Анса… вы, наверное, знаете о… нашей проблеме?

- Знаю. Я уже обещал Лье.

- Дед звонил своей знакомой, - нехотя подал голос названный и добавил с затаенным злорадством: - Знакомой верховной жрице. И проконсультировался.

Ксе чуть улыбнулся: он догадался, о ком речь.

- Старшей красоты?

Лья закаменел лицом: он надеялся на панику.

- А-а, - встрял Жень, - ну да, они тетки классные. Прикольные. Они папке помогали с нами возиться, ну, когда мы с Женькой еще совсем сопливые были. Теть-Шура и теть-Лена. Теть-Лена богиня. Они чего сказали?

- Сказали, что тебе еще учиться надо, - со вздохом отчитался Лья. – Своему божьему делу. А то пока нормально работать сможешь, еще лет сто пройдет. Дед сказал, что они обещали не доносить, но сами помочь никак не смогут, а то их свои же сожрут. Жречество, говорят, гадюшник неописуемый.

«А шаманство ну совершенно не гадюшник», - Ксе скорбно взглянул на затылок Льи; он был несколько несправедлив в своей оценке, в конце концов, Лья бескорыстно и честно ему помогал, но со своими выкрутасами он уже достал Ксе до печенок.

- У стфари тоже есть жрецы, - мягко сказал Ансэндар. – И они… несколько иные. Они… действительно хорошие люди, Жень, даю слово.

Божонок зыркнул на него с подозрением.

- Мне незачем врать, - развел руками Анса. – Они правда славные. Вот познакомишься и увидишь. А если хочешь доказательств…

- Матьземлю пришлось уговаривать для того, чтобы она согласилась кормить стфари, - перебил его Лья, и Ансэндар стеснительно умолк. – В порядке гуманитарной помощи. Поэтому наших шаманов они приняли. Но наших жрецов они принимать отказались и никаких контактов с ними не поддерживают.

- Почему? – хмуро поинтересовался Жень.

- Национальная идентичность, - изрек шаман и авторитетно продолжил, совершенно игнорируя присутствие стфари рядом с собой. – Стфари здесь гости и хотят оставаться гостями. Решили, что нужно принять язык, чтобы жить мирно. Но если они примут наших антропогенных богов, то следующее поколение уже будет русскими.

- Не совсем так, - тихо поправил Ансэндар. – Следующего поколения не будет.

- Почему? – Лья искренне изумился.

- По всей видимости, в вашем мире другие законы взаимодействия, - ровно объяснил Анса, глядя в окно. – У вас исчезновение родных богов означает всего лишь ассимиляцию. У стфари перестанут рождаться дети. Не будет новых стфари, понимаете, не потому, что они будут русскими, а – просто не будет.

Плечи Ансы поникли.

- Мы хотим вернуться, - сказал он. – Понимаем, что надежды почти нет. Но мы хотим выжить. Если бы действительно можно было ассимилироваться, я… я думаю, что мы бы не сомневались.

Повисло молчание. Ксе смотрел в окно; машина нырнула в тоннель, естественный свет сменился электрическим и вновь побелел, когда бетонные стены остались позади, и мимо замелькали ряды домов. Витрины играли красками. Многие вывески уже горели неоном, хотя до вечера было еще далеко. Жень сидел, заложив ногу на ногу, на лице бога застыла недобрая гримаса; почему-то Ксе понимал, о чем он думает, и сам думал о том же. Конечно, стфари небескорыстны в своем согласии помочь преследуемым, какую-то выгоду они надеются в будущем получить, но понять их можно, и наверняка Жень сделает все, что в его силах. Все, что будет в его силах – потом. Но Лья вел себя некрасиво. Ксе осознал, что попытки вывести из равновесия его самого задевают его гораздо меньше, чем беспардонность брата-шамана по отношению к стфари. Он заподозрил, что Лья был одним из тех, кто просил Матьземлю принять явившихся из ниоткуда мигрантов – но это все равно не давало шаману права так держать себя. Как будто ему по гроб жизни должны…

- Мы на МКАД, что ли, выбираемся? – нарушил молчание Жень.

- Угу.

«Интересно, кто у стфари Анса, - размышлял Ксе. – Санд говорил, у них строй родоплеменной. На главу рода не похож. Я, говорит, обещал – кто это при родоплеменном строе говорит «я»? Кроме главных дедов? Верховный жрец? Военный вождь?.. – тут Ксе чуть не фыркнул: застенчивый Анса меньше всего напоминал громилу из диких времен. – Но… сколько лет прошло? Пять? Шесть? Как он хорошо говорит по-русски…»

- А дальше чего? – допытывался Жень. - Прямо под Тверь поедем? В леса? – в голосе божонка прорезалось недовольство: дитяти каменных джунглей грозили лишить его привычной среды.

Ансэндар снова развернулся на переднем сиденье, устроившись лицом к ним.

- Нет, - ободряюще улыбнулся он. – Во всяком случае, пока. Мы поедем к Менгре. Я должен все с ним согласовать.

- Кому?

- Менгра-Ргет Адрад-Катта раа-Стфари, - неторопливо, чеканно произнес Ансэндар. – Он мой друг и… он верховный жрец. Последнее время еще и вождь всех стфари… У него мастерская здесь за городом. Он кузнец, очень хороший. У вас жизнь совсем иная, и кузнецы почти не нужны, только иногда, некоторым людям, которые хотят что-то особенное. Менгра все может…

Ксе замер.

…кажется, будто ты твердо стоишь на земле – на несокрушимой скале, которой нипочем ветер, воды и время. Она дает опору и укрывает, она надежна и беспредельна, она таит неизреченные силы. Ты знаешь ее вплоть до мельчайших песчинок и трещин, и знаешь, что можешь вполне довериться ей.

Но так только кажется.

Ксе был умелым шаманом. Он давно, подражая Деду, научился ни на минуту не разрывать контакта с Землей. Сон в стихии он полагал для себя приятной обязанностью; куда сложнее было сохранять связь, когда голову занимали посторонние мысли и тревоги. Жень устроил ему нервотрепку, выбив из привычного порядка вещей, но благодаря квартире Льи Ксе восстановился. Сейчас шаман на привычный манер впускал в себя мысли и чувства великой стихийной богини, разрешая им стать фоном его собственных мыслей.

Матьземля дрогнула.

Нет, не сотряслась в чудовищной судороге, как бывает при ядерных испытаниях, как было в тот день, когда случился разрыв континуума – нет, она колыхнулась зыбко, неверно, туманом поднялась сама над собой и шелестящим песком низверглась в себя же. И успокоилась; но память мига, когда реальное стало призрачным, осталась в богине, заставляя ее тревожиться.

Ксе попытался выровнять дыхание. Смутно он помнил, что когда-то, и скорее, недавно, подобное уже происходило; в теперешних ощущениях не было острой новизны. Впрочем, опасения они внушали и без того. Невозможно было понять, что происходит. «Надо спросить у Льи», - решил Ксе, отбросив сиюминутные счеты и ребяческую неприязнь. Бывают часы, когда гадюшник становится орденом, а иначе судьба ему быстро сгнить…

Ансэндар раскрыл мобильник, серый, как его куртка, и до смешного осторожным движением приложил к уху.

- Да? – сказал он. – Да, Менгра… Нет, все в порядке. Пожалуйста, не беспокойся…

Тот что-то стал говорить, и говорил долго; Ансэндар слушал, утомленно прикрыв глаза, в углах его рта таилась улыбка. Ксе быстро подбирал в уме слова, которыми можно было бы разговаривать с Льей, не слишком встревожив божонка и стфари. Взгляд его скользнул по донельзя привычной картине – и странно это было, смотреть, как непринужденно разговаривает по мобильнику человек, лет пять назад, возможно, не ведавший о существовании телефонов. Привыкнуть так легко мог бы разве только ребенок, но Ансе лет тридцать…

А потом шамана осенило.

- Лья, - сказал он.

- Что? – огрызнулся тот.

- Мы по этой улице уже проезжали.

 

 

Жень так и подскочил, уставившись на Ксе почти испуганно. Ансэндар, сказав в трубку «я приеду и все расскажу», сложил ее и окинул спутников настороженным взглядом.

- Минут десять назад, - уточнил Ксе.

- Знаю, блин! – рявкнул Лья.

- Что случилось? – тихо спросил Ксе.

Лья зашипел и вывернул руль, вписываясь в поворот.

- Какие-то с-суки… - выдохнул едва слышно. – Эти же, кто ж еще… Задрипанная белая «девятка» и крутая «бэха» металлик. То одна, то другая. От самого вокзала, а может, и раньше, я раньше не замечал. А вот круг дал…

На заднем стекле были шторки. Жень сунулся разводить их, и Ксе изо всех сил ухватил его за руки; он знал, что удержать божонка не сможет, и рассчитывал только на его быструю реакцию и мозги.

- Какая разница-то уже… - обиженно пробурчал Жень, подчиняясь. – Засекли ведь…

- Мигалок нет, - сухо проговорил Лья.

- Ведут, - равнодушно сказал божонок. – За Кольцевой, что ли, брать хотят?

- Нас преследуют? – непонимающе проговорил Ансэндар.

- Да, - сказал Лья. – Жрецы вот этого… явления, - и дернул головой в сторону Женя.

«Это из-за них Матьземлю повело? – изумился Ксе. – Такого со стихией шаман-то не сделает, не то что жрец. Из-за стфари? Да если б из-за каждого стфари ее так вело, они бы уже вымерли без всякой ассимиляции…»

- Что делать будем? – процедил Лья, и Ксе изумился куда сильнее – такого, чтобы самый компетентный на свете человек не знал, что делать и даже спрашивал у окружающих совета… - Очень я не хочу под суд по статье «терроризм», ребятки, - добавил Лья глухо. – Ну совсем не хочу. Оторваться, конечно, попробую, но они – профессионалы… Тут и богиня не особо поможет.

«Попросить, - пришло в голову Ксе почти против воли. – Чтобы взяла». И въяве ему представилось это: как умирает за рулем жрец-шофер, как вылетает машина на встречную полосу, принимает удар за ударом, превращаясь в месиво из железа и крови, а авария ширится, все новые водители не успевают притормозить… Внутри стало холодно и жестко, будто колом встало что-то металлически-острое. Жень не стал убивать только потому, что не хотел пугать людей видом убийства; обречь сейчас на бессмысленную и мучительную смерть тех, кого он собирается защищать? Ксе не думал даже о том, как после этого будет выглядеть его карма.

Но о приговоре по статье «терроризм» он тоже не думал.

Интуиция контактера надежна, как зрение…

- Лья, - сказал Жень. – Слушай…

Ксе насторожился: в голосе мальчишки зазвучали незнакомые интонации.

…зрение порой тоже обманывает; Лья вскинулся с видимым облегчением – притуплявший его чувства страх ушел, теперь шаман чувствовал то же, что и Ксе. В машине был тот, кто знал, что делать, его уверенность с каждой минутой лишь нарастала, и ему разумно было довериться. «Он ведь бог, - сказал себе Ксе. – Войны». Шаман впервые подумал о Жене как о настоящем божестве – силе, на которую можно положиться.

- Что? – враз севшим голосом отозвался Лья.

- Я тут шлялся раньше. Когда бомжевал, - сказал бог. – Вон за тем домом направо свернешь.

- А дальше? Ты сейчас говори.

- Дальше свернешь в еще один переулок. Там есть одна… короче, там двери буквально в шаге от дороги. Притормозишь, высадишь меня. И летите куда-нибудь подальше. Начнут вас брать – выходите тихо. В непонятках. Вы, типа, едете к стфари уговаривать Матьземлю насчет чего-нибудь. А меня нету. И не было.

- Ты свихнулся, что ли? – Лья не без уважения покосился на бога.

- Скажите, где встретимся, - отчеканил Жень. – Ночью или завтра. Лучше в городе, но могу и за черту выбраться.

Ансэндар промолчал; на усталом внимательном лице его промелькнуло странное выражение. Лья, пробурчав что-то, перевел дух. Он спрашивал у божонка, куда сворачивать, а Ксе тем временем прикидывал, что они будут отвечать преследователям. Отвечать-то, скорей всего, станет Лья, тем более, что он уже работал со стфари и знает обстановку в том регионе. Но он сказал, что в погоню за ними отправились профессионалы – а значит, пойманных не отпустят легко, даже убедившись, что цель ускользнула. Их наскоро состряпанную легенду непременно проверят, это несложно, достаточно позвонить куратору в Минтэнерго… и узнать, что шаман Ксе не задействован и никогда не был задействован в этом проекте. Теоретически, конечно, Лья мог попросить его о помощи. Но Ксе работал в Москве. Это он мог – и собирался – просить о помощи, скажем, Риса, меняться с ним сменами, чтобы высвободить для возни с Женем еще хотя бы пару дней. Просить кого-то ехать в другой город он бы не стал. И никто бы не стал.

Кроме того, Ксе просто не хотелось оставлять Женя: он слишком хорошо помнил, на что тот был похож, когда бродил один. Пусть сейчас божонок необыкновенно уверен в себе, но приглядеть за ним все-таки не мешает. Шаман не знал, надолго ли хватит пацаненку жертвы цветком; за самого же Ксе стояли Матьземля и Неботец – стихии, наделенные неисчерпаемой мощью.

- Жень, - сказал Ксе. – Я с тобой.

Он ждал, что подросток начнет ерошиться и фыркать, но тот лишь разулыбался мальчишески, от уха до уха и, воззрившись на Ксе почти по-хозяйски, довольно изрек:

- Ну а то!

 

 

Ксе сам удивился тому, как ловко все вышло; по чести сказать, он боялся, что где-нибудь замешкается, споткнется, промедлит, и преследователи успеют вынырнуть из-за поворота. Этого не случилось. В лихорадке спешки шаман даже не заметил, куда именно они с Женем влетели – дверь и дверь, деревянная, разве что со слишком тяжелым ходом…

Шаман понял, где они.

И остолбенел.

…Как следовало ожидать, людей здесь было немного, все больше пожилые женщины, скромно, а то и бедно одетые. От каменного пола к темным сводам подымался сумрак; он отливал алым оттенком камня и еще золотым – из-за свечного пламени и неяркого сияния иконостаса. Негромкий глубокий звук полупения-полуречи отдавался эхом, заполнял помещение и, опавшим в беззвучие смутным эхом навечно оставался среди украшенных стен, как то некогда замышляли безымянные зодчие… Вступил женский хор – дрожащие, нестройные и нежные голоса.

Шла служба.

- Ксе, - прошептал где-то в отдалении Жень, - Ксе пошли туда, в угол. Блин, ну чего ты встал?..

Видя, что толку от слов не будет, подросток уцепил шамана за куртку и повел за собой вглубь церкви.

У Ксе даже озираться не хватало запала. Время шло, мужчина что-то напевно читал, женщины пели, а он просто стоял и тихо радовался, что сумасшедший Жень затащил его за колонну и никто не видит его лица. Он знал, конечно – кто ж этого не знал – что новые научные данные за сорок лет никак не поколебали позиции мировых религий. Его ранняя юность пришлась на пик «возрождения духовности» после распада СССР, когда вперемешку с древними учениями страну захлестнул мутный поток сект, проповедников, «экстрасенсов». Иные из последних, как это ни удивительно, даже не были контактерами. Впрочем, в Союзе работы, посвященные физике и биологии тонкого плана, не становились достоянием общественности, а профессиональная карматерапия была доступна лишь высшей номенклатуре. Замешанное на смутных слухах полузнание принесло весь вред, который было способно. Чернобыль вскрыл недостатки системы: грамотная работа шаманов с Неботцом могла бы вдесятеро сократить территорию заражения, но до неименуемых органов слишком поздно дошло известие о засекреченной катастрофе.

Это случилось не на памяти Ксе. Он начинал учиться у Деда, когда в МГИТТ уже близился первый выпуск; незадолго до того начали выдавать лицензии частникам, занимавшимся настройкой энергетических контуров, и открыли для посещения храмы антропогенных богов.

Ксе вспомнился один вечер. Измученный и гордый, он вернулся с занятий у Деда, и мать вслух радовалась успехам сына-шамана, а потом включила телевизор – старый, даже не цветной – и стала слушать священника с большим крестом на груди, который говорил о покаянии и духовном совершенствовании. Отец попросил переключить на новости. Мать кивнула, подошла к телевизору, чтобы перевести рычажок. Ксе засыпал от усталости, и все как-то слилось: благообразный священник превратился в импозантного жреца и заговорил про моление о ценах на нефть. Посещать храмы советовали оба.

Приблизительно такая каша в голове у шамана и осталась. Он не мог понять, как мыслят собравшиеся здесь люди, как ухитряются жить со своей верой, и зачем она им вообще. Это была какая-то другая реальность.

Чернобородый священник умолк и выполнял загадочные манипуляции.

- Ксе, - тихонько окликнул Жень, глядя в сторону. – Ты чего, уснул?

- Жень… - задумчиво сказал осовевший от мыслительной работы шаман, а потом едва не подпрыгнул, с нелепым видом уставившись на подростка. – Жень, - почти испуганно прошептал он. – Ты можешь войти в церковь?!

- А ты не можешь? – осведомился божонок.

- Да могу, но ты же…

- Ну тебя, Ксе. - Жень, наконец, покосился на спутника, оценил выражение его лица и почти захихикал. – Я тут много раз прятался. Самое классное место, чтоб от жрецов оторваться.

- Потому что священное? – спросил Ксе, даже не осознав, какую говорит глупость.

Жень зажмурился, чтобы не рассмеяться вслух.

- Дурак ты, Ксе, - сказал он. – Просто жрецы сюда лезть боятся.

- Чего они боятся?!

- Патриархии!

Ксе глупо хлопнул глазами и с особенной остротой ощутил себя шаманом. Во-первых, он в очередной раз понял, что ничего не понял, а во-вторых, он вообще все эти минуты думал о своей принадлежности к ордену – о том, что этому месту он чужд так, как это только возможно, и для прихожан он, наверное, необыкновенный грешник и нечестивец.

Страшно было и предположить, кто для них Жень.

- Ну что таращишься, - почти ласково улыбнулся тот. – Да знаю я, я типа бес по-ихнему. Но мне-то фиолетово. Я вообще на ангела похож… когда в глаза не смотрю, - и бог войны лукаво потупился, изогнув губы в полуулыбке.

«Похож, блин, - Ксе не мог не согласиться. – Красавец, мать твою… вот же пакость мелкая».

- А я что, виноват? – продолжил Жень мрачновато, перестав улыбаться и отведя лицо. – Я же не могу перестать быть… ну… как это… личинкой беса. Я ничего плохого не делаю.

Он смолк и отвернулся. Ксе заметил, что певшие женщины сходят с возвышения и заключил, что ритуал окончен. Сам ритуал был ему понятен – жертвоприношение мыслью и молитвой, но с какой целью? Что надеялись получить взамен?

Впрочем, куда больше Ксе интересовало, не ждут ли их с Женем снаружи. Судя по всему, божонок был уверен, что не ждут, но шаман помнил, что чувствует Жень только посвященных от адепта и выше. Снова попасть в руки неофита-боевика шаману не хотелось совершенно. «Как там Лья? – подумал он, тревожась. – Выкрутился… разведчик Исаев? А ведь его могли и в отделение забрать, допрашивать, дело-то серьезное… уй-ё… и Арья в Германии. Блин! был бы это храм удачи, я бы хоть жертву заказал…»

- Жень, - спросил он тоскливо, - Жень, а этот бог, в смысле – их вот, который троицей, ну, в общем, понятно – он есть?

Подросток, высматривавший что-то в дальнем углу, пожал плечами.

- Спроси чё полегче…

 

 

- Остановите, - велела женщина. Она полулежала на заднем сиденье, поджав длинные ноги и откинув светловолосую голову на спинку; взгляд ее рассеянно блуждал по потолку машины. Привычный ко всему водитель повиновался немедля, но его сосед тревожно спросил:

- Что-то случилось? Они оторвутся!

- Они здесь.

- Где? – насторожился собеседник.

Вместо ответа женщина указала за окно.

- Это… это невозможно! - изумился он. – Вы ошибаетесь.

- Варвара Эдуардовна не ошибается, - тихо возразил шофер; в его словах не было и тени негодования, лишь печальное предупреждение.

- Проверьте, - сказала та.

Жрец вскользь глянул на ее лицо: оно оставалось неподвижным, как маска, и, точно отсвет другого лица, хранило знакомое надменно-насмешливое выражение. Всей жизни в нем было – лишь этот жутковатый отсвет. Кукольной внешности блондинка, Варвара Эдуардовна походила даже не на манекенщицу – на манекен, и неприятно было вспоминать, что эмоциями сходство не ограничивается. Из сложной, со множеством кос, ее прически за время пути не выбилось ни единого волоска, а кожа была гладкой как тефлон, без неровностей, кажется, даже без пор. «Фотошоп, - определил жрец, но улыбнуться своей шутке не смог даже внутренне, и раздраженно подумал: – Универсальный солдат какой-то…», - хотя знал, что это не так: женщина была универсальной поисковой системой. «Сказала Георгию, что он рискует – и Георгий лишился ножа», - вспомнилось жрецу.

Ему было зябко.

На того, кто сидел рядом с Варварой Эдуардовной, жрец предпочитал не смотреть вовсе. Сам Лаунхоффер и то внушал меньше страха, чем его живые программы.

По крайней мере, он был человеком.

- Чем… закончится эта проверка? – спросил жрец.

Золотистые ресницы опустились: программа что-то рассчитывала.

- По моему мнению, захват следует производить сейчас, - бесстрастно-отчетливо сказала она. – В помещении много людей. Скорее всего, сыграет некую роль культовая природа постройки. Объект не станет активно сопротивляться.

Жрец проглотил ком в горле. Итак, наконец, безумная эпопея со сбежавшим из храма богом закончится, и все вернется на круги своя. Группа захвата прибудет минут через пять и решит проблему. Если Ищейка все-таки не ошиблась; но вероятность ее ошибки, как сказал Эрик Юрьевич, стремится к нулю. А значит…

- Я рекомендую отменить захват и прервать операцию.

Телефон выскользнул из пальцев жреца, раскрылся, ударившись о дверцу, и упал на пол машины. Шофер беззвучно перевел дыхание, уставившись на собственные колени, чтобы случайно не посмотреть в зеркало и не увидеть того, кто говорил. Жрец не был столь опытен или столь догадлив. Отзвучавшие слова второй программы еще отдавались предательской дрожью в его руках, но он все же оглянулся и потребовал:

- Что?

Голос дал петуха.

Тот, который говорил, не ответил. Женщина открыла глаза и выпрямилась на сиденье.

- Почему?.. – без голоса пробормотал жрец; теперь он горячо желал отвернуться или хотя бы посмотреть на Варвару Эдуардовну, но голову словно зажало в тиски, и взгляд был прикован к тому, второму.

- Вы слышали, что сказал Координатор, - голос женщины донесся точно издалека. Интонации ее стали явственно механическими.

 

 

- Рис, - сказал Ксе в трубку крайне несчастным голосом. – А Рис!

В трубке забился веселый смех; голос у Риса был – густейший бас, и смех его, особенно по телефону, напоминал приглушенное буханье.

- Чего, - сказал Рис, - тяжко тебе? Совсем?

- Рис, - умоляюще сказал Ксе, - давай сменами поменяемся. Готов две за одну отработать. Будь другом, а?

- Друг! – укоризненно пробасил тот. – Волчара ты позорный, Ксеша, и свин бесстыжий. Что ж ты другу звонишь только тогда, когда тебе сменами поменяться горит?

Ксе уполз бы в тапочки, будь это заметно по телефону.

- Ладно, - сурово сказал Рис. – Не надо мне твоих двух. Но второй раз подряд меняться не буду, учти. Хоть покойником, но явишься.

- Рис! Ты человечище!

- Все на мне ездят, - посетовал добродушный гигант, - а я вот ни на ком. А почему? А потому, что меня хрен кто увезет! – и расхохотался.

Положив трубку, Ксе шумно выдохнул и добрым словом помянул богиню удачи: у него было еще три дня. Даже три с половиной, если считать остаток сегодняшнего. Они с Женем благополучно выбрались из церкви; шаман только раз перепугался до холодного пота, и то не из-за помстившихся где-нибудь жрецов, а исключительно из-за придурка-бога. Жень, оказалось, был знаком со священником, и тот подошел его поприветствовать. Ксе уже воображал худшее, когда священник густым, как у Риса, басом спросил у Женя: «Пришел?» «Пришел», - смиренно потупился тот, вновь изобразив ангелочка. «Тянет тебя сюда, - удовлетворенно отметил чернобородый. – Обедать с нами пойдешь? Матушка борщ смастрячила». «Спасибо, - ответствовал божонок, - я это… пойду лучше». «Ну, с богом», - согласился тот и перекрестил склоненную русоволосую голову.

- Где же Лья? – вслух подумал Ксе.

- Позвони ему, - отозвался Жень с кухни. – Слушай, где у тебя соль?

- В холодильнике. Боюсь я звонить. Если у него все пучком, он сам должен позвонить.

- Псих! Кто же соль в холодильнике держит? Это Лья-то должен?

- Сам псих, я держу. Где уксус, там и соль. Ну мы вроде вместе работаем.

- Он тебе нарочно не позвонит, - проницательно заметил бог, - чтоб ты с ума посходил.

В конце концов он все-таки оказался дома у Ксе и теперь творил что-то неописуемое на обед.

- И что мне делать? – уныло сказал шаман.

В дверях показался облизывавший пальцы Жень.

- Странный ты, - хмыкнул божонок. – Ты ж контактер, вон, в школу свою поперся же за телефоном тем. Поинтуичь своей интуикалкой, что ли.

Шаман тяжко вздохнул.

- Не хочу звонить.

- Не звони, - величественно разрешил Жень, полюбовался немного на скорбящего Ксе, глумливо фыркнул и скрылся.

 

 

Ждать было тошно.

«Неизвестно, сколько придется ждать, - думал Ксе. - И что делать, непонятно. Тихо сидеть? Пока нас ищут? А вдруг Лью взяли? Он же сказал, что сдаст, если влипнет… нет, это он, конечно, не всерьез сказал, но если за него в милиции возьмутся по-настоящему – ведь расколют! Когда же Арья приедет?» От мыслей становилось еще тошнее, и еще от того, что заняться по большому счету было нечем; вынужденное бездействие становилось пыткой. Ксе искренне завидовал Женю – тот, на манер уличного пса, в любом месте обживался за десять минут. Где-то в недрах компьютерного стола Ксе он нашел старые диски с играми, и теперь преспокойно отстреливал монстров в древнем Doom’е.

Ценная мысль пришла Ксе частично из вредности.

- Когда графика такая фиговая, это даже прикольно! – глубокомысленно высказывался бог, терзая клавиатуру.

Шаман зловеще навис над ним.

- Жень, - изрек он. – Ну-ка прервись.

- Зачем?

- Выйди из игры.

- Ну щас, щас, - томно сказал божонок. – Розового цыпленка замочу…

- Не щас, а сейчас же. Я должен написать Деду.

- Горит тебе, что ли…

Ксе решил, что ему действительно горит, и начал возмущаться.

…Ребяческое раздражение от того, что его не пускают за собственный компьютер, и нетерпение контактера, подгоняемого интуицией – шаман спутал одно с другим, и очень надеялся, что Жень этого не понял.

В почтовом ящике обнаружился мейл от Льи.

«Ксе, - писал компетентный собрат. – Я выхожу из игры. Извини, если что. Это для меня чересчур. Если нужна будет консультация, обращайся. Но на этом все. Дело обошлось, не бойся, но нервов мне сожгли много. К стфари добирайтесь сами. Езжайте к Менгра-Ргету, электричкой до Волоколамска, оттуда можно взять машину. Точный адрес не помню, забей имя в Яндекс, у него авторские работы по металлу, даже сайт есть».

Шаман прикрыл глаза; чего-то подобного он ожидал, но все равно неуютно стало от сознания, что теперь он, по крайней мере до возвращения Арьи, со всеми проблемами будет разбираться один.

- Ну чего, - сказал пялившийся в монитор поверх его плеча Жень, - поехали?

 

 

В глубоких колеях стояла глинистая вода, засыпанная палой листвой. Проселочную дорогу обступали деревья, высокая мокрая трава клонилась к ней, не давая сойти с проезжей части. Единственная сухая тропка оставалась между колеями. До сих пор машин не появлялось; Ксе надеялся, что ему и не придется прыгать в мозглую сырость. Стояла тишь – лесная, глубокая, напоенная эхом, в нескольких шагах от дороги поднимались выкрашенные зеленой краской заборы, но поселок казался безлюдным. Вдали потявкивали собаки, голоса их таяли в умытой дождем тишине. Наплывал вечер, над головой яснело бледное небо, облака уходили к западу, окрашиваясь светло-алым и темно-лиловым. За деревьями и домами не было видно солнца, лишь тени сгущались, и свет становился плотным, осязаемо-золотым. Сменилась погода, минули несколько дней зимнего холода, в покойном теплом безветрии стояли озаренные закатом березы; провода вдали едва слышно гудели, сплетая песню с голосом уходящего поезда, и пахло последним осенним грибом.

Водитель подбросил их до поселка, а потом сказал, что дальше дорогу совсем развезло и дойти пешком будет быстрее – машина просто утонет. Ксе не возражал.

Теперь он дышал спокойствием Матьземли. В городе нельзя избавиться от иллюзии, что тонкий мир резко отличен от плотного, стоит только раз нырнуть с суеты городских улиц в извечный покой богини. Здесь то, что шаман понимал умом, совпало, наконец, с тем, что он чувствовал. Старый, пятидесятых годов, поселок не был отлажен, но большая часть домов пустовала, и оттого ошибки в энергетике чувствовались неостро.

Жень шел с полузакрытыми глазами, сунув руки в карманы сандовой куртки; лицо божонка было одновременно внимательным и расслабленным, точно он принюхивался к чему-то, выискивая среди множества запахов осеннего леса – один, единственный. На кроссовки налипла грязь, потому что он не разбирал дороги, джинсы стали до колен мокрыми; шаман надеялся, что боги не простужаются.

- Здесь шли бои, - наконец, прошептал подросток. – Волоколамское направление…

- Ты как-то чувствуешь? – спросил шаман, тоже шепотом: не хотелось нарушать тишины.

- Папка мой дрался…

Ксе помолчал. Он о многом хотел бы спросить, но большая часть вопросов принадлежала к тем, какие задавать трудно и неловко, и сейчас уж точно не время.

- Жень, - проговорил он, глядя себе под ноги, - а твой папка когда родился?

- В семнадцатом.

- То есть, - догадался Ксе, - в новой стране – новые боги?

- Ну да, - ответил Жень, задрав голову и глядя в небо.

- Значит, твой дед…

- Над Российской империей стоял.

- А…

Ксе чуть было не спросил о шакти бога, о Матери Отваги, из чистого любопытства: шаман не совсем понимал, что она такое. Но, к счастью, не спросил, потому что услышал позади серебристое бряканье. Он оглянулся. Их нагоняла девушка на велосипеде, удивительно ловко выруливавшая по мокрой дороге с глубокими лужами в колеях. Шаман поколебался немного и окликнул ее:

- Извините!

Девушка притормозила, поставила наземь ногу в резиновом сапожке, и выжидающе улыбнулась. Она была чем-то похожа на Женя, такая же золотисто-русая и голубоглазая, со смышленым и озорным лицом. Ксе вспомнил о девочке Жене и порадовался, что не задал вопроса.

- Извините, - сказал он, - мы ищем дом Менгра-Ргета. Ну, стфари. Вы не скажете, мы правильно идем?

Она рассмеялась.

- Я-то точно правильно еду, - сказала, поиграв велосипедным звонком. – Я домой еду. Я Иллиради. Иллиради Ргет-Адрад. Менгра мой папа.

- А… спасибо, - сказал Ксе и смутился, - то есть, очень приятно.

Иллиради снова засмеялась и с непосредственным видом спросила:

- А вы зачем? Ночь скоро. То есть папа примет, у нас и переночевать можно, только странно. И без машины вы.

Ксе смутился вторично. Велосипедистка-стфари казалась ему чудесно красивой, но не из-за правильных черт лица и ясных глаз, а из-за чувства стихии: Иллиради, как и сам Ксе, находилась в ладу с Матьземлей. «Неужели шаманка? – подумал он с безотчетным теплом. – Дочь верховного жреца. У нас такого не может быть. Но у них другие законы, Анса говорил…»

- Мы… не насчет заказа, - объяснил Ксе конфузливо. – Нас… пригласили.

- Кто?

- Ансэндар.

Глаза Иллиради расширились; она выпрямилась и перестала играть язычком звонка. Выражение лица ее стало странноватым – смесь уважения, тревоги, опаски и теплой приязни.

- Анса… - задумчиво выговорила она, а потом вскинулась с живостью: - Знаете… знаете, что? Я тогда вперед побыстрее поеду, предупрежу, чтобы вас встретили! Тут недалеко совсем осталось! – она погнала было велосипед, но метров через пять вновь притормозила. – А вас как зовут?

- Меня зовут Ксе. Я шаман, - произнести это сейчас было на редкость приятно.

- А ты? – выкрутила шею девушка.

- Жень я, - мрачно ответствовал тот. – А Анса ваш где?

- Он у нас гостит, - сказала Иллиради, задумчиво озирая верхушки деревьев. – Третий день уже. Я-то думаю – что это он так? А он вас ждал! – и улыбнулась Ксе через плечо, прежде чем нажать на педали. – Я все-таки поеду!

 

 

Дом Менгры стоял на отшибе, за рощицей. Не то чтобы Ксе хорошо разбирался в модных архитектурных стилях, но у Санда лежали рекламные проспекты фирм, строивших загородные особняки, от скуки он как-то пролистал их, и мог с уверенностью сказать, что видит настоящий дом стфари. На заказ такого не строили. Шаман подумал, что строили дом сами переселенцы, на свой манер и по своим законам. Энергетических ошибок не было. Подумалось, что в порядке гуманитарной помощи могли настраивать поселения под Тверью, но никак не особняк вождя. У стфари есть свои шаманы? Вполне возможно, но отзовется ли им чужая богиня? Похоже, на работу Менгры и в самом деле есть спрос…

Иллиради, уже без велосипеда, стояла в калитке и махала рукой.

- Сюда, сюда! Баб, вот они! Пришли!

Из-за сплошного забора вышла статная седовласая женщина. В отличие от Иллиради, одетой как обычная молодая дачница, бабушка ее была облачена в национальный костюм – длинный, многослойный, сплошь покрытый вышивкой. Она радушно улыбнулась, поглядывая на гостей из-под бахромчатой налобной повязки, и где-то внутри у Ксе дрогнула умело настроенная струна. Шаман, человек города, не мог не опознать этой улыбки. Нарядная женщина-стфари была здесь кем-то вроде менеджера, и вид посетителей не внушал ей большой радости.

«Что-то тут не так», - подумал шаман и покосился на Женя: тот мрачнел на глазах. Ксе остро хотелось спросить, о чем думает бог, но обстановка была не самая располагающая, и беседы пришлось отложить.

Когда в проеме калитки показался Ансэндар, от сердца несколько отлегло.

- Уже добрались? – спросил он на свой манер мягко и чуть смущенно. – Я очень сожалею, что так получилось. Уважаемый Лья, к сожалению, счел разумным покинуть…

- Я знаю, - сказал Ксе как можно спокойней. – Он со мной связался. Это мы должны извиняться.

- Нет-нет, ничего… Да, Ксе, это Кетуради. А с Илей вы уже знакомы, ведь так?

Кетуради едва наклонила седую голову; две белые косы, перевитые тонкой работы металлическим плющом, скользнули по груди, и подвески тенькнули, задев ожерелье.

Хозяева и гости обменялись еще парой ничего не значащих реплик, а потом облаченная в этнические одежды менеджер пригласила их в дом. Прежде чем ступить на резное крыльцо, шаман на секунду погрузился в стихию; это был единственный способ укротить тревогу, разгоравшуюся в груди. Подумалось, что неплохо бы уметь выключать интуицию, когда и без нее все понятно: иной раз шестое чувство просто мешает думать. Дом был красив, непривычно красив, изнутри и снаружи покрытый резьбой, нарядный, точно деревянный пирог, с галереями и лесенками, но Ксе неприятно изумлялся – ему, москвичу, привыкшему к поистине гигантским постройкам, трехэтажный особняк Менгра-Ргета казался огромным и давящим.

Кетуради провела их в залу и скрылась.

Кажется, зала занимала полтора этажа: потолок оказался не по-деревенски высоким. Мебели здесь не было – только ковры на стенах да сундуки, украшенные неизменной резьбой, росписью и инкрустациями. На одном из сундуков лежал ноутбук, подключенный к мобильнику, вероятно, GPRS-модему. Картина рисовалась почти сюрреалистическая.

И лестницы. На второй этаж из залы их вело сразу три – винтовые, кованые, все разные и все – фантастически красивые. «Демонстрационная», - понял шаман и чуть улыбнулся. Пресловутый Менгра, вождь, контактер, делец и художник в одном лице уже заочно внушал Ксе уважение. Шаман залюбовался лестницами, похожими на музейные экспонаты, потом приметил чуть дальше ряд фонарей, выстроившихся у стены, точно солдаты в строю. Наверняка где-нибудь были образцы кованых решеток, но их кузнец, скорее всего, держал на улице, в обширном дворе. Ксе подумал, что сундуки здесь тоже стоят не просто так, и оказался прав. Проследив за его взглядом, Ансэндар с плохо скрытой гордостью улыбнулся и молча откинул ближайшую крышку.

Бледные лезвия, оплетенные кожей рукояти, пышные эфесы и суровые крестовины… Шаман был человек сугубо мирный и штатский, если не считать того, что последние несколько дней ему действовал на нервы бог войны, но перед этим зрелищем не смог бы остаться равнодушным ни один мужчина. В мальчишеском безотчетном восторге Ксе протянул руку к узкому мечу с обвившей рукоять крылатой змеей.

За плечом его полыхнул вихрь.

Ксе мало не в панике обернулся и встретил ясный и напряженный взгляд голубых глаз.

- Ксе, - глядя ему в лицо, тихо сказал Жень, - тут где-то это… бл-лин…

Мечи, казалось, не интересовали божонка вовсе.

- Храм, - спокойно кивнул Ансэндар, облокотившись на край откинутой крышки. – Он тоже в этом доме. Менгра все-таки верховный жрец, Жень. Так удобнее.

- Не люблю жрецов, - процедил подросток. Похоже, он собирался с силами, как тогда, у подъезда Льи: шаману почудилось, что краски сделались ярче, и ауру Женя он практически мог видеть – цвет ее из мирной синевы перетекал в недоброе белое золото.

- Жень, - негромко, не глядя на него, проговорил Анса - не стоит… Не надо бояться.

- Я не боюсь! – взвился божонок.

«Он тоже видит? – мелькнула мысль. – Он жрец?..»

…Жрец показался в дверях.

 

 

Вождь тридцатитысячного народа беженцев, верховный жрец неизвестного бога, кузнец-художник и успешный бизнесмен походил на мамонта. Дверной проем он загородил собой почти полностью – огромный, с бычьей шеей и невероятно широкой грудью, густобровый и хмурый, темно-рыжий мужик.

Менгра-Ргет.

Он стоял, скрестив на груди бугрящиеся мускулами волосатые руки, и в упор смотрел на Ансэндара.

Тот неуверенно улыбнулся. Ксе остро почувствовал неуместность своего пребывания в этом доме, и едва не отшатнулся, когда угрюмый взгляд Менгры скользнул по нему. Спокойным остался лишь Жень, и то – только с виду, шаману не было нужды лишний раз прислушиваться к тонкому миру, чтобы понимать, насколько стремителен и раскален вихрь. Бог шагнул поближе к нему и выпрямился; Ксе, оказавшийся за жениным плечом, молча обругал чересчур предприимчивого подростка. Для полного комплекта неприятностей не хватало только стычки с посторонним и лично перед Женем никак не провинившимся человеком. «Что-то Анса того, - печально подумал шаман. – Я же подозревал, что нет у него права обещать. Лья-то почему поверил, умный наш? Блин, нам бы теперь выйти отсюда спокойно! Жрец и так дядька неласковый, только бы Жень никакой штуки не отколол…» Наконец, Ксе решил, что не мешало бы позвать стихию: он не знал, на что способен жрец стфари в чужом для него мире, но исполин Менгра мог и попросту зашибить кулаком. Великая богиня желает их с Женем безопасности, а раз так, пускай ее, в случае чего, обеспечит…

Ксе попытался ощутить Матьземлю – и не удивился ничуть, только безнадежно прикрыл глаза. Вихрь-божонок снова отсекал его от Матери, заключив в колыбель немоты рядом с центром своего бурлящего тела. У Женя имелся собственный план действий. «Прибью гада», - устало подумал Ксе; он не испытывал даже злости, лишь вялую покорность судьбе.

Менгра шумно, как зверь, перевел дыхание.

Ансэндар осторожным движением опустил крышку сундука.

- Жень, - сказал он, - пожалуйста, успокойся. Мы же договорились…

- Договорились? – эхом отозвался Менгра. – Договорились, значит?!

Ансэндар, спокойный и серьезный, смотрел ему в лицо.

- Я дал обещание, Менгра.

И Ксе перестал дышать, когда Менгра с неожиданной для такого могучего человека скоростью пронесся по зале и втолкнул Ансэндара в стену – навалившись всем весом, ударив ладонью в горло снизу вверх, так, что стальные пальцы кузнеца обхватили шею беловолосого точно рогатина. Шаман зажмурился: показалось, что жрец Ансу убьет.

- Ты? – взревел стфари. – Дал?! Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Что теперь будет?! Ты понимаешь, с кем ты связался?!

Казалось, он игнорирует присутствие посторонних – но Менгра говорил по-русски. В гневе, как будто потеряв над собой контроль, стфари говорил на языке, который учил не более нескольких лет, и говорил без акцента, не путаясь в построении фраз, не подыскивая слова. «Что-то здесь не так», - заподозрил Ксе, но дальше рассуждать не смог, да и не успел.

Глаза бога сузились от ярости.

Жень медленно, каким-то деревянным движением качнулся вперед; шаман хотел остановить его, придержав за плечо, но рука отлетела как обожженная. В прошлый раз Женем руководили расчет и мальчишеское бахвальство; сейчас – ненависть.

- Вот такие суки и папку моего уморили, - очень тихо и ровно сказал он.

Менгра выпустил жертву; глаза Ансэндара закатились, и он сполз на пол, казалось, потеряв сознание.

- П-падлы, - с воистину нечеловеческой злобой процедил Жень; лицо его исказилось. – Ж-жрецы.

Жрец обернулся. Какое-то время они с Женем смотрели друг на друга; Ксе видел, что стфари не испытывает и тени страха, но пренебрегать божонком все же не решается.

А потом Ансэндар, потирая шею, хрипло выговорил:

- Я думаю… что Менгра… не такой.

В лице того не дрогнул ни один мускул, но шаману помстилось, что взгляд его все же на миг стал растерянным.

- Все они – такие, - криво усмехнулся Жень, не сводя с врага глаз-прицелов. – Н-ненавижу жрецов…

- Менгра не такой, - веки Ансы были опущены, но на губах мелькнул призрак улыбки. – Он хороший жрец.

Тот резко выдохнул и сгорбился, тяжело осев на ближайший сундук. Окинул беловолосого мрачным взглядом. «Уй-ё! – осенило Ксе, и он даже подобрался весь, поняв, наконец, что к чему. – Да он же… да они же… блин, я идиот, Лья узнает, ржать будет… но это ж кому сказать…»

- Менгра, - едва слышно шепнул Ансэндар, прикрыв лицо узкой ладонью, - я ведь и… ответить могу.

- Я здесь на птичьих правах, - отрубил Менгра, уставившись в пол. – А ты – тем более.

- У нас был выбор?

- Не было, - жрец коротко глянул на него, но Анса все еще прятал глаза. – Зачем ты их привел? Мы здесь никто. Мы не можем идти против местных властей! Что с нами будет?..

- Менгра, ты даже ни о чем не спросил. – Ансэндар, наконец, отвел руку и медленно поднялся с пола; Жень настороженно следил за ним. – По-твоему, я не знаю, что делаю? Раньше ты так не думал, – в его голосе звучали бесконечная усталость и бесконечное терпение.

- Раньше стфари жили не в чужом доме.

- Ты не хочешь снова обрести свой?

Ансэндар сказал это и опустил голову. Менгра молча уставился на него; лицо жреца смягчилось и просветлело, на нем мелькнуло растерянно-виноватое выражение, а в глазах почудились странные искорки.

- Жень, - сказал Анса. – Подойди.

Ксе изумленно смотрел, как божонок, секунду назад кипевший от ярости, подчиняется, глядя на стфари чуть ли не зачарованно. В голосе Ансы звучала тихая власть, которую непросто было отвергнуть.

- Он бог войны, Менгра, - сказал беловолосый, положив руку на плечо подростка. – Как Энгу. Наши миры ближе, чем кажутся. У него тоже нет спутницы, Менгра, по той же причине.

Жень стиснул зубы. Кузнец смотрел на него странным взглядом – сумрак, печаль и надежда.

- И что? – пробурчал он.

- Он сам еще мал. Эта страна часто перерождается, а вместе с нею – людские боги. Он должен вырасти… а богиня-спутница – родиться.

«Вот как?» - встрепенулся Ксе. Дело не ограничится предоставлением укрытия? Мать Отваги можно вернуть? Как? Если боги умирают навсегда?.. Ансэндар знает больше, чем могло показаться, больше даже, чем сам Жень? «А впрочем, неудивительно, - умозаключил шаман, - он же…»

- Что сделаем мы? – бесстрастно продолжал Менгра.

Ансэндар вздохнул.

- Если нам не удастся вернуться, - сказал он с подчеркнутым спокойствием, - с помощью девочки мы станем частью этого мира. Если удастся – в пантеоне над стфари появится богиня войны.

Повисло молчание. Ксе выжидающе переводил взгляд с одного участника беседы на другого, пытаясь разобраться с новой информацией. В его компетенцию не входит исправление пантеонов, он всего лишь шаман, выполняющий просьбу своей стихии, и что ему делать теперь?..

- Анса, - внезапно раскрыл рот Жень. – Я вот сколько смотрю, понять не могу – а ты? Ты – чего бог?

Менгра добродушно засмеялся, окончательно перестав быть мрачным и грозным, и встал с сундука. Ансэндар улыбнулся смущенно.

- Раньше, - сказал он, - дома, был… одного, а теперь, наверное, другого… - и он озадаченно пожал плечами. Верховный жрец смотрел на бога сверху вниз, чуть сощурившись, и странноватые искры не гасли в темных глазах.

- Надежды, - сказал Менгра-Ргет Адрад-Катта. – Надежды.

 

 

Когда Менгра вел их с Женем к гостевым комнатам, зычно окликая своих домашних и требуя постелей и ужина, во внутреннем кармане куртки у Ксе завибрировал телефон. Рядом с сердцем; и сердце шамана оборвалось, рухнув в живот. Руки похолодели, волосы на голове приподнялись, сбилось дыхание. Шаман даже не понял, испытывает интуитивный страх или что-то иное – слишком сильной и шокирующей оказалась физиологическая реакция. Мокрый от пота, деревянными пальцами он вытащил мобильник.

- Чего? – встревоженно обернулся Жень.

Шаман стоял и пялился на трезвонящий телефон. Номер не определялся.

- Блин, - прошептал он. – М-мать…

- Это кто?

- Понятия не имею…

Руки дрожали так, что мобильник мог выскользнуть, и Ксе невольно взялся за него поплотнее; это и помогло разобраться в ощущениях. Будь звонок опасен, внутри не родилось бы безотчетного желания его сберечь.

В кнопку Ксе попал с первого раза.

- Да, - просипел он беззвучно, и выговорил тверже, - алло?

- Здравствуйте, - с ленцой сказал в трубке безразлично-вежливый голос. – Прошу прощения за беспокойство. Мне ваш телефон дал Широков, Лейнид. Меня зовут Даниль Сергиевский.

 

 

8.

 

Синий к красному, белый к желтому и снова синий – складывались детали, пластмассовые, окрашенные ровно и без затей; детали уголком и прямоугольничком, большие и маленькие, одинаковые и разные. С одной стороны пупырышки, с другой пустота, по бокам гладкое, а если перевернуть, то в пустоту можно налить воды, но она обязательно расплещется, и мама будет ругаться… Ковер в папином кабинете толстый, мягкий, по нему удобно ползать на коленях, но человечки на нем не стоят – падают, и башню приходится строить широкую…

Конструктор был огромный и сложный, дочери не по возрасту; то, что изображалось на схеме – целый кусок города – она собрать не могла, и играла в дорогущий набор Лего как в кубики, складывая разноцветные коробки и просто стенки. В рот она детали уже не тянула, но отец не без печали сознавал, что многоцветный город с коробки так никогда и не будет собран. Хозяйка-то вырастет, только и конструктор, и схема до той поры не доживут.

- Таня! – наконец, закричал он голосом, не терпящим возражений. – Таня, забери Тюшку, пожалуйста! Мне нужно работать.

- Сейчас! – отозвалась жена, и тут же зашелся ревом младший, не вылезший еще из пеленок Вован, драгоценный сын и наследник. – Ну что ты, - тише забормотала она, - сытый же… сухой… ой…

- Таня!

- Тюша, иди к маме! Миша, ну сделай же сам хоть что-нибудь!

Тот беспомощно поднял брови.

- Настюшенька, - залебезил он, усевшись перед нею на корточки, - иди в большую комнату играться, детеныш… давай, давай, собирай детальки…

- Ну па-а-апа! – заныла она.

- Давай, бегемотик, давай… - уговаривал отец, чувствуя себя извергом.

Выпроводив «бегемотика», он запер дверь на задвижку и потер лоб. Шум ослабел, но тихо в этом доме бывало только ночью. Пройдя к рабочему столу, отец семейства разбудил компьютер и попытался сосредоточиться, медитируя на пустую страницу файла.

- Заместителю министра обороны по работе с тонким планом, - пробормотал он, щелкая клавишами, - верховному иерарху культа бога войны… Ивантееву Пэ Вэ… от заместителя генерального директора ЗАО «Вечный Огонь», жреца-мастера Оноприенко Эм Дэ… докладная записка.

Он допечатал, отформатировал по правому краю и нахмурился. В голову лезло непотребное «довожу до Вашего сведения» и мешало найти подходящую фразу. Отчеты жрец давно составлял с помощью текстов-шаблонов, но для того, о чем он собирался писать сейчас, заготовки у него не было и не могло быть. «Несмотря на возможные неудобства, - прокрутил он текст в голове, прикидывая, с чего начать, - нужно отказаться от использования программных продуктов МГИТТ, так как выяснилось, что в полевых условиях они ведут себя непредсказуемо… нет, не так. Их поведение диктуется некой программой помимо воли человека-оператора… нет».

Ребенок надсаживался в соседней комнате.

«Программные продукты под условными названиями «Ищейка» и «Координатор», использующиеся нами в данный момент, являются, по словам самого автора, альфа-версиями и проходят тестирование… на нашей операции… в процессе выявились функциональные ошибки… нет».

- Ма-а-ам! – громогласно затянула Тюшка прямо под дверью. – Ку-ушать хочу!

Отец болезненно зажмурился. Во тьме под веками, как въяве, он увидел Координатора, жуткую тень на заднем сиденье машины, и кривая усмешка исказила рот: если можно вообразить что-либо менее похожее на «альфа-версию программного продукта»… Но написать что-то было надо, и он взялся за дело:

- Уважаемый собрат! Во время полевой операции такого-то числа, месяца, выяснилось, что предоставленные по нашей просьбе Э.Ю…

Жрец перестал чувствовать пальцы, но сам поначалу не понял этого: он печатал вслепую и лишь вяло удивился, глядя, как точка после «Ю» превращается в длинную нить многоточий. «Ворд заглючил, что ли?» - пришло на ум. Он стер лишнее и попытался печатать дальше.

Не смог.

 

 

За дверью кричали дети и что-то говорила жена, в системном блоке безмятежно гудел вентилятор, на верхнем этаже пробудился и принялся за дело обитающий во всяком подъезде сверлильщик; дома, в донельзя привычной обстановке, даже испугаться толком не получалось. Жрец долго сидел за столом, недоуменно разглядывая свои руки. Он мог сжать пальцы в кулак, мог взяться за мышь и разложить пасьянс, напечатать непристойность, поиграть карандашом… но писать доклад по бумаге ручкой он тоже не смог – и почувствовал себя беспомощным. Прежде почему-то казалось, что неполадка в компьютере.

Неполадка была в его пальцах: они деревенели и совершенно теряли чувствительность, будто затекшие или отмороженные. Странно, но к обычному состоянию пальцы возвращались без покалывания и боли.

На ковре валялись детальки Лего, забытые Тюшкой. Отец медленно встал и подобрал их, прислушиваясь к ощущениям в руках.

Все в порядке.

Он плюнул и попытался впечатать проклятое «довожу до Вашего сведения». «Доооооооооооооооо», - ответил файл; но на этот раз в кончиках застывших пальцев родилась и погасла слабая боль.

Больше жрец-мастер не пытался; первый шок отступил, и он, контактер с высшим теологическим образованием, опознал, наконец, механизм действия блокировки. Это была «обратная жертва», запрещенная Лиссабонской конвенцией 1979 года в числе прочих техник, ведущих к разрушению личности. «Жертва обычная, - вспомнились жрецу собственные студенческие записи, – это добровольное действие, совершаемое человеком для некого божества. Обратная жертва исходит от божества с целью наложить запрет на совершение человеком неких добровольных действий». Поняв, что происходит, он почти успокоился. Ему запрещали, но не могли вынудить сделать что-либо против воли: обратная жертва – это только отрицание, знак «минус», она не содержит в себе другой информации. Нельзя запретить действия, необходимые для поддержания жизни, и наконец, нельзя запретить действия недобровольные! Если ему прикажут написать этот доклад, он напишет его!

Мастер почти улыбнулся, но улыбка быстро погасла.

…прикажут? Напишет?

Кто-то не хотел, чтобы он докладывал наверх о результатах тестирования, не хотел настолько, что санкционировал нарушение конвенции – но кто и зачем?

Проще всего было прикинуть, кто вообще мог провести воздействие такого уровня. Получалось, что способны на это только верховные иерархи. Но главы культов не решились бы сейчас устраивать раунд подковерной борьбы – слишком опасной была ситуация по стране, слишком серьезные люди ждали выполнения своих запросов; а в самом ЗАО «Вечный Огонь» никто не мог совершить обратной жертвы, равно как и любой другой жертвы, потому что объект принесения жертв, вот незадача-то, отсутствовал на рабочем месте…

Нет ответа.

«Хорошо, - сказал себе жрец. – А что мне, собственно, запрещено? О чем я собирался писать?» О результатах тестирования? Да плевать он хотел на результаты тестирования, он собирался уведомить начальство, что программа вместо того, чтобы способствовать поимке мальчишки, воспрепятствовала ей! И заставила его, жреца-мастера, прервать операцию!

Заставила.

Жреца-мастера.

Программа.

Ответ оказался так прост и так страшен, что жрец осел в кресле, чувствуя, как сердце бешено вбивается в ребра; программа, программа, программа сделала то, что по силам только антропогенному богу – программа, созданная ученым из Института тонкого тела.

«Так значит…» - жрец не смог произнести этого даже мысленно.

Значит, Охотник не просто сделан по матрице Великого Пса – он вполне может быть его… подобием? «Атомная бомба», - пришло на ум, но мастер покачал головой: вообразить копию Пса несложно и даже почти не страшно – это всего лишь оружие. Люди изобрели много оружия.

Но антропогенных богов тоже создают люди – огромные массы людей, говорящих на одном языке, многие поколения в своем сознании принадлежности к стране и народу; это очень долгий, очень сложный процесс, и все же никаких сил, кроме сил человеческого разума и души, в нем не задействовано. И тот, кто досконально изучил биологию тонкого плана, оказывается способен…

Он-то и запретил.

«Жуть какая… - жрец прикрыл глаза. – Что же делать…»

…Варвара Эдуардовна, белокурая женщина-манекен с жестяными глазами, универсальная поисковая система. Она функционировала безупречно, даже предупредила работавшего с нею адепта, что тот подвергает себя опасности. Вроде бы ее создателю безразличны проблемы жречества, он всего лишь испытывал свое творение в полевых условиях, но если так, почему вместо Охотника, простой, пусть и опасной системы, он вручил просителям столь жуткое существо, как Координатор?

Вспомнилась хищная птица, застывшая на холодной белой руке.

- Нас взяли под крылышко, - пробормотал жрец, и лицо его исказила усмешка. Парочке искусственных божеств не составит труда, пожалуй, добраться до Ивантеева, а там и до министра… и выше… Какая-то дурная фантастика получалась, захват власти безумным ученым, но ведь этот ученый уже обладал такой властью, перед которой любая другая казалась смешна, и не был безумен.

Впрочем, в последнем жрец сомневался.

 

 

- В состоянии глубокой медитации, - философски высказался Даниль, - как презренны все конституции!

Лейнид засмеялся и отсалютовал ему кружкой пива.

Они устроились в полутемном баре, в углу, подальше от изрыгающих звук динамиков. Широков пришел из института, Сергиевский – с работы. На улице вечерело, зажглись фонари; по переулкам свистел обжигающий зимний ветер. Осень возвратилась лишь на несколько дней, а потом вновь ударили заморозки, и Гидрометцентр сообщал, что до температурного рекорда остается каких-то несколько градусов. «Эх!» - только и позавидовал Лейнид, издалека приметив Даниля в «лаунхофферском» тонком плаще: сам студент, не успев свыкнуться с холодом, мерз даже в зимней, на меху, куртке.

За первые полтора десятилетия существования МГИТТ ни один выпускник не удостаивался приглашения в аспирантуру: для этого, помимо научного склада ума, нужен был высший уровень контактерских возможностей, а совпадения редких даров встречаются еще реже. Поговаривали, что уровень требований завышен и пора бы это исправить. Лейнид гадал, снижали ли уровень, когда в позапрошлом году в аспирантуру пригласили Сергиевского, а в прошлом – Эрдманн, но спрашивать об этом у Даниля остерегался. Во всяком случае, научным руководителем у обоих был Лаунхоффер, а он никогда и ни к кому не снижал требований.

- Ну как, - спросил Лейнид, - договорились?

Даниль кивнул, прихлебывая из кружки.

- Спасибо, - сказал он. – Ты меня просто спас со своим одноклассником. Я не хотел в контору обращаться – они там, во-первых, деньги лишние слупят, а во-вторых, если я сам не знаю, что мне нужно, им-то как объясню? Знакомых шаманов у меня, понятно, нет, откуда им взяться? Вообще удачно получилось, - Сергиевский взял с тарелки ломтик острого сыра. – У Ксе сейчас смена, а со следующей недели он, сказал, отпуск за свой счет берет. Ну и поедем, посмотрим.

- Ясно.

Широков сознавал, что пялится на аспиранта как на льва в зоопарке, но поделать с собой ничего не мог. Сергиевский отнюдь не пытался ставить себя выше окружающих, он просто умел больше, знал больше, больше мог. Лейнид был на несколько лет старше Даниля, но невольно смотрел на него снизу вверх.

- Слушай, - подавшись вперед, сказал он почти благоговейно, - а тебя со степенью, часом, преподавать к нам не позовут?

Для Лейнида это было как приглашение на Олимп.

Даниль призадумался и помрачнел.

- Позовут, - отвечал он со вздохом, - как пить дать и никуда не денусь. У Гены ж контракт рано или поздно кончится, а кому практику вести? У всех преподов и так по нескольку предметов…

Лейнид впал в изумление:

- А ты не хочешь?

- А чего в этом хорошего? – жалобно сказал Даниль. – Я же отказаться не смогу. Там и Аньке тоже по горло работы хватит. Еще потом дисциплину какую-нибудь брать придется, лекции составлять… Не люблю я работать, Лёнь.

- А почему отказаться не сможешь?

- Так некому больше, - пожал плечами Даниль. – Меня Ларионов уже припряг.

- Куда? – поинтересовался Лейнид.

- Да так… - поморщился Сергиевский, закуривая. – По институтским делам…

Распространяться на этот счет он явно не собирался; выспрашивать Широков не стал.

 

 

Даниль курил, разглядывая интерьер бара сквозь клубы дыма, и размышлял. После интервью с пернатым аналитиком Ящера он несколько дней ходил сам не свой и все ругал себя, что взялся за тему аномалии. Никто, конечно, не мог предсказать, сколько проблем и нервотрепки принесет ему в будущем интересная и, как казалось попервости, несложная для разработки тема – но должна же была прийти на помощь пресловутая контактерская интуиция и сообщить обладателю, что тут придется пахать. Пока что клятая интуиция только подкидывала работы. Вспоминая карту, виденную в отделе мониторинга, Даниль прикинул, что надо для начала разобраться со стихийными божествами и их отношением к аномалии, а для этого найти консультанта, профессионального шамана. Не прошло и пары дней, как он случайно встретил на крыльце института недавнего знакомого, инспектора Ростэнерго, разговорился с ним – и итогом беседы стал телефон Ксе.

Хуже того: получасом позже Даниля снова поймала Ворона. Не то чтобы он был против присутствия в своей жизни Вороны, но начинал подозревать, что Алиса Викторовна работает как Ящер, двадцать четыре часа в сутки.

- Вот ты где! – сказала она. – Специалист! Пойдем-ка.

- Куда? – испуганно пискнул Даниль, мигом почувствовав себя несчастным, сгорающим на работе человеком.

- К Андрей-Анатольичу, на совещание.

- Алис-Викторна, какое совещание? При чем тут я? – забормотал Даниль, но его уже тащили за рукав, дробно стуча каблучками по мрамору лестницы.

- Ты же аспирант! – увещевала Ворона. – Скоро преподавать начнешь, вот считай, вливаешься в коллектив.

«Что-о? – мысленно возопил пойманный. – Ничего я такого не обещал! У меня работа уже есть! Я вообще как Лаунхоффер, учить не люблю!» Но кабинет ректора близился, и сам седогривый Ларионов показался из-за дверей: возражать следовало в другой час.

- Вот! – торжествующе воскликнула Воронецкая, предъявляя добычу. – Привела!

- Молодец! – по-военному четко одобрил ректор и улыбнулся. – Здравствуй, Даниль, прости, что побеспокоили. У тебя будет пятнадцать минут?

- Что вы, Андрей Анатольевич, - скис аспирант. – Никакого беспокойства. Конечно. А… что, какая-то проблема возникла?

- Проблема давно возникла, - тот развел руками и очень деликатно загнал Сергиевского в кабинет. – Ты эту проблему уже решаешь, Даниль, но мы посоветовались и решили… то есть мы решили посоветоваться.

«Аномалия», - понял аспирант и уже спокойным взглядом окинул собравшихся. Конечно, Ворона не забыла о Наде, переполошила коллег, а Ларионов к задачам «кто должен, если никто не должен» относится по-комсомольски – берет вопрос на себя. Даниль подумал, что в данном случае они просто экономят энергию. Развиваясь естественным путем, события пришли бы к тому же итогу: рано или поздно врачи отчитаются о статистике кармасоматических заболеваний по региону, Минздрав обратится за помощью в Минтэнерго, Минтэнерго – в Управление по работе с тонким планом, а в Управлении после долгих раздумий придут к выводу, что разобраться с этим способны только ученые. Бюрократическая волокита займет несколько лет, а делать дело все равно придется профессуре МГИТТ, разве что на помощь им могут официально позвать зарубежных коллег.

Один зарубежный коллега уже ждал, развалившись на мягком стуле: голливудская улыбка Гены вселила в Даниля некоторый оптимизм, главным образом в виде надежды, что Гена возьмет часть работы на себя. Подле Гены восседала, по-совиному крутя головой, Лильяна Евстафьевна Казимеж, женщина толстая, хитрая и веселая. Задев локоть Даниля краем шали, прошла мимо Алиса Викторовна, шепнула ему в плечо: «Ну что ж ты стоишь, Данечка, садись», - и плюхнулась рядом с Лильяной.

Даниль медленно сел, озираясь. Ректор закрыл дверь и прошел на свое место во главе стола, а аспиранту все казалось, что не хватает чего-то.

Кого-то.

Здесь не было Ящера.

Потом Сергиевский удивился, почему не пригласили Аннаэр, но это еще можно было понять, в то время как отсутствию Лаунхоффера, специалиста специалистов, найти объяснение было решительно невозможно. «Он же здесь, - подумал Даниль. – Никуда не уезжал. Весь в работе, что ли? Но дело важное, если даже меня позвали…»

- Начнем, - сказал ректор.

 

 

- Ла-Ла опять разругались, - глубокомысленно сказал Даниль, выпуская дым через ноздри.

Лейнид фыркнул:

- Они хоть мирились с прошлого раза?

- Да вроде бы… Хотя не упомню, чтоб они руки друг другу подавали.

- А на этот раз что?

- Из-за Северорусской аномалии, - вздохнул аспирант и уставился на дно пустой кружки.

…Об этом ему потом рассказал Гена-матерщинник, похохатывая и уснащая речь цветистыми оборотами. Оказалось, что растревоженный Алисой Викторовной Ларионов стал искать способ бороться с последствиями аномалии и пришел к мысли, что природа аномалии еще не выяснена, зато анатомию человеческого тонкого тела наука изучила достаточно хорошо. Устранить саму аномалию пока невозможно, невозможно и эвакуировать население, а значит, нужно по возможности повысить сопротивляемость – изобрести вакцину для душ. Ректор собрал совещание и изложил соображения коллегам.

Лаунхоффер заявил, что это тупиковый путь. Пострадавших десятки тысяч, и их число по мере реинкарнирования будет расти. Нужно досконально изучить феномен, а потом бороться с его причинами.

- Сколько времени займет исследование аномалии? – недовольно возразил  Ларионов. – Здесь несколько десятилетий – реальный срок. Разве что вы сами этим займетесь.

- Этим занимается мой аспирант, - пожал плечами Эрик Юрьевич. – Я курирую его работу.

- Один человек! – Андрей Анатольевич начал кипятиться. – Это немыслимо. Нужно спешить. Сколько людей будут страдать и безвозвратно погибнут, не прожив всех своих жизней? Даже последнюю не дожив по-человечески?!

- Люди вообще смертны, - заметил Ящер. – Исследование может серьезно продвинуть науку вперед.

Ларионов побледнел.

…Даниль вздохнул и раздавил окурок в пепельнице.

- А потом сказал: «Эрик Юрьевич, вы фашист», - закончил он и покачал головой. Он знал об этой беседе только по насмешливому пересказу Гены, но представлял ее точно въяве: как Ящер выпрямляется во весь свой немалый рост, нехорошо глядя на Ларионова, как оба каменеют лицами, и как Лаунхоффер, прежде чем удалиться, замечает с ледяной иронией: «Вам, Саваоф Баалович, давно на пенсию пора...»

- И чего? – спросил Лейнид.

Даниль выгнул бровь и хмыкнул:

- Ты знаешь, сколько Ларионову лет?

- Ну, - поколебался Лейнид, - шестьдесят. Под шестьдесят.

- Он ветеран войны.

- Афганской? – не понял Широков.

- Великой Отечественной.

- Ничего себе дед сохранился! – вытаращил глаза студент.

Даниль улыбнулся.

- Будешь пересоздавать тело по два раза на дню – еще и не так сохранишься.

- А чего он еще моложе выглядеть не хочет?

- Потому как сед и благолепен видом. А Ящер не сед и не благолепен. Ла-Ла – это ж притча во языцех. Но, сам понимаешь, фашистом дедуган просто так не назовет. Только Ящера ж хрен словом убьешь, а дед этого понять не хочет…

 

 

- Даниль, - сказал Андрей Анатольевич, - как видишь, от тебя не требуется ничего, кроме добросовестной работы над диссертацией. То бишь, - он улыбнулся и поправился: - сам текст может и подождать, но мы все очень заинтересованы в аналитической части.

Аспирант кивнул, радуясь, что можно не врать и не выкручиваться.

- Я в ближайшее время собирался ехать на место, - сказал он. – Проводить полевые исследования.

- Это очень хорошо, - согласился ректор, постукивая карандашом по столу. – Итак, товарищи! - в партию Ларионов вступил на фронте и забывать привычные обращения не собирался. – Я думаю, что если мы возьмемся за это дело всем коллективом, то сможем выработать технологию достаточно быстро. Вопрос только в том, как ее внедрить?

- Как раз не вопрос, - пробурчала Лильяна. – В любом случае работать с больными будут наши выпускники. Либо у них проснется совесть, и будет миссия доброй воли, либо придется выбивать деньги. Но кроме них некому. Тут вопрос, нужны ли курсы повышения квалификации.

- Курсы вообще нужны, - покачал головой ректор. – Преподавателей нет. Разве что когда Аня придет, появится хоть сколько-нибудь времени. Кстати, - лицо его стало тревожным, - товарищи, я вас прошу ничего Эрику не говорить.

- Почему? – быстро спросила Ворона.

- А то он вмешается и все сделает наоборот, - удрученно сказал Ларионов и развел руками: – Дух противоречия силен в этом достойнейшем человеке.

- Что сделает наоборот? – недоумевала Алиса.

- Все! – посетовал Андрей Анатольевич. – Нет такого дела, где нельзя чего-нибудь испортить. Лисонька, а то ты его не знаешь? Вмешается и сделает, и не потому, что он кому-то враг, а потому, что я по несчастливой случайности являюсь его формальным начальством. Эрик Юрьевич глубоко убежден, что от начальства не может исходить никакая добрая инициатива.

- Ладно, - нахмурилась Ворона. – Не скажу.

- Забудешь, - проницательно сказала Лильяна.

- Не забуду! – вскинулась Алиса.

- Запиши, - зловеще посоветовала Казимеж.

- Запишу, - пригорюнилась Воронецкая и даже, кажется, действительно что-то записала; Даниль не следил.

Он думал о Матьземле.

 

 

От плинтусов к потолку тянулись занавеси паутины, почти невидимые – лишь изредка мерцали там и здесь светлые нити. Словно опираясь на пустоту, на одно лишь нежное свечение воздуха, по ним вился золотистый плющ; сияли, заменяя собой лампы дневного света, белые и голубые его цветы. Оштукатуренные стены отливали странными оттенками серебра, ящики генераторов перемигивались многоцветными огоньками, будто драгоценности рассыпали блики, и заставкой на мониторе мерцала звездная радуга.

- Какой ужас! Я вся в пуху! – восклицала Ворона, не выказывая, тем не менее, ни малейшего неудовольствия. Она сидела на столе и болтала ногами, а по столу ходила кошка Варька и оглушительно мурчала, выглаживаясь о ее спину и локоть, отчего на черном свитере Алисы оставались клочья ангорского белого пуха.

- Ревнует, дрянь, - благодушно сказал Эрик; привстал, сгреб кошку за шкирку и усадил себе на загривок. Варька немедля умолкла, сжалась в комок и недобрыми глазами уставилась на ту, о чей бок только что терлась.

Ворон, нахохлившийся на плече своей почти-тезки, неодобрительно каркнул. Кошка зашипела.

- Тихо! – велел хозяин.

Он сидел в кресле, развернутом к столу боком, и снизу вверх, лукаво щурясь, взирал на гостью. У ног Лаунхоффера возлежал черный доберман и шумно дышал, поглядывая на Алису так печально, как умеют только собаки.

- Я вчера дочитала материалы конференции, - прощебетала Ворона и с хитринкой покосилась на недовольную кошку, - вот по теории чакр статья очень интересная…

- Ни одной идеи, - Эрик пожал плечами. – Много разговоров о традициях. Материалы по донаучному периоду. Художественная литература.

- Вот я и говорю, что интересно, - беззаботно сказала Алиса. – Я ведь донаучным периодом когда-то занималась, но некоторых деталей, какие там, в статье, были, даже и не знала.

- А смысл? – Лаунхоффер приподнял бровь. – На улице холодно. Каждый первый старшекурсник использует энергию тонкого тела для согрева плотного. Это хорошо. Упражнение простое, но полезное. Зачем знать, что техника называется «туммо» и ей тысяча лет? Тибетские монахи целую жизнь клали на результат, которого студент добивается к седьмому семестру.

Ворона моргнула и фыркнула, клоня голову к плечу; лицо ее приняло одно из любимых неописуемых выражений.

- Это был риторический вопрос, я поняла, - сообщила она. – И какой же в этом смысл, а, Эрик?

Тот улыбался.

- Латынь принадлежит классической медицине, - сказал он. – Мы используем термины из восточных учений. Причем неправильно.

- Но это же удивительный факт, - откинула голову Алиса; глаза ее загорелись, - какие прозрения! Без всякой техники! Только на личной интуиции!..

Ящер кивнул.

- Я об этом и говорю, Алиса. Узкий специалист не совершит открытия. В восточном легендариуме есть и другие интересные идеи. Их ищут не в том корпусе текстов.

- Какие идеи? – Алиса с любопытством уставилась на Эрика, - например? А?

Кошка, по-прежнему сидевшая у хозяина на плече, подозрительно шевельнула розовым ухом. На полу тяжко вздохнул пес; похоже, последние несколько минут он о чем-то напряженно размышлял и пришел, наконец, к решению. Опасливо глянув на Лаунхоффера, доберман встал и со всеми предосторожностями подобрался к Вороне, после чего усиленно закрутил хвостом и положил морду ей на колени. Алиса засмеялась; ее маленькая рука опустилась между ушей Охотника, и тот блаженно закрыл глаза.

- Жил-был один мудрец, - подперев подбородок ладонью, с усмешкой сказал хозяин пса. – Весьма достойный человек. Достигший исключительного мастерства в обращении с энергией. Однажды боги не воздали ему обычных почестей. У богов были неотложные дела. У мудреца не было неотложных дел. Невежливые боги его не устраивали. Поэтому он решил…

- Сотворить новый мир. С приличными богами, - перебила Ворона, обеими руками почесывая счастливого пса под ошейником; доберман пытался лизать ей руки, и черную птицу на плече Алисы это, похоже, шокировало. – Я помню, я помню. Дядьку звали Вишвамитра. А что?..

- Вопрос дальнейшей эволюции Homo sapience, - ничуть не обидевшись, сказал Ящер, - упирается в сансару. Можно удлинять жизнь физического тела. Можно увеличивать количество реинкарнаций. Но это количественные изменения. Где возможен качественный скачок?

Стремительным плавным движением кошка спрыгнула ему на колени и свернулась клубком, подставив хозяйской ладони пушистый бок.

- Все уже придумано до нас, - понимающе покивала Ворона и с искренним восхищением сказала: - Ты такой умный, Эрик. Прямо страшно.

- Мне просто интересна эта тема, - небрежно ответствовал Лаунхоффер, всем видом свидетельствуя, что вороньи слова ему приятны.

- Что-то я еще хотела сказать, - призналась Алиса, уставившись в потолок, - и забыла.

- Не страшно, - сказал Эрик почти ласково. – В другой раз.

- Хорошо… - в задумчивости согласилась Ворона и вдруг подскочила на месте. – Ну вот, теперь мне еще и рукав обслюнявили! – с изумлением обнаружила она, - кошмар какой!!

Повинный в кошмаре доберман взвизгнул и в ужасе попятился, поджав не то что хвост, а и весь зад. Ворон каркнул с выражением крайнего неодобрения, снялся с плеча Алисы, хлопнул крыльями где-то под потолком и опустился на стол. Кошка, дремавшая у Ящера на коленях, раздраженно махнула хвостом, не удостоив сцену внимания.

- Это что такое? – сурово спросил Эрик у пса. Тот от испуга забыл, как должен себя вести, и только крутил башкой, переводя с одного человека на другого слишком ясный и внимчивый для собаки взгляд. Потом вспомнил собачьи обязанности, заскулил и горестно повалился кверху брюхом.

Алиса заливалась смехом.

- Они прелестные, Эрик, ну прелестные же! – сказала, всхлипывая. – И потрясающие. Когда только игрушка, это неинтересно, и голая программа – неинтересно, а когда одно с другим, и не так себе прилеплено, а… естественно… друг из друга выходит… ой, прости, какую-то я чушь несу…

- Неси, - разрешил тот, почесывая за ушами фыркающую кошку, - мне нравится.

- Я хотела сказать, - поправилась Ворона, искрящимся взглядом окидывая адский зверинец, - что они – не программы, а… художественные произведения. Ты прямо новое искусство изобрел.

Лаунхоффер пожал плечами и улыбнулся, глядя на нее с нескрываемым удовольствием.

- Ну что ты, что ты, - добродушно проворчала Алиса, глядя на впавшего в отчаяние добермана. – Иди ко мне, а? Не обижайся, я же ничего плохого…

Тот вмиг, изогнувшись, вскочил на лапы, в один прыжок оказался рядом с ней и потянул морду к тонким розовым пальцам. Ворона потрепала торчащие уши; хвост пса ходил туда-сюда с необыкновенной скоростью. Алиса рассеянно улыбнулась, а потом лицо ее переменилось внезапно, в глазах запрыгали огоньки: ей пришла какая-то мысль.

- Эрик, - озорно спросила она, наклонившись вперед, - а ты можешь сделать… для меня… дракончика?

- Я для тебя все могу, - ответил он чуть серьезнее, чем следовало бы здесь, в пересмешливом, ни к чему не обязывающем разговоре – и собеседница озадаченно заморгала, тряхнула волосами в немом вопросе. Точно зачарованная, она следила за тем, как Лаунхоффер нарочито медленно снимает часы, поддергивает рукав, открывая широкое запястье, поросшее сухим волосом, и с хрустом разминает пальцы. Одна из немногих, кто способен был увидеть происходящее, Ворона видела, и бесцветные глаза ее делались все шире и шире.

- А-ах!.. – восторженно, с замиранием сердца выдохнула она, когда Эрик, по-прежнему улыбаясь, резко отвел руку в сторону.

 

 

«А я бы не прочь побыть на месте собаки Ящера», - ернически подумал Даниль; потом ему пришло в голову, что Ящер, пожалуй, и сам не прочь сейчас побыть на месте своей собаки.

Потом он страшно смутился и испугался. Попадая куда-то через совмещение точек, физически невозможно предупредить о своем появлении, поначалу и Сергиевский, и Аня выходили с той стороны двери, намеренные честно стучать – но скоро Эрику Юрьевичу это надоело, и он велел аспирантам являться прямо в лабораторию, дабы не терять времени на глупые церемонии. Прежде Даниль никогда не заставал его врасплох, за чем-нибудь… настолько личным.

- Здрассте… - ошалело выдохнул он, не в силах решить – то ли переместиться за дверь, то ли сделать вид, что ничего особенного не случилось.

Ящер опустил руку на подлокотник кресла, перевел на Даниля горящий мрачным пламенем взор, и аспирант почувствовал себя ужином.

Пес Лаунхоффера осторожно убрал башку из-под вороньей руки, нырнул под стол и там сгинул как призрак, кошка последовала за ним, а ворон, захлопав крыльями, растворился где-то под потолком. Алиса Викторовна спрыгнула со стола, озираясь почти испуганно, и пролепетала:

- Здравствуй, Данечка.

 «Надо же, - глупо подумал аспирант, - и когда цветы вырасти успели? А, да, это он для Вороны…» Цветы на стенах и потолке лаборатории медленно гасли, плети плюща растворялись, становясь тенями.

- Вот беда-то, - виновато покачала головой Воронецкая. – Пришла и забыла, зачем пришла, а ведь дело какое-то было… ладно, я тогда пойду, вспоминать буду.

Эрдманн, явившаяся следом за Сергиевским, конечно, увидела шлейф ауры, который Алиса забыла за собой стереть; лицо ее стало предельно спокойным и безразличным.

 

 

Шаман ждал Сергиевского на перроне.

Он был тихий, неприметный парень с мышиного цвета волосами и типично славянским, нерезко прочерченным лицом; где-нибудь в провинции таких нашлось бы двенадцать на дюжину, в столице – поменьше, но и здесь шаман выглядел обычнейшим из обычных. Ксе едва поднял на Даниля глаза, вновь уставился на собственные ботинки и сказал:

- Если вы не против, мы с вами до Волоколамска на электричке поедем. Там живут стфари.

Говорил он без спешки, и Даниль только задним числом понял, что перебил его, возразив:

- Мне не нужны стфари как таковые, мне нужна конкретная территория.

Ксе терпеливо кивнул.

- Мои знакомые, стфари, собираются ехать туда и готовы нас подвезти. На машине получится удобнее и быстрее.

- А, - сказал аспирант. – Конечно.

В эту минуту он как никогда искренне посочувствовал Аннаэр, мучившейся из-за матери. Удобнее и быстрее всего было бы просто сигануть к этим тверским колхозам через совмещение точек; по-детски обидно становилось от мысли, что и тихого шамана, и неожиданно обнаружившихся его приятелей-стфари Даниль с легкостью мог прихватить с собой, хоть вместе с машиной, и – не мог. Сергиевский не знал, кто и зачем изобрел негласный закон, но даже Лаунхоффер летал на конференции самолетами; впрочем, ему-то в бизнес-классе, наверно, никто не мешал работать. «Мало ли вещей, которые может делать один из десяти тысяч? – уныло подумал аспирант. – Чего скрывать-то? Ладно, будем считать, что это новые впечатления, экстрим такой». Он окинул взглядом металлические крыши, ряды рельс, зеленые тулова электричек, толпу людей, одетых бедно и неряшливо – направление было дачное, большая их часть ехала копаться в земле…

Подошел поезд.

 

 

Лесная осень летела за окнами. Глаз нельзя было оторвать от мутного заплеванного стекла, за которым светились шафранная желтизна и алый коралл; гасла светлая зелень листвы, за ней проступали еловый холод и скупая чернь обнажившихся веток. Чаща наплывала, почти задевая быстрый вагон, отступала, раскидываясь убранным полем с гребешками леса вдали, близилась снова. Тонущие в кустарнике полустанки, дряхлые деревеньки и новенькие поселки, горящие краснотой кирпича, фонари переездов и многоэтажки, точно ракеты, взлетающие из леса, высокие мосты над обмелевшими реками… Даниль даже в городе нечасто выбирался на прогулку, слишком пристрастившись к перемещениям через тонкий план; летом в южные города и то он ходил через точки – в курортной сутолоке все равно никто не следил, каким именно образом добрался к морю очередной отдыхающий. Когда-то прежде он уже садился на поезд, но было это в незапамятной древности, в раннем детстве, и помнились из тех времен только подвыпивший отец, обозленная мать и курица, завернутая в фольгу.

Даниль забыл, что такое дорога.

Она явилась и взяла его в плен.

Сергиевский и взгляда не кинул на дремавшего рядом Ксе – жадно, как ребенок, он всматривался в заоконный пейзаж. Уже и дощатые сиденья казались удобными, и не раздражали дачники в раритетных штанах с оттянутыми коленками, и саженцы их, лопаты и грабли стали милы и смешны. Внезапным озарением Даниль понял, чего был лишен: один из десяти тысяч, он не знал этого странного состояния, пребывания между двумя точками, не здесь и не там, когда изменяется восприятие времени, и отступают тяжелые мысли, не поспевающие за ходом электропоезда.

- Нам выходить, - это было единственное, что Ксе сказал за время пути. Даниль с сожалением поднялся, последний раз глянул на мир сквозь немытое стекло и помял ладонью затекшую шею.

Холодный ветер, пахнущий мазутом и опавшей листвой, умыл его на платформе; метрах в двухстах поднимался старый вокзал, вперед и назад уходили бесконечные рельсы, а все остальное было – листва и ветви.

Ксе звонил своим стфари, а Даниль озирался, запрокинув голову, и думал, что вид у него, должно быть, преглупый, но ему это даже нравится.

- Пойдемте, - донесся глуховатый голос шамана. Сергиевский шагнул, не глядя; интуиция подсказала ему направление, а вслед за этим тотчас бросилось в глаза, что Ксе смотрит на старенькую синюю «Ниву», припаркованную под раскидистым деревом. «Ох и развалюха…» - лениво определил аспирант; громадные не по-городски деревья, почти укрывшие привокзальную площадь, все еще представлялись ему интересней людей… Даниль вернулся к реальности как раз тогда, когда она вознамерилась подкинуть ему сюрприз.

Рядом с машиной стояли два бога.

 

 

- Твою мать! – прошипел Ксе, быстрым шагом направляясь к ним.

«Опаньки, - только и подумал Сергиевский. – А парень-то непрост…»

От ларька к «Ниве» шел высоченный, толстый от переразвитой мускулатуры мужчина с бочкообразной грудью; он нес пиво и беззлобно ругнулся, когда шаман едва не налетел на него.

- Это беда, а не пацан, - с ухмылкой пожаловался гигант. – Как упрется рогом в землю – экскаватором не снесешь.

- Менгра! – возопил шаман. – Я же все сказал! Мы же по делу… тут… человек же…

Старший, интеллигентного вида бог виновато развел руками.

Младший, мальчишка лет пятнадцати, насупился и смотрел на Ксе исподлобья, взглядом упрямым и несчастным, точно щенок, брошенный и вновь пришедший к хозяйской двери.

- Блин! – орал Ксе. – Жень! Ты чем думал?! Как мы в машину влезем, ты хоть подумал? Придурок! Ну зачем ты приперся?! Что тебе тут надо?

Тот молчал и сопел, явно не намеренный сдавать позиции.

Даниль смотрел и пытался не хохотать. Или хотя бы хохотать не в голос и не так неприлично. Обиженный бог пялился на шамана в упор, точно собирался проглядеть дырку.

- Ты обещал, - угрюмо сказал он.

- Что я тебе обещал? – вызверился Ксе.

- Что меня не бросишь, - сказал русоволосый Жень, и ноздри его по-волчьи расширились.

- Я тебя и не бросил!

- Собираешься, - уверенно и мрачно сказал пацаненок.

«Эге! – Даниль, наконец, почуял неладное. – Что это тут творится? Ксе же не жрец, какие у него могут быть отношения с антропогенным божеством? И что это божество, блин, тут делает? Седой – это бог стфари, невооруженным глазом видно. Но этот-то – наш…» Аспирант решил позволить себе побыть чуток неделикатным – в конце концов, он платил Ксе приличные деньги. Он направился к компании, и раздор мигом смолк.

- Прошу прощения, - сказал Даниль. – Ксе, какие-то проблемы?

- Вот моя проблема, - пробурчал шаман. – Придется его обратно везти…

- Я с вами поеду! – безапелляционно заявил бог.

- Не поедешь!

- Почему?

- В машину не влезешь.

- Да влезет он, влезет, - вмешался Менгра.

- Менгра, а вы-то…

- Эй, пацан, - ухмыляясь, окликнул Даниль назидательным тоном. – А что это ты вообще тут делаешь? Где твои жрецы? Да и храмов, насколько я знаю, поблизости нету…

И они уставились на него – все четверо, такими глазами, что у аспиранта ёкнуло под ложечкой. Молчаливый седоволосый бог опустил веки. Стфари Менгра потемнел лицом, медленно поставил сумку на асфальт; бутылки едва слышно звякнули. Ксе отшатнулся от Даниля, и глаза его неласково сузились. Даниль уже понял, что ошибся, сочтя Ксе человеком заурядным, но сейчас осознал, что недооценил его вторично: за невыразительной внешностью шамана скрывалась железная воля.

- Ты… - выдохнул Жень. – Это…

…Они растерялись. Аспирант подумал, что где-нибудь в месте менее людном неосторожные слова могли бы дорого ему стоить: чтобы совладать с двумя богами и двумя не последнего разбора контактерами одновременно, ему пришлось бы действовать жестко, а карму, по пословице, Тайдом не отмоешь. Но сейчас ими завладели растерянность и испуг; Даниль решил, что пора перехватывать инициативу.

- Меня зовут Даниль Сергиевский, - сказал он. – Я из Института тонкого тела, кармахирург. Я вижу такие вещи. Давайте сядем в машину и поговорим спокойно.

 

 

- Мда, - сказал Менгра. - Мда. Пиво будете?

Ксе молча принял бутылку. Сергиевский поколебался, глядя на зажатую в лапище стфари емкость с дешевым пойлом, а потом махнул рукой:

- Давай.

Ксе сидел, уставившись на собственные колени; лицо его было злым и угрюмым. Рассказ его длился недолго, но каждую фразу шаман точно вырезал из себя ножом. Жень, как приклеенный, пялился в окно, и Даниль ему сочувствовал: любому станет погано, когда при тебе посторонние люди обсуждают такие вот подробности твоей судьбы… Аспирант отхлебнул из горлышка и не почувствовал вкуса.

- Что теперь делать, я не знаю, - ледяным тоном сказал Ксе. – Если вы все равно всё видите… вы можете…

- Я не жрец, - сказал Даниль почти на автомате. Зверски тянуло закурить, но он сознавал, что выходить из машины или открывать окна сейчас не следует. «Надо же, - смутно удивился он. – Я как будто с ними заодно. И чего это так?..»

И ответ явился немедля – Даниль понял. Он понял, что был заодно с этим усталым шаманом и несчастным божонком с самого начала – задолго до того, как впервые позвонил Ксе, еще до того, как вообще узнал о его существовании. С той минуты в лаборатории Ящера, когда не всерьез, с мимолетной усмешкой пожалел того, кого будет травить адский зверинец.

«Нам нужна аналогичная система с функциями силового захвата», - повторил он про себя слова плосколицего жреца в дорогом костюме, и мурашки потекли по спине. Хорошо, как же хорошо, что Лаунхоффер не дал им Охотника, им, этим паскудам, которые, не дрогнув, зарезали на алтаре пятнадцатилетнюю девочку, родную дочь того, кому они ее приносили… но он дал им Ищейку. И вторую тварь дал, хищную птицу, предназначение которой оставалось для Даниля тайной. Прежнее праздное любопытство превратилось теперь в раздражение на грани стыда: если бы только знать, для чего создан ястреб Лаунхоффера!..

- Мыслишь? – поинтересовался Менгра, прищурившись.

Даниль вскинул лицо: он понял, что имеет в виду жрец-стфари.

- Мыслю, - честно сказал аспирант. – Думаю, почему так все получилось.

- Что?

- Вас ведь уже находили.

И снова они вытаращились на него; даже маленький бог развернулся, оторвав нос от стекла. Сергиевский сдержал невольную улыбку.

- Так получилось. Я кое-что знаю об этом, - сказал он. – Вас искали с помощью особой системы, созданной в нашем институте. А поймать почему-то не смогли.

- Почему-то! – яростно фыркнул Жень, тряхнув волосами, он хотел что-то добавить, но Даниль веско закончил:

- Есть другие системы, - и божонок умолк, расширив глаза.

- Как мне все это не нравится… - глухо сказал Менгра.

- Мне тоже, - кивнул Даниль.

Воцарилось молчание. Сергиевский глотнул пива и покривился, ощутив, наконец, какую отраву пьет. Менгра положил могучие руки на руль, покосился на своего бога, и тот ответил ему многозначительным взглядом. Жень откинул голову на спинку сиденья и длинно вздохнул.

- Мы собирались куда-то ехать, - спокойно напомнил аспирант.

Мотор затарахтел.

 

 

- Я одного не понимаю, - сказал Даниль, когда тронутый ржавчиной знак с названием города остался позади, и к дороге вплотную подступил лес. – Как можно принести богиню в жертву? Для чего? Менгра, вы вот жрец, вы – знаете?

Оба бога уставились на Менгру; Ансэндар сразу же отвернулся, опустив веки, Жень еще некоторое время сверлил взглядом жреческий затылок. Стфари шумно выдохнул, нагнул голову вбок, хрустнув шейным позвонком; поразмыслил.

- В жертву можно принести кого угодно, - сказал он размеренно. – Относительно «для чего»…

Даниль ждал, поставив бутылку между коленями, а жрец все медлил, теребя кожаную оплетку руля. Потом он поднял руку и зачем-то качнул пальцем пластиковый шарик, болтавшийся у ветрового стекла.

- Здесь все знают, что стфари – беженцы, - негромко и ровно проговорил вместо жреца беловолосый бог. – Беженцы из параллельного мира. Мы действительно бежали. От войны. Проигранной. Нами, - слова давались ему с трудом, и Менгра тревожно оглянулся, но Ансэндар, не поднимая глаз, продолжал: - В моем пантеоне не было бога войны – стфари слишком мало думали о войнах… Но мы и так неплохо справлялись. Какое-то время.

Жень слушал его, закусив губу. Даниль смотрел на руки Менгры, впившиеся в руль так, что казалось – колесо вот-вот погнется в могучей хватке. Жрец утопил в пол педаль газа, и машина отчаянно рванулась вперед; благо, под колесами был ровный асфальт, а загородное шоссе лежало прямым, как стрела.

- Даже после того, как пала Эмра, у стфари были силы сопротивляться. И нкераиз поняли, что победа будет стоить им армии, - синие глаза Ансэндара впервые сверкнули из-под белых ресниц. – У них был бог войны, Энгу, и он не в силах был им помочь, несмотря на множество человеческих жертв. Хотя я бы сказал – именно из-за них. Его… совершенно измучили.

- Это для них как наркотики, - негромко объяснил Ксе для Даниля. – Чем дальше, тем хуже.

Ансэндар сдержанно вздохнул и договорил:

- Его спутница, Ама-Энгуким, хозяйка дома героев, встретила его однажды не на ложе, а на алтаре.

- И что? – хрипло спросил Жень; голос его сорвался.

Ансэндар молчал.

Неотрывно глядя на дорогу чужого мира, сказал Менгра-Ргет – ровно и отрешенно, точно произнося молитву:

- Эстан раа-Стфари, предок. Лудра лу-Менгра, коневод. Андра лу-Менгра, охотник. Даннаради, ткачиха. Нэнтуради, добрая. Леннаради…

- Не надо! – резко сказал Ансэндар. – Хватит!

- Люди гибнут во имя богов. Боги гибнут ради людей. Мои сыновья пали рядом с Андрой. Я имею право. – Менгра пожал плечами.

«Мля, - думал Даниль. – Ой, мля…» Ладоням было больно от ногтей, во рту – горько от мерзкого пива. Все собственные проблемы казались мелкими и смешными. Ксе рядом с Сергиевским чувствовал то же самое. Маленький бог Жень сидел, зажмурившись, дышал через рот. «Зачем, ну зачем я здесь? – тоскливо спрашивал себя Даниль. – Ну на кой хрен мне обо всем этом знать, зачем мне об этом думать, почему я тут? Как оно все может меня касаться? Они мне никто. Наплевать мне на них. Мне нужна консультация Ксе по поводу аномалии, и все. Я диссертацию пишу. Не хочу я о стфарьих проблемах думать, ну их всех в пень…» Он беззвучно повторял это, снова и снова, но все никак не мог уговорить себя. «Ящеру бы точно наплевать было, он благотворительностью не занимается!», - отчаянно напомнил себе Даниль.

И вдруг отчетливо, ясно, почти с радостью понял, что не хочет быть – Ящером.

 

 

…Ворон каркнул: встала перед глазами карта аномалии, рана, вырубленная в плоти стихий неведомой волей, страшным, невообразимым оружием.

- Как вы попали сюда? – суховато спросил аспирант. – Был сильнейший, неестественный разрыв пространства. Это тоже сделал Энгу?

- Нет, - просто ответил Ансэндар. – Я.

Даниль так и подскочил, едва не разлив пиво: он был готов ко всему, но не к этому. Остальные, кажется, тоже. Менгра насмешливо хмыкнул под нос, улыбнувшись одной стороной рта. «Вау!..» - выдохнул Жень и закусил, сунув в рот, прядь собственных волос. «Уй-ё…» - едва слышно сказал Ксе. Все они вытаращились на беловолосого так, что тот почти испуганно замотал головой:

- Нет, вы неверно поняли. У меня нет… никаких особенных возможностей. Это была счастливая случайность, я сам не могу ее объяснить. Просто… вдруг это стало возможным. Я к тому времени уже… остался один, люди… им грозило полное истребление, все мы были в отчаянии, и вдруг… Это выглядело так, будто стихия Земли неожиданно стала тонкой. Не океан, а пленка воды, которую легко можно преодолеть. Мне ничего не пришлось решать. Выхода не было.

- Как это она стала тонкой… - пробормотал Даниль. – С чего?

Он думал вслух, но Ансэндар решил, что вопрос обращен к нему.

- Не знаю, - ответил он. – Если это важно – мне казалось, что ее рвут. Намеренно. Некая осмысленная сила. Но – не с моей стороны. Я сделал шаг вперед, и она исчезла.

«Рана, - подумал Даниль. – Рана мира… Но если – не с их стороны?..»

Здесь был тупик.

Мысль отказывалась идти дальше. Впрочем, - Сергиевский внутренне улыбнулся, - информация в любом случае бесценная, в МГИТТ ее примут с восторгом; Ворона посмотрит большущими глазами, ахнет и что-нибудь скажет, и Ларионов будет по-стариковски радоваться, какая дельная растет ему смена. Потешный дед, кажется, до сих пор не осознал, что бессмертен…

- Даниль, - поинтересовался Менгра, кривя рот. – Зачем тебе это знать?

Аспирант прикрыл глаза.

- Хорошо, - сказал он. – Баш на баш: теперь вы спрашиваете меня.

 

 

К вечеру машина свернула с шоссе на проселочную дорогу, и Даниль с полной мере осознал все ее, дороги, прелести, а также все достоинства старенькой «Нивы». Менгра-Ргет, на родине, по-видимому, привыкший ездить верхом, казалось, совершенно не замечал брыкливого характера своей железной лошадки, преспокойно гнал ее по ухабам и только насмешливо ухал, когда на кочках врезался макушкой в крышу. Жень посмеивался: экстремальный стиль вождения божонку определенно был по душе. Ксе только крякал, а Сергиевский страдал душой, телом и разумом – в особенности потому, что мог запросто избавить себя от пытки и сей же миг оказаться на месте. «Вот сейчас скажу, - обещал он себе. – Вот сейчас. Они же все равно знают, кто я. Менгра, останови, я сейчас одну штуку устрою…», - так он говорил и говорил мысленно, но все никак не решался произнести вслух. Он едва не застонал от облегчения, когда тихий шаман заерзал рядом на сиденье и спросил:

- Менгра, долго еще до деревни? Здесь уже… начинается.

Жрец, не тратя слов, остановил машину.

…Воспользовавшись предложением Даниля, он действительно долго его расспрашивал, по делу и просто из любопытства, пытаясь представить, что такое кармахирургия, чему и как учат в МГИТТ. Идея высшего образования была ему прекрасно знакома. В родном мире стфари техническое развитие распределялось крайне неравномерно, что и дало повод связать его уровень с уровнем начала двадцатого века. Огнестрельным оружием пользовались уже везде; захватчики-нкераиз привели в Стфари первые танки, бессмысленно утонувшие в болотах. В Эмре, столице, был университет, в Эмре же успели до войны появиться электричество и телефон, но пахали стфари по-прежнему на лошадях, а северяне, обитатели непролазных чащоб, вовсе жили охотой и рыболовством.

Анатомии тонкого тела жрец, конечно, не знал, но ему вполне хватило образа червей, пожирающих душу; Данилю и самому страшновато было вспоминать, как он ассистировал Вороне. Он доверял Алисе Викторовне безгранично, и с ней все казалось простым. Но Ларионов хотел лечить пострадавших, а Даниль даже представить не мог, как возьмется за подобную операцию самостоятельно. «Анька-то возьмется», - подумал аспирант и погрузился в скорбь: казалось, все силы вселенной были заняты только тем, как бы выгнать его из уютного гнездышка теории в холодную и склизкую практику.

Ансэндар и Менгра пришли в ужас, узнав, чего стоило миру-спасителю укрытие их народа. Сергиевский в конце концов решился соврать и убедил их, что в появлении аномалии виновата только та неведомая, жуткая сила, что прорубила ход между мирами, а сами стфари не имеют к ней отношения. Он отнюдь не был в этом уверен, хотя не стал бы клясться и в обратном, но обвинять в чем-то злосчастных беженцев казалось жестоким и бессмысленным.

…Даниль выбрался из машины; вышли и остальные, утомившись долгим сидением. Он услышал, как за спиной хлопнули двери. Холодный воздух, неподвижный и влажный, накатил плотной волной, и Даниль с наслаждением вдохнул его, не торопясь согреваться.

Дорога здесь рассекала сжатое поле: из черной земли торчали желтые пенечки стеблей, начавшие подгнивать. Горизонт со всех сторон голубел лесными опушками. Еще не стемнело, но краски заката уже отцвели, лишь вдали догорало золотое и алое. Было пронзительно тихо, так тихо, что слышалось, как идет над полем медленный ветер. Далеко-далеко чернела линия электропередачи.

- Вы не чувствуете? – спросил за плечом беззвучно подошедший Ксе.

- Что? – небрежно, дыша полной грудью, спросил аспирант.

- Матьземля. – Шаман помолчал. – Она плачет.

Даниль прикрыл глаза; шаманский, перманентный тип восприятия стихий никогда ему не требовался, ученому он мог только помешать. Сергиевский окинул взглядом тонкий мир. Истончение, дестабилизацию плоти богини он видел – точно так же, как видел его на карте в отделе мониторинга. Больше ничего аспирант сказать не мог. Чувства Матьземли были ему безразличны и потому не вызывали ассоциаций.

- Ей больно?

Ксе пошел вперед, оступаясь на мягкой земле, остановился метрах в десяти перед Данилем, прислушался. Сергиевский ждал. Минуту спустя шаман обернулся и пошел обратно; лицо его казалось бледным и усталым, но причиной тому скорее были долгая поездка и неистребимый запах бензина в салоне.

- Больно, - сказал Ксе, остановившись перед аспирантом, но глядя вкось. – И страшно. Кажется, даже больше страшно, чем больно.

- Из-за чего? Чего она боится?

- Она не понимает, что происходит. Вы теологию знаете?

Даниль моргнул и с некоторым усилием превозмог желание выставить себя знатоком.

- Недостаточно, - признался он. – Вы говорите, говорите все, что считаете нужным, или даже не считаете. Любые идеи, предположения. То, что вам только кажется. Я сам не знаю, что именно я ищу. Любая информация может оказаться полезной.

Ксе поколебался.

- У стихийных богов, - сказал он, - нет разума в человеческом понимании. Матьземлю создает жизнедеятельность всех живых существ на планете, от вирусов до млекопитающих. Но суммарная масса бактерий, растений, насекомых – она больше, чем масса людей или дельфинов. Сознание богини рассредоточено, и очень… неразвито. Я… - Ксе замялся, - ну как бы это сказать… Она как собака. Иногда меньше, чем собака, иногда больше, но ничего умного в любом случае не скажет.

- Понятно.

- Она не различает мелкие сущности. Например, все люди для нее одинаковы. И с памятью у нее плоховато. Но она в состоянии запомнить, происходило что-то уже или нет. Это открыли во время ядерных испытаний. Неизвестно, что она чувствовала во время самых первых взрывов, но с семидесятых реакция богов уже фиксировалась. Там, где бомбу испытывали в первый раз, богиня очень пугалась, но чем старше становился полигон, тем меньше в ней оставалось страха. Только больно, но не страшно. Постепенно память распространилась по всему ее телу, и теперь она уже вообще не боится.

- То есть, здесь происходит что-то совершенно для нее новое?

- Да.

Даниль замолк и в задумчивости прихватил зубами губу.

- А… откуда оно идет? От кого? – проговорил он.

И сам содрогнулся, поняв, что спросил. Мгновенно вспомнилась мысль, посетившая его в кабинете Вороны: когда о «сбитых настройках» сансары он подумал не как о случайно сломавшихся, но как о сломанных кем-то, чьей-то осознанной волей. Теперь интуиция давала подсказку вторично. «Зрение тоже обманывает, - упорно возразил себе Даниль. – Молодец, блин, доказательство нашел…»

Шаман озадаченно хмурился, разбивая носком ботинка влажные темные комья.

- Я сейчас попробую, - сказал он, наконец, и крикнул остальным: - Пожалуйста, минут пять не разговаривайте! Мне послушать нужно!

Он снова пошел в поле и шел так долго, что превратился в едва заметную, тающую в сумерках фигурку, черную на черной осенней земле. Даниль уже не видел его толком, а потом фигурка и вовсе пропала: кажется, Ксе лег навзничь. Сергиевский закурил, размышляя. Нечто совершенно новое для ровесницы жизни на планете – что это может быть? Что вообще на Земле может происходить впервые? Как ни крути, а мысли возвращались к техническому прогрессу: неестественные скорости, беспримерные силы, неожиданные воздействия – все это дело человеческих рук, и действительно, Ксе сказал, что последний раз Земля пугалась атомной бомбы…

Шаман возвращался, отряхиваясь. Сигарета дотлела, Даниль вдавил ее в мягкую почву.

Тихо здесь было, безмятежно тихо, спокойно, как в колыбели – здесь, на южной границе аномалии. Рыжая лента дороги, сжатое поле да сиреневый лес вдали, обычный среднерусский пейзаж; никак, ничем не походила местность на ядерный полигон. Что могло здесь произойти?

- Мне плохо, мне плохо, мне плохо, - Ксе, тяжело дыша, уперся руками в колени, и Даниль насторожился, не сразу поняв, что имеет в виду шаман. – Вот все, что она в состоянии сказать. Дура же, что с нее возьмешь… - Горьковатая нежность промелькнула в голосе Ксе, и аспирант подумал с улыбкой, что шаман, должно быть, по-своему любит свою «собаку».

- Сейчас этого с ней нет, - продолжал он. – Этого – страшного. Но остался след, и осталась боль. Она не может заживить себя. Это тоже странно, - он поднял глаза на внимательного и сосредоточенного Даниля. – Она очень быстро залечивает свои раны.

- Воздействие не закончилось, - заключил аспирант и вздохнул. – Да, вероятно, иначе за несколько лет аномалия должна была сократиться…

- Что-нибудь еще, - неуверенно начал Ксе, - нужно спросить?

- А у вас самого идей нет? – печально поинтересовался Даниль.

Ксе молча развел руками, искривив угол рта в усмешке: я же не кармахирург.

Кармахирург вздохнул.

- Спектральный анализатор бы сюда… - пробормотал он, запрокинув лицо к вечернему небу. – Да кто ж мне его даст…

«Ларионову дадут», - немедленно пришло в голову. Технологическое оснащение перестанет быть проблемой, когда подключатся авторитеты; и ездить сюда тоже больше не придется, анализатор кинут через точки. Шлейфы аур всех душ, бывших в этих местах за последние десять лет – громадный корпус информации; его еще несколько лет придется обрабатывать, ища единственную зацепку, которой вполне может в нем и не быть… но делать нечего.

- Спасибо, Ксе, - сказал Даниль. – Диагноза, увы, я не поставлю, но вы помогли. И… стфари тоже.

- Вы думали, это из-за них? – тихо спросил Ксе.

- Не из-за них, - уточнил Даниль, снова вспомнив Ворону. – Мы действительно предполагали, что воздействие шло с их стороны, но я не вижу причины не верить Ансэндару. К тому же, возможности богов ограничены, это всем известно. Здесь было что-то иное.

Он направился к машине, возле которой ждали остальные, и шаман, уставившись в землю, последовал за ним.

- Даниль, - сказал он вполголоса, - а вам не кажется странным, что стфари так хорошо говорят по-русски?

Ксе это, очевидно, удивляло, но причина на деле была до смешного обыденной.

- Да у них просто языковые матрицы переписаны, - хмыкнул аспирант. – Причем странно как-то переписаны, не по нашей методике. Норвежцы, что ли, делали?

- Нет, - сказал Ансэндар, усмехнувшись, - не норвежцы… Садитесь, Даниль. До деревни еще два часа езды. Останетесь у нас переночевать, а утром пойдете на поезд.

Аспирант вообразил себе эту деревню и эту ночевку – без душа, канализации и электричества, не говоря уже о компьютерах и интернете, где он любил посидеть перед сном – и понял, что к подвигу не готов. Терпение кончилось, неписаные законы МГИТТ выставились детской игрой, и Даниль решительно объявил:

- Спасибо, люди и боги, но – извиняюсь. Сюда я еще протрясся, но опять куда-то ехать меня жаба душит.

Менгра расхохотался.

- Тут останешься или пешком пойдешь? – ернически уточнил он.

- Пешком, - совершенно серьезно ответил Даниль.

И исчез.

 

 

Он не стал сразу возвращаться домой; день выдался богатый на впечатления, и закончить его хотелось не в скорбных думах о страданиях Матьземли, а как-нибудь поприятнее. Кроме того, еще даже не стемнело окончательно. После молчаливых полей и игры закатных отсветов в небесах перспектива завалиться в кабак Сергиевского как-то не прельщала; он понял, что не успел насытиться тишиной и безлюдьем.

Поэтому Даниль вышел где-то на заброшенной просеке и побрел по ней куда глаза глядят, изумляясь сумеречному зыбкому свету и дыханию леса.

 

 

9.

 

- Однако, - оторопело сказал Ксе, как завороженный пялясь на то место, где только что стоял аспирант. – Однако. Ну, спасибо, что заплатил вперед…

Жень иронически засмеялся и сморщил нос.

- Подумаешь! – заносчиво сказал он. – Папка тоже так мог. И я смогу. Потом.

- А что это было? – спросил Ксе, подняв голову.

Ансэндар улыбался.

- Бог стоит надо всей страной, - объяснил он. – Физическое тело может находиться где угодно, с места на место его можно переместить мгновенно. Если, конечно, система храмов и инициированного жречества работает как положено.

- Так он же не бог, - недоумевал Ксе.

- Они там много всякого могут, в этом своем институте, - Менгра сощурился на узкую полоску золота, догоравшую над лесом. – И такую штуку, выходит, тоже… Хотел бы я знать, на что они еще способны.

- Думаешь, они могут помочь? – полушепотом спросил Ансэндар.

- Кто знает.

Несколько мгновений все они молчали, глядя куда угодно, только не друг на друга, а потом Менгра влез обратно в машину и, не закрыв еще двери, сказал:

- Забирайтесь, что ли. Скоро ночь настанет, а нам еще тарахтеть и тарахтеть, - и ухмыльнулся, - мы-то так не сиганем… пешком. Крутой парень твой Даниль оказался, Ксе, крутой…

Усаживаясь на ставшее просторным сиденье, шаман подумал, что так ничего и не понял. Ситуация ему не нравилась, и с самого начала не понравился ему аспирант, которому Лейнид, на горе, всучил его телефон. А как интуиция играла! До холодного пота и дрожи… Полученная от Сергиевского сумма, конечно, оказалась кстати, но и без нее прекрасно можно было бы обойтись.

Стфари тихо разговаривали; Ксе впервые слышал, чтобы они разговаривали на своем языке, но понимал их. Ансэндар и Менгра размышляли о том, как вернуться домой.

Жень сполз на сиденье вперед и закрыл глаза; глядя на него, шаман почувствовал, насколько вымотался за день. Хотелось спать и ни о чем не думать. «Вот бы мне тоже так уметь, - сонно позавидовал он. – Раз – и на месте…» В Сергиевском чудилось что-то от Льи: пусть он не позволял себе невежливости, но казался таким же непрошибаемо компетентным; он словно стоял на ступеньку выше всех остальных. Сходство это смутно раздражало Ксе. Впрочем, Даниль, по всей видимости, тоже ничего не понял, и это как-то с ним примиряло.

Дорога стала ровнее – может, здесь меньше ездили и не пробили таких глубоких колей, может, просто подсохла почва. Машину перестало трясти так сильно, покачивающийся ее ход и гудение мотора убаюкивали. Ксе сомкнул веки.

Некоторое время ехали в тишине; потом Менгра сказал вполголоса:

- Тучи идут… ночью дождь будет.

- Да в такую холодрыгу и снег пойти может, - отозвался шаман, приподнимаясь. Пришло в голову, что нехорошо спать, когда кто-то настолько же уставший сидит за рулем, и хотя врезаться тут, вроде бы, не во что, все равно вежливость требует поддерживать разговор ни о чем. Он глянул на небо и сказал:

- Надо же, везде чисто. Только одна туча…

- Бывает…

- А далеко еще?

- Полчаса, может, меньше. Уже наши поля видны.

К дороге вновь с двух сторон подступил лес; вернее, лес был с одной стороны, с другой – редкая лесополоса, высаженная для защиты от ветра. Деревья были старые и поднялись высоко, но высажены были в неестественном, геометрически правильном порядке. За поворотом открылся новый участок совершенно прямой дороги. Навстречу от дальней опушки шел огромный черный джип в сопровождении бело-синих автомобилей милиции.

- Вот тот еловый клин видишь? – благодушно сказал Менгра. – За него завернем – и уже деревня видна будет… а это-то кого сюда занесло? Под коттеджи, что ли, землю присматривали? Нету здесь земли под коттеджи…

Джип остановился. Две из четырех милицейских машин притормозили рядом с ним, остальные проехали дальше.

- Да что такое… - пробормотал Менгра.

- Синяя «Нива», остановитесь! – хрипло потребовал мегафон.

 

 

- Уй-ё… - выдохнул Ксе.

«Чушь какая-то, - думалось ему. – Не может этого быть. Не сейчас». Происходящее казалось дурным сном. Интуиция шамана молчала, он ничего не чувствовал, Матьземля не обращала на них внимания, поглощенная собственной болью, и даже когда машину окружил полностью экипированный спецназ, Ксе мог думать только об одном: пусть все это окажется ошибкой и можно будет еще подремать.

Жень, напряженный, точно перетянутая струна, учащенно дышал и хлопал глазами; рука его потянулась за пазуху – туда, где лежал трофейный револьвер, и привычное опасение помогло Ксе прийти в себя.

- Жень, - быстро и тихо сказал он. – Осторожнее. Это ведь не жрецы?

- Нет… - полуудивленно согласился бог.

- Ты не имеешь права их убивать.

- А…

«Ничего не понимаю, - беспомощно сказал про себя Ксе. – Отчего они так? Они выследили… наверное, той системой, о которой говорил Даниль. Но почему не жрецы? Что они задумали? И Жень… здесь бойцы, а Жень говорил, что его нельзя победить в схватке… и они это прекрасно знают… ничего не понимаю…»

- Выйти из машины, - приказал невидимый голос. – Руки за голову.

Менгра грязно выматерился; Ксе в испуге уставился на него.

- Я же говорил! – прорычал жрец. – Я же предупреждал! У пацана ствол, Ксе? Так?! В-вашу Мать-богиню! хуже ничего не могли придумать…

Медленно, как черная вода к горлу, подступал глухой ужас. Уже почти смерклось, и тяжкая лиловая туча, единственная на весь видимый небосклон, наплыла, отгородив последний свет догоревшего дня. Фары слепили; кажется, на одном из капотов успели установить прожектор. Отряд особого назначения был неместный, кажется, даже вовсе московский, великолепный, точно в каком-нибудь боевике, на новых машинах…

Хлынул дождь – и стал стеной, отгораживая от мира.

- И кто мы теперь? – злобно цедил Менгра. – Пособники? Террористы? Мы?! Что нам делать теперь – нас даже некуда выслать! Я говорил тебе, Анса…

- Выйти из машины!

- Вы двое! – рявкнул жрец, - выметайтесь первыми. Отдай им ствол, мелкий, отдай сам, как умный. Я же знал, знал, что этим кончится!..

Ксе медленно потянулся и открыл дверь. Тьма стала почти осязаемой; ее тяжкое тело, полное ледяного дождя, не могли рассечь лучи электрического света, прожектора желтыми пятнами маячили за водной завесой. Фигуры омоновцев казались призрачными, глаза в прорезях масок были неподвижными и, как на подбор, - до белизны светлыми.

- Жень, - приказал Менгра сквозь сжатые зубы. – Выходи.

«Вихрь, - со смутным удивлением осознал Ксе. – Почему я не чувствую вихря? Жень сдается?..» Следом явился вопрос, почему сам шаман не зовет Матьземлю, единственную силу, способную сейчас спасти их. Ледяной ливень бил по асфальту и крыше, холод пробирался в салон, но Ксе не дрожал; ему казалось, что он сам становится льдом, вместе с движением частиц замирают в голове мысли, оцепенение распространяется с тела на душу, и уже не собственная воля Ксе, а лишь сила холода понуждает шамана выйти, ступить на дорогу, распрямиться…

- Дождь, - едва слышно сказал Жень.

- Что?! – хрипло выдохнул Менгра: вкрадчивый холод успел пригасить его ярость.

- Вы не чувствуете? – прошептал маленький бог. – Сейчас нет дождя. Неботец не проливает дождя. Сейчас не должен идти дождь!

Точно опровергая его слова, под брюхом тучи вспыхнули молнии – сразу две. Небо загромыхало, ливень усилился, став тяжелым и болезненным. Бездумно, на одних рефлексах, Ксе прислушался к шактиману Матьземли.

Неботец кричал.

Там, высоко в атмосфере, в невообразимой боли сотрясался великий стихийный бог, не в силах приглушить мук, избавить себя от пытки, он выл и корчился, неспособный, в отличие от других, счастливых, существ, ни умереть, ни потерять сознания. «Это! – указывал Неботец в страдании. – Нет! Чужое! Это чужое! Этому – нет!» Ксе едва не лишился чувств, погрузившись в такую стихию, но была в том и польза: даже сила холода отступила, соприкоснувшись с испепеляющей болью божества. К шаману вернулась способность мыслить.

Ксе окликнул Матьземлю и заскрипел зубами: Жень опять принялся за свои шуточки, богини шаман не услышал.

- Жень, - озлобленно бросил он, - прекрати! Это не шутки!

- Дурак! – шепотом крикнул тот. – Ты что, не понимаешь?! Оно сильнее! Оно сильнее Неботца!..

- Выйти из машины!

…Звук припозднился; словно эхом Ксе услыхал, как закрылись двери «уазика». Четверо пассажиров теперь стояли кругом, под плетями дождя, неподвижные, и шаман все ясней понимал, что люди в масках слишком медлительны для спецназовцев. Добившись выполнения приказа, они, казалось, забыли, что делать дальше, и просто стояли под потоками ледяной воды, глядя одинаковыми пустыми зрачками.

Дверца джипа распахнулась.

Он стоял в отдалении, неосвещенный, даже фары его оставались темны, но вышедшую из джипа женщину Ксе увидел так отчетливо, словно она сама была источником света. Высокая, стройная, с длинными бледно-золотыми волосами, она шла неестественно плавной походкой привидения, как будто перетекала с места на место. Лицо, правильное и неподвижное, казалось пластмассовой маской. Женщина была красива, но самая красота ее вселяла безразличие, как красота манекена в витрине. В ней чудилось неживое и жуткое.

- Варвара Эдуардовна, - непонятно зачем проговорил один из спецназовцев.

- Благодарю вас, - ответила она. – Все верно.

Голос тоже казался искусственным, синтезированным на компьютере.

И Ксе едва не рассмеялся от радости, когда могучей жаркой волной от застывшей земли к корчащемуся в муках небу взлетел, наконец, вихрь!

Пробудившись, зашумел лес. Поредели струи дождя, и больше не врезались в землю отвесно – их отклонял ветер. Желтый свет перестал быть облаками во мраке: тьму рассекли лучи. Кто-то из спецназовцев переступил с ноги на ногу, другой почесал шею, третий сплюнул. Давящий холод отпустил сердце, и оно забилось часто и весело. Казалось, даже Неботец забыл на миг о своем страдании и уделил благословение богу младшего ордена…

Жень стоял, улыбаясь во весь рот. В руках у него было странное оружие: в физическом мире револьвер оставался револьвером, но темное его тело лишь сквозило за плотным, золотым как солнце сгустком энергии, который складывался в форму главного огнестрельного оружия русского бога войны – АК.

Ксе не разбирался в автоматах, но был совершенно уверен, что это Калашников.

- Ну чего, - ломающимся мальчишеским баском осведомился бог. – Кто на новенького? Убивать не буду, потому как Ксе не велел, - Жень ухмыльнулся, подмигнув оторопевшему шаману и закончил: - только покалечу.

Окружившие их бойцы одинаковыми движениями выпрямились и отступили на шаг; лицо Варвары Эдуардовны, мертвенно-недвижное, все сильнее напоминало маску из качественной пластмассы.

- Ты ведешь себя неправильно, - сказала она безразлично.

- Не твое собачье дело, тетя, - оскалился божонок. – Какого… тебе тут надо?

Мурашки побежали по коже, когда аккуратный розовый рот блондинки слегка растянулся, прогибаясь в углах: до сих пор ее лицо-маска казалось недостаточно пластичным для улыбки.

- Не мое, - повторила она с задумчивыми интонациями. – Собачье.

Холод обрушился, вбивая в землю все – людей, машины, свет, дождь, воздух.

 

 

Зрение вернулось к Ксе быстро; шаман даже устоял на ногах, только налетел, отшатываясь, на одного из омоновцев. Тот даже взгляда на него не перевел, так и стоял – вытянувшись, напружинив мускулы, сверля пустоту белесыми глазами. В другой ситуации Ксе мог бы оробеть, не понимая, что такое творится с людьми, но сейчас на это просто не было времени.

Шаман понял, что за синее сияние вело его обратно в мир.

- Простите, - сказал Ансэндар.

Он стоял, тонкий и яркий как молния; ветер трепал белые волосы, и сине-серебряное свечение затмило свет фар и прожекторов, превратив дорогу и лес во внутренность чародейной звезды. Правая рука последнего бога стфари поднялась, пальцы вздрогнули, сияние вокруг них усилилось, становясь плотным, ослепительным, режущим; Ксе понял вдруг, что Ансэндар, усталый и бледный, с вечно виноватым лицом, тихий застенчивый Анса…

Громовержец.

…Женщина отступила; в бледно-голубых глазах отражалось пламя громового огня, и на неподвижном лице они жутковато сверкали, лишая его последней иллюзии человеческого. «Она тоже богиня?.. – со страхом предположил Ксе. – Но какая? Чего? Почему Жень ее не узнал?»

- Не думаю, что кто-то добровольно вверит себя в ваши руки, - проговорил Ансэндар спокойно. – Я вынужден вам… возразить.

Она не ответила, только медленно обернулась, ища глазами кого-то.

И Ансэндар Громовержец, бывший верховный бог пантеона, вскрикнул от ужаса.

 

 

Менгра, у колес «Нивы» склонившийся над Женем, поднял голову; с губ жреца сорвалось ругательство. Он осторожно помог подняться полуобморочному мальчишке, усадил его на заднее сиденье машины и подошел к своему богу.

Ксе едва дышал.

Холод близился, втекая под одежду, под кожу, как будто цепями охватывал сердце; замерли деревья, остановился ветер, сами стихии, омертвев, перестали чувствовать боль.

Упругой тигриной походкой шел от джипа мужчина в кожаной куртке; лицо его было таким же бледным, как у Варвары Эдуардовны. Он приблизился, и Ксе увидел, что глаза его – странной формы и почти совершенно лишены белков, а широко распахнутые зрачки отливают алым. Сияния божественных аур угасли, словно открытое пламя прибило ветром; даже Ансэндара едва можно было различить, глядя на тонкий мир, а Жень как будто вовсе исчез, и сердце шамана захолонуло. Лишь через пару секунд он понял, что все еще видит душу божонка – тусклый мерцающий огонек, похожий на спичку, затепленную в глухой ночи. Сейчас мальчик был слабее и уязвимей любого человека.

Спутник блондинки остановился и неестественным движением качнул головой снизу вверх, стылые глаза обшарили высокую фигуру Менгра-Ргета. Ансэндар глянул на своего жреца и закусил губу: в руках у того тускло блестел ритуальный нож. Резким движением Менгра задрал рукав куртки и примерился острием к толстой вене, извивавшейся по могучему предплечью.

- Анса… - хмуро сказал он. – Прости, но… делать нечего.

- Бесполезно, - едва слышно проронил Ансэндар. – Это Великий Пес.

Уголки его губ поникли, и лицо бога стало старым и безразличным.

Во рту у Ксе пересохло; он все пытался проглотить застрявший в горле вязкий комок, и давился им, близкий к удушью. Медленно, очень медленно жрец перевел глаза на Пса и застыл камнем. Сложив черты в пластмассовую гримасу улыбки, Варвара Эдуардовна оглядывала их, методично, одного за другим: Ансэндар, Менгра, Ксе, Жень, Ансэндар… Круглые собачьи глаза ее спутника казались слепыми – так неподвижны были они.

«Чего она хочет?.. – вяло подумал Ксе. – Чего ждет?..» Он понимал, что мертвящий холод течет сейчас по его энергетическому контуру, уничтожая способности контактера, но даже сознание этого не в силах было пробудить в нем каких-либо чувств. Все неважно, потому что все уже кончилось. Он только человек, и лицом к лицу он встретил Собаку-Гибель. Пора умирать…

Широкий рот Пса приоткрылся, и по верхней губе скользнул край темного языка.

- Достаточно.

…Голос, прорезавший глухое беззвучие, походил на шелест листвы под ветром; не по-человечески гибким движением качнулся назад Пес, белокурая женщина оглянулась, вздрогнул Менгра, а Ксе увидел, наконец, того, кому на самом деле возражал Ансэндар.

- Координатор, - ровно произнесла Варвара Эдуардовна.

Оно не имело формы – то, что мерцало по правую руку от нее; оно существовало лишь в тонком плане, и проявлялось из него странно, только частью, расплывчатым миражом. Оно висело над дорогой – нечто из стеклянистого сгустившегося воздуха, из струй дождя, из тумана, смутная тень без лица и тела, а вместо глаз зияли две прорези, сквозь которые было видно дорогу, небо и лес.

- Вы поняли, что сопротивление бессмысленно, - полушепот призрака разнесся от горизонта до горизонта, оледенив землю и небеса. – Смиритесь.

 

 

- А не пошел бы ты… - донесся откуда-то невнятный голос.

Ксе вздрогнул и обернулся на знакомый лихой матерок.

Это был Жень: оказывается, божонок успел прийти в себя. Шатаясь и держась за крышу машины, он стоял на ногах; одновременно подняв головы, улыбнулись стфари, а Ксе оторопело вытаращил глаза. Ничего не произошло, все осталось по-прежнему, просто маленький воин, сын и внук богов-воинов, не хотел умирать во сне.

Он встал.

Он знал, что в природе нет силы, способной противостать Великой Собаке, которая сама есть конец всех сил, но готовился к схватке, и отчаянным весельем светилось его лицо. «Жень все-таки отомстит, - подумал Ксе с тихим смешком. – Ох и невесело будет его жрецам… Но бога войны у нас не станет. Хорошо, что я больше ничего не увижу...» Веки медленно тяжелели, зрение отказывало. Боги готовились дорого продать жизни, но люди для Пса были не добыча, а падаль. Это шамана тоже не волновало, он только сожалел, что его не отпустят прямо сейчас, и придется смотреть и ждать.

- Ну, ко мне, собачка! – издевался Жень. – Хоро-ошая собачка!..

Великий Пес потек к хохочущей жертве, но был остановлен манием призрачной руки.

- Ты встал, - сказала тень. – Иди. Ты должен быть не здесь.

- Сам иди, - хамски плюнул Жень. – Сказать, куда?

Координатор ответил молча: рука, удерживавшая Пса, опустилась.

 

 

Ксе закрыл глаза.

Самое время было для бреда, и он уверенно решил, что бредит, когда, сквозь пелену подступающего смертного сна, услыхал знакомый, ленивый и улыбчивый голос, приказавший, как приказывают всякой собаке:

- Фу!

Шаман разлепил веки.

Перед Псом, насмешливо скалясь, стоял Даниль.