Хирургическое вмешательство.

 

 

Часть третья.

 

 

Дождь кончился.

Грозовая туча, накрывшая мир, как крышкой накрывают садок, рассеивалась – без спешки, но все же слишком быстро для настоящей: не прошло и минуты, как первые звезды затеплились в ее разрывах. Прощание солнца бледнело на западе, а может, всего лишь прояснялся взгляд. Налетел ветер, показавшийся невероятно, по-летнему теплым, и стал трепать полы светло-серого легкого плаща, накинутого на плечи Даниля. Ксе смотрел и не верил. Он успел почувствовать себя мертвым, даже бояться перестал, он мысленно попрощался со всеми и ждал только, когда Пес вышибет его тонкое тело из плотного и можно будет отправиться на поиски следующей жизни. Чувства шамана больше всего походили на недоуменное разочарование, а вскоре оно сменилось веселой злостью. «Гад! – про себя сообщил Ксе кармахирургу. – Ты и это, что ли, все видел?! Какого же хрена ты выпрыгнул в последний момент, как рояль из кустов? Раньше не мог, да?»

Задать эти вопросы вслух Ксе намеревался чуть позже, когда Сергиевский разберется с Псом и остальными неизвестными тварями. В том, что Даниль на это способен, шаман ни секунды не сомневался.

- Привет! – провозгласил Даниль с характерным акцентом интернетчика, и растопырил руки, ухмыляясь от уха до уха.

У Ксе волосы поднялись дыбом, когда в ответ послышался жестяной шорох и звуки глухих ударов: бойцы спецназа оседали на асфальт. Ни один из них даже не попытался смягчить падение. Суженными глазами, неподвижная, Варвара Эдуардовна следила за происходящим. Великий Пес опустился на корточки и медленно перекатывал из стороны в сторону крупные пламенеющие зрачки. Призрак-Координатор почти исчез; лишь напрягая зрение, можно было различить рядом с женщиной его прозрачную стеклянистую маску.

- Привет, парни, - уже с нормальной дикцией сказал Даниль, оглянувшись. – Я вот вспомнил, что попрощаться забыл, да и не объяснил, куда это я вдруг сгинул… Мало ли, чего вы подумали. Решил, вернусь, скажу. А тут, еп-пишкин кот, локальный армагеддец какой-то, - и он скорчил рожу.

В лесу, обступавшем дорогу, неожиданно пробудились птицы; их робкий перещелк ударил по ушам Ксе, точно грохот стадионных динамиков.

- Даниль, - сказал шаман и глупо улыбнулся. – Ну, блин, Даниль…

- Даниил Игоревич, - тихо произнес невыразительный голос Координатора, - прошу вас, не вмешивайтесь.

Сергиевский обернулся к жуткой троице; пряди длинных волос метнулись ему в лицо, и Данилю пришлось пальцами зачесать их за уши.

- Это почему же?

Ксе подумал, что аспирант говорит так же весело и нагловато, как божонок. Только интонации эти в данилевом голосе не скрывали отчаяния и страха. Они были просто так, сами по себе.

- Для вас это только минутный каприз, - мягко сказал призрак. – Но он многим может очень дорого стоить.

- То есть как? – уточнил Даниль, сунув руки в карманы и раскачиваясь с носка на пятку.

Воздух сгустился и утратил прозрачность, обрисовывая перед аспирантом, на уровне его лица, безглазую маску Координатора.

- У тебя есть человеческая форма? – поморщился Сергиевский. – Противно, когда под носом рябит.

- Даниил Игоревич, - еще тише прошелестела тварь, игнорируя его слова, - прошу вас, отступитесь. У вас нет причины вмешиваться.

Даниль сощурился.

- А вот не люблю я, когда людей собаками травят, - сказал он. – А хоть бы и богов, все равно не люблю.

 

 

Менгра-Ргет смотрел на него и улыбался – скупо и светло. Ансэндар, потупившись, отошел в сторону, и как будто проснулся замерший у машины Жень – кинулся к шаману, подставил плечо руке. Это было кстати: Ксе уже собирался лечь на асфальт рядом с омоновцами. Удар Пса убил бы его мгновенно; долгое время находиться рядом со стихией уничтожения само по себе стало тяжелым испытанием для шамана. Пока он чувствовал только головокружение, но боялся, что этим дело не ограничится, и его тонкое тело еще не одну инкарнацию будет вспоминать о встрече.

Даниль окинул взглядом дорогу.

- Кто додумался милицию задействовать? – нехорошо усмехнулся он. – Что-то мне подсказывает, что хозяин тебя, Варька, за ушком не почешет.

- Что? – прошептала блондинка; лицо ее исказилось и показалось в этот миг совершенно человеческим.

- Ты же кошка, - уверенно опознал Даниль, и она вздрогнула, как он удара, отшатнулась, беспомощно глянула на равнодушного Координатора.

- Даниил Игоре…

- Кошка Лаунхоффера, - продолжал тот глубокомысленно. – Доберман. Ястреб. Что вы тут делаете, блохастые?

- Ее Варвара Эдуардовна зовут, - хихикнул Жень.

- Ух ты, - удивился Даниль. – Что, киса, настоящее отчество взять не посмела? Это правильно.

- Уважаемый Даниил Игоревич, - ровно проговорил Координатор. – Ответы на ваши вопросы следует искать не у нас. Прошу вас, отступитесь. Мы должны закончить…

- С ответами я как-нибудь разберусь. – Ветер бил Данилю в затылок, и он все откидывал и откидывал с лица длинные волосы. – А ваша тест-миссия уже закончена, зверятки. Идите к хозяину.

- Я сожалею, - едва слышно сказал призрак. – Я сожалею, Даниил Игоревич, но…

Боги разом отступили на шаг. В глазах у Ксе стало черно, бело и снова черно; все звуки пропали, рухнув в бездонную немоту, и на миг исчезло контактерское восприятие, весь его спектр – шаману показалось, что он лишился осязания. Невольно Ксе поднял руку к лицу – загородиться от вспышки, хотя она не имела отношения к физическому зрению. Выплеск энергии был настолько сильным, что Матьземля вскрикнула от страха и боли, страшно разволновалась и стала о чем-то просить Ксе; она, как обычно, сама толком не понимала, чего хочет, и шаман стал пытаться успокоить свою стихию, лишь вполглаза следя за происходящим в пяти шагах от себя.

Много позже, от Женя, он узнал, что ошибся: Даниль и не думал играть перед адским зверинцем собственной силой. Кармахирург всего лишь перекрыл капилляры богини, энергетические потоки, в радиусе двухсот километров. Тонкая энергия немедленно образовала тромбы, а те взорвались.

…Великий Пес поднялся и опустил голову на грудь; руки его плетями свесились вдоль тела. Киноидному божеству явно непривычен был человеческий облик, уместных жестов Пес не знал, но вид его, тем не менее, был красноречив.

- Я понял, - по-прежнему ровно и тихо произнес Координатор. – Сожалею, что вы не последовали моей рекомендации. Теперь вам придется иметь дело с моим братом. Учтите, он не отступит так легко.

- Ладно, ладно, - ухмылялся Даниль, не вынимая рук из карманов. – Разберемся. Забирай свое хозяйство, дружок, не мне ж с ним возиться.

И напутственно помахал рукой.

 

 

- Йопттвою!.. – возопил Менгра, когда прямо под его ладонью исчез капот милицейской машины, на который жрец успел опереться; стфари чуть не упал, но из равновесия его выбило только это. Слишком многое все они успели повидать за сегодняшний день, и не осталось уже того, что казалось бы невероятным, поэтому больше всего возможностям адского зверинца удивился Даниль: Координатор, уходя через совмещение точек, прихватил с собой весь сопровождавший его отряд. Сергиевский проанализировал шлейфы аур, и ему пришла презанятная мысль, которую он немедля подумал вслух:

- А царь-то – ненастоящий!..

«Что?» - вскинулся Ксе, но спросить не успел: аспирант, встряхнув головой, болезненно зажмурился и уперся руками в колени.

- В смысле, ОМОН, - напряженно продолжил Даниль, глядя в землю. – Ну ни хрена себе тварь!.. там же только трое живых было, остальные… Это ж он все, все из свободных частиц слепил… сам, для себя, марионеток… Координатор… ну ни хрена же себе… Ящер – гений!..

Шаман почти завороженно слушал монолог Сергиевского; ему слегка неуютно стало от того, что блистательный аспирант вдруг скрючился и понес чушь, но даже в чуши этой чудился теперь высший смысл. На последней сентенции, о гениальности некоего ящера, глаза Даниля загорелись искренним восторгом, и он, наконец, распрямился.

- Й-ястреб, - пробормотал он со смешком, прищурившись на дорогу, туда, где только что стоял черный, массивный как танк внедорожник. – Дятел ты, а не ястреб… Птичка-то без мозгов… Он так и не понял, в какой я весовой категории… Со мной разбираться придет биг босс… и сожрет меня вместе с ботинками.

Тут Даниль помрачнел и нахмурился.

- А может, и не придет, - заключил он. – Напустит на меня какого-нибудь... адского суслика...

И Ксе, наконец, увидел, что его трясет. Руки Даниля вздрагивали, пальцы судорожно впивались в ладони, кажется, он и на ногах-то стоял нетвердо. Мнилось, что человек, способный развернуть Великого Пса, должен ни перед чем не знать страха, но, похоже, Сергиевский просто не успел испугаться вовремя, а теперь понял, что сделал, и сам был от того в шоке. «И ничем он на Лью не похож, - подумалось Ксе. – Лья – умный, он в такие игры не играет…» Шаман слабо усмехнулся, чувствуя, как в нем зарождается симпатия к бестолковому аспиранту.

- Суслик, сука, личность!.. – в некотором ужасе вспоминал Даниль. Ксе понял, что говорить сам с собой и цитировать фольклор Сергиевский способен еще долго, и решился его прервать.

- Даниль, - окликнул он.

- Суслик… да… ф-фух… чего? – обернулся, наконец, тот.

- Даниль, - как мог серьезно спросил Ксе, хотя вид аспиранта против воли его смешил: отфыркивающийся Даниль выглядел точь-в-точь как Винни-Пух, рухнувший с Дуба. – Что это было?

- А с другой стороны, что он мне сделает?.. – не удержался тот от последней мысли вслух и уже нормальным голосом ответил: - Это адские креатуры моего научника. И не надо на меня так смотреть. Я сам чуть в штаны не напустил.

«Оно и видно», - явственно отразилось на лице Менгра-Ргета, а потом жрец переглянулся с Ансой, и лица их осветились улыбками.

- И что? – жадно спросил Жень, по-собачьи наклонив голову к плечу. – Это те системы, про которые ты говорил? Ты их прогнал? Ты сильнее, да? Они сильнее Неботца, там сам Пес был, а ты сильнее их?

- Если слон на кита налезет, кто кого поборет? – фыркнул Даниль, и Ксе подумал, что кладезь цитат в его голове определенно глубок и преизобилен. – Я же говорю – это креатуры моего научника. А я его аспирант. Вот и думай.

- Это Ящера, что ли? – проницательно уточнил Менгра.

- Эрика Юрьевича Лаунхоффера, - с налетом усталости сказал Сергиевский, и лицо его приняло обычное, лениво-спокойное выражение. – Ящер – это кличка…

Ветер стих, и успокоился шум в кронах; замерли серебристые травы, клонясь к белопесчаной окантовке дороги. Менгра прошел к своей машине, зажег фары: электрический свет теплой желтизной испятнал темный асфальт. Донеслось убаюкивающее гудение проводов, зыбкое и далекое. Последние отблески заката истаяли, скрылись за горизонтом, и наступила ночь – холодная звездная ночь середины осени.

 

 

Ксе сидел и разглядывал фотографии.

Это, конечно, было со стороны божонка наглостью – немедля после чудесного спасения подобраться к Данилю и вкрадчиво сказать: «Даниль Игоревич, а… можно вас попросить?» Но момент Жень угадал: ошалевший от собственного поступка аспирант поднял руки и ответил: «Сдаюсь. Раз уж я подписался – юзайте. Пока я добрый». Лицо у пацаненка сделалось хитрое-хитрое.

Как на фотографиях.

На всех, что были сделаны на улице, почему-то сияло солнце – может, семейство выбирало для прогулок солнечные дни, а может, боги просто-напросто просили дальних стихийных родичей о хорошей погоде. Шаман решил, что понял, почему Жень отращивал длинные кудри – им с сестрой, кажется, нравилось быть неразличимо похожими друг на друга. Лет в восемь-десять, когда божонок еще не успел обзавестись могучим разворотом плеч и мускулатурой атлета, различить их можно было только на фотографиях с морем и пляжем, а на остальных они выглядели сущими клонами друг дружки – смешливые, голубоглазые, светлолицые дети, в джинсах и растянутых майках, в подобии солдатского камуфляжа… Ксе пришло в голову, что они удались необыкновенно похожими на отца. Лет через десять-пятнадцать Жень станет таким, как этот спокойный суровый мужчина с улыбкой в глубине прищуренных глаз, который на фотографиях катал на плечах дочку, выглядывал из танка или смиренно позволял закапывать себя в песок.

Обычный семейный фотоальбом. Разве что непривычно часто на снимках появлялось оружие – не игрушечное, настоящее; руки детей оттягивали слишком тяжелые для них автоматы, пистолеты, мачете, боккэны для занятий кэн-до, катаны… «Ага, - улыбнулся Ксе, - так я и думал». Танки и армейские мотоциклы там тоже были, а пляж означал близость Черноморского флота.

Следующее фото заставило сердце Ксе дрогнуть. Со снимка новогоднего застолья, сделанного, похоже, самим Женем – его в кадре не было – смотрела невероятной красоты женщина.

- Это теть-Лена, - наконец, подал голос Жень; он молча разглядывал через плечо Ксе свои, добытые, наконец, фотографии.

Там, в кадре, богиня смотрела в камеру, чуть улыбаясь маленькому фотографу; глаза ее лучились, и легкомысленная корона из елочной гирлянды отбрасывала алмазные блики, как настоящая. Кажется, старшая богиня красоты была наряжена Снегурочкой, или так казалось из-за гирлянд и переброшенных на грудь кос, слишком толстых и длинных для человеческой женщины…

- А за ней теть-Шура, - сообщил Жень, сопя шаману в плечо. – Вон, с бутылкой.

Ксе вспомнил полного адепта Лану Маслову. «Высшие иерархи культа войны – не воины, - со вздохом подумал он, - высшие иерархи красоты – не красавицы… ну что за фигня такая». Верховная жрица тетя Шура напоминала испитого сорокалетнего мужика.

- Она рулит, - с искренней симпатией сказал Жень. – Классная тетка.

…Даниль выслушал просьбу божонка и заломил бровь. «Ну это же пятнадцать минут, - елейно пел хитрый Жень, - совсем недолго. Я прийти туда не могу – выследят. А вы раз, два, и уже обратно тут». Сергиевский обреченно вздохнул и потер пальцами веки. «Говори адрес, - сказал он. – Пойду гляну, не следят ли за квартирой». Слежки не оказалось, или же она была только внешней – трехкомнатная квартира в спальном районе оставалась пуста, и Жень смог забрать дорогие сердцу мелочи, которые не потащил с собой, убегая…

- Я раньше думал, она вообще одна такая, чтоб жрец и человек хороший, - сказал божонок. – Но Менгра – он тоже ничего мужик. И…

- Что? – бездумно переспросил Ксе.

Жень замялся, а потом быстро выхватил просмотренную фотографию из его рук.

- Вот, - торопливо сказал он. – Это мы с Женькой паспорта получали.

Они как будто у зеркала стояли – две веселые мордашки рядком, развернувшие свои Главные Документы у щек; план был настолько крупный, что Ксе прочел фамилию.

- Воиновы, - сказал он. – Воинов, Евгений Александрович.

- Угу.

- Так я и думал… - шаман улыбнулся и поерзал, двинув плечом. – Эй, не ложись на меня, тяжело же.

- Извини, - Жень отодвинулся. – А там дальше, ну…

Дальше шли старые, советской печати фото, начавшие уже выцветать; детей на них не было, только их будущие родители – отец и мать.

Мать Отваги.

- Это мама, - тихо сказал Жень.

Сказочно красивую Лену легко было принять за ту, кем она являлась, а мать Женя выглядела самой обыкновенной женщиной; молодая, не более чем миловидная, она походила на мужа, точно сестра. «Наверняка сестра и есть, - подумал Ксе. – У них же не как у людей. Она ему шакти приходится».

- Жень, - спросил он, - ее ведь Александра звали?

- Угу.

- А что с ней случилось?

Божонок вздохнул.

- Она… нас родила.

Шаман озадаченно нахмурился. Он по-прежнему чувствовал неловкость, затрагивая эти вопросы, но Жень сам взялся показывать ему фотографии, и Ксе понимал, что сейчас – можно. Жень впускает его в тот уголок души, куда могут входить только близкие, и Ксе дозволяется спрашивать и знать о вещах, до которых посторонним нет дела.

Потому что они вместе стояли перед Великим Псом.

Ксе, чужой человек, которому безмысленная стихия навязала непосильную для него задачу, до последнего оставался рядом с Женем, он готовился встречать смерть просто потому, что так вышло, и даже после этого не отказался от обещаний, не вышел из игры, как счастливый свободный Лья. Шаман сам себе изумлялся; но, как бы то ни было, он действительно не хотел оставлять Женя на произвол судьбы, даже думать об этом не хотел.

- И поэтому, - стесненно удивился Ксе, - поэтому она…

- Она богиня, - хмуро сказал Жень и пожал плечами.

Шаман опустил голову.

- Вообще-то она в Женьку ревоплотилась, - сказал божонок почти спокойно. – Но это только ее природа, а сама она – все… И папкина природа бы тоже в меня перешла, если б он нормально умер. Мамка, он говорил, тоже хотела с нами остаться, хоть лет на десять. Но их загнали тогда совсем. Афганистан, потом Карабах, Степанакерт, вообще где только не дрались тогда. Время было хреновое. Если страна умирает, это нам, считай, высшая мера. Нам – то есть богам. Это кому-то вроде теть-Лены все равно, потому что она вечная. А власть, нажива, младшая красота – все переродились… Мамку тогда все время гоняли, даже когда она уже беременная ходила, вот она и не выдержала.

- З-зачем гоняли? – едва слышно выговорил Ксе; озноб тек по плечам.

Жень хмыкнул.

- Ты вообще в курсе, кто такая шакти?

- Н-нет.

- Это слово индейское, - глубокомысленно сказал Жень. – Или индийское? Блин, забыл, как правильно. И вообще неправильно. То есть говорят, что там, в ихних легендах, оно совсем не то значило, что теперь по науке. Короче, шактиман – это способность чего-нибудь делать. Вот я – воевать. А шакти – это способность чего-нибудь не делать. Или делать наоборот.

- Мать Отваги – это способность не воевать? – переспросил Ксе.

- Не воевать, когда можешь, - уточнил Жень. – Мамка всю холодную войну тянула как лошадь. Или еще защищаться – это тоже она. То есть потом Женька. То есть теперь никто… блин.

Он вздохнул.

- Ты чё, Ксе, - спросил грустно, - думаешь, богом быть круто?

Шаман поразмыслил.

- Нет, - сказал он со вздохом, - совсем не круто.

 

 

- И как ему не холодно по такой погоде в летнем плащике бегать?.. - вслух удивился Ксе, когда Сергиевский отправился, наконец, к себе домой, а они сели в машину, и Менгра дал по газам, ворча, что сил нет как спать хочется.

- Ему не холодно, - с улыбкой объяснил Ансэндар. – Он согревает себя сам, усилием… не знаю, как сказать… усилием души. Как бог. С действующим культом.

- Подумаешь! - вскинулся Жень. – Я тоже так могу! - и немедля начал стаскивать с плеч куртку обокраденного Санда. Ксе задумался, обнаружил ли Санд пропажу, и если да, а это наверняка так, то почему не звонит с возмущениями; погрузившись в размышления, он мимо ушей пропустил бурчание Менгры, и мурашки по коже побежали, когда тихоголосый Ансэндар почти рявкнул:

- Прекрати!

Жень пискнул и робко замотался обратно: Анса сердился редко, но выглядело это страшно.

- Ты истратил жертву, - по-обычному тихо сказал громовержец стфари. – Не по своей вине, Жень, но она была конечна и кончилась. Остальное – твои собственные силы. И они невелики.

Божонок понурился.

Шаман долго думал, как бы ухитриться его накормить, но так и не нашел способа. Доступный алтарь был всего один, в самом центре Москвы, открытый глазам толп народу, и, что гораздо хуже, в надежно охраняемом месте. Один раз они к нему подобрались, но теперь милиция Александровского сада наверняка получила ориентировки, и идти туда снова равнозначно было самоубийству.

Они остались гостями в огромном доме, изукрашенном с завалинки до конька и напоминавшем, как особняк Менгра-Ргета под Волоколамском, деревянный пирог. Но этот дом, поднявшийся на краю поля, среди фруктовых деревьев и убранных гряд, был еще больше – такой, каким положено быть дому стфари, в котором живет целый род. Владычествовала здесь старуха Эннеради, как две капли воды похожая на Кетуради; она действительно приходилась той дальней родственницей, принадлежа к громадному клану Менгры, но была куда разговорчивей и добрей.

Ксе с облегчением узнал, что за прошедшие годы рассказы Санда несколько устарели. Должно быть, переписанная, как сказал Даниль, языковая матрица помогала стфари стремительно осваиваться в новом мире. В мобильнике шамана садилась батарея; троюродный внук Эннеради Янгра нашел у себя подходящую зарядку и под благодарности Ксе воткнул вилку в розетку… Темные айсберги родовых домов плыли по океанам полей, и опоры ЛЭП, похожие на диковинные деревья, подходили к ним, а потом уходили дальше, за горизонт.

…Шаман аккуратно складывал фотографии по альбомам. Жень задумчивыми неподвижными глазами уставился на его руки – думал о чем-то своем. Ксе мог побиться об заклад, что знает, в каком направлении текут женины мысли. Он покачал головой, скептически поджав губы: с выкрутасами подростка он уже был знаком накоротке, и этот не нравился ему больше всего.

Начал Жень издалека, на следующий же день после столкновения с Псом; они обедали в покоях Менгры, и мальчишка долго жевал молча, почти невежливо пялясь на жреца и его бога.

- Я разузнавал, - говорил Менгра. – В этот институт не пускают посторонних. Их возможности велики, но благотворительностью они не занимаются. – Он хмуро хохотнул. – Как представлю, сколько может стоить такой же… разрыв между мирами…

- Но это будет уже не мечта, а цель, - сказал Анса, улыбнувшись. – Я думаю, что они на это способны. Даниль остановил Пса одним взглядом. Испугался он, как мне кажется, отнюдь не искусственных богов, а их создателя. Кто он ему?

- Что-то вроде наставника, - ответил Ксе.

- Понимаю.

- Я бы тоже мог их остановить! – зло сказал Жень, уставившись в чашку. – Всех! Даже Пса!

- Жень… - Ксе поморщился.

- Мог бы, - чуть улыбнулся Ансэндар. – Ты зря не веришь, Ксе.

Шаман вопросительно поднял глаза.

- У меня тридцать тысяч человек, - вполголоса сказал бог стфари. – У Женя – сто пятьдесят миллионов. Это невероятная мощь, Ксе, мне такое даже вообразить трудно.

Божонок, слушая его, улыбался хищно и алчно.

- Если бы он мог воспользоваться собственным культом, - договорил Анса, - то действительно на многое был бы способен.

- Но это невозможно, - равнодушно сказал Ксе. – Жень, ты же не пойдешь сдаваться жрецам…

Жень как-то странно на него покосился.

- Мне все равно нужны жрецы, - сказал он рассудительно и добавил с неожиданно мальчишеским запалом: - но не эти!

Тогда Ксе впервые заподозрил неладное, а потом, уже в одиночестве, сопоставил одно с другим и укрепился в своих подозрениях. Божонок только однажды действительно позволил шаманам помочь ему, воззвав к стихии, и тогда с ними был Арья, умевший наводить строгость; после же раз за разом Жень в опасных ситуациях отсекал Ксе от Матьземли, заставляя просто смотреть и злиться от сознания беспомощности. Стоило шаману порадоваться, что парень лишился обретенных сил и будет теперь хоть вести себя поскромнее, как бог войны предпринял вторую атаку.

Мыслил он стратегически – этого не отнять.

Ксе сложил альбомы в пакет и поднял глаза на подростка: тот сидел на диване боком, поджав одну ногу и вплетя пальцы в длинные волосы. Лицо Женя было грустным и потерянным.

- Вот, - сказал он полушепотом, - раньше все были. А теперь никого нет. Ксе…

- Что?

- Ты меня бросишь, да?

Шаман поперхнулся. Жень сполз с дивана на ковер и теперь смотрел на Ксе снизу вверх, закусив губу.

- Не брошу, - сказал Ксе почти через силу: он действительно не собирался этого делать, но бесконечно разубеждать Женя было утомительно.

- Правда?

- Правда.

- У тебя отпуск кончится. Работать вернешься и бросишь меня.

- Я приезжать буду. Жень, чего ты добиваешься?

Божонок устроил локти на сиденье дивана и положил на них подбородок, глянул на Ксе сквозь спутанные русые пряди.

- Ксе, - шепотом спросил он, - Ксе, ты в меня веришь?

Шаман сморгнул. Отвел лицо, чувствуя себя бесконечно уставшим: кажется, Жень собирался биться за свои нелепые идеи до последнего и применить весь арсенал нечестных приемов. «Мало тебя папка драл», - мысленно заключил Ксе и вздохнул.

- Жень, - веско проговорил он. – Уясни, пожалуйста. Я никогда не сделаю того, что ты хочешь.

- Ксе-е-е…- тихо-тихо заскулил божонок.

- Я. Никогда. Не стану. Твоим. Жрецом.

 

 

Жень уселся на пол к нему спиной и опустил голову. Шаман смотрел на взъерошенный светлый затылок и вопреки всему чувствовал себя полным гадом. «Какого хрена?! – почти зло подумал он. – Что он себе вообразил? Что это – как работу поменять? Я шаман. Я контактер-стихийник, этому с тринадцати лет учатся… я теологии антропогенной не знаю, я не умею ни хрена, я вообще из другого гадюшника!..»

- Значит, ты меня им отдашь? – очень спокойно спросил Жень и тряхнул волосами. – Чтобы они меня на кровь посадили?

- Жень, - морщился Ксе, - ну вот не надо этого, а? Арья сказал – ты вырастешь и пойдешь работать по специальности. Я только исполнитель. Матьземля попросила – я выполняю. Учитель попросил – я делаю.

- А сам-то ты вообще чего-нибудь думаешь? – мрачно сказал Жень, не оборачиваясь. – Тебя все устраивает, да? Я-то вырасту. Я-то пойду. А там те же самые суки сидят, которые Женьку убили, которые папку убили, которые мамку замучили. Ну поостерегутся они со мной – я-то последний. А знаешь, как это прикольно – когда тебе человека режут?!

- Жень…

- А знаешь, сколько у меня храмов?!

- Прекрати…

Жень вцепился пальцами в покрывало.

- Догадайся, сколько в Союзе папке храмов поставили, - прошипел он. – В холодную войну! Больше, чем сейчас наживе!

- Причем здесь я?! – обозлился, наконец, Ксе и вскочил с дивана. – Что я-то тебе здесь сделаю?

- Ксе, - голос Женя стал тихим и жалобным; шаман раздраженно дернулся, но противиться так и не смог, - Ксе, ну пожалуйста… Ты же меня не бросишь? Ты же меня не предашь? Ксе, пожалуйста, не отдавай меня им!

Шаман резко выдохнул – и сел на пол; он чувствовал себя совершенно выбитым из колеи. Подросток сидел перед ним и смотрел несчастными щенячьими глазами, им невозможно было не восхищаться – стоило вспомнить, каким взглядом могут смотреть эти глаза, как сердце обваливается в живот под прицелом зрачков… Жень не притворялся и не играл, но он задумал план и был искренним по плану. «Стратег недоделанный», - подумал Ксе и бессильно усмехнулся.

- Ну пожалуйста, Ксе, - заискивающе сказал бог. – Ну ведь так круто получится. Они все обломятся как лохи, в натуре.

- Что получится? – устало спросил Ксе. – Как обломятся?

Жень скрестил ноги и деловито приступил к изложению теоретической части.

…Жрец может всю жизнь провести неофитом. Формально нося это звание, жрец может даже не быть контактером: чиновникам отделов по работе с тонким планом, низшему обслуживающему персоналу храмов не требуется инициации. Неофитов много. Инициированных жрецов, от адепта и выше – несколько тысяч во всей стране. «Вообще-то это по большей части деды, - сказал Жень. – В Союзе их столько набрали, когда паритет надо было с Америкой держать. Уволить-то из адептов нельзя. Но сокращать планировали». Жрецов уровня мастера – пара сотен. Верховный – один. «Верховных шаманов не бывает, - вставил Ксе, когда божонок переводил дыхание. – Дед Арья – он старый, опытный, он учитель. А других рангов у нас нет». «Ну вы вообще…», - неопределенно сказал Жень и продолжил.

Знак инициации – нож – жрец получает из рук божества; сейчас, когда кумирня пуста, не может появиться ни новых адептов, ни новых мастеров, и даже вернувшись, Жень необязательно признает все посвящения, утвержденные его отцом.

- Поэтому они в любом случае по-хорошему не будут, - подросток скривился и сплюнул. – Верховный, сука, Женьку убил… и что, я после этого его приму? Не идиот же он. Поэтому они меня сразу на кровь посадят, Ксе, к гадалке не ходи. Чтоб я уже ничего поперек сказать не мог.

Договорив это, Жень явственно приуныл.

Ксе молчал, разглядывая узор ковра.

- Но я-то и без кумирни могу инициацию выдать, - сказал подросток, смущенно потупившись. – Любую. И адепта… и мастера… и еще. А верховный – он один, понимаешь?..

- Понимаю, - сказал Ксе. – Понимаю, что киллеры нынче дороги. Но девять грамм свинца российская армия для меня как-нибудь сыщет. Поскребет по сусекам.

- Ну блин, Ксе! – Жень задергался, беспокойно косясь то в один угол, то в другой; светлые брови поползли на лоб. – Ну зачем им? Смотри – вот ты, вот я, я готов работать, все хорошо. Нафига тебя убивать? Верховный – он как чиновник просто-напросто замминистра, он вообще в немилости после того, как обгадился так с планом этим, его на пенсию отправят, и все.

- А меня замминистра назначат, - покивал Ксе; картина рисовалась настолько абсурдная, что даже ругаться не хотелось, только смеяться.

- И назначат, - уныло сказал Жень. – Ну чего ты улыбаешься? И назначат, никуда не денутся. Ты чего, замминистра быть не хочешь?

Шаман не выдержал и расхохотался в голос. Потом поднялся и сел на диван; он был почти доволен – божонок нес такую ерунду, что ему легко было отказать. Ксе собирался с мыслями, намеренный открыть подростку глаза на его наивные представления о жизни, и не уследил: Жень подполз к нему и по-собачьи положил голову на колени. Ксе ахнуть не успел, как пацан вдруг подался вперед и схватил его в охапку.

- Я тебя не отпущу, - сказал Жень ему в живот. – Я знаешь что сделаю? Я тебя от Матьземли отрежу. Ты больше никогда ее не почувствуешь, понял? Только меня.

- Псих, - грустно ответил Ксе, не пытаясь высвободиться из железных объятий бога. – Я сразу понял, что тебя к подростковому психологу вести надо.

- Куда хочешь веди, - Жень прижался к нему еще теснее. - Только не к ним.

- А обо мне ты подумал? – устало спросил Ксе. – Я, между прочим, не хочу быть жрецом. Никогда не хотел.

- Ксе, - Жень поднял голову и с отчаянной преданностью заглянул ему в глаза. – Это ведь я только сейчас мелкий. Я потом стану как папка. Я все что хочешь для тебя сделаю.

- Не сделаешь.

- Почему?

- Хрен я тебя людьми кормить стану…

Глаза Женя засияли.

Шаман вздрогнул, поняв, что сказал, вжался в спинку дивана, быстро замотав головой, но божонок уже отпустил его и сидел теперь на полу, на поджатых ногах, разглядывая Ксе так, будто увидел впервые и улыбаясь – счастливой детской улыбкой.

 

 

10.

 

- А вот и он, - сказал Лейнид и коварно сощурился.

Аспирант содрогнулся. Загнанно озираясь, он влип в стену и нацелился уйти через точки, но компания хором пропела: «А мы тебя ви-и-идим!», и Даниль понял, что выхода нет. Тяжко вздыхая, он пролавировал между столами и присоединился к собранию.

- Щас-щас, - подмигнул ему Тинкас и водрузил на стол цветастый рюкзак, - щас мы уврачуем твоих скорбей…

Даниль вытаращил глаза, скорчил рожу и скособочился: жестом престидижитатора Тинкас поднял ярко-синий лоскут на боковине рюкзака, приобнажив маленький краник, который затем немедленно спрятал.

- Винище! - алчно выдохнул аспирант, и ноздри его зашевелились.

- Хы-хы!.. – глубокомысленно заметил владелец рюкзака, в то время как оный убирался под стол, и за ним нырял стакан из-под сока.

Очень глупо это было, но до чрезвычайности весело – им, совершенно взрослым и уже почти серьезным людям, дурачиться, украдкой потягивая дешевое вино в институтской столовой. За столом сидели инспектор Минтэнерго третьекурсник Лейнид и трое кармахирургов-дипломников – Тинкас, Ильвас и Римма. Наиболее заметным персонажем была, конечно, последняя – умопомрачительно рыжая дева-дива в сильно декольтированной алой кофточке. Даниль аж сглотнул – это было не декольте, но Декольте; оно заставляло вспомнить рисованных девочек из любимых мультиков Аннаэр. Второй, не менее впечатляющей, достопримечательностью Риммы был круглый солнечно-желтый значок, прицепленный к ее сумке; на нем прямо и без обиняков заявлялось «I love Tyrannosaurus Rex

- Касьянов, - сообщил Даниль, глядя на того левым глазом, в то время как правый смотрел в стакан, - ты сатана!

Тинкас плотоядно ухмыльнулся.

- Прозит, - сказал он.

Ильвас хихикнул на свой обычный манер – мрачно, вращая глазами.

- Будем живы, - согласился он, отпивая. – Хоть недолго.

- Да ладно тебе, - промурлыкала Римма. – Что вы, мальчики, себя накручиваете, я не понимаю. Ну что может случиться? Ну, самого плохого? Два часа страха – и вы с дипломом…

- Ящер, - сказал Ильвас и втянул голову в плечи. – Сожрет.

Даниль покосился на Тинкаса: добиваться внятного ответа от Васильева пришлось бы долго, Костя Касьянов казался более вменяемым.

- Мы узнали, кто у нас в комиссии сидеть будет, - сказал Константин, усмехаясь. – Вот… горе запиваем.

- А что? – недоумевал Даниль. – Ну, подумаешь, у меня тоже Ящер в комиссии сидел.

- Казимеж, - вздохнула Римма, загибая пальцы, - Гена. И Лаунхоффер – председатель.

Аспирант съежился.

- Д-да… - в ужасе представил он эту картину, - не повезло вам, люди… А Вороны не будет? Точно не будет?

- Точно, - скорбно покачала головой Римма. – И ректора. То еще испытание, конечно. Но чего парни так трясутся, я правда не понимаю…

«Зато я понимаю, - подумал Даниль, стараясь не слишком пристально пялиться в ее декольте. – Там же Гена будет! А ты рыжая арийка с во-от такими… глазами. Фетиш, блин!»

Ильвас вздохнул.

Он был самым старшим в компании, старше Лейнида; история его знакомства с Лаунхоффером началась очень давно, еще в ту пору, когда Ильваса звали Михаил Васильев, а орденского контактерского имени он и не думал искать, потому что контактером не был. На профессиональном жаргоне такие, как он, назывались «зазипованными». По уровню способностей Васильев мало уступал Сергиевскому, а может, и вовсе не уступал: Данилю никогда не приходило в голову это оценивать. Во всяком случае, тонкое зрение Данилю открыли уже в институте, а у Ильваса оно открылось само – в без малого пять лет. Сначала мать умилялась тому, какие необыкновенные фантазии у ее ребенка, потом стала сердиться, и в конце концов испугалась. Некомпетентный врач долго выбирал между галлюцинациями, неврозом и болезненной лживостью, и добился только того, что мать Ильваса запаниковала; придя домой, она раз и навсегда запретила сыну рассказывать ей или кому-либо еще его «дурацкие выдумки». Миша был ребенком послушным – сначала он действительно молчал, а после и сам поверил, что все это ему только кажется из-за чрезмерно богатой фантазии. Тонкое зрение пластично, чувства тонкого тела поддаются волевому контролю куда легче физических, и в конце концов Васильев действительно перестал видеть. Он с отличием закончил школу, потом истфак МГУ, защитил диссертацию и пришел в МГИТТ преподавать на кафедру общегуманитарных дисциплин.

Шла вторая неделя его работы здесь, когда Васильев поздоровался на лестнице с профессором Лаунхоффером.

Ящер мгновенно опознал «зазипованного» и мгновенно же понял, что врожденные способности у историка редкостные, что он вполне способен сделать карьеру в любой контактерской профессии, и даже может, имея научный склад ума, заняться теорией. По понятной причине Эрик Юрьевич полагал биологию тонкого плана царицей наук, и решил, что потерять в лице историка потенциального коллегу будет невосполнимой утратой.

Чтобы снять блок, Лаунхофферу понадобилось три секунды. Сделал он это, несомненно, из лучших побуждений, но вот объяснять Ильвасу, что с ним произошло и как он теперь будет воспринимать мир, Ящеру было некогда – и он преспокойно ушел по своим делам.

К концу первого семестра историк готов был лечь в Кащенко.

Разрешилась ситуация не сразу, конфликтов вокруг нее было много, в особенности между Ла-Ла (иного трудно было ожидать), но в конечном итоге Ильвас все же пошел на второе высшее – кармахирургию.

Был он человек симпатичный, но после пережитого – излишне нервный; порой Ильваса «клинило», и тогда он долго говорил об одном и том же, не в состоянии сменить тему. Сергиевского эта история мало трогала – приятелем Ильвасу он не был, причастным бедам и радостям института себя не чувствовал, да и ученым, по совести говоря, становиться не хотел, но иногда думал, что понимает Ларионова. Человека со способностями Ильваса должны были позвать в аспирантуру даже несмотря на то, что одну диссертацию он уже защитил, но расшатанная психика становилась тому действительно серьезным препятствием. Даниль подозревал, что теперь ему даже лицензии на самостоятельную практику не дадут, выше ассистента хирурга Ильвасу не подняться. Ректор страшно злился на Ящера из-за этой истории.

Впрочем, студент из тридцатитрехлетнего Ильваса был – загляденье. К примеру, историк знал наизусть все куплеты Бесконечной Баллады, что само по себе внушало уважение.

- А дальше? – как раз требовал Лейнид, радуясь как ребенок, - дальше-то?

- Над ужасным институтом ветер робко шевелится, - прикрыв глаза, с каменным лицом читал Ильвас, - по безмолвным коридорам грядет грозный Лаунхоффер, неуклонно приближаясь… Он идет по галереям, он проходит по тоннелям. Где пройдет, не оглянувшись – там цветы в горшках завянут, где посмотрит между делом – там в стаканах чай замерзнет. Жутью веет в деканате – скоро, скоро всех отчислят!

- А дальше? Про Евстафьевну?

- Евстафьевна – зверь!

Тинкас ржал. Римма, сощурившись, как сытая кошка, аккуратно зевнула и скрестила руки под грудью.

- Ладно, - сказал Даниль, посмеиваясь. – Раз уж вы так трясетесь, я вам… знаете что? Я вам код дам.

- IDDQD? – с надеждой спросил Ильвас, который был всех старше и помнил древние времена.

- IDKFA! – уверенно сказал Лейнид, который тоже помнил. Широкову до выпуска было еще далеко, но он намеревался подготовиться заранее.

Даниль засмеялся.

- Что-то я в последнее время слишком добрый стал, - сказал он. – Значит, так: проводите рекогносцировку. Важно узнать, где Лаунхоффер будет сидеть. Осторожно, чтоб ничего не заподозрил, кладете на стол – не прямо перед ним, а с краю! – пачку бумаги. Смотрите, чтоб бумага была хорошая и годилась для рисования. И карандаш. Все! Ящер не подает признаков жизни. Если повезет.

- А если не повезет? – опасливо спросил Ильвас.

Даниль поразмыслил.

- Ему неинтересно, что вы там понаписали, - сказал аспирант, – и слушать вас скучно. Он будет либо рисовать, либо спать. Но если он будет спать, то может проснуться в любой момент. И вот что я вам скажу: важно помнить, что ты в этом не виноват. Ты не виноват, что Ящер проснулся именно на твоем выступлении. У него просто сон кончился. И еще: когда он просыпается, его на самом деле волнуют только два вопроса: «что я здесь делаю?» и «кто все эти люди?». Сказать он может что угодно, но вы ни в коем, ни в коем случае ему не возражайте! Ему нельзя возражать! Даже если он скажет, что вы профнепригодны, вас надо вывезти за сто первый километр и сгрузить в овощехранилище.

Ильвас содрогнулся.

- Ему надо задавать встречные вопросы, - авторитетно порекомендовал Даниль. – Просить уточнений. Отвечать ему лень, и он успокаивается. А если ему возражать, он звереет. И валит на корню.

Дипломники рассыпались в благодарностях, пышногрудая Римма поправляла бретельки, Лейнид, похохатывая, пробовал записывать Бесконечную Балладу в блокнот под диктовку историка, а Сергиевский натянуто улыбался, чувствуя, как уходит из груди веселье – словно вода через трещину. «Какой же я идиот, - ударяло в висках. – Идиот, идиот, идиот…» Его совет пятикурсникам только казался шуточным, он был вполне действенен, и головой об стенку хотелось биться от мысли, что он, Даниль, не додумался последовать ему сам.

«Что я наделал… - беспомощно удивлялся он. – Зачем? На кой хрен оно мне сдалось? Зачем – я – возражал – Ящеру?!.» Адский зверинец – не люди-подчиненные, которым можно вменить самодеятельность, это инструменты, продолжение воли Лаунхоффера, это практически он сам; разворачивая Координатора, Даниль показывал фигу Эрику Юрьевичу, и безнаказанным остаться не мог. Оставалось ждать, когда грянет гром.

Распрощавшись с повеселевшими студентами, Сергиевский ушел из столовой через точки и ступил на заасфальтированную дорожку в глубине Измайловского парка; день был хмурый и облачный, подмораживало, и потому гуляющих было немного. Вдалеке за деревьями показались и пропали скачущие лошади, и от их вида на душе почему-то стало спокойней.

Лиственные деревья уже почти обнажились; золото осени дотлевало в рыжем гнилье. Даниль шел, засунув руки в карманы плаща, и думал.

Несколько дней назад, на дороге у леса, он удовлетворил свое любопытство, поняв, как устроен зверинец, но вместе с тем необыкновенно сглупил. Как если бы на него смотрело дуло автомата – и он интересовался бы сборкой этого автомата, а не мыслями того, чей палец лежал на спуске.

«А кто его поймет-то? – с грустью подумал аспирант и поддал ногой пустую бутылку. – Он гений…»

Теперь-то Данилю казалось, что он с самого начала видел в «зверинце» некую целостность. Каждая из живых программ была полностью автономна и полифункциональна сама по себе, но вместе с тем являлась деталью высшей системы. Сергиевский наблюдал в действии лишь небольшую ее часть, и голова шла кругом, когда он пытался прикинуть, сколько все-таки у Ящера экспонатов и на что они способны в полном комплекте. Точно детальки Лего, программы совмещались, комбинировались, встраивались друг в друга; Ищейка и Координатор, структуры поиска и управления, в паре становились системой контроля, о возможностях которой даже задумываться не хотелось, в особенности оттого, что, без сомнений, в высшую систему точно так же инсталлировался Великий Пес…

- Стоп, - сказал Даниль вслух и действительно остановился.

«Охотника я вам не дам, - сказал Лаунхоффер. – Вы с ним не справитесь». Если б Сергиевский чуть хуже знал своего руководителя, то решил бы, что жрецы заявлялись к нему вторично и так-таки выклянчили божественного добермана для своих целей. Но единственным человеком, который мог переубедить Ящера, была Ворона, а Ворона уж точно не стала бы просить за каких-то жрецов. «Да там и не было никаких жрецов! – осознал Даниль. – Там людей-то было трое, остальные – куклы Координатора… да и эти-то трое тоже куклы. Птичка командовала!» Стало быть, ястреб Лаунхоффера мог справиться с Охотником… «Впрочем, на то он и Координатор, - заключил Даниль и сел на скамейку. – Как пить дать, они вообще способны действовать автономно. Чтоб не отвлекать хозяина от работы».

Красота решения ошеломляла. Вот только эффективность всей этой красоты Даниль прикинуть не мог, потому что так и не понял, ради какой цели создавался адский зверинец.

 

 

Не утруждая себя приветствием, фронтлайн-менеджер косо глянул на кармахирурга и снова уткнулся в книгу. Опоздавший на два часа Даниль поймал себя на том, что ему хочется чуть ли не заключить дурака Нику в братские объятия – до того казался менеджер обыкновенным, привычным, почти родным. Лучезарно улыбаясь, Сергиевский направился в кабинет и мимоходом заглянул через плечо Ники в разворот толстого тома. Менеджер читал «Властелина колец». Даниль многозначительно хихикнул и под ненавидящим взором Ники удалился.

Глас интуиции обнадеживал: сегодня клиентов ждать не стоило. На работу Даниль ходил затем же, зачем иные студенты ходят в читальные залы библиотек: страдая хронической ленью, аспирант пытался заставить себя делать хоть что-то. Помогало слабо, потому что рабочий компьютер Даниля был подключен к Сети, но все же диссертация строчка за строчкой подвигалась вперед.

Сергиевский включил обе машины, устроился в кресле, стукнулся в «аську» к секретарше и попросил кофе, выпил кофе, разглядывая потолок, покурил, несмотря на запрет курить в помещении, и еще немного посидел просто так. Настроение неуклонно улучшалось – день наконец-то обещал пройти спокойно. Заняться Даниль намеревался отчетом о поездке под Тверь в двух вариантах, для обоих Ла-Ла, и думал, о чем следует умолчать. Спустя некоторое время пришла еще одна оптимистичная мысль: а ведь Лаунхоффер может и не устроить разноса, потому что аспирант имеет полное право спросить, чего Эрик Юрьевич добивался, посылая за кем-то Охотника.

«И за кем, собственно, он его посылал», - мысленно закончил Даниль, стуча по клавишам.

Это тоже был вопрос вопросов.

Когда зазвонил мобильник, он даже не удивился: безотчетной тревоги, предшествующей плохой новости, он не чувствовал, мало ли кто мог звонить – приятель ли, приятельница… Даниль только вяло скривился, увидав на экране имя Аннаэр.

- Извини, что отвлекаю, - глуховато сказала она. – Можно?

- Да я особо не занят, - честно ответил Сергиевский.

- Я хотела у тебя спросить кое-что. Проконсультироваться.

- А-а… - смутно удивился Даниль. – Пожалуйста. Чем смогу.

- Ты сейчас на работе? Можно, я заскочу?

- Конечно. Только в дверь войди, а то мало ли кто ввалится вдруг.

- Ладно.

Спустя пару минут он заново проникся уважением к Мрачной Девочке, которая умела навести страху на кого угодно. Распахнувший дверь Ника пробурчал не обычное свое «тебя тут девка хочет», а почтительно-настороженное «к тебе тут по делу пришли».

- Привет, - весело сказал Сергиевский, поднимаясь из-за стола. – Чем обязан?

Эрдманн потупилась.

- Да ты садись, - улыбнулся Даниль. – Хочешь, кофе принесут?

- Нет, спасибо, не надо. – Мрачная Девочка села и оправила юбку. Выглядела она скованной и какой-то виноватой, Даниль удивился и со все большим нетерпением ждал, когда она перейдет к делу. Аня оглядела скромный кабинет, прищурилась, рассматривая что-то в окне, и вздохнула.

- Ань, ты…

- Извини, - снова сказала она. – Я подумала, что ты это можешь знать лучше меня, в конце концов, проблема с сансарой связана.

«Опаньки», - подумал Даниль; внутри зародилось смутное подозрение, хотя плохими предчувствиями оно все равно не сопровождалось.

- Даниль, - наконец, выговорила Аня, скосив взгляд куда-то в угол. – В общем… Мы с Эриком Юрьевичем разговаривали, я об одной проблеме обмолвилась, и Эрик Юрьевич мне статью посоветовал написать, он сказал, что мне все равно публикации нужны. А я эту проблему так… детально не рассматривала. Я искусственными тонкими телами занимаюсь, ты же знаешь, а ты к натуральной среде ближе…

- Что за проблема-то?

- Свободные фрагменты, - Аннаэр помялась. – Ты извини, если я занудно буду говорить, я уже текст набросала и простыми словами не могу объяснять, все время на формулировки сбиваюсь.

- Да ну, Ань, подумаешь, - засмеялся Даниль. – Я что, маленький, по-твоему?..

- Извини, - Мрачная Девочка совсем съежилась, она не поднимала глаз, и Данилю уже хотелось ее утешить и успокоить. – После завершения жизненного цикла душа распадается на фрагменты, которые перемешиваются с остатками других душ и элементами стихий, обкатываются в тонком плане, как береговая галька, таким образом обновляются и становятся исходным материалом для образования новых душ. Это чем-то похоже на жизненный цикл звезды. Одним из основополагающих свойств свободных фрагментов является их валентность, способность как бы слипаться, объединяться с другими фрагментами и с объектами плотного мира.

- Ну, - сказал Даниль. Пока что Аня не более чем пересказывала учебник («береговую гальку» она взяла именно оттуда – автором учебника была Лильяна Евстафьевна, которая мыслила поэтически), и Сергиевский успел сообразить, что статья пойдет не во внутренний сборник МГИТТ, а в какой-то научный журнал, может, даже англоязычный.

- Одна из малоисследованных проблем… ну, у нас все проблемы малоисследованные… - стесненно сказала Аня, едва подняв на Даниля глаза, - это «барабашка»… способность свободных фрагментов подсоединяться к небелковым структурам в плотном мире. Неизвестно, как было раньше, а теперь наиболее часты случаи подсоединения к автомобилям и домашним компьютерам, то есть достаточно сложным устройствам, работающим с человеком. Видимо, так проявляется остаточное стремление к социализации. Кроме того, многие люди склонны к анимистическому мышлению, что облегчает фрагментам подсоединение. У меня ноутбук такой.

- И чего?

- Я обмолвилась об этом, а Эрик Юрьевич сказал, чтоб я статью написала. Я говорю – это же все знают. А он сказал, что эти фрагменты еще никто не додумался использовать во благо. Например, сообщать им функцию защиты контактирующего с ними человека. Создавать что-то вроде амулетов. Скажем, чтобы квазидуша автомобиля стремилась избегать аварий, еще какая-нибудь защищала от болезней, или даже способствовала высветлению кармы. Я говорю: «Эрик Юрьевич, это же ваша идея, я не могу ее от своего имени разрабатывать». А он: «Я ее только сформулировал. Пишите. Будет публикация». Вот… я пишу. Только я не очень хорошо эту сферу знаю, а ты должен был заниматься… в связи с динамикой сансары…

- Я, если честно, глубоко не вникал. Но занимался. А что тебя интересует?

- Насколько сложное должно быть устройство, чтобы фрагмент мог к нему подсоединиться, - Аннаэр, наконец, подняла голову. – И какие функции фрагменту можно сообщить. И где можно брать донорские фрагменты, чтобы не нарушить динамику сансары – вот что главное, без этого все исследование ничего не стоит.

«В аномалии можно, - немедленно пришло в голову аспиранту. – Даже нужно. Много их там… не по делу свободных».

Но сразу он этого не сказал, потому что глаза у него полезли на лоб, а сердце – в пятки.

Аня, потупившись, ждала ответа, очевидно полагая, что Даниль погрузился в размышления; тот только надеялся, что лицо у него сейчас не настолько глупое, чтобы Мрачная Девочка свое мнение поменяла. «Что-то будет, - ужасался Сергиевский. – Ой, что-то будет!» Не требовалось семи пядей во лбу, чтобы понять, с какой стати Лаунхоффер вдруг заинтересовался свойствами свободных фрагментов, да еще в плане их практического употребления. Его никогда не занимала практика, он занимался теорией, притом исключительно для собственного удовольствия, отнюдь не стремясь принести пользу человечеству – и тут вдруг «защита от болезней», «высветление кармы», «амулеты»… «Ящер все знает, - понял Даниль. – И он страшно обиделся! Кто же ему сказал? Гена? Ворона? Она что, совсем с ума сошла?!»

- Даниль, - Эрдманн встревоженно заглянула ему в лицо, - что-то не так?

- Н-нет, - строго сказал тот и потер лоб – хотелось скрыть лицо. – Н-ничего. Д-думаю. И… извини.

- Ничего, - она захлопала глазами. – Ты можешь что-то посоветовать?

- Могу, - Даниль невольно усмехнулся краем рта. – Еще минуту подумать дай.

- Да, конечно… - в глазах Ани Сергиевский увидел нарастающее почтение, и ему стало весело, хоть и немного страшно. «Опять Ла-Ла бодаются! - с нутряным смешком подумал он. – Высокими человечьими лбищами». Картина ученого сражения против воли предстала как живая, и Данилю стоило огромных усилий не рассмеяться.

Ящер узнал, что проблему аномалии собираются решать без него – и вознамерился Ларионову подгадить. Ректор предполагал вести исследования в плане создания лекарства или вакцины для тонких тел, а Лаунхоффер нашел альтернативный способ. Но идти к конкуренту с предложением помощи он, конечно, не стал, и даже не стал писать статью собственноручно – отдал, а точнее, силком всучил идею скромной, ничем пока не прославившейся девочке Анечке, да еще и с прицелом на внешнее научное издание. Пусть Ларионов прочитает в «Journal of Karma Surgery», как аспирантка Лаунхоффера в два счета решила волнующую его сложнейшую проблему. Полное исследование Северорусской аномалии – вопрос десятилетий, и неизвестно, как долго придется вырабатывать эффективную технологию борьбы с ее последствиями на уровне всей сансары, прооперировать несколько десятков тысяч человек физически невозможно, но сконструировать защитную структуру-«амулет» и раздавать пострадавшим, а также новорожденным – это вполне реально… «А мне-то что делать? – запоздало насторожился Сергиевский. – Андрей Анатольевич обидится, наверное. Может, обойти как-нибудь? А… да ладно. Главное – люди. Ларионов поймет…»

И тут Даниль понял сам.

До аспиранта дошло, чего и как добивался Андрей Анатольевич, и ребра заныли от смеха. «Дух противоречия силен в этом достойнейшем человеке», - вспомнил он. Добрый забавный старец скоро должен был разменять век; он прошел войну, он удостоился всех научных регалий и пережил свое честолюбие. Он просто хотел, чтобы Эрик Юрьевич на полчаса отвлекся от игры в божественных кукол и использовал свой несравненный разум для решения настоящей проблемы. На просьбу о помощи Лаунхоффер не отреагировал бы из принципа, отрезав, что занят работой – но заподозрив, что в нем не нуждаются, ворвался в расположение сил как танк. «Старикан тоже знает код, - пузырясь от восторга, подумал Даниль. – Ух, как Ящер будет злиться, когда поймет, что его развели! Ну да, есть два способа что-то сделать: сделать самому и запретить делать это детям…»

Лаунхоффер гениален, а Ларионов мудр; может, блистательные Ла-Ла и не подадут друг другу руки при встрече, но чудовищная угроза отступит, ученые МГИТТ справятся с аномалией.

- Значит так, - сказал Даниль, - Ань, слушай…

 

 

Улыбалось с небес бледное осеннее солнце, высверкивая отражениями в темных зеркалах луж; играл последними листьями ветер, по-зимнему холодный, не по-зимнему влажный. Упрямо зеленела трава, ловила последнее тепло. Блистали начищенные стекла витрин, еще не во всех кафе закрылись летние веранды, и девушки не прятали кудрей под шапками.

Он шел, отвечая солнцу улыбкой, с разбегу перескакивая через лужи, танцующей походкой счастливого праздного человека. Засунув руки в карманы, глазел по сторонам и напевал под нос что-то веселое без слов и связной мелодии. Провожал глазами красавиц и подмигивал детям – молодой, беззаботный и всемогущий.

Подойдя к воротам МГИТТ, Даниль остановился и задрал голову: в вышине над институтом, ярко-черные на сверкающей голубизне, кружились птицы. Это были обыкновенные птицы, самые простые, кормившиеся в скверах и на помойках, и оттого на душе у аспиранта окончательно просветлело.

Как-то все само собой успокоилось и обошлось; такие схемы развития событий Данилю всегда были очень по сердцу. Последняя встреча с Ящером прошла как по маслу: тот нашел ценными некоторые мысли, высказанные Сергиевским в начала аналитической части, расщедрился, подсказав пару непрямых связей, и ни единым словом не обмолвился об инциденте на лесной дороге. То ли решил не провоцировать лишних вопросов, то ли имел параллельный план; в любом случае Даниль уже устал беспокоиться и с радостью забыл о случившемся.

В институт он шел частью по просьбе Аннаэр, частью ради развлечения. Откровенно говоря, только для Мрачной Девочки Сергиевский напрягаться бы не стал, но замученная работой Аня давала ему отличный повод снова влезть в отдел мониторинга и покопаться на дисках тамошних компьютеров. Потому-то Даниль и играл джентльмена. Ему ничего не стоило уйти с работы посреди дня, а вот кармахирург первой категории А.В. Эрдманн такого позволить себе не могла, не могла она и ждать субботы: из-за отсутствия данных, которые могли уместиться на двух листках А4, запаздывала ее статья, статью ждал Эрик Юрьевич, и Аня впадала в отчаяние.

Насчет стража Даниль не беспокоился. В самом худшем случае – если он все-таки заблудится в сознании ворона и не найдет выхода – будет проще простого объяснить Лаунхофферу, что он потерял в отделе мониторинга. Тот не сможет возразить против помощи Ане со статьей.

Тем не менее, блуждать по разумному лабиринту Данилю совсем не хотелось, и он намеревался себя подстраховать. Надежней всего было снова обратиться к Вороне, но аспирант стеснялся признаться, что боится охранной программы Эрика Юрьевича. Прикинув свои возможности, он решил, что снаружи, у лифта, кто-то должен ждать и держать связь, не давая ему перепутать измерения.

Кандидатуру на этот ответственный пост он уже нашел: на крыльце ждал Лейнид.

Даниль оптимистично его поприветствовал, и направился вместе с любопытствующим инспектором в таинственный флигель.

 

 

Аспирант решил рискнуть и не стал вытягивать наверх лифт: как его вызвать, он не знал, тащить тяжеленную кабину собственными силами казалось зряшной натугой, и Даниль переместился в подвал через точки. Связь не сбилась, Лейнид отозвался сверху. Сергиевский, улыбаясь, пошел к знакомой двери.

- Открывай, Сова, Медведь пришел! – радостно провозгласил он и, распахнув дверь пинком, икнул от неожиданности.

На спинке ближайшего стула действительно сидела сова.

Круглые желтые глаза уставились на прибывшего.

- Э-э-э… привет, - оторопело сказал Даниль.

- Угу, - ответила сова и посмотрела на ворона.

Захлопав крыльями, суровый страж снялся со шкафа и перелетел ближе к подруге. «Ого! – мысленно сказал Даниль, посмеиваясь. – Пять!» Сова здесь не более чем присутствовала, и функции ее в зверинце Сергиевский определить не мог, но сам факт знакомства с очередным экспонатом его веселил. Не иначе желтоглазая явилась навестить приятеля.

Ворон смотрел на Даниля в упор; неведомо, как в птичьих глазах могли отражаться испытываемые чувства, но вид у ворона был неприветливый до крайности. Секунду аспиранту казалось, что пернатый намерен безыскусно заехать ему клювом в глаз. Намерения своего ворон, конечно, не реализовал, и все же Даниль ощутил настоятельную потребность объясниться.

- Ты не вейся, черный ворон, - пробормотал он, втягивая голову в плечи, - над ма-е-йю га-ла-вой… безмозглой… я по делу сюда прибыл… черный ворон, я не твой.

Взгляд ворона стал насмешливым и скептическим.

- Мужик, - проникновенно сказал Сергиевский, почувствовав себя вдребезги укуренным хиппи, разговаривающим с цветами и птицами, - мужик, я правда по делу. Аньке Эрдманн карта плотности свободных фрагментов нужна, она сама прийти не может, меня попросила. Анька – аспирантка Лаунхоффера, Эрика Юрьевича, понял? Это он ей статью велел написать!

- Угу, - сказала сова и посмотрела на ворона.

Ворон посмотрел на сову.

Безмолвный диалог продолжался добрую минуту, а потом ворон юркнул под стол и ткнул клювом в кнопку, услужливо включив один из компьютеров.

- Ах-ха! – жадно выдохнул аспирант, приникая к машине.

Нужную карту он нашел быстро; минут пять ушло на то, чтобы разобраться, как извлечь ее из программы слежения, а потом Даниль перенес данные на флэшку, создав себе алиби, коварно ухмыльнулся и приступил к изучению содержимого жесткого диска.

Он не сразу обнаружил подвох, и неудивительно – операционная система выглядела точь-в-точь как привычные «Окошки», не выбрасывала никаких подозрительных сообщений, по обыкновению слегка притормаживала, и нужно было обладать дедукцией Шерлока Холмса, чтобы заметить странности. Даниль не заметил бы их вовсе, если бы не нашел в недрах диска архив видео. Это были записанные с телепрограмм новостные сюжеты, посвященные стфари, с самых первых, сенсационно-панических, до поздних аналитических программ, и один файл Сергиевский бездумно, почти без любопытства, запустил. Двое почтенных мужей в костюмах и галстуках сидели в студии и предавались обсуждению проблемы; разрешение было низкое, картинка – маленькая, но видео все равно проигрывалось скачками.

«Что за фигня? – лениво подумал аспирант, закрыв окно программы. – Ну ладно, тут в тонком мире квантовый стоит, но неужели в плотном совсем старье?» Даниль хмыкнул и зашел в «Панель управления» – глянуть характеристики.

Здесь-то его и ждал сюрприз.

- Ни хрена себе! – у Даниля глаза полезли на лоб, когда он увидел задействованные мощности. – Вот это… это… это же экстаз!

Ни один человек, хоть раз слыхавший слово «апгрейд», не мог остаться равнодушным к таким параметрам. Во многих исследовательских центрах мира бились над задачей приспособить квантовые компьютеры для обыденных нужд, но пока полностью рабочие версии стояли только в институтах тонкого тела и тому подобных учреждениях – там, где были люди, способные на полноценную работу в тонком мире. Показатели, которые высвечивал Данилю обыкновеннейший жидкокристаллический монитор, соответствовали не начинке пыльного системного блока под столом, а тусклой многолучевой звезде, видимой только нефизическим зрением и распределявшей вычисления во множество вероятностных вселенных…

Секунду спустя Сергиевский впал в крайнее изумление. Причиной тому были две вещи: во-первых, ни одна программа, созданная для обычных компьютеров, не могла поддерживать такой объем памяти и такую частоту процессора, а во-вторых, что должен был обсчитывать квантовый компьютер так, чтобы на нем тормозило видео? И прежде, чем вспомнить, что видео обычно тормозит из-за отсутствия нужных кодеков, Даниль с размаху щелкнул по Ctrl-Alt-Del, уставился на список выполняющихся программ и увидел, что ресурс действительно задействован на девяносто восемь процентов.

Аспирант удивленно сморгнул.

Углубившись в размышления над списком, он не услышал шороха за спиной и чуть не заорал, когда недлинные когти прихватили ткань плаща на его плече.

- Угу! – сказала сова, задев крылом данилево ухо; круглые желтые глаза ее внимательно и настороженно разглядывали монитор.

- Ой, блин, - только и сказал Сергиевский, выворачивая шею в попытке разглядеть наглую птицу.

Ворон каркнул и захлопал крыльями; лезть непрошеному гостю на загривок он, очевидно, полагал ниже своего достоинства и спланировал на край соседнего, выключенного монитора, откуда снова каркнул, оглушительно и зловеще.

- Ну и чего? – мрачно спросил Даниль. – Я ж сказал – я делом занят. Не лезь под руку.

Сова вспорхнула с его плеча, переместилась на монитор перед Сергиевским и в лад приятелю жутковато угукнула, отчего аспирант окончательно потерял вкус к играм. Он предчувствовал открытие, у него уже руки начинали дрожать от азарта, и разбираться с противными тварями, которые еще и притворялись, что не умеют говорить по-человечески, было как-то совсем некогда. Даниль лихорадочно шарил по столу мышью, благословляя случай за то, что система все-таки как две капли воды похожа на «Окошки» и потому не приходится блуждать в опциях, а птицы сидели вокруг и смотрели. Только когда он сумел вывести в полноэкранный режим программу, пожиравшую большую часть почти невероятных ресурсов квантовой машины, ворон спрыгнул прямо на клавиатуру и каркнул снова.

Зла на ворона Даниль не держал. Птица просто загораживала монитор.

- Брысь! – велел аспирант.

И когда ворон повиноваться отказался, Сергиевский на миг поставил вокруг него «хирургическую ширму» - изоляционную стенку, отгородившую искусственное божество ото всех существовавших здесь энергетических контуров; продержись «ширма» чуть дольше, многомерное пространственное сознание птицы начало бы сворачиваться внутрь себя. «Поняли, с кем дело имеют», - удовлетворенно подумал Даниль, когда оба, и ворон, и сова, кинулись от него подальше и сгинули где-то в темных углах за шкафами.

А потом напрочь забыл о них.

То, что творилось на мониторе, было не в пример интереснее.

Вероятно, программист разобрался бы в этих потоках чисел, букв, знаков, формул. Сергиевский даже не пытался вникать. У верхнего края окна белела привычная панель со словами «Файл», «Процессы» и «Сервис»; отсутствие столь же привычной надписи «Справка» несколько озадачивало, но Даниль вообще был не из любителей изучать инструкции и с гордостью полагал, что все схватывает на лету. Открыв меню «Процессы», он утвердился в этом мнении. В характеристиках текущего процесса указывались долготы и широты, и хотя Сергиевский не мог поручиться, что они в точности совпадают с координатами Северорусской аномалии, интуиция говорила, что связь недвусмысленна.

А еще там был процентный показатель готовности.

Тридцать шесть процентов.

«Тридцать шесть процентов чего? – Даниль в задумчивости потер лоб. – Аномалия стабильна, с тех самых пор, как появилась, это я точно помню. Почему тридцать шесть? А когда дойдет до ста – что будет?»

Ответов не было. Тот, кто писал программу, писал ее не для глаз сторонних людей. Даниль задался вопросом, знает ли о существовании загадочной безымянной программы ректор. Если знает, то Сергиевский попадет в глупейшее положение, прискакав к нему с радостным докладом. «Неужели не знает? – изумился аспирант. – Квантовая машина одна на весь институт. Если кто-то отхватывает такой громадный кусок ресурса, этого нельзя не заметить». Тут же пришло в голову, что могучей машиной практически не пользуются – нет реальной надобности, к тому же непосильно сложно для многих управляться с компьютером, существующим лишь в тонком мире. «А если про это все знают, почему мне не сказали?» - подумал Даниль и нашел мысль здравой. В конце концов, его уже подключили к полусекретному (от Лаунхоффера) проекту институтского руководства, Ворона сама провела его в охраняемый отдел; он – человек, которому доверяют. «А вот кто сюда еще ходит? – Сергиевский откинулся на спинку жесткого стула, чувствуя себя каким-то частным детективом. – Кто еще мог ее найти и почему не нашел?»

Детектив из Даниля определенно вышел бы никудышный, потому что вопрос был несусветно глуп. С тем же успехом он мог спросить, почему в отдел мониторинга не ходят толпы туристов – ответ оказался бы тем же самым.

Ворон.

Разумная охранная система, которая соглашалась впустить лишь того, кто точно знал, что именно будет искать здесь. Конечно, человек, чья квалификация приближалась к лаунхофферской, мог программу и обойти, но, во-первых, в таком случае ворон наверняка срабатывал как предохранитель, приостанавливая этот самый «текущий процесс», а во-вторых… «Да кому это надо, - Даниль почти хихикнул, - лезть и смотреть, что там где у кого работает? Люди все взрослые, занятые, интеллигентные… нелюбопытные».

Причислить некоего Д.И. Сергиевского к нелюбопытным людям значило серьезно погрешить против истины. Аспирант ухмыльнулся, скорчил рожу и ткнул по ссылке «Отчетность».

Белое полотно таблицы раскинулось по экрану.

- Опаньки… - пробормотал Даниль и закрутил на пальце прядь волос. – Тепло, совсем тепло…

Даты и проценты, проценты и даты, почти без пояснений, но пояснения тут и не требовались: Сергиевский узнал первую, самую раннюю из дат, и всякие сомнения его покинули. Это был день разрыва, день, когда пришли стфари – и он же был началом отсчета.

«Она не может себя заживить, - сказал когда-то Ксе; лицо шамана казалось землистым, вконец измученным. – Обычно она очень быстро залечивает свои раны».

«Исследование аномалии может серьезно продвинуть науку вперед», - сказал Ящер.

С самого первого дня в аномалии шел какой-то процесс, отражавшийся здесь, в строчках кода неименованной программы без справочного раздела, и ворон Лаунхоффера, зловещая тварь, по возможностям равная божеству, был при нем стражем… «Никто не может запретить Ящеру делать то, что он хочет. Но почему в секрете-то? – недоумевал Даниль. – Ларионов бы только порадовался, что такой монстр над проблемой работает. Он же все понимает: Ящер, конечно, псих и отморозок, но гений же. Неужели Лаунхоффер только назло ректору программу прятал? Как-то это совсем по-детски…»

А потом Даниль увидел, что у окна есть не только вертикальная полоса прокрутки, но и горизонтальная.

Щелчок мышью произвел эффект разорвавшейся бомбы. Аспирант выпучил глаза и уронил челюсть. В крайнем справа столбце таблицы шли пояснения – скупые, краткие, полупонятные, но то, о чем в них говорилось, заставило Даниля заподозрить, что он тут, в мистическом подвале, после бесед с цветами и птицами добрался уже до галлюцинаций посложнее. Первым десяти процентам соответствовало загадочное «Образов. почки», следующим пяти – еще более загадочное «Гармониз. колебаний. Ритм», дальше и вовсе шло по нарастающей – «Автономиз. Замык.», «Лабиринтовая структура», «Перенастройка», «Перенастройка 2», «Формир. врем.», «Старт» и последнее, Даниля совершенно убившее – «Хвост».

- Почки, - сказал аспирант, идиотски осклабившись. – Печень. Но главное – хвост!.. лабиринтовой структуры, ага…

Хвост как ничто другое убедил Сергиевского в полной абсурдности происходящего. Что-либо понять здесь было решительно невозможно, не стоило и пытаться. Даниль только заметил, что ни «Старту», ни психоделическому «Хвосту» даты и процентные показатели пока не соответствуют. Очевидно, эти этапы еще находились в проекте.

- Я понял, - сказал Даниль вслух. – Это про зебру. Белая полоса, черная полоса, белая, черная… а потом хвост!

Негромкое совиное уханье раздалось под потолком.

- Да, - отозвался аспирант, не оборачиваясь, - у тебя тоже есть хвост. У всех есть хвосты! И у меня был. По анатомии хвост. Как мне лень было… Ой, мля, что это?!

Сергиевский аж подпрыгнул на стуле. Окно программы замигало, таблица свернулась на панель пуска, а тридцать шесть процентов готовности сменились тридцатью семью. Потом все успокоилось. Даниль с минуту сидел, обмерев, зажав между колен мокрые от волнения руки: все казалось, будто должно произойти что-то жуткое. Но кругом царил мир и покой, даже птицы Лаунхоффера совладали с робостью и вновь проявились в плотном мире. Интересовал их, похоже, больше монитор, чем аспирант. Даниль развернул таблицу.

Синяя подсветка выделяла теперь «Старт».

- Как это? – вслух подумал аспирант. – Тридцать семь процентов и старт?

Он, впрочем, уже не надеялся что-либо понять. Пора было идти и сообщать кому-нибудь о найденном: действие это препакостно напоминало донос, поэтому Даниль несколько изменил мысленную формулировку. Теперь он всего лишь собирался спросить, что это такое, а там уж…

Даниль был циник – работа способствовала.

Он ткнул по крестику в правом углу и уже встал, когда программа выбросила окно.

«Законсервировать текущий процесс? Да, нет, отмена».

- Ой, - испуганно пискнул Сергиевский. – Ой, мля.

Рефлекторно, в панике, он схватил мышь и щелкнул по «отмене».

И тонкий мир вспыхнул.

 

 

Даниль отшатнулся, опрокинул стул и содрогнулся, перепугавшись грохота. Руки тряслись. Физический мир был спокоен и почти – за исключением стула – недвижим, но тонкий сверкал и переливался, точно Даниль попал в центр северного сияния; свет этот из голубоватого плавно перетекал в ало-золотистый, усиливался и усиливался, обещая в скором времени стать серебряно-белым, свидетельством невероятного накала энергетики. Ворон оглушительно каркнул, расправляя громадные, во всю комнату, крылья и нависая над аспирантом клубящейся темной тучей; сова исчезла.

- Что же делать? – почти простонал Даниль, затравленно озираясь, - блин, что делать?!

Физический компьютер отключился – настолько не вовремя, насколько это вообще могло произойти. Сергиевский торопливо вызвал в тонкого плане гигантский незримый дисплей, на котором в прошлый раз изучал карту, и попытался что-то там отыскать – ту же хвостатую программу, место отмены клятой отмены, которая так не по-людски сработала, но страх мешал думать, а концентрация энергии все увеличивалась. Скоро аспиранту пришлось выставить защитные блоки, чтобы его самым примитивным образом не сожгло, а через минуту-другую энергия должна была начать трансформацию, переход в плотный мир, и тогда…

В комнату влетела Ворона. За ней, ошалело крутя головой, тащился Лейнид, которого профессорша, похоже, только что ругала на чем свет стоит.

- Даниль! – крикнула она. – Что здесь творится? Что ты наделал?

- Я не знаю! – завопил тот со всей силой страха. – Алис-Викт…

- Уходите отсюда, - звенящим голосом приказала та. – Бегом! Кыш!

- Алис-Викт, я ничего… я не нарочно… я отмену нажал…

- Потом разберемся! – рявкать Ворона не умела, у нее получился яростный визг. – Лёньку забери!..

Свет, раздиравший тонкий план, уже не напоминал ни северное сияние, ни бушующий океан огня: он был ровным, призрачно-белым и каким-то тяжелым. Спектр физических цветов кончился, закончились ассоциации, а накал энергии все рос и рос. Широков хрипло ахнул и, матерясь непослушными губами, осел на пол: его блоки оказались не так прочны, как данилевы, его успело обжечь. Только теперь Сергиевский перепугался по-настоящему; до сих пор казалось, что будет просто-напросто выволочка, скандал, пусть даже отчисление, и никак не приходило в голову, что кого-то может всерьез покалечить или даже убить…

При такой концентрации тонкой энергии переходить через точки было слишком опасно. Даниль схватил ставшего неподъемно тяжелым Лейнида и потащил его к выходу.

Позади Алиса Викторовна стягивала смертоносный, точно в утробе нейтронной звезды, свет на себя, выставляя модификацию «хирургической ширмы», усложненную и более мощную, заключала готовый выплеснуться огонь в непроницаемую скорлупу – но напряжение росло быстрее, чем она работала. Оно уже достигло критической отметки, и трансформации стоило ждать в ближайшие секунды – так вода встает над краем переполненного стакана. Аспирант не успел подсчитать, какое количество энергии должно было перейти в плотный мир, теперь на это тем более не оставалось времени, но сколько бы ни было над подвалом бетона, взрыва такой силы он точно не сдержит…

Потом Данилю прожгло защитные блоки.

Тренированные контактеры стараются уже при жизни полностью вынести мышление в тонкое тело: так гораздо меньше травмируется психика во время промежуточной смерти, возрастают шансы на естественное сохранение памяти в новой инкарнации. У Даниля и выбора-то не было – он слишком любил гулять в чистой форме, чтобы доверять плоти хоть что-то сверх положенного минимума. Но сейчас грубая и устойчивая плоть могла бы подарить ему еще несколько секунд – несколько секунд перед взрывом, который все равно убил бы ее, не дав ни спастись, ни спасти… Сергиевский упал, врезавшись локтем в распростертое на полу тело Лейнида; тот не пошевелился.

«Абзац», - подумал Даниль и, напрягая все силы, обернулся, чтобы в последний миг жизни смотреть на Ворону.

Чтобы увидеть, как ее отшвыривает в сторону ворвавшийся Ящер.

 

 

- Ох, - выдохнул Сергиевский и сел. Локоть ныл, голова гудела как после пьянки, острая дергающая боль электрическими разрядами прокатывалась по телу. – Ох… что ж я маленьким не сдох…

- Действительно, - не без сожаления сказал Лаунхоффер. Вид его свидетельствовал, что Эрик Юрьевич не прочь исправить это досадное недоразумение.

Он был страшен.

Он стоял спиной к компьютерным столам, скрестив руки на груди, и смотрел на Даниля в упор. Трансформация все же успела начаться; аспирант не понял, что именно проделал Лаунхоффер для нейтрализации ее последствий, он вообще пока с трудом понимал, где находится, но видел, как в тонком мире бьют гроздья молний, вспыхивают серебряные шары сверхновых, и пульсирует слепящая, ярко-белая, накаленная до непредставимого уровня аура Ящера.

Еще не скинувший ошметки своих щитов, полуслепой от ожогов Даниль не пользовался тонким зрением.

Но видел.

В присутствии Ящера так иной раз случалось: концентрация его личной энергии, постоянно балансировавшая на критической отметке, ее переступала, и тонкий мир противоестественно смешивался с плотным, создавая пугающие зрительные эффекты. Вот и теперь от Лаунхоффера исходил пронзительный свет, пробивавший тела и предметы насквозь, словно вспышка при термоядерном взрыве. Нельзя было различить его черты, они смазывались, превращая лицо в какой-то ослепительный лик, с которого грозно взирали пылающие зеницы.

Даниль съежился, ощущая жгучее желание уползти за плинтус.

- Эрик-Эрик-Эрик! - заторопилась Ворона, усаживаясь на полу; швырнул ее физически сильный Ящер от души, так, что маленькая и щуплая Алиса Викторовна улетела чуть ли не к дальней стене. – Спокойствие, только спокойствие! Никто не умер.

- Это-то меня и огорчает, - заметил тот, продолжая сверлить Даниля жутким огненным взором.

- Ну почему ты такой злой? – с преувеличенной беззаботностью засмеялась она, встряхивая головой. – Может, тебе велосипед подарить?

- Я не злой, - сказал Эрик, усмехнувшись; усмешка его была нехороша. – Но кто сказал, что я добрый?

Даниль сидел и тупо хлопал ресницами. В этот момент ему предоставлялась редкая возможность – оценить меру личной силы Ящера, но он ею так и не воспользовался. У страха глаза велики, и все же сейчас Сергиевский отчего-то был твердо уверен, что сила эта принципиально бесконечна.

- Эрик, не сердись! – взмолилась Алиса. – Мальчик просто мыслит научно.

Ящер покосился на нее с вопросом; сияние его ауры гасло.

- Если есть кнопка, надо ее нажать и посмотреть, что будет, - Ворона пожала плечами и захихикала. – А что, кстати, будет?

- Что это было? – эхом пробормотал Даниль.

- Формат диск Це, - с присущим ему покойницким юмором сообщил Лаунхоффер.

Океан вернулся в привычные берега; отдел мониторинга теперь снова освещали только лампы дневного света, и после огня чистой энергии казалось, что воцарились сумерки. «Если б это был формат диск, я б на месте Ящера меня сразу убил», - решил Сергиевский и почти успокоился. Кажется, Алиса Викторовна всерьез собирается его защищать, а значит, ничего особенно ужасного Лаунхоффер с ним не сотворит.

Под потолком захлопали крылья: с пустого стеллажа слетел ворон. Он устроился на хозяйском плече, огладил клювом перья и нахохлился. Ящер прикрыл глаза, и Даниль, наконец, попытался разобраться в том, что здесь происходило минуту назад. Понять это оказалось несложно, и за осознанием последовал очередной приступ благоговения. Сергиевский даже потупился; он был близок к тому, чтобы устыдиться.

Охранная система Лаунхоффера работала в обе стороны. Большую часть энергии взрыва ворон принял в себя, внутрь своего многомерного мыслящего тела, и рассеял ее по вероятностным вселенным подобно тому, как компьютер распределяет по ним объемы вычислений. Но все-таки абсолютной надежности программа не гарантировала. Находись в отделе мониторинга один Даниль, Эрик Юрьевич вряд ли стал бы беспокоиться о нем, поручив аспиранту самому расхлебывать заваренную кашу. Лаунхоффер не мог доверить программе Алису Викторовну; ради нее-то он явился сюда лично и даже задействовал собственную силу, чего делать не любил и делал нечасто. «А ведь она ничуть не слабей», - подумал Даниль и внутренне улыбнулся. Все-таки иногда он Ящера понимал – например, как мужчина мужчину.

Позади зашевелился и застонал Лейнид. Сергиевский обернулся и помог инспектору сесть, тот тяжело привалился к его спине и замер.

- Так, - сказал им Ящер. – Если я вас здесь еще раз увижу, вас вообще больше никто нигде не увидит. Я понятно выражаюсь?

- Ага, - глупейшим образом закивал Даниль, разглядывая ворона. Адская птица удостоила его единственного полупрезрительного взгляда и снова нахохлилась.

- Эрик, - сказала Ворона озадаченно, - а все-таки, что это такое?

Обычно из-за своей забывчивости она очень легко теряла нить разговора, но сейчас возникший вопрос не оставил ее – напоминание было перед глазами. Даниль проследил за взглядом Вороны, упиравшимся в пустую, казалось бы, стену, и вспомнил, что в тонком мире там до сих пор должен гореть дисплей. Машинально он сменил режим зрения, и действительно увидел громадный экран. Раскидывалась на нем, конечно, не программа Ящера, а знакомая уже «Parafizika Map», карта анатомии стихийных божеств.

Только на карту эту как будто была наброшена белая сеть – сеть с яркими точками в пересечениях линий. Точки распространялись по территории страны неравномерно, где-то они почти сливались, где-то были разделены тысячекилометровыми пустотами, и в целом все это поначалу напомнило Данилю карту автомобильных дорог.

- Если я не ошибаюсь, это система храмов бога войны, - неуверенно, смущенно сказала Ворона, и у Даниля по коже подрал мороз. – Калининград, Курилы, Заполярье… только у него такое покрытие…

Лаунхоффер шагнул к Алисе и бережно помог ей подняться с пола. Ворона откинула голову, пытаясь поймать его взгляд; Эрику она и макушкой до плеча не доставала.

- Вы двое, - сказал Ящер, не глядя. – Пошли вон.

Даниль не заставил себя упрашивать.

Он вытащил все еще полубессознательного Лейнида на крыльцо и плюнул на внутренний этикет института: прямо через точки достал из столовой стулья и чай и даже не сказал «спасибо». Широков отпаивался чаем минут пять, потом еще столько же откуривался данилевыми сигаретами. Время это Даниль провел в лихорадочных размышлениях по поводу увиденного и услышанного, успел забыть о пережитом ужасе и вновь испытать дрожь азарта, понял, что вскоре опять отправится повидать шамана Ксе, и в целом находился на взводе, так что стоило Лейниду очнуться – и первым, что он услышал от виновника своих невзгод, оказалось возбужденное:

- Ты понял, что это было?!

- Я понял, что нас собирались бить, - мрачно сказал Широков. – Может быть, даже ногами.

А все остальное, что он сказал, было матом.

 

 

Отправив Воронецкую домой, Лаунхоффер снова включил бесплотный дисплей и вызвал контролирующую программу. Процент готовности значился близким к сорока шести.

Ворон на его плече переступил лапами. Сова заухала.

- Хорошо, - без выражения сказал Эрик, усаживаясь перед клавиатурой. Некоторое время он проглядывал код, но ничего в нем не изменил. Потом отодвинулся, и пару минут просто рассматривал творение своих рук – молча, с непроницаемым видом, и птицы вокруг застыли в неестественной неподвижности, точно чучела.

- Ну что же, - пробормотал Ящер. – Процесс пошел, – и вдруг едва слышно добавил: - Yeahh!..

Лицо его становилось все ясней и ясней; наконец, Эрик Юрьевич улыбнулся.

 

 

11.

 

- Жень, прекрати!

- А что я делаю-то?!

- Ты за мной ходишь. И смотришь. И канючишь.

- Я не канючу! Я вообще молчу. Это ты на меня орешь.

- А что ты так на меня пялишься?

Ксе был зол. Ксе был втройне зол оттого, что чувствовал за собой вину: он не по делу обнадежил божонка, ляпнув ерунду, и теперь расхлебывал последствия. Жень больше не надоедал ему уговорами, он даже не слишком привязчиво за шаманом таскался, он просто все время смотрел на Ксе проникновенным взором, полным невыносимо ясной, певчей, божественной синевы, и мечтательно улыбался.

Выглядело это ужасно.

Шаман надеялся, что все недоразумения разрешатся с возвращением Арьи. Действительно, Дед, приехав, первым делом позвонил ученику и осведомился, как у него дела. Ксе немедля рванул в Москву, ухитрившись оставить подростка на попечении Ансэндара и прихватив с собой злосчастную куртку Санда – местом встречи Дед назначил его квартиру. Санд долго смеялся и отмахивался, потом поставил коньяку, а Арья, слушая сетования Ксе, все молчал, утопая в глубоком кожаном кресле ученика, смотрел куда-то вскользь, мимо Ксе, и задумчиво пожевывал губы.

- Я тебе ничего не скажу, - наконец, раскрыл он рот, и холодок потек по спине Ксе. – Ничего.

- Дед…

- Ничего не скажу, - кряхтя, старый шаман поднялся и, прихрамывая, пошел к двери. – Закрой за мной, Санд, спасибо, что приветил.

- Дед! – кинулся за ним Ксе. – Что мне делать? Что мне с Женькой делать? А Матьземля…

Дед развернулся и ожег его пронзительным взглядом черных глаз из-под нависших седых бровей. Помолчал.

- Я сказал, - с неожиданной печалью повторил он. – Будет беда – помогу. А наставлений у меня не проси больше.

- Что? – Ксе не поверил своим ушам. – То есть… Дед!!

Он готов был вцепиться в Арью, но Санд положил на плечо тяжкую ладонь и остановил. Арья ушел, не попрощавшись, провернулся за ним замок, а Ксе все стоял, глядя на кожаную обивку двери так, словно мог сквозь нее увидеть спину уходящего Деда. Никогда он не чувствовал себя таким беспомощным. Даже перед угрозой смерти Ксе было спокойнее – он знал, что он должен делать и что будет потом. А теперь будто почву выбили из-под ног; для шамана, слушающего стихию Земли, в этих словах крылся особенный смысл.

- Ксе, - тихо сказал Санд.

Шаман обернулся. Собрат, высокий плечистый мужик, смотрел на него с грустью.

- Он не это имел в виду, - проговорил Санд. – Он хотел сказать, что ты больше не салага. Не ученик. И все решаешь теперь сам.

- Хоть посоветовал бы!.. – почти простонал Ксе.

- А ты бы совет-то от него услышал? – невесело усмехнулся Санд. – Или все-таки приказ?

Ксе понурился: Санд был прав. Он действительно собирался поступить по слову Арьи, просто потому, что доверял разуму Деда куда больше, чем собственному. Он так привык, и даже в мыслях не хотелось подвергать сказанное Дедом сомнению.

Но время шло, наступала зрелость; учитель не собирался вечно держать учеников при себе. Ксе мог гордиться – из своей группы он первым достиг статуса полноценного шамана, хоть и нелегким оказался путь. Теперь Ксе имел право брать собственных учеников. Он подумал об этом и горько усмехнулся. К нему уже привязался один психованный подросток, за которого шаман нес ответственность… только подросток этот спал и видел Ксе своим верховным жрецом.

 

 

Жень зорко оглядел бревенчатый коридор и закрыл дверь на задвижку. Ему не должны были помешать: стфари, как положено людям, от века работавшим на земле, с наступлением темного времени суток неизменно отправлялись на боковую, а он был, во-первых, бог, а во-вторых, дитя бессонной Москвы, и предпочитал другой график. Некстати появиться мог только Ансэндар, но он коротал вечер в беседе со своим Менгрой; Жень ему почти завидовал.

Почти – потому что папка не уважал завистников.

И потому что Жень был твердо намерен добиться поставленной цели.

Он повернулся к двери спиной и оглядел комнату. Мебели у стфари практически не было, это Женю нравилось – просторно – а яркие лоскутные ковры приятно грели босые ноги.

Ковер-то божонка и беспокоил. Папка предупреждал, что в первый раз может быть очень тяжело, настолько тяжело, что кожа не сомкнется и пойдет кровь, а ведь он не предполагал, что Женя в этот момент не будет поддерживать культ. Клятый ковер придерживали колышки, вбитые в пазы у стен, а в двух местах прижимали громадные сундуки, и убирать его значило здорово нашуметь. Кто-нибудь проснется, явится, и выйдет нехорошо… «Ну и хрен с ним, с ковром», - подумал Жень, тяжко вздохнув.

И решительно стянул майку.

Напряженные пальцы медленно прошли снизу вверх по четким квадратикам пресса и грудине до самого кадыка. Направились обратно. Жень закрыл глаза, выравнивая дыхание, а потом выдохнул до конца, опустошив легкие, и не вдохнул больше. Аура слабо засветилась, тонкое тело начало вращаться, переходя в промежуточный режим – боеготовность номер два… Жень уже заподозрил, что его сил не хватит даже на такую мелочь и успел испугаться, когда пальцы, наконец, нащупали между ребер, там, где заканчивалась кость грудины, круглое уплотнение.

Жень опустился на колени – знал, что легко не будет.

Он резко вдохнул и одновременно ударил – двумя пальцами, вскользь, чтобы зацепить уплотнение. Силы удара хватило бы на то, чтобы пробить человеку дыру в черепе.

В глазах потемнело. Свободной рукой Жень зажал рот, скорчился, до крови кусая пальцы. Ощущения были ничуть не божественные, он рылся пальцами в собственной плоти… больно, до ужаса больно… у яблока черена было четыре ребра, а за ними шла оплетенная чем-то рукоять. За это яблоко ритуальный нож, наверное, легко было брать, но у Женя от боли ослабели пальцы, он никак не мог уцепить клятую железяку, и оттого становилось еще больнее. Слезы покатились из глаз. Когда он все-таки взялся за рукоять и потянул нож наружу, показалось, что вместе с ним вывалятся все кишки. Кровь лилась ручьями. Жень не мог даже понять, сколько ее – в глазах у него все туманилось и двоилось.

Тяжелей всего было управиться с крестовиной; полотно лезвия пошло быстрей, но кожа, выпустив острие, так и не сомкнулась. Божонок хорошо знал, что человек с такой раной теряет сознание от болевого шока и быстро умирает, но лично Женю от этого было ничуть не легче.

Стены и потолок летели кругами в оборот головы. Жень заставил себя снова включить легкие – кровь, уже почти остановившаяся, от этого полилась снова. Потребовалось усилие, чтобы упасть не назад, на подогнутые ноги, а вперед. Некоторое время божонок лежал с закрытыми глазами, редко дыша, а потом разлепил веки и посмотрел на нож. Дотронулся – тот был холодным, острым и настоящим.

- Ксе… - прошептал Жень, погладив узкий клинок мокрыми алыми пальцами.

И потерял сознание.

 

 

Время близилось к полудню, и несмотря на осеннюю пору, солнышко, выглядывая из-за туч, все-таки пригревало. Ксе шагал, хлюпая по раскисшей грязи, зевал и беззвучно ругался. Встал он ни свет ни заря, чтобы успеть на утренний поезд, долго мотался в плацкартном вагоне, ровеснике, должно быть, его деда, а потом не в добрый час послушал совета местного шофера, который шамана подвозил. В деревню стфари шофер заворачивать не хотел и сказал, что от развилки Ксе дойдет минут за десять. Может, для местных путь этот действительно занимал десять минут, но Ксе с двумя баулами топал по глинистой жиже уже полчаса и чувствовал, что близится к окончательному просветлению.

Иллиради на велосипеде показалась ему предсмертной галлюцинацией, тем более, что по таким дорогам на велосипеде могло проехать только привидение.

- Привет! – сказало привидение. – Давай сумки на багажник.

- Да что ты, - смутился Ксе, - не надо. Донесу.

- Давай-давай, - принцесса бесцеремонно выхватила у него баул. – Мне ж не тяжело. А эту на руль. Я вообще-то в райцентр еду, но мне не горит. А Жень-то спит до сих пор.

«Вот гад!» - завистливо подумал Ксе.

- И дверь на задвижку закрыл, - болтала красавица-стфари, улыбаясь; шаман невольно любовался ею. – Надо же! А папа с Ансой все обсуждают про Даниля, и к кому обращаться. Папа про кармахирургов узнавал, но они ж совсем не тем занимаются.

- Это не в клинику обращаться надо, - умудренно заметил шаман, - это в институт.

- Ну вот ты папе и скажи, - кивнула Иллиради. – Я поеду побыстрей, ладно? На завалинку положу.

Ксе смотрел ей вслед.

Тяжести в сумках не было, только объем: шаман купил Женю одежды и зимнюю куртку взамен сандовой. Добравшись до дома и поздоровавшись с хлопотавшей во дворе Эннеради, он поднялся по резной лестнице на третий этаж и пошел к дверям комнаты, где их с божонком поселили. В коридоре было темно, холодно и как-то неуютно, но уставший как собака Ксе не придал ощущениям особого смысла.

Дверь была заперта изнутри. Шаман постучал, потом постучал еще, потом окликнул придурка-Женя, и, наконец, удивился. Любой мальчишка мог спать непробудным сном, но Жень, бог войны, не позволял застать себя врасплох и беспомощным.

- Что такое? – раздался над ухом бас Менгра-Ргета.

- Здравствуйте, Менгра, - утомленно сказал шаман. – Да вот… дверь запер и не открывает. Иллиради сказала – спит до сих пор…

- Спит? – со странным выражением повторил Ансэндар.

Он мягко отодвинул Менгру, который уже примеривался к двери могучим плечом, и провел ладонью по некрашеным доскам; едва слышно щелкнула задвижка с той стороны, и дверь распахнулась.

Ксе чудом устоял на ногах.

- О нет… - тихо сказал громовержец.

Менгра что-то нечленораздельно буркнул.

На серо-белом ковре сохло страшное бурое пятно. В центре его, лицом вниз, лежал полуголый мальчишка; рассыпавшиеся золотистые волосы скрывали его лицо, и в первый миг Ксе подумал самое худшее – казалось, что Жень не дышит… шаман не знал, нужно ли вообще божонку дышать, знал, что жизни его угрожает совсем не то, что жизням людей, но вид истекающего кровью тела бил не по разуму – по инстинктам.

Оттолкнув Менгру, Ксе кинулся к Женю и осторожно перевернул его на спину. «Нет ран, - понял он и волосы встали дыбом. – Нет же ран! Что он с собой…»

- Жень! – почти заорал шаман. – Жень!

- Успокойтесь, Ксе, - с полуулыбкой проговорил Ансэндар. – Он…

Уголок бледных, без кровинки, губ подростка дрогнул, светлые ресницы приподнялись.

- Жень, ты идиот! – шаман вспотел от облегчения. – Безмозглый! Что ты сделал?!

- Кажется, я знаю, - заключил Анса. Подойдя ближе, он наклонился и разжал коричневые от засохшей крови пальцы божонка.

Менгра, усмехаясь, скрестил на груди руки и привалился к косяку двери. Открыв рот, расширенными глазами Ксе смотрел на узкий обоюдоострый кинжал с украшенной рукоятью; его темный металл казался маслянистым.

- Что это?

- Вы же знаете.

- Жень! – Ксе тряхнул завозившегося божонка за плечи.

Ритуальный нож совершенно не походил на тот, что божонок отобрал у адепта; он не напоминал финку, в его очертаниях не чудилось ничего хищного – нож был похож на жезл… Жень шумно выдохнул, уткнулся лбом в сгиб локтя Ксе. Шаман вздрогнул.

- Извини, - невнятно сказал божонок, и Ксе, беспомощно нахмурившись, провел ладонью по его волосам. – Я… ну…

Ансэндар безмолвно опустил нож на измаранный кровью ковер, тихо ступая, вышел из комнаты, и Менгра, последовав за ним, прикрыл дверь.

 

 

Ксе долго сидел молча, обнимая глупого божонка, который, похоже, вознамерился еще немного подремать у него на руках. Тускло отсвечивая лиловатой сталью, рядом покоился ритуальный клинок жреца – темный на темном. Знак инициации и орудие жертвоприношения…

- Ну и кого мне им прирезать надо? – грустно спросил Ксе – больше в пространство, чем у Женя.

- Сам дурак, - не меняя позы, хрипловато отозвался тот. – Это конденсатор.

- Чего конденсатор?

- Жертвенной энергии, - Жень открыл глаза, но подняться так и не поднялся. – Вот… кто-нибудь про мое дело думает – это мыслежертва. Нож ее притягивает… как антенна. И мне передает. А если без ножей, так только храмы… алтари-кумиры… и то если жрецы…

- И теперь эта… антенна тебе жертвы пересылает?

- Ни хрена… она мне… не пересылает. Она пустая.

Ксе умолк. Жень длинно вздохнул и облизал губы. Шаман смотрел в тонкий мир и видел, что от вихря осталась лишь бледная тень, он больше не в силах ни отрезать его от Матери, ни укрыть, ни повлечь за собой. Тело божонка тяжело лежало на руках Ксе; кажется, Женю не хватало сил даже подняться. «Что ж ты наделал, псих малолетний…», - печально подумал шаман; перед глазами встала спина Деда Арьи и закрывшаяся за ним дверь. «Я больше не ученик. Что же мне делать, Дед? Что мне делать?!» Не ответит. Никто не ответит. Ты остался один на один с миром, шаман Ксе. «Я не могу, - подумал он. – Я же все потеряю. Всех. Арью, парней, работу, богиню. А что приобрету? Придурок ты, Жень…»

Придурок на руках у Ксе шевельнулся, попытался опереться ладонью о пол и встать – не смог… Ксе плотно, до боли, зажмурился, пытаясь успокоиться; чтобы не ошибиться, воспользовавшись контактерской интуицией, ему нужно было стать бесстрастным, прояснить мысли. Великий Пес сильно опалил его тогда, на дороге, энергопроводящие структуры работали много хуже, чем прежде, они были словно кровеносная система, нарушенная рубцами. Ксе управлялся с собственной энергией куда менее ловко, чем обычно, хотя чувствовал, что восстанавливается мало-помалу и особо не беспокоился. Но все же сейчас положиться на интуицию он не мог.

И на замену ей пришел разум.

«Что мне делать?» - спросил себя Ксе. Ответ был прост – выбирать, но между чем и чем? Он подумал и понял, что стоящий перед ним выбор не между потерей и обретением, даже не между двумя обретениями – это выбор между бездействием и поступком. Он может и дальше исполнять просьбы, отстраняться от происходящего; рано или поздно восстановится статус кво, судьбы их с Женем разойдутся, Ксе проживет спокойную, полную достоинства жизнь шамана и уйдет на перерождение. Другой путь вел в неведомое: он означал постоянную необходимость решать, оценивать, принимать ответственность… делать свою жизнь самому.

Означал свободу.

…кажется, будто стоишь, замерев, – над обрывом и под обрывом; нет неба, солнца, земли – только ты и обрыв. Нельзя даже увидеть, что там, внизу, острые скалы ли, трава или вода, высоко ли лететь… но стоит двинуться с места, и сорвешься в неведомое. Так, должно быть, выглядела смерть до того, как наука обнаружила тонкий план.

Так выглядит будущее.

Ксе перегнулся через Женя, не выпуская его, и взял нож. Теперь тот показался ему необыкновенно красивым, рукоять уютно легла в ладони, им хотелось поиграть, и мысль, что нож можно будет все время носить при себе, обрадовала и показалась приятной.

- Жень, - тихонько спросил Ксе, - что мне делать?

И улыбнулся.

 

 

Боли не было. Только щекочущее покалывание, будто в поликлинике на электростимуляции, и Ксе нервно дергал бровью, разглядывая металлический орнамент на крестовине ножа.

- Ну ничего же страшного, - полуиспуганно повторил Жень, пялясь на каплю крови под острием. – Это не больно, вообще не больно. Только сразу надо… ты давай – раз, и все.

- Жутко, - признался Ксе. – В сердце же.

Жень вскинул лихорадочно блестевшие глаза.

Ксе по-прежнему сидел на полу; он снял свитер, расстегнул рубашку и чувствовал себя романтическим героем, собирающимся заколоться во славу чего-нибудь. Еще как позавидовать можно было жрицам старшей красоты, которым для инициации хватало взгляда в зеркало, или жрецам удачи, которые бросали монету. Меньше повезло жрецам бога власти – они пробивали острием ритуального жезла кисть правой руки. Впрочем, младшая красота требовала секса за деньги с первым встречным (любого пола), а посвященные великого божества наживы и вовсе глотали ложку расплавленного золота, так что жаловаться Ксе было не на что.

Жреческая инициация в культе войны выглядела как нож в сердце.

- Это не больно, - повторил Жень, напряженно уставившись на нож. Потом его осенило, и он предложил: - Ну, хочешь, я сам его загоню? А ты глаза закрой.

Ксе выдохнул.

- Давай.

Он ощутил только толчок, и – мгновением позже – касание ладони божонка, когда тот уперся рукой в грудь своего адепта, вытаскивая нож обратно.

- Ну и все, - сказал бог. – Ну и все.

- Как зуб под заморозкой выдернуть, - глубокомысленно сказал Ксе и усмехнулся.

Он боялся, что стихия исчезнет, и он окажется сирым в пустыне, наедине с исчезающе малыми силами Женя, но Матьземля с Неботцом оставались на месте, они обнимали мир, как сближенные ладони, и текли мимо, спокойные, лишенные мыслей. Их высшее равнодушие как ничто другое было знакомо Ксе, полному адепту бога войны, и не могло ни шокировать его, ни опечалить. «Пусть, - подумал он, удивляясь собственному спокойствию. – Пусть…» Потом пришла мысль: ведь самое главное – остаться контактером. Эта жизнь не последняя. У него еще будет возможность выбрать, вернуться, а если повезет, и силы после смерти возрастут, так бывает… может, когда-нибудь он скажет «коллега» профессору Сергиевскому.

Жрец открыл глаза.

- Ксе, - сказал божонок, лучась от счастья. – Ксе.

- Получилось? – усмехнулся тот, прекрасно зная ответ.

- Еще как!

- И чего?

- «Чего», - передразнил Жень, сияя. – «Чего»! А то сам не видишь.

Ксе видел. Что-то подобное, должно быть, он видел бы, если бы люди могли видеть радиоволны. Обоюдоострая «антенна» в тонком мире слабо светилась, по клинку пробегали искры, и отовсюду тянулись к ней медлительные светлые облака. На них каким-то образом отпечатывалась память о месте рождения; Ксе не мог ее прочитать, но был уверен, что сможет, когда накопит немного опыта. Уже сейчас, в первые минуты после инициации, он видел, насколько долгий путь проделали те или иные мысли, прежде чем попасть к нему. При взгляде на некоторые жрец ощутил смутное удивление, и Жень объяснил:

- Тут где-то воинская часть. То есть не рядом, может, за сто километров, может, за двести. Стрельбы, все такое. А жреца там нету, конечно, нафиг он там нужен. Даже кумира нету, одни звезды на воротах. Вот оттуда мыслью и потекло. Ой-й… - и Жень растянулся на перепачканном ковре, раскинул руки, потерся спиной о ворс, жмурясь, точно большой золотистый котенок. – Ой, кайф какой…

Ксе улыбался.

- Вот блин! – сказал он весело. – Вечно я все в последний момент решаю. Придется теперь опять в Москву пилить, вузовские учебники теологии покупать…

- Зачем? – деловым тоном отозвался Жень. – Я тебе как бог скажу – в них такая фигня написана!

 

 

Дни наступали и уходили, складываясь в выводки-недели; стали сквозными лиственные леса, и поблекшая зелень травы в ноябре уже не радовала глаз. Выпал и растаял первый снег. За все это время Ксе лишь несколько раз ездил домой по тем или иным делам; большую часть времени он проводил с Женем, в родовом доме Менгры или его же офисе-резиденции под Волоколамском. Только что закончив учиться, он снова оказался в начале пути, и теперь постигал жреческую науку, антропогенный раздел теологии, на практике. «А высшего образования-то у меня нет», - печально говорил он, и божонок бодро ответствовал: «Зато у тебя есть я!» По части практических знаний, откровенно говоря, куда больше пользы было от советов Менгры, несмотря на некоторые различия в структуре тонкого плана двух вероятностных миров. Ксе испытывал крайнюю неловкость оттого, что приходится отрывать жреца-князя от дел или мешать редкому его отдыху, но Менгра только добродушно смеялся, махая рукой.

Ансэндар приходил и уходил – неизвестно куда. Верховный жрец не спрашивал, и уж тем более не спрашивал Ксе. Бесцеремонности хватило только у Женя, и ему Анса ответил «гуляю», - очень мягко, но таким тоном, что даже подросток стушевался и смолк.

Постепенно Ксе понял, что Менгра-Ргета связывают с его богом отнюдь не настолько доверительные и безоблачные отношения, как могло показаться. Некоторое время Ансэндар провел с Женем, доучивая мальчишку тому, что не успел преподать отец. Жил он эти дни в доме Эннеради. Ксе видел, насколько любят его стфари. Новоявленного адепта это ничуть не удивляло – Анса и как человек-то был крайне обаятелен, а к богу надежды невозможно не питать добрых чувств. Ксе не понимал, что означают странные взгляды его верховного жреца; день на третий Ансэндар начал вздрагивать и опускать глаза перед Менгрой, а после и вовсе стал избегать его. Менгра молчал. Ксе против воли задумывался, что таится в прошлом у этих двоих, и на ум сразу приходила история Женя и объяснения Деда Арьи – о наркотиках и человеческой крови… Не верилось, что Менгра способен на что-то подобное. Ксе искал объяснения и не находил.

 

 

- Ксе, - сказал Жень. – Ксе, а поехали в райцентр.

- Зачем? – поморщился Ксе. – Нарвемся еще…

- Не нарвемся, - по обыкновению уверенно заявил божонок. – Там храма нет.

- Как это нет? – удивился жрец. – Тут же такие бои шли, самые места для твоих храмов…

- Тут кумиры стоят, - ответил Жень. – Их еще раньше поставили, просто как памятники, вот храмов и не стали потом много тыкать, и так сеть плотная. А при кумирах жрецов нет. Так что не дрейфь. Ну и в хозяйственный тоже зайдем, баба Эня просила, ей чего-то там надо.

- А тебе-то чего надо? – с интересом спросил Ксе.

Жень прищурил левый глаз, глядя в сторону с видом мужественным и умудренным.

- Мне сначала выше крыши было, - глубокомысленно сказал он. – Ну, того, что мыслями притекало. А теперь я уже привык, и даже не привык, а так… мне это теперь как слону дробина. Я хочу попробовать сеть взять, по-нормальному. По-нормальному, вообще-то, я всю страну возьму когда-нибудь.

- Это понятно, - сказал Ксе. – Но… ты хочешь начать контролировать часть своего культа, так? Это же заметят! Любой вменяемый жрец заметит.

- Вот поэтому я и говорю – ни в какой храм не пойдем, а пойдем к кумиру.

Когда Женю что-то втемяшивалось в башку, спорить с ним было можно, но недолго и безрезультатно.

Поэтому теперь Ксе шел по кривой улочке, стараясь угадать ногой в те места, где под грязью все еще оставался асфальт. Дни укорачивались, и этот уже направился к вечеру, небо постепенно темнело, все оттенки омрачались следом за ним. Хлюпало под ногами; стояла пристойная ноябрьская погода, обещавшая скорые заморозки, снег и декабрь. Дома в этих местах стояли в три и пять этажей, кирпичные, старые, выщербленная и обветренная кладка стен издалека имела ровный, какой-то бархатистый цвет. Настроены здания были плохо, а вернее, вовсе никак не настроены. Ксе думал, что до самого сноса, скорее всего, никто не станет приводить их к гармонии с Матьземлей.

Он удивлялся, что слышит настройку. Он уже понял, что потерял куда меньше, чем боялся – многие из его умений не были специфически шаманскими, относясь к общей контактерской сфере. Состояние стихии самым прямым образом отражается на самочувствии населяющих ее живых существ; нет разницы, кто воспринимает Матьземлю, она открыта для всех. Жрец, если желал, способен был даже причаститься высшему равнодушию богини. Все это Ксе мог себе объяснить, но вот способность слышать настройку всегда казалась ему прерогативой исключительно шаманской. Он хотел спросить у Менгры, слышат ли ее другие жрецы, но каждый раз забывал.

- Вот, - сказал Жень и остановился.

Ксе завертел головой: погрузившись в размышления, он не заметил, как вышел вслед за божонком с улицы на маленькую площадь. Подросток скинул с плеча рюкзак, где лежали прикупленные для Эннеради мелочи, и задрал голову. К серому небу возносился прямой и суровый, неяркого вида обелиск, сложенный из бетонных блоков.

Лиловые сумерки отемняли дома и улицы .Начал накрапывать дождь.

Ксе вздохнул.

- Жень, - сказал он, - ты так и собираешься тут стоять?

- А что?

- Как столб. Слушай, ты есть хочешь?

- В смысле? – уточнил божонок.

- В смысле – пельмени, - фыркнул адепт и указал подбородком: – Вон, пельменная открыта, пошли. Как раз окна сюда выходят.

Спорить Жень не стал; Ксе так и думал – они плутали по городу добрых три часа и все пешком, самого жреца уже грыз волчий голод, и он не сомневался, что инициатива будет встречена согласием. В полутемной обшарпанной закусочной оказалось на удивление чисто; посетителей было немного, и Ксе с Женем устроились у облюбованного окна. На монумент божонок больше не пялился – он уставился на Ксе, но смотрел куда-то сквозь него. Голубые глаза задумчиво туманились за спутанными русыми прядями.

Жрец молчал. Он знал, что через минуту-другую божонок скажет ему – скажет о том, что он заметил здесь, что волнует его и удивляет. Им принесли тарелки, но ни один не принялся за еду.

- Ксе, - наконец, сказал Жень шепотом. – Ксе, слушай, что это за фигня?

Тот прикрыл глаза и машинально нащупал под одеждой пристегнутый к боку ритуальный нож.

- Не знаю, - ответил так же тихо.

Чтобы почувствовать течение энергии внутри сети культа, не требовалось даже смотреть на тонкий мир – оно ощущалось как свет, ветер или давление; нож Ксе был частью сети и чутко отзывался на все ее колебания.

Жень назвал нож «антенной»; ритуальный клинок притягивал все неосознанные мыслежертвы, совершенные вокруг, те мысли, которые за тысячи лет создали душу Женя и его культ. Такой же антенной был обелиск-кумир, но он, стоящий здесь десятки лет и открытый всем взглядам, концентрировал в себе куда больше энергии, чем личный клинок жреца. Здесь находилась узловая точка; очень слабая, маленькая, но все-таки узловая. От нее шли каналы к более мощным центрам, накопленное отправлялось по цепи дальше, звено за звеном, чтобы завершить путь в главном храме и достаться, наконец, божеству. Сейчас божество находилось рядом, кумир должен был временно стать основным – пусть не для всей страны, но по крайней мере для всей области – и отдать силы непосредственно Женю.

Этого не происходило.

Ксе сосредоточенно разглядывал стол – разводы «под мрамор» на пластмассовой белесой столешнице, солонка, салфетница, пельмени в тарелке.

…Обелиск никоим образом не имел собственной воли. Он был только механизмом, работавшим в тонком мире, но он словно игнорировал маленького бога, пересылая, как прежде, накопленные силы дальше, к храмам больших городов и главному храму… как будто истинный бог войны находился там, на месте, и принимал жертвы.

- Это что за фигня?! – едва слышно, с предельным изумлением повторил Жень. Пальцы его судорожно впились в край непокрытого стола.

- Не знаю, - честно сказал Ксе. – Но мне это не нравится.

- А уж мне-то как не нравится! – прошипел Жень, сверкая глазами.

Ксе вздохнул.

- Давай есть, - сказал он. – Потом подумаем.

 

 

- Это все верховный, - злобно цедил подросток, орудуя ложкой. – Он, сука, хитрый! Ну да, подыхать-то не хочется, они там какую-то хрень придумали…

- Тише, - урезонивал его Ксе, - тише. Услышат же.

- Ну и плевать! – повысил голос Жень, и Ксе понял, что он действительно выбит из колеи – обычно бог войны куда лучше себя контролировал.

- Успокойся, - сказал жрец. – Тут надо понять, что случилось. А через крик точно ничего не поймешь.

- Блин, Ксе! – Жень даже ложку бросил от огорчения. – Ты не понимаешь! Ты… ты же человек, ты всегда был… тем, каких много. У кого много… блин, у тебя всегда были варианты. Пойти туда, не пойти сюда, сделать или не сделать, стать тем или этим, а потом передумать. А у меня нет вариантов! Я… блин, как Лья сказал – отвлеченное понятие. У меня нет больше ничего. А если и этого не станет? Что они там придумали?!

У мальчишки слезы на глаза наворачивались, и сердце Ксе заныло.

- Тшшш, - он понизил голос до шепота. – Разберемся. Главное, что мы сейчас узнали, а не позже. Я Деду позвоню – он обещал, что поможет, если беда. Дед теть-Шуре позвонит, а она все выяснит. Ну, спокойно, держи себя в руках, солдат…

Жень хлюпнул носом.

- Ксе, - с благодарностью сказал он. – Ты извини. Ты самый лучший.

Жрец утомленно вздохнул, прикрыл глаза и улыбнулся с ободрением.

- Ладно тебе.

А после, доев обед и ожидая счета, бывший шаман Ксе по смутному наитию обратился не к сети культа, а к великой стихийной богине. Он не мог теперь просить ее и не услышал бы ее просьбы, но всеобъемлющие чувства и смутные мысли Матьземли открывались ему почти так же ясно, как прежде.

Теперь она не боялась.

Она помнила, что так уже было – здесь, в этих местах или чуть к северу, неважно, все это уже было, это знакомо, и нет страха… только страдание. Чужая, непонятная сила причиняла боль великой богине, вымывала ее стихийную плоть, как отмывают из песка золото, а потом уносила куда-то последние крупинки. Углублялась язва, прожигая Матьземлю насквозь, а невидимая кислота разъедала края. Тоньше и тоньше становилось громадное мыслящее тело, и скоро должно было случиться… скоро – закончиться…

Ксе невольно облизал пересохшие губы.

«Дед позвонит теть-Шуре, - подумал он. – А я – Данилю».

 

 

Там, где прежде стоял второй стол, предназначенный для совещаний, теперь лежала подушка. Громадная, алого бархата, с золотыми кистями, вид она имела без преувеличения президентский и вполне соответствовала роли. На ней, опустив на лапы тяжелую, крупную, как котел, голову, дремал огромный кобель.

Павел Валентинович сидел за своим, единственным теперь в кабинете, столом и смотрел на собаку. Пальцы его, сложенные домиком, дрожали, то и дело соскальзывали друг с друга, но никто этого не видел – других людей в кабинете не было, а с появлением собаки отказались работать камеры наблюдения.

Павел Валентинович звонил знакомому кинологу, одному из лучших в Европе, пересылал фотографии. После долгих размышлений кинолог сказал: «Кане-корсо», добавив что-то про чудовищную мутацию и несчастную судьбу животного; потом он вслух подумал насчет перспектив подобной породы, отметил великолепие экстерьера, спросил о других щенках помета и возможности вязки… Павел Валентинович немедленно, очень вежливо, посредством крайне туманных выражений прервал разговор. «Это не мутация, - возразил он мысленно, - это чудовище». Он и сам видел, что собака похожа на корсо. Кобель был – только и всего – вдвое крупнее, чем предписывали стандарты этой не самой мелкой породы; откровенно говоря, Павел Валентинович никогда прежде не видывал таких громадных собак.

И еще: насколько он знал, шерсти корсо не свойственен огненно-алый цвет.

Впервые за многие годы эмоции брали верх над разумом. Близость собаки казалась непереносимой, она заставляла усомниться в верности принятого решения, и головокружительный блеск разработанного Павлом Валентиновичем плана превращался в труху, потому что никакая должность, никакие деньги, самая жизнь и та не стоила этого – восьми часов в день рядом с Псом Преисподней.

Пять дней в неделю.

Впервые за сорок лет Павел Валентинович не задерживался на работе.

…Это было одно из условий, на которых ему вручили не имеющую аналогов экспериментальную систему, и поначалу оно показалось Павлу Валентиновичу наименее значимым. Пес должен жить в его кабинете? Что же, его не нужно ни кормить, ни выводить на прогулку, отчего не выделить угол для вечно дремлющей разумной программы, которая так выручит организацию… Пытка длилась третью неделю – нервы сдавали. Теперь он больше всего думал об этом условии и находил его самым трудным, практически невыполнимым.

Верховный жрец бога войны, замминистра обороны П.В. Ивантеев был человек необычайно жестокий и совершенно аморальный, но назвать его плебеем и хамом не смог бы даже заклятый враг. Сопровождая Александра Александровича Воинова на пути в святилище, он всегда испытывал глубочайшую неловкость от того, что рассчитанный на прямое попадание атомной бомбы подземный бункер, замаскированный сверху лесным массивом, называется храмом; ведь храм – это нечто прекрасное и доступное мирянам… Он с огромным удовольствием запер бы в бункере проклятого кобеля, тот ему соответствовал, этого просто требовали соображения безопасности! но разработчик поставил условия – личный кабинет верховного жреца и личное его присутствие… Павел Валентинович приближался к отчаянию. Он мало-помалу утрачивал уверенность в себе, собранность, остроту мысли, он плохо спал и срывался на домашних. Он всегда гордился своей выдержкой, несокрушимой крепостью психики, и сознание подступающей слабости было еще болезненнее, чем ужас.

Он все понимал. У него были другие выходы, целых два выхода – пенсия с лишением жреческого ножа и смерть от руки разъяренного мальчишки. Павел Валентинович любил и ценил жизнь, контактерский свой дар любил и ценил еще больше, выходы его не устраивали. Он нашел третье решение и долгое время был этим горд.

…Рыжий корсо поднял голову и повел из стороны в сторону налитыми кровью глазами.

Жрец содрогнулся.

Все это оказалось для него слишком. Павел Валентинович никогда не испытывал почтения к богам, хотя, безусловно, уважал Александра Александровича лично; стоя перед алтарем, он полагал себя кем-то вроде лаборанта, запускающего реакции, и все же возносить моления псу… в этом было что-то от кощунства.

Нет, не так.

Это было унизительно.

Теперь-то верховный жрец сполна оценил чудовищную иронию Лаунхоффера. Возложение на алтарь родной дочери Воинова, которое Ивантеев находил способом радикально повысить эффективность культа, было грязным преступлением; они по заслугам лишились своего бога – и теперь должны молиться собаке.

Павел Валентинович склонялся к мысли, что принять заслуженную смерть от руки Жени Воинова – разумней, нежели продолжать сотрудничество с МГИТТ; кроме того, это этично, полезно для кармы, для следующей инкарнации…

Но поднялся и сел на подушке кошмарный пес; многозначительным напоминанием блеснули на его шее, в огненной красно-золотой шерсти, заклепки ошейника. К ошейнику всегда можно пристегнуть поводок, и даже глупцу понятно, чьи руки его возьмут…

«Как я мог недооценить этого человека?» - недоумевал жрец. Он слишком привык, что есть люди, облеченные властью, и люди, занимающиеся наукой; эти множества крайне редко пересекаются, и на академического ученого, лабораторного червя, он имеет право смотреть со снисхождением. Возможности профессора МГИТТ, конечно, поразили его, но испытал тогда Павел Валентинович лишь удовлетворение с оттенком патриотической гордости за отечественную науку. Он, посоветовавшись с Оноприенко, решил лично посетить Эрика Юрьевича и обратиться к нему с просьбой. Чем дольше Ивантеев думал об Охотнике, тем сильнее разгоралась в нем алчность; наделенный сознанием поисковик Лаунхоффера решил все проблемы с отслеживанием объекта на местности, и нетрудно было прийти к выводу, что система захвата поможет ЗАО «Вечный Огонь» выйти из сложной ситуации с блеском.

Оноприенко, с самого начала занимавшийся этим делом, теперь лежал в больнице – что-то с нервами…

- Не пытайтесь меня уговаривать, - сказал профессор и раздавил бычок в пепельнице. Павел Валентинович уже понял, что господин Лаунхоффер крайне много мнит о себе и действительно не питает уважения к авторитетам. Впрочем, удивляло не это, удивляла его невосприимчивость к техникам убеждения, которыми жрец владел виртуозно. Профессор казался несокрушимым как скала.

- Тогда, - сказал Павел Валентинович устало, - нельзя ли… Эрик Юрьевич, простите мою невежественность, я не в курсе последних достижений науки. Насколько я знаю, Охотник был сделан вами по матрице Великого Пса?

- Так.

- Нельзя ли написать другую программу по матрице божества? Для нашего культа? Даже частичное восстановление функций стало бы практически спасением…

Лаунхоффер покосился куда-то вбок, размышляя, а потом глаза его азартно сверкнули. Павлу Валентиновичу был знаком этот наивный энтузиазм: в беседах с творческими людьми он означал, что за проект можно предлагать значительно меньший гонорар, потому что сама по себе работа будет им в радость. Здесь о гонораре речи не шло, но Ивантеев все равно внутренне усмехнулся – ничто не нарушало его картины мира.

- Это любопытная задача, - сказал Эрик Юрьевич. – Я над ней подумаю.

Верховный жрец прощался с улыбкой.

…С беспрецедентно сложной и вдобавок крайне опасной системой требовалось обращаться с предельной осторожностью. Жесткая операция, то есть принесение физической жертвы, могла иметь самые неожиданные последствия. Из соображений безопасности Лаунхоффер рекомендовал воздержаться даже от возжиганий огня, хотя теоретически программа способна была принять все, в том числе кровь. Но даже с помощью одних только мыслежертв и ритуалов оказалось возможным восстановить энергообращение в системе культа, отдельные малозатратные запросы пошли в работу, первые из них уже были успешно завершены…

«Да, это не Великий Пес, - подумал Павел Валентинович, и пальцы его судорожно стиснули узел галстука. – Это хуже…»

- Я выдаю вам альфа-версию, - небрежно сказал профессор, дымя сигаретой. – Она функциональна менее чем наполовину. Рабочим названием пока будет «Боец».

Павел Валентинович сидел и смотрел, как программа, поскуливая, чешет за ухом задней лапой, ложится, с хлюпаньем облизывает нос, грызет суставы лап. Он пришел на работу в девять утра, точно по часам, и целый час неподвижно просидел на месте, ожидая визита другого… другой программы. Это тоже было требование безопасности: Боец не рассчитывался на работу с пользователями, большая часть его блоков находилась в спящем режиме, и требовался регулярный контроль, чтобы исключить ошибки и внутренние конфликты.

- Добрый день, Павел Валентинович, - сказал под потолком мягкий голос, похожий на шелест ветра в листве. – Как вы себя чувствуете?

Жрец вздрогнул. Дверь кабинета и прежде, и теперь оставалась неподвижной.

- С… спасибо, превосходно! – с преувеличенной бодростью ответил он и сам удивился: он отнюдь не собирался так зычно рапортовать.

- Я рад, - напевно шепнул голос. – Простите, что вхожу без предупреждения.

- Все в порядке. Я ждал вас, - выдавил Ивантеев. Он не был вполне уверен, что хочет сказать именно это.

- Хорошо, - одобрил Координатор. – Могу ли я начинать?

- Конечно, - ответил такой же шелестящий голос в глотке верховного жреца, и Павел Валентинович выкатил глаза, невольно потянувшись пальцами к шее.

- Не волнуйтесь, - нашептывал Координатор ему в уши, - это часть моей работы. Я должен проверить ваше состояние. Вам приходится взаимодействовать с Бойцом. Он весьма опасное существо. Необходимо исключить побочные эффекты. Это ради вашего блага, Павел Валентинович.

- Спасибо…

- Я рекомендую вам обратиться к психоневрологу…

Жрец слабо подергивался в кресле – все волосы на теле вставали дыбом: голос программы казался необыкновенно приятным, почти физически сладким, точно по коже тек мед.

- Он назначит вам травяные настои. Они очень полезны, Павел Валентинович…

Боец с подвыванием зевнул, поднялся и слез с подушки. Глаза собаки печально и обиженно уставились на Координатора, который заботливо склонялся к обомлевшему иерарху.

- А тебе следует гордиться, - сказал призрак рыжему кобелю. – Ты первым из нас проходишь тестирование в обстановке, максимально приближенной к реальности.

Корсо безнадежно вздохнул.

Ему было скучно.

…Ястреб вернулся в частотный диапазон беседы с человеком и продолжил работу. Нервы Ивантеева были напряжены до предела, успокаивался он медленно и никак не хотел полностью доверить свою волю Координатору. Более плотного и мягкого взаимодействия можно было бы добиться с помощью Адаптера, программы-совы, специально предназначенной для операций с человеческой психикой, но задача не предполагала мягкости, а объект ее не заслуживал. Координатору было дозволено применять силу.

Плечи Павла Валентиновича спазматически напряглись.

- Кроме того, я рекомендую незамедлительно провести инспекцию в районе… - тень наплывала и окутывала, туманила голову, это было как сон в состоянии крайней усталости, когда не понимаешь, кто ты и где ты, - отправьте запрос в Главное Управление…

Засветился экран компьютера, поднялись руки – чужие, незнакомые, послушные кому-то другому. Опустились на клавиши.

Кане-корсо, поняв, что от него ястребу ничего не потребуется, вернулся на свое ложе и с шумным вздохом вытянулся поперек.

Павел Валентинович опоздал умереть.

 

 

Ксе сидел на плоской крышке сундука, привалившись спиной к стене, и разглядывал потолок. Там было на что поглядеть – по доскам вился сложный спиральный орнамент в четырех цветах; ритм его завораживал. Символика орнамента принадлежала Деве Дня Леннаради, владычице дождя и вёдра, шакти Ансэндара. Бывший громовержец не любил бывать здесь, а когда появлялся, неизменно сутулился и смотрел в пол; неведомо, в чью голову пришла мысль об устроении этой залы, мемориала в память о богах, павших на войне, но странная то была голова. Ксе уже знал, что атрибутику погибших культов стфари сохранили во время бегства не только ради светлой памяти – это были не вещи, а своего рода записывающие устройства, пустые скорлупы функций-без-личностей. Беря в руки лук Андры лу-Менгры, стфари точно надевал обличье бога-стрелка, обретая тем самым часть его силы. Зала была не кладбищем, а арсеналом, но впечатление все же производила гнетущее. Лишнюю минуту здесь провести не хотелось.

Менгра молчал, темным колоссом возвышаясь за деревянным креслом, в котором, сжавшись и потупившись, замер беловолосый Ансэндар. Рука жреца лежала на резной спинке, но смотрел он в окно – вниз, во двор: комната находилась под самой крышей.

Ксе перевел взгляд на свои руки.

Он не носил орденских жреческих колец, их и Менгра не носил – это была не продиктованная законами тонкого мира необходимость, а людской, чисто русский обычай, случайно родившийся в Питере в начале девяностых и  с тех пор распространившийся по стране. Ксе узнал об этом, гуляя по тематическим порталам антропогенников в Сети.

В тот вечер, когда стал Мастером.

То есть вчера.

- Судя по всему, - наконец, нарушил молчание Ансэндар, - это… повторяется.

- Я вижу, - хмуро сказал Менгра. – Ты звонил Данилю, Ксе?

- Пять раз, - ответил тот. – Он не берет трубку.

- Что это значит?

- Не знаю. Может быть, случайность. – Ксе подавил вздох. Он до сих пор не восстановил интуицию в полном объеме и оттого порой чувствовал себя больным и недееспособным. Неведение изматывало. В иной день шестое чувство успокоило бы его – подсказав, что всемогущий аспирант просто занят, или хотя бы окончательно лишив надежды, если Сергиевский больше не хотел себе лишних проблем… сейчас приходилось гадать и мучиться.

Жень спал. Второй нож дался ему не в пример легче первого, но все равно вымотал подростка до полуобморока. Впрочем, сюда его бы так и так не позвали.

Разговор был серьезный.

Встревоженный рассказом Ксе, Ансэндар долго вслушивался в течения тонкого плана; на этот раз давление шло не из этой вероятностной вселенной, из другой – из родного мира стфари… узнав об этом, Менгра-Ргет закрыл глаза и долго сидел в неподвижности. Ксе ни о чем не спрашивал – он знал достаточно, чтобы догадаться. Позже по обрывочным репликам стфари он понял, что догадался верно.

Стихия все эти годы оставалась истонченной, а теперь снова начала таять. То, что смог сделать Ансэндар, сможет повторить Энгу.

- Зачем? – безнадежно спросил Менгра. – Зачем им это? Мы ушли. Мы отдали им землю, что им еще надо?

- Мы не отдали землю, - сказал Анса, - мы ее оставили. Она осталась ничьей. Когда по лесу пускают пал, лес умирает, но земля становится плодородной от пепла. А мы забрали лес с собой, вместе с корнями, ручьями, почвой. Оставили им голый камень.

- Почему ты не сказал мне этого раньше?

- Я и сейчас не уверен, что это именно так. Такого раньше не делалось. Но думаю, что голая земля… неприветлива. Здесь возникла аномалия – почему бы не возникнуть и там чему-то подобному?

- А что им было нужно? – спросил Ксе. – Земля?

Менгра скривил рот.

- Нефть, - сказал он. – Золото. Руды. Земли Стфари похожи на Россию. Там, у нас, не успели еще так присосаться к нефти, как в вашем мире, но дело к тому идет, и нкераиз в нем первые.

- А теперь, выходит… - вздохнул Анса.

- Теперь, выходит, им нужен наш пепел, - закончил вождь-кузнец и отошел от окна. – Хотел бы я знать, что подумает об этом ваша власть…

Ксе даже вообразить не мог. Потом поразмыслил – и понял, что вполне может. Вся эта история с параллельными мирами с точки зрения официальных органов выглядела сущей фантасмагорией. Опыта обращения с фантасмагориями никто не имел, принимать оперативные решения было некому. Если взглянуть на ситуацию здраво, становилось ясно, что со стфари решили поступить в соответствии с древней национальной традицией – положиться на авось и на то, что все как-нибудь само собой утрясется. В этом было рациональное зерно. Внутренние проблемы стфари никого не интересовали, за помощью они не обращались; для властей же «идеальные иммигранты» создавали куда меньше проблем, чем обычные, явившиеся через границу между странами, а не между мирами.

До сих пор.

Вторжение и война между пришлецами на мирной, обжитой территории страны…

Конечно, техника у нкераиз допотопная по сравнению с вооружениями двадцать первого века, но пойдут в эту атаку лучшие, закаленные в боях части, а кому придется противостоять им? Землепашцам стфари, которых осталось тридцать тысяч из полумиллиона, и немного отыщется среди них боеспособных мужчин… или русским солдатам, которые даже не могут рассчитывать на покровительство своего бога?

И будет горячая точка, возникшая из ниоткуда – среди России, в трех сотнях километров от столицы.

Собирался в груди холодный свинец, отягощал сердце, сдавливал легкие; Ксе был человек штатский, он понимал, насколько представления его наивны, но ждать здесь чего-то хорошего уж точно было верхом наивности. Что решат генералы? Сбросить бомбы? Выдвинуть танки? Блюсти нейтралитет, наблюдая, как чужие народы истребляют друг друга? А что взбредет в голову нкераиз, жрецы которых держат на цепи обезумевшего от наркотика Энгу? Люди накопили большой опыт по части войн в физическом мире, но что произойдет в тонком? «Здесь Лья не поможет, - подумал Ксе; дикая усмешка против воли кривила рот, - здесь кто-то покомпетентней нужен… да ведь ни один начальник и не поверит в такое, если предупреждать! Один Даниль поверит. Может, профессора его что-то поймут? Хотя бы только поймут, не сделают!.. Даниль, мать твою, возьми трубку!» Не тратя слов на извинения, жрец-мастер вытащил мобильник и, ожесточенно давя на клавиши, вызвал телефон Сергиевского.

- Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Ксе поежился: между лопаток выступил холодный пот. Раньше были долгие гудки. Хоть что-то изменилось – это обнадеживало, несмотря на отсутствие связи…

- Нет? – буркнул Менгра, прекрасно все понимая.

- Нет.

Ксе первым делом спросил у него, как можно восстановить циркуляцию энергии в сети культа при отсутствии ведущего элемента – куда могут течь жертвы, если нет божества. Менгра-Ргет размышлял недолго: отрезал «понятия не имею!» и стал мрачен как туча. Стфари рассчитывали на Женя – на того Женя, каким он должен был стать, заняв свое место. Теперь божонок сам не был уверен, что так уж на этом месте необходим, и надежды беженцев таяли. Истончались стихии, шли нкераиз, которые самим появлением своим превратят странноватый мирный народ в источник бед для приютившей его земли… Ксе был бы рад не взваливать на плечи вождя лишних проблем, но больше ни к кому обратиться не мог.

- Я всю жизнь жрец, - сказал Менгра. – И с Ансой… он мне вдобавок просто друг. Я знаю все. О таком я ничего не знаю. У вас научились перемогать природу. Может, и здесь как-то… перемогли.

Ксе опустил глаза.

 

 

- Ну что, - вполголоса сказал Жень, высунувшись из-под одеяла, - что говорят? Драться будут?

Ксе, зарывшийся в сундук со своими вещами, поднял голову.

- То есть – драться? – переспросил он.

- С нкераиз, - подросток сел на матраце.

- Откуда ты знаешь? – слабо удивился Ксе.

Уголки губ Женя чуть приподнялись.

- Извини, - сказал он.

- За что?

- Что я разрешения не попросил.

- На что? – недоумевал Ксе.

Бог хихикнул.

- Ты же мастер теперь, забыл? Мой мастер, принятый. Я твоими глазами смотреть могу…

- Тьфу! – только и сказал Ксе. – Жень, это, между прочим, некрасиво. Все равно что под дверью подслушивать.

- Я же извинился, - Жень наивно захлопал голубыми глазами. – Ну прости, пожалуйста, я больше не буду. Я теперь всегда спрашивать буду.

- Вредина, - отвечал Ксе. Потом подошел и сел на край матраца, поинтересовавшись уже с улыбкой: - Значит, хорошо прошло?

Жень улыбнулся, подобрал ноги, уселся по-турецки; глаза его солнечно заискрились.

- А то! Лучше некуда, - с жаром ответил он. – Ксе, у нас все получится! Ксе, я ведь взял сеть! от Москвы до Питера взял.

- Псих! – перепугался Ксе. – Засекут же!

- Нет, - уверенно и жестко ответил Жень. – Я по этому… фальшивому культу до самого главного храма все отсмотрел.

- И что? – от волнения жрец-мастер даже подался вперед.

- Я не знаю, что они там измыслили, - с нехорошей усмешкой сказал подросток. – Но эта штука ни с кем и никак не взаимодействует. Просто стоит и тупо силу качает. Как физраствор вместо крови. Жрецы с ним не контактируют, поэтому засечь меня не смогут, даже если я впятеро больше территории возьму… - Жень опустил ресницы, подергал русую прядь над ухом и негромко закончил: - Оно неживое, Ксе. Совсем неживое.

Ксе помолчал. Вспоминалось по этому поводу только одно.

- Хренов Даниль, - сказал жрец. – Ну что ему стоит трубку взять…

Жень засопел и моргнул.

- Ксе, - сказал он, - слушай, а…

Чего-то подобного жрец-мастер ожидал; не сказать, чтобы загодя готовился, но Ансэндар еще несколько недель назад посоветовал ему быть осторожнее. Жень хотел своему жрецу только добра, он просто был по-детски нетерпелив. «Ты легко принял инициацию адепта, потому что перед этим долго и тесно общался с Женем и беспокоился о нем, - сказал Анса. – Но в нормальных условиях путь неофита занимает несколько лет. Ты прекрасно знаешь, как долго готовят шаманов, Ксе. Жрец, начав в шестнадцать, мастером становится не ранее чем к сорока годам, а Жень, кажется, намерен возвести тебя в этот ранг чуть ли не завтра. Я его понимаю. Силы возвращаются, как это говорится – раззудись, плечо, размахнись, рука… Но для тебя это может быть опасно. Пожалуйста, осторожнее».

- Я бы мог эту штуку просто выдавить из сети, - сказал божонок. – И тогда уже все, полный порядок.

Он широко улыбнулся, но в глазах бродил тревожный блеск.

Ксе посерьезнел.

- Тебе для этого что-то нужно, верно? – спросил он почти укоризненно.

- Ну…

- Жень, вчера. Только вчера.

- Ксе…

- Я по-твоему что, железный?

Жень шумно выдохнул и потупился, начав рисовать пальцем узоры по одеялу.

- Это же не только для меня, - сказал он. – Это для всех. Для стфари – тоже. Я все понимаю, не дурак. Я так гоню не потому, что у меня шило в заднице. Я же слышал, о чем вы говорили. Нкераиз эти… кто знает, когда они придут? А у них бог войны на человеческой крови сидит, знаешь, какая фигня? Ты думаешь, Анса с ним справится? Ага, щас. Он хороший, но он, во-первых, к войне отношения не имеет, а во-вторых, ему вообще хреново, и очень давно.

- Почему?

- Потому что он последний из пантеона, - Жень быстро поднял глаза и снова уставился в пол. – Сам представь, как это сладко… И потому что функцию поменял. Я когда его увидел, долго фигел, потому что понять не мог, за что он отвечает. У нас-то сейчас все знают, отчего молния бывает, а у стфари еще образования обязательного не было, так и вышло – отвлеченное понятие, необъяснимые причины… Ну вот. А потом, после перехода, получилось, что он – надежда. А он и сам только надеяться может. И еще фигня эта с ассимиляцией. У нас-то народ может просто раствориться, и ничего, а у них не так. Он говорил, если б стфари могли нормально ассимилироваться с его смертью, он бы лучше умер… потому что последним остаться – это ж лучше не жить…

Ксе молчал.

- Такая хрень, - продолжал божонок. – А теперь придут нкераиз, и вся надежда накроется. Им же не надо всех стфари поубивать. Им только Ансу убить надо, а остальное само собой. И чего? Я один защитить могу. Смогу. Когда культ возьму. А время, скажешь, есть, да?

Жрец опустил голову.

- А сейчас, - сказал Жень, - у меня шакти нет. Это значит – меня сдерживать некому. Я развинченный, Ксе. И людей у меня больше. Я ихнего Энгу порву на британский флаг. Вот удивятся-то…

«Уй-ё, - думал Ксе. – А ведь кругом прав. Ну пусть не сегодня, это уж совсем сумасшествие, но неделя, другая, и мне нужно будет решаться. Насколько быстро истончается стихия? Когда случится разрыв? Когда он случится, уже поздно будет. Да почему ж все так складывается – хуже некуда?! Что у меня с кармой? Надо было Даниля спросить. Блин! Все в Даниля упирается. Тут и интуиции никакой не надо… когда ж она восстановится только…»

- Ксе, - тихонько окликнул Жень. – Ты о чем думаешь?

- О книге Гиннеса, - невесело усмехнулся тот.

Подросток вытаращился.

- Я, наверное, стану самым молодым верховным жрецом в истории, - вздохнул Ксе. – Пошли, что ли, обедать, боже…

 

 

Паника пришла и ушла, оставив только палящее напряжение нервов, стальной внутренний звон, готовый стать решением и поступком. Времени было больше, чем показалось сперва; стихии действительно истончались от неведомой язвы, но слишком могучи и велики были они, древние, рожденные в незапамятные времена, чтобы распасться вмиг. То, что жило миллиард лет, не могло растаять и за года, не то что за дни.

Даже дети в огромных домах стфари смеялись реже; лица стариков уходили в морщины, женщины словно выцветали, казались больными, и черная забота омрачала лица. Ксе только сейчас обратил внимание, насколько мало осталось у стфари взрослых мужчин.

Как-то на лестнице жрец-мастер столкнулся с Иллиради, дочерью вождя, которую про себя прозвал «принцессой». Девушка ойкнула, а потом отпрянула к стене и умоляюще вскинула брови, сложив руки на груди в замочек. Она выглядела и трогательно, и странно – напоминала хорошую актрису из фильма про старину; современные девушки двигались не так и совсем не так смотрели на мужчин. Когда она разъезжала на велосипеде, это как-то терялось – все же принцессы обычно не крутят педали, да и одевалась она в местной манере. Сейчас на Иллиради был национальный костюм, который необыкновенно ее красил.

- Ксе, - шепотом сказала она и добавила что-то на стфарилени. Потом сконфузилась, заметив удивленный взгляд Ксе, и перевела: - Скажите, пожалуйста, нам помогут? Простите, папа мне запретил у вас спрашивать, я не должна, но мне так страшно, я не знаю, у кого еще спросить… Папа ничего не говорит.

Ксе подавил вздох. Посмотрел вниз, на площадку: лестницы у стфари были крутые, как трапы на кораблях.

- Помогут, - сказал он, наконец, избегая взгляда Илли. – Обязательно.

«Только не знаю, кто», - добавил он про себя для очистки совести, хотя надежды таяли вместе с плотью стихий.

Ксе долго пытался дозвониться Сергиевскому и пришел к выводу, что тот либо вынес его в игнор-лист, либо поменял номер. Попытка найти по базе его домашний телефон не увенчалась успехом – похоже, Даниль квартиру снимал. Лейнид тоже не помог, кажется, он успел с Сергиевским разругаться, и довольно грубо сказал Ксе, что о местонахождении этого идиота представления не имеет. Кто-то из доверенных Менгра-Ргета ездил в МГИТТ, но там все обернулось странно, и даже сам Менгра не понял объяснений; во всяком случае, войти за ограду просители не смогли.

- У нас нет выбора, - сказал Ксе через неделю.

Жень взбудораженно привстал, стараясь не улыбаться. Ансэндар, бледнея, опустил глаза, и в груди у Ксе нехорошо заныло. «Он предупреждал меня о ранге мастера, - подумал жрец, успокаивая себя. – Но ведь все обошлось. Я прекрасно себя чувствую, и Жень говорит, что получилось отлично. Конечно, верховный – это звучит громко, но, в сущности, какая разница…»

- Подожди еще, - ответил Менгра; это был не совет, а приказ. – Ты и так двадцать лет уложил в две недели.

- Сам удивляюсь, - развел руками жрец-мастер. – Но я в порядке.

- Мне нужно выдавить эту штуку, - раздувая ноздри, прошипел Жень. – Вот как хотите. И вообще! – он обвел собравшихся ярко горящим взглядом, - никто не знает, когда границу прорвет. Всем все ясно? Или объяснить?

- Жень, - Ксе едва заметно поморщился.

- Завтра, - сказал Менгра, тяжело опустившись на стул. – Завтра.

 

 

День был солнечный и морозный; свежее утро проглядывало за белизной облачных рушников, побледневшее декабрьское солнце сверкало на стеклах, клало на пол светлые квадраты. Менгра сидел в тени и сам казался огромной плечистой тенью. Ансэндар стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел вдаль – так, будто видел неуклонно тающую преграду. Возможно, он действительно видел. Ксе прислушивался к себе и чувствовал, что сердце его беспокойно, но беспокоился жрец не за себя – за Матьземлю, за богов и людей, за тех, кому выпало столкнуться с небывалой угрозой, которой не отыскивалось объяснения.

Жень смотрел на своего жреца – расширенными глазами, завороженно, почти молитвенно, и это забавляло, потому что, вроде бы, должно было быть ровно наоборот. В руках божонка тускло поблескивал нож – третий по счету.

Ксе не знал, как должен выглядеть ритуал, проводимый по всем правилам. Наверняка величественной церемонией, с шествиями и факелами, с произнесением клятв и принесением жертв… а может, и нет, может, новый верховный жрец всего лишь подписывал пакет документов – в торжественной обстановке и паркеровской золотой ручкой… В этом случае официальную часть инициации Ксе так и так еще предстояло пройти. Договор с богом не отменяет договора с людьми.

Ксе расстегнул рубашку и закрыл глаза.

- Давай, - тихо сказал он.

И божонок ударил – стремительно, почти без замаха, движением мастера боя, умеющего профессионально работать с ножом. Узкий клинок по крестовину вошел между ребрами.

Жрец-мастер принял сан верховного иерарха культа; нож растворился, перейдя в тонкую форму.

…через секунду после того, как, пропоров кожу и плоть Ксе, пронзил его сердце.

Чудес не бывает.

 

 

Тело верховного жреца осело на пол.

День разгорался за чисто промытыми стеклами, заливал солнечным молоком выпавший снег, и в светлом празднестве наступившей зимы растворялись вещи и лица; золотые блики прыгали на инкрустациях, тепло светилось резное дерево, ярче становились краски ковров. В нагретом воздухе комнаты застыли крохотные пылинки, окованные тишиной, и как будто все вокруг замерло, когда сын и шаман Матьземли вернулся к ней после недолгой разлуки.

- Вот и все, - вполголоса, невероятно спокойно сказал Менгра-Ргет. – Вот и все…

Ансэндар вздохнул.

Жень стоял, одеревенев от ужаса, с полуоткрытым ртом, и безумными глазами смотрел на свои руки. Он забыл дышать, ярко-голубая аура его прекратила пульсацию – остановился мятежный вихрь, заледенев среди тихого тепла смерти.

- Нет, – прошептал, наконец, божонок, и крикнул, срывая голос: - Нет! Ни за что!

- Так оно и случается, - заключил Менгра. Лицо его оставалось неподвижным и совершенно бесстрастным. Ансэндар закрыл глаза и прислонился виском к стене; бледные тонкие пальцы чуть плотнее стиснули ткань куртки, но ни единая черта на лице бога не дрогнула.

- Нет… - всхлипнул Жень и упал на колени.

Он приник к телу, и Анса тревожно подался вперед, но божонок не пытался перелить в мертвеца свои силы, электрическим разрядом встряхнуть не успевшие умереть нервы или совершить еще какое-нибудь сумасбродство.

Жень вытащил у Ксе мобильник.

- Даниль!! – до боли зажмурившись, взмолился мальчишка, впиваясь пальцами в ворс ковра, - Даниль, пожалуйста, возьми трубку!

 

 

12.

 

- О боже! – сонно сказал Даниль. – Я тебе что, золотая рыбка?

На том конце канала залепетали что-то совершенно неразборчивое и нелепое, но определенно испуганное и умоляющее. Аспирант тяжко вздохнул, чувствуя себя Атлантом, подпирающим небосвод, и раздраженно сказал:

- Горит, что ли? Сейчас приду, ждите.

Потом отключил связь, бросил мобильник на тумбочку и сполз глубже в тепло кровати, сладко зевая. Потянулся, закинув руки за голову, поймал последний миг сонной неги и выбрался из-под одеяла, бормоча:

- Ну не придурки? Придурки. Опять за ними кто-нибудь гонится, а я разруливай… Где мои часы? Где вообще какие-нибудь часы? Ёлы-палы, сколько ж на автоответчике-то висит…

- Не суетись, оглашенный, - с низким грудным смешком сказала женщина. – Штаны надень.

Сергиевский, эротично покачиваясь, оборотился.

- Р-римма… - хрипло пропел он, раздувая ноздри и туманя глаза, - р-рыжая р-роза…

Он и не мечтал о такой удаче, какая его последнюю неделю преследовала. Даниль пришел к выводу, что определенно сделал что-то очень хорошее, раз карма удружила ему такой приятной насыщенностью бытия. Одно то, что Лаунхоффер не убил его за попытку влезть в свои файлы, уже стоило целой жизни, потраченной на благие дела, а тут еще и Римма… Красавица всегда держала себя неприступно; Сергиевский и не пытался ловить рыбку в ее пруду, предвидя печальный неуспех этой затеи. Он встретил Римму совершенно случайно: заняв последний столик в любимом ресторанчике, Даниль наслаждался легким коктейлем и легким злорадством, когда завидел в числе ожидавших места рыжую диву в роскошном пончо. Сергиевский не преминул пригласить даму к себе, и сам не заметил, как оказался у нее дома.

Неделя промелькнула как сон. Погруженный в клубнику со сливками Даниль забыл мобильник на рабочем столе и заметил это только вчера. К Нике он забредал всего пару раз на полчаса – когда интуиция сообщала, что хочешь – не хочешь, но клиент пришел, вытерпел уговоры и готов подставить лоб под печать. Сергиевский в такие минуты как никогда остро чувствовал, сколько удобств приносит контактерский дар и способность передвигаться через совмещение точек. Во второй раз он вообще явился на работу в манере порноактера – плащ на голое тело и домашние тапочки.

Даниль был циник.

Но и в романтике толк он знал – а потому, любуясь прекрасными персями Риммы, вытащил через точки громадный букет пышных роз, темных, как риммины соски. Букет свалился на разметанную постель, явив великолепный художественный кадр. Секунду назад розы стояли в воде, холодные капли упали на горячую со сна кожу дивы, и Римма, сердито наморщившись, скинула цветы на пол.

- Хватит мне тут Джима Керри изображать, - фыркнула она, вытягиваясь поверх скомканных простыней. - Даниль Всемогущий… лучше иди-ка сюда, вот так… да… ох!..

«Подождут!» - небрежно решил Даниль, устремляясь на страстный зов.

 

 

Не то чтобы судьба шамана с его психованным божеством Даниля совершенно перестала тревожить; будь это так, он очень быстро забыл бы о них вовсе, и уж тем более не стал утруждаться, являясь куда-то решать чужие проблемы. Кроме того, намереваясь помогать Женю и Ксе, Даниль рисковал снова сцепиться с креатурами Лаунхоффера, и то, что он всерьез собирался пойти на такое, значило очень и очень много. Срываться по первому зову было не в характере Сергиевского; пожалуй, так он отреагировал бы лишь на личную просьбу Алисы Викторовны, а всевозможные боги, шаманы и иномирные пришельцы подобными привилегиями в его сердце не обладали.

Впрочем, Даниль постарался не слишком тянуть. Он успел доставить удовольствие даме, принять душ и напиться кофе с тостами всего за какой-то час или полтора. Настроение у Сергиевского улучшилось, раздражение ушло; совмещая точки, он находился в превосходном расположении духа и был готов совершить невозможное. Аспирант шагнул с ламината Риммы на оструганные доски дома стфари…

И замер с открытым ртом.

Божонок, сидевший на полу рядом с телом, поднял безумные покрасневшие глаза; щеки его были мокрыми от слез, но распахнутые зрачки были сухими, лихорадочно-черными.

- Здравствуй, Даниль… - уронил Менгра. – Не думал, что…

Он оборвал фразу; Сергиевский так и не узнал, о чем не думал кузнец, он его и вовсе не слышал, потому что, проследовав за направлением взгляда Женя, обернулся и увидел Ксе.

- Опаньки… - ошарашенно прошептал аспирант.

Тот стоял, никого не видя, и, казалось, слабо пошатывался, не в силах решить – то ли сохранять в посмертии форму утраченного тела, то ли успокоиться и забыть о нем. Душа Ксе несла на себе отпечатки странных повреждений, Даниль не знал, что могло стать их причиной, но все же с облегчением понял, что они поверхностны и не затрагивают основные органы.

А потом он понял, что Ксе мертв.

Осознание этого как-то запоздало – в первый миг профессионал взял в Даниле верх над человеком. Кармахирург принялся за визуальную диагностику тонкого тела умершего, не подумав о живых, раздавленных горем. Даниль поёжился; он почти ужаснулся себе, снова вспомнив, что не хотел становиться Ящером, но вслед за этим цепочка рассуждений извернулась змеей, и от обыкновений Эрика Юрьевича скользнула в неожиданную сторону, подарив аспиранту мысль – светлую, злую и дерзкую.

Раздумывать было некогда.

Лицо Даниля озарилось странным весельем.

Он выпрямился, сунул руки в карманы и приказал:

- Назад!

Жень вздрогнул, непонимающе захлопав ресницами. Менгра уставился на Даниля почти с ужасом.

Аспирант не первый раз видел души, только что покинувшие тела. Промежуточные смерти – это величайшие потрясения, которые испытывает человек, но психологический механизм шока действует одинаково и у живых, и у мертвых. Смена режима существования затормаживает мышление, выключает большую часть структур памяти; поведение недавно умершего жестко детерминировано и диктуется своеобразными инстинктами тонкого тела. Сейчас Ксе должен был привыкать к новому образу – амебовидной форме свободной души, но что-то его не устраивало. Снова и снова душа пыталась принять старую форму.

Он помнил.

И не хотел уходить.

- Ксе, - властно сказал Даниль, - вернись.

Менгра-Ргет медленно поднялся со стула; Сергиевский не обернулся.

- Он мертв! – сказал Менгра яростно. – Он уже час как мертв!

Аспирант глянул на него через плечо, и стфари отшатнулся, спав с лица.

- Ящер может, - со страшной усмешкой ответил Даниль, - а я почему не могу?

 

 

Он сосредоточился и начал раскрывать свои энергетические центры; в действительности Сергиевский не предполагал, что для операции потребуется много силы – пересоздание плоти для него было вполне рядовым действием, заменять органы тонкого тела здесь не требовалось, а восстановление нитей сцепки – занятие скучное и муторное, но совсем не трудное. Он не знал только одного – как развернуть вспять субъективное время души, преодолеть ее инстинкты и уверить, что брошенное тело пригодно для жизни.

Идей на этот счет не имелось.

То есть имелась – одна; но такая, что ее и идеей-то считать было стыдно.

- Назад! – рявкнул Даниль.

Лицо Ксе четче обрисовалось из смутных колеблющихся теней; он смотрел тихим удивленным взглядом.

Обычный человек ничего не понял бы и не услышал, но Ксе был тренированный контактер, он сохранял остатки сознания; к ним-то и обращался Даниль, не убедить надеясь душу, оглоушенную недавней смертью, а попросту – напугать.

- Я сказал – назад!

Он не считал и не сравнивал, но концентрация его энергии сейчас была вполне сравнима с лаунхофферской, накал силы преодолевал границу между тонким и плотным планом, и смутная, размытая светом фигура Даниля жутко сверкала. Ксе сейчас должен был видеть только «светлый тоннель»; но по этому тоннелю навстречу ему двигалось нечто ужасное.

Даниль сделал шаг вперед.

И Ксе отступил.

Шаг за шагом он отступал, страшась надвигающегося ослепительного сияния, которое палило глаза, наваливалось мучительным жаром на беспомощную душу, лишенную защиты грубого тела, вынуждая искать убежища, любого убежища, где угодно и как угодно, и в поврежденном теле он искал бы его, но за полтора часа оно утратило всякую возможность поддержания жизни, отличной от жизни пожирателей мертвой плоти…

 

 

Руководитель практики матерщинник Гена всякий раз выходил из себя и начинал страшно ругаться, когда подопечные студенты пытались, проделывая какие-либо манипуляции в тонком плане, помогать себе движениями физического тела. Скорость прохождения сигнала в нервной системе намного ниже, чем в энергопроводящей структуре души, и разнообразные магические пассы элементарно тормозят дело. «Не дышать, не моргать, пальцами не шевелить!» - истошно орал Гена и матерился так, что девушки краснели и плакали.

Даниль не краснел и не плакал, поэтому Гена однажды был вынужден дать ему пинка. Помавания руками в воздухе смотрелись так красиво, что Сергиевский ничего не мог с собой поделать.

…Он все-таки шевельнул пальцами, когда одним махом, сосканировав остаточную физиологическую память Ксе, пересоздал тело нетронутым и живым. И собственным глазам не поверил, увидев, как незримый жилец немедля, с радостью и облегчением возвращается в знакомую плоть…

Так просто.

Так удивительно и торжественно просто.

 

 

Д.И. Сергиевский, будущее светило науки, кармахирург-стажер, аспирант, в одних трусах валялся на разложенном диване в позе морской звезды и разглядывал потолок. По светлым обоям тянулись вверх едва приметные тростниковые стебли. Столы и полки покрывал слой пыли, скопившейся за время хозяйского загула, и перед тем, как со вздохом растянуться на диване, Даниль добрых полчаса рисовал по ней пальцем.

«Я это сделал, - в который раз подумал он, улыбаясь; плотно закрыл глаза и снова открыл, словно от этого что-то вокруг должно было перемениться. – Я сделал. Я крут как Лаунхоффер, в натуре…»

В понедельник прекрасная Римма должна была нести руководительнице материалы для диплома, поэтому в пятницу она волевым усилием прогнала любовника и засела за работу. Субботним утром Данилю было решительно нечего делать, кроме как проникаться сознанием своего величия, чем он с удовольствием и занимался.

«Анька такого не может, - сказал он себе, млея. – Потому и молится на Ящера. А я вот могу».

Перед глазами, как въяве, снова предстали пораженные лица стфари и истерически смеющийся Жень. «Я так и думал! – заявлял божонок, шмыгая носом и растирая ладонью уголки глаз. – Ты же Пса прогнал! Блин, Даниль, почему ты трубку не брал, раньше?!.» Аспиранту не очень хотелось отчитываться, к тому же он вспомнил, как после инцидента в отделе мониторинга собирался сам звонить Ксе – и все вылетело из головы из-за умопомрачительных титек рыжей… впрочем, после содеянного Даниль считал себя вправе и вовсе не отвечать на неудобные вопросы.

- Не части, - величественно распорядился он, и бог послушно умолк.

Теперь Даниль испытывал слабые угрызения совести от сознания, что на тему его почти уникального опыта следует написать статью по реаниматологии – а лень. «В прямом смысле реанимация, - усмехнулся он. – Возвращение анимы…» Поработал он тогда все же серьезно, легко и просто отнюдь не было; треклятые нити сцепки Сергиевский протягивал часа три, а потом еще пришлось перелопачивать память и восстанавливать функции ауры. Ауралогию Даниль в свое время бесстыдно прогулял всю целиком и сдал чудом – два вопроса списал, а про третий Ворона забыла. Теперь-то аспирант искренне сокрушался о прежней безалаберности; был момент, когда он чуть не запорол все дело, перепутав сопрягающиеся тяжи. В операционной, среди профессионалов, такие фокусы могли бы стоить ему лицензии… но творить чудеса можно и по-дилетантски.

Даниль хихикнул и через точки вытащил с кухни яблоко.

По крайней мере, он помнил, что после операции на тонком теле, в отличие от операции на физическом, пострадавшего ни в коем случае нельзя оставлять в покое. Хотя бы пару часов не давать спать, вынуждать как-то реагировать на окружающее: вслушиваться в разговоры, отвечать на вопросы, описывать предметы и события, на худой конец – читать вслух. Нормальное функционирование души в сцепке с телом быстрее всего восстанавливается тогда, когда оба задействованы; кроме того, это лучшее средство профилактики патологий.

Все это пришлось как нельзя кстати: Даниль совмещал полезное с приятным, неторопливо выведывая у Ксе новости.

Шаман… то есть жрец поверг его в изрядный шок, сообщив о перемене своего амплуа. Счастливый Жень вертелся вокруг них, как щенок возле хозяев, и на тот же манер заглядывал в глаза.

- Жень, не мельтеши, - укоризненно сказал верховный жрец, и тот мигом плюхнулся на пол у постели Ксе, замер, точно аршин проглотив, даже моргнуть боясь.

- Да ладно! – весело вступился Даниль. – Тебе сейчас все равно полезно наблюдать какую-нибудь кипучую деятельность. Вот он и… того: кипит и деет.

Ксе засмеялся – и болезненно поморщился, дотронувшись до виска.

«Косорукий идиот, - обозвал себя Даниль, выправляя неплотно подсоединенную нить. – Сила есть – уметь не надо…» Он старательно загонял поглубже постыдную радость от того, что никто не может оценить качество его работы, но та все равно вылезала и стыдила еще горше.

…Блаженно закрыв глаза, Даниль с хрустом грыз яблоко. Неприглядные подробности в памяти поблекли, а гордость осталась: пускай он забил сваю микроскопом – но ведь забил же!

Кое-какие загадки разъяснились. Сергиевский понял, что его научный руководитель по неизвестной причине все же пошел навстречу жрецам Женя, впавшим у мальчишки в немилость. «Я так и знал! – ожесточенно мотнул головой божонок. – Так и знал, что это программа. Она неживая, Даниль, жуткая и противная. Но теперь у меня Ксе есть! Я ее… пинком в сторону моря!» Ксе урезонивал бога, готового немедля ринуться в драку, а Сергиевский думал о разных вещах. Во-первых, он слегка завидовал Ксе: гвозди бы делать из этих людей. Меньше месяца как сменивший контактерскую специализацию, несколько часов назад умерший, бестолково и непрофессионально воскрешенный, только что принявший сан верховного жреца, парень вел себя спокойно, ровно и рассудительно, как всегда. Словно сплошная череда потрясений была для него не более чем естественным течением жизни, и он чувствовал себя в своей тарелке. Жень когда-то, наверное, почуял это в шамане, оттого и пристал к нему как банный лист…

Во-вторых, Даниль гадал, что произойдет, когда Жень действительно схлестнется с креатурой Лаунхоффера. Сергиевский точно знал, что место божонка занял не Великий Пес, а какая-то другая, специализированная программа: Охотник был сделан по стихийной матрице, культ же войны – антропогенный. Аспирант вспоминал оброненные Геной слова о боевой системе Ящера, и было ему до крайности неуютно – функция-то подходила… Бог войны не боится драк, у него карма такая, но исход столкновения отнюдь не ясен. Данилю не хотелось лишать Женя его несокрушимой уверенности в себе, поэтому он ничего не говорил, но в случае пари, не размышляя, поставил бы на креатуру. Он хорошо помнил, что вытворял Координатор над великими стихийными божествами, а ведь ястреб не более чем структура управления, что же представляет собой функциональный аналог бога войны? Такую силу силой не превозмочь…

«А вот не буду вмешиваться, - тоскливо подумал он. – Не буду, и все. Хочет драться – пусть дерется… если уж жрецы с Ящером сумели договориться, значит, люди они совсем страшные, лучше с ними не связываться. Но что же это такое, в конце концов?»

В-третьих, Даниль думал о программе, которая стартовала на отметке в тридцать семь процентов.

И ничего придумать не мог.

 

 

День понедельник выдался, как водится, тяжелым: работать пришлось аж два раза. Выглядел Даниль невыспавшимся, и Ника ему завидовал, не зная, что завидовать уже нечему: Римме, похоже, аспирант уже надоел, последний телефонный разговор протек весьма холодно. «Трахнула и выгнала», - печально подумал Сергиевский, недобрым словом помянул феминисток, самыми ярыми из которых были не боящиеся старости кармамедички, после чего переформулировал постулат на «трахнул и ушел», успокоился и направил мысли в научное русло.

Что-то не давало ему пойти к ректору и без обиняков спросить насчет загадочной программы. Чем больше Даниль размышлял, тем больше ему не нравилась эта идея. Скорее всего, Ларионов о программе не знает; скорее всего, он задаст Лаунхофферу прямой вопрос, а то и вовсе попытается устроить Ящеру нагоняй; тот подобного не потерпит, и распря между Ла-Ла усугубится катастрофически. Кроме того, несложно представить, как отнесется Эрик Юрьевич к человеку, который сначала пробирается в закрытые зоны, а потом доносит начальству об увиденном. Одно дело любопытство и придуманный Вороной «научный склад ума», но стукачество…

Можно было спросить у Вороны, но Даниль окончательно перестал понимать, в каких она отношениях с Ящером. То есть понятно, как относится к ней Лаунхоффер, но что думает сама Алиса Викторовна – суть тайна, покрытая мраком. Сергиевскому с большим опозданием открылось, что милая попрыгунья Ворона отнюдь не так проста, как кажется. Одно она забывает, другое – прекрасно помнит; всем знакома ее манера щебетать и ужасаться, но мало кто слышал, как Воронецкая заговаривает по-иному – ясно и властно; если она и уступает Ящеру в силе и мастерстве, то ненамного, а разгадать ее мысли, кажется, еще сложнее, чем мысли Лаунхоффера… «Молодо-зелено, - подумал Даниль и сам на себя глянул со снисходительной усмешкой. – Стал бы Ящер музыкой рисовать обыкновенную тетку…»

Оставался Гена; к Гене Даниль и направился.

 

 

Вваливаться в кабинет руководителя практики через точки Сергиевский не рискнул, не столько из сугубой вежливости, сколько из-за того, что от забавника Гены можно было ожидать какой-нибудь шутки, смешной ему одному. Выставляться посмешищем Даниль не хотел, и потому степенно поворачивал из холла на лестницу, когда услышал парой пролетов выше знакомый голос.

Сергиевский, как раз погруженный в нелестные размышления насчет обладателя голоса, втянул голову в плечи и осуществил желание, всегда в нем подспудно дремавшее: хорем юркнув вперед, спрятался от Лаунхоффера под лестницей.

Надвинулись и минули неторопливые шаги.

Ящер совершенно драконьим голосом объяснял кому-то, что штандартенфюрер, несомненно, тоже был неплохим таксидермистом, но это уже непринципиально, так как Кристобаль Хозевич все равно успел раньше.

Кому все это говорилось, Даниль не видел, но заподозрил, что знает, по какому поводу. «Анька все-таки написала свою статью, - хихикая в кулак, подумал он. – Конечно, времени же много прошло… наверняка и тиснуть успела. Точно. Теперь Ящер доволен, думает, Ларионову свинью подложил. Ректор – стержень!.. А Кристобаль Хозевич был человек замечательный, но абсолютно бессердечный. И ставил эксперименты на своих лаборантах. А у Ящера нет лаборантов, поэтому он экспериментирует на ком ни попадя…» Продолжая вспоминать любимых Лаунхоффером фантастов, Даниль выбрался из убежища и отправился своим путем.

- Как это – нет лаборантов? – удивился Гена, помешивая чай пластмассовой ложечкой. Он был ярый водохлеб и держал в кабинете чайник, чтобы не таскать каждый раз кипяток через точки – так и ошпариться недолго. – Как это – нет, йоптыть?

- То есть? – не понял Даниль.

- На кой мне, скажи пожалуйста, лаборант? – философски вопросил Гена. – Вот вроде тебя: ленивый разгильдяйственный тип.

- Спасибо.

- Правду говорить легко и приятно, - покивал Гена. – Но тем не менее, зачем оно надо, если для этой цели всегда можно написать программу? Тут уж теория, практика, как хочешь, а во всем мире в институтах тонкого тела лаборанты у дельных спецов искусственные. Хочешь, свою покажу?

- Э-э, - только и успел сказать Даниль, когда Гена с шиком прищелкнул пальцами, и посреди кабинета оказалась загорелая мелированная красотка в мини-бикини...

...которая немедля схватила со стола какую-то папку и немилосердно, без малейшего почтения стала охаживать ею создателя. Гена уронил на колени стакан с горячим чаем и заорал как резаный. Он спасался от лаборантки, а Даниль хрюкал, стонал, булькал и сползал на пол от смеха, думая, что злой шутник Гена совершенно не боится сам оказаться посмешищем, и это в нем подкупает.

- Чтоб тебя! – яростно сказала красотка, устав буянить. – Только что ведь отпустил, сказал, все на сегодня! Я только кремом намазалась!

- Ну сорри, бэби, прости подлеца, - взмолился Гена, жалобно моргая. – Больше не буду.

- Тьфу! – передернула плечами мелированная и с достоинством растаяла в воздухе.

- Гы-ы! – радовался Даниль, чувствуя себя питекантропом.

А потом помрачнел.

- Ты чего это? – удивился Гена, наливая новый стакан взамен выплеснутого.

- У некоторых, - сказал Сергиевский со вздохом, - тоже есть чувство юмора. Но оно совсем другое…

- Да почему же? – оптимистично спросил Гена и уселся в кресло, грея ладони о стакан. – Придумал чудовище и радуешься как дитя – это у нас общее. Скажешь, Эльдрат не чудовище? Стерва та еще. В свое время Анатольич, йопт, обещал лично убить тяпкой того, кто расскажет Эрику про Ктулху. Боялся, что сотворит. Это ж международный скандал!..

Даниль аж подавился:

- И…

Гена расхохотался.

- Да скучно ж это, - сказал он, - чего там интересного. Есть идейки и побогаче. Я вообще вчера пришел к нему, статью одну обсудить хотел… потом валерьянку пил! Не вру!

«Соврет, - понял Даниль, но только ухмыльнулся, отправляясь наливать себе чашку: от вида Гены, тетешкавшегося с чаем, пересохло во рту. – Пускай, а я потом спрошу – навравшись, чего-нибудь толковое скажет». Гена был, конечно, профи и спец, но болтун страшеннейший. Если задавать ему вопрос в лоб, потом минут десять приходилось выслушивать различные соображения, философствования и просто чушь, которую тот находил забавной. Если события не торопить, Гена рассказывал истории позанятней, а выговорившись, мог действительно дать внятный ответ.

- Прихожу это я, - вещал он, развалившись в кресле и поигрывая чаем в стакане, - а Лаунхоффер сидит, йопт, довольный, будто косячок забил, и улыбается. А перед ним – такое! Такое! блин...  во сне увидишь – не проснешься. Я говорю – ой, что это? Он этак щурится на свой лад и спрашивает: «Нравится?» Я, признаюсь, присел слегка, но отвечаю твердо: «Хорош!» А он умиленно так: «Красавец!» Я так бочком-бочком обошел и спрашиваю деликатно: «А что это он у тебя такой неласковый?» Ящер прямо расцвел: «Весь в меня», - говорит. Тут я ему и говорю: «Эрик Юрьевич, скажите пожалуйста, где вы такую траву берете?» Но это я из вежливости говорю, потому что тут не трава, тут явно что-то потяжелей в организм положить надо было. Он и отвечает: «Где брал, там больше нет»…

«Да он никак про боевую систему, - заподозрил Даниль. – Но… функциональный аналог бога войны, пусть даже усиленный – чего там пугаться? Врет, и даже не смешно».

- И что это было? – скептически усмехнулся аспирант.

- Да почем я знаю? – отмахнулся Гена. – Произведение искусства, йопт. И… того, в общем.

- Чего?

- Ну… - Гена призадумался и скорчил неописуемую рожу, - как по-твоему, что родится от ящера и вороны?

Даниль икнул от неожиданности, а потом рассмеялся.

- Крылатое, - сказал он, - чешуйчатое. Вестимо, дракончик.

- Ну и то.

- Так ты ж вроде говорил – он генезисом сансары занимается, тонкое тело хомо сапиенс искусственным образом создать хочет…

- А он многозадачный, - ухмылялся Гена. – Впрочем, если хочешь знать мое мнение – человека создать нельзя. Люди заводятся сами. Как плесень.

 

 

Смеркалось.

Под темно-сиреневым куполом небосвода, заполненным тишиной, тускло блеснула молния – первая из многих; она истаяла, но беззвучия вечера не нарушил гром – ему неоткуда было взяться, на небе не было туч… вспышка повторилась, на этот раз ярче и продолжительней, и ровный ковер снега отразил ее свет.

Потом все стихло.

В огромном уснувшем доме, который, точно айсберг над океанской гладью, плыл над заснеженным полем, у все еще светлого окна сидел неприметной внешности молодой мужчина. Лицо его было спокойным и мирным, и даже узкий темный кинжал, который он почему-то держал за лезвие, казался в его руках не оружием, а всего лишь красивой вещицей наподобие веера или статуэтки.

Он осторожно, без звука опустил нож на стол, и светловолосый подросток, замерший на полу у его ног, поднял голову.

Мужчина, покопавшись в карманах, достал коробок спичек и зажег одну. Аккуратно держа ее за самый конец, он сидел, пристально глядя на крохотный язычок пламени, и обонял чистый запах горящего дерева; спичка горела долго. Мальчик смотрел на огонь; глаза его странно, не по-людски  фосфоресцировали, в глубине расширенных зрачков плясали отражения пламени – и померкли, когда лазурное сияние их затмило.

Спичка погасла.

За сотни километров от погруженного в сновидения дома, в темном кабинете роскошного офисного здания, расположенного в центре столицы, подняла голову громадная рыжая собака. Кроваво-алая муть заплескалась в глазах кане-корсо, тяжелая голова мотнулась, широкий язык прошелся по морде. Собака поднялась и села на своей бархатной подушке; отблески потустороннего огня заполняли пустой кабинет, золото-багровая шерсть вздыбилась и казалась уже не шерстью вовсе, но пылающим пламенем, окутавшим пса. Кобель припал на передние лапы и вздернул губу, грозя невидимому противнику, эхо громового рыка затрепетало в могучей груди.

Но внезапно пес повернул голову, успокаиваясь, точно услышав властный хозяйский оклик. Глаза его стали яснее, а потом собака без заминки прыгнула прямо в облицованную деревянными панелями стену.

И растаяла в ней.

В подвале флигеля МГИТТ, в комнате с пустыми стеллажами и выключенными компьютерами забил крыльями ворон. Снялся с края пыльного монитора, каркнул и посреди комнаты исчез, оставив ее без присмотра: дела его здесь были завершены.

Белая кошка, сидевшая на столе в лаборатории, повела ушами и стала вылизываться.

Над неоновыми огнями вывесок, над озаренными автострадами, над подсвеченными шпилями сталинских высоток и башнями небоскребов парил ястреб.

 

 

- Ну молодец, - с усмешкой сказал Даниль, отпивая из чашки, и небрежно продолжил. – Слушай, Гена…

- Ого! – вдруг сказал Гена и глянул в сторону.

- Что? – машинально спросил Даниль, хотя и сам почувствовал в тот же миг.

- Как стихию-то тряхнуло, - пробормотал руководитель практики. – Мать моя женщина честная… Слушай, Дань, - сказал он, непривычно посерьезнев, - рад был тебя видеть, честно, потом еще как-нибудь пару тем перетрем. А сейчас мне к Анатольичу завалиться надо.

- А что случилось? – встревожился аспирант; мысли и опасения сменялись бешеным калейдоскопом. Где-то далеко – но все же недостаточно далеко отсюда – великие стихийные божества сотряс страшный удар; волна от него все еще катилась по Матьземле, заставляя богиню вздыбливаться и кричать, точно отведавшая кнута лошадь. Даниль немедленно вспомнил Женя и Ксе, аномалию, нкераиз, эксперименты Ящера и перепугался всерьез.

Гена молчал, глядя в окно так, будто что-то мог в нем увидеть.

- Что случилось? – громче повторил Сергиевский, поднимаясь со стула. – Слушай, может, мне с тобой тоже к ректору? Как-никак…

Раскосые темные глаза Гены сузились, лицо его стало жестким и непроницаемым, как у древнего восточного воина.

- Иди домой, - сухо сказал он; это звучало почти приказом. – Надо будет – позовем.

- Ген…

- Данька, я не шучу.

Даниль заморгал, отступая. Мрачный Гена – это было что-то ужасающе неправильное и пугало больше, чем проблемы со стихийными божествами.

- Гена… - начал Сергиевский, понимая, что в ближайшее время расспрашивать его по поводу загадочных программ не сможет, а эксперименты Ящера к происходящему могут иметь отношение самое прямое, - а…

- Я тороплюсь, - отрезал Гена почти зло. – Закрой кабинет, ключи на столе.

И ушел через точки.

Даниль выругался и упал на стул.

Он знал, что однажды интуиция его подведет, и следовало ожидать, что подведет она, по закону подлости, в самый неподходящий момент, но что этот момент окажется настолько неподходящим… Исходя из логики и опыта, аспирант решил сначала дать Гене наболтаться, а потом уже перейти к важным вещам – и вот, пожалуйста, случилось непонятно что, главный практик института рванул разбираться, и ни спросить, ни предупредить Даниль не успел… Сергиевский почувствовал себя беспомощным и разозлился.

Три вещи всегда действовали на него благотворно – страх, шок и злость. Страх перед Ящером заставлял его совершенствоваться; шок заставлял забыть о страхе, смелый от неожиданности Даниль разгонял адский зверинец и реанимировал мертвых… а перед злостью отступали и страх, и шок. Ленивый Даниль злился крайне редко, но способен был в этом состоянии, кажется, на все.

Мир не сошелся клином на Гене.

Был еще один человек, который мог рассказать о программах Лаунхоффера. Отправляться домой и сидеть там тихо Сергиевский точно не собирался; он намерен был любой ценой выяснить, что происходит, а потому достал мобильник, вызвал адресную книгу и почти успел позвонить Ане Эрдманн.

Он едва не выронил телефон, когда тот взорвался звонком у него в руке. Подлая интуиция снова включилась, мурашки ссыпались по спине, уведомляя об исключительной важности связи. Сергиевский готов был увидеть на экране фамилию Ящера, но вышло проще.

Аннаэр позвонила первой.

- Даниль, - сказала она так тихо, что он с трудом различил слова, - мне нужно с тобой поговорить. Это важно. Ты можешь сейчас прийти к крыльцу клиники?

Даниль медленно вдохнул и выдохнул, успокаивая не вовремя и помимо воли разыгравшиеся нервы.

- Могу, - ответил он сухо и сумрачно. – Сейчас.

 

 

Мрачная Девочка ждала его у дверей клиники. Уже почти стемнело, но огни фонарей отражались в чистоте свежего снега, и слабое свечение подымалось к небу от замерзшей земли. Аннаэр не следовала институтской моде на летнюю одежду зимой, на ней были теплые сапоги, украшенная тесьмой дубленка и пуховый оренбургский платок вместо шарфа и шапки.

- Здравствуй, - сказал Даниль.

- Добрый вечер.

Эрдманн говорила как-то невнятно, не глядя в глаза, и Сергиевский заподозрил неладное.

- Что-то случилось?

Аня быстро глянула на него.

- Я должна была раньше поговорить, - сказала она. – Просто очень много работы было. И статья еще эта…

- Так в чем дело? – почти грубо спросил Даниль.

- Эрик Юрьевич мне рассказал.

«Опаньки, - обалдело подумал Даниль. – О чем?»

- Даниль, - теперь Аннаэр смотрела на него прямо и пристально, почти сверлила взглядом. – Пожалуйста, не вмешивайся.

- Во что?

- Ни во что. Сейчас… происходит много важных событий. Но они не должны касаться тех, кого… не должны.

- Это как? – жестко поинтересовался аспирант. Кто-то, помнится, уже просил его не вмешиваться, и кажется, это был Координатор.

- У Эрика Юрьевича много сложных разработок, - холодно сказала Аня; тон Даниля не понравился ей. – Он проводит опасные эксперименты. Некоторые из них завершаются неудачно.

- Вот, значит, как? – Даниль выпрямился, нехорошо искривив губы.

- Не перебивай, - сказала Аня таким голосом, что усмешка пропала с его лица. – Эрик Юрьевич несет полную ответственность за то, что делает. И если опыт заканчивается плохо, если его последствия могут быть опасными, он исправляет свои ошибки! – голос ее зазвенел, - понимаешь? На свете очень мало людей, которые могут Эрику Юрьевичу помешать, но так уж вышло, что ты один из них. Если ты вмешаешься, ты можешь все испортить.

На скулах Даниля заиграли желваки.

- То есть, - сказал он, - Лаунхоффер где-то ошибся. То есть теперь он что-то исправляет.

- Да, - почти беззвучно выдохнула Аннаэр. – И не мешай ему. Вот так.

«Знаю я методы Эрика Юрьевича, - безмолвно сказал Даниль, отведя взгляд; устремленные на него глаза Аннаэр казались металлическими, как у программы Варвары Эдуардовны, и видеть это было неприятно. – Диск Це формат комплит… Хрен знает, за кем он отправил своего добермана, но Великий Пес не исправляет. Он уничтожает. Тоже, конечно, способ…» Недавно полыхавшая злость успокаивалась и холодела, стальной стержень вставал внутри. Теперь Даниль точно знал, что если сочтет нужным, то вмешается, и угрозы не остановят.

- Даниль, - напомнила Аня.

- Знаешь, Ань, - сказал Сергиевский подчеркнуто небрежно, сунув руку за сигаретами, - иногда так бывает, что порядочный человек должен помешать. Хоть это и невежливо.

- Дурак, - сказала Эрдманн отстраненно, будто ставила диагноз.

- Уж какой есть. Огоньку не найдется? А, ты ж не куришь…

- Дурак, - повторила Аня тихо и жалко, ссутулившись; на белом платке пушистым венцом замирал снег. – Я же за тебя беспокоюсь…

Даниль оторопел; железная злая решимость поколебалась.

- Аня…

- Он все может, - едва слышно сказала она, подняв бездонные измученные глаза. – Даниль, не надо…

А потом снежный вихрь взметнулся на месте, где она стояла, и засыпал Даниля белой крупой. Другая девушка на месте Эрдманн, наверно, заторопилась бы вдаль по улице, сгорая от стыда за невпопад сказанные слова, Аннаэр же ушла через точки, профессионально затерев за собой шлейф ауры, и куда метнулась она, Даниль не узнал.

 

 

Медленно, медленно роняли снег жемчужно-белые облака; оставляя покой небес, холодные хлопья стекали на крыши и улицы города, заметали пухом пруды и парки, таяли на теплом асфальте, становясь коричневой грязью. Вставшие в многокилометровых пробках автомобили зло перекрикивались, дыша ядом. В Москве был утренний час пик; рабочий день уже начался, но свободнее на дорогах не становилось. Снег в декабре стал неожиданностью для городских служб, уличное движение почти замерло, и не опоздал только тот, кто вовремя спустился в метро.

Павел Валентинович не стал отпускать шофера и сливаться с толпой. Во-первых, у него пошаливало сердце, и он боялся, что в духоте подземки случится приступ, во-вторых, людям его ранга ездить в метро не рекомендовалось, а в-третьих, он был рад хоть как-то сократить рабочий день. В кабинете ждала собака, адский пес Лаунхоффера, и новую встречу с ним Ивантеев готов был оттягивать бесконечно.

На часах было почти двенадцать, когда машина, наконец, затормозила у дверей офиса. Верховный жрец помедлил, едва касаясь пальцами бронзовой ручки, и вошел.

Он мало внимания обращал на тех, кто встречался ему по пути; охранники, девушки на дежурстве, секретари, младший жреческий персонал – все они заслуживали разве отстраненного кивка, да и то в те дни, когда Павел Валентинович был весел и благодушен. Сейчас же с каждым шагом судорожно ёкало сердце, и мутноватый больной взгляд не поднимался от ковровых дорожек. За три недели верховный жрец постарел на двадцать лет.

Он не видел, с какими лицами смотрят ему вслед подчиненные.

Он ничего не чувствовал.

Секретарши не оказалось на месте, но Павел Валентинович ничего о ней не подумал и даже не сделал, как обычно, заметку в памяти по поводу выговора. Он просто толкнул неверной рукой дверь и переступил порог.

Его кресло – высокое, кожаное, как трон возвышавшееся над просторным начальственным столом – было повернуто спинкой. Сил Ивантеева хватило лишь на смутное удивление. Он прикрыл за собой дверь, и в эту минуту кресло развернулось – медленно и картинно, точно в дешевом фильме; Павел Валентинович увидел до боли знакомое лицо.

Золотоволосый подросток в камуфляже, с «Калашниковым» на тощих коленях…

- Ну привет, дядя, - ломающимся голосом сказал он.

Ивантеев не ответил. Он покосился вбок, туда, где раньше стоял стол для совещаний, а теперь лежала бархатная подушка.

…собаки не было, не было собаки, не было, не было, не…

Павел Валентинович перевел взгляд.

- Щенок, - с трудом, но почти любовно выговорил он. – Явился?

- Не хами, дядя, - пацаненок скривил губу. – Узнал?

- Давно не виделись… - прохрипел жрец и беззвучно, жутковато засмеялся. Он знал, что сейчас произойдет, и испытывал невероятное облегчение, почти счастье. Воинов-младший успел вырасти за те месяцы, когда скрывался от них, или, скорее, возмужать; он был красив…

- Простите, - вежливо сказал второй голос, незнакомый, - а вы, собственно, кто?

Павел Валентинович повернул голову.

На подоконнике, над самой подушкой, сидел, обняв колено, невыразительной внешности парень. Он не изъявлял желания слезать с шестка, и под взглядом верховного жреца бога войны даже не шелохнулся. У него было до странности неопределенное выражение лица – не робкое и не наглое, даже не то, которое называется задумчивым, хотя Ивантеев уверенно сказал бы, что парень себе на уме.

- Я? – усмехнулся Павел Валентинович почти дружелюбно. – Я... верховный жрец этого... недоразумения, - и мотнул подбородком в сторону подростка в камуфляже.

- Извините, пожалуйста, - сказал парень на подоконнике, - но, по-видимому, это все-таки я.

- Что?.. – нелепо переспросил Ивантеев.

- Верховный жрец – я.

Высказав это невероятное предположение, парень подумал, покопался за пазухой и извлек на свет ритуальный нож. Тот оказался непривычно красивым – темным, узким, с узорной рукоятью, напоминавшим не финку, как большинство жреческих ножей и собственный клинок Павла Валентиновича, а скорее кортик. Золотоволосый подросток, легкомысленно вертевшийся в кресле, улыбнулся парню как родному, лучезарно и чуть ли не с обожанием.

Павла Валентиновича сотряс дикий гиений хохот.

Он смеялся громко и хрипло, захлебываясь, дрожа, он вцепился скрюченными пальцами в дверь, но не удержался и сполз на пол; упершись на четвереньки, он стоял, кашляя и рыдая от смеха, в глазах мутилось, но в груди становилось все легче, легче, легче, по щекам текли слезы, шею заливал пот, брюки потемнели спереди, он повалился на паркет мешком и, не в силах уже смеяться, корчился, стукая о паркет лысеющей головой. Новый припадок хохота заставил его визжать и скулить, он схватился за край красного шерстяного ковра и попытался завернуться в него.

- Что это с ним? – подозрительно спросил Жень, выбираясь из кресла.

Ксе подумал и сказал:

- Крыша поехала.

Бог подошел вплотную и брезгливо потрогал сумасшедшего носком ботинка. Тот только хрюкнул по-поросячьи, возясь в ковре.

- Ну блин, – сказал Жень разочарованно. – И мстить-то некому… обидно.

- Это карма, Жень, - проговорил Ксе, убирая нож.

- Чья?

- Его. Карма ему отомстила. Что-то такое все равно случилось бы, не в этой жизни, так в следующей.

Ксе подумал и добавил:

- А насчет отомстить... Ты еще ему и поможешь, если убьешь. Меньше искупать придется.

- Да?.. – рассеянно сказал божонок, глядя на Павла Валентиновича; тот успокоился и лежал тихо, завернувшись в ковер.

По головному офису ЗАО «Вечный Огонь» разнесся грохот автоматной очереди.

 

 

…На другом краю города, не просыпаясь, шевельнула ушами белая кошка. Тихо зарычал свернувшийся под столом рыжий кобель кане-корсо, а второй, нечистопородный черный доберман, поднял голову, встретившись глазами с ястребом.

Бледная молния, последние дни вспыхивавшая над полем все чаще, наконец, рассекла мир от земли до неба, и в разломе, между дрожащих, сияющих болезненным светом граней, проглянул иной мир.