И снова о спасении котиков

 

Если по уму рассудить, то самый бесполезный и бестолковый дар — это духовидчество. Хуже того: дар вредный. Бывают дары опасные, бывают — те, что обрекают на опасную работу. Не позавидуешь экзорцистам: мало кто из них своей смертью умирает. Ясновидящим порой такое откроется, что не знаешь, куда бежать, где прятаться. Что уж тут — и нашего брата, боевого некромага, часто хоронят с военным оркестром... Но все мы что-то полезное сделать можем, уж если не себе, так людям.

А духовидцы?

Ну увидит он тень графини какой-нибудь двухсотлетней, жалобы её выслушает, посочувствует, а дальше? Упокоить её духовидец не может. Встретит он русалку больную, у которой реку в бетон забрали, выслушает, пожалеет, а дальше? Реку-то не вернуть. Полтергейста распознает, полюбуется на него, но даже если и поймёт, откуда тот взялся, изгнать его духовидец не в силах.

Спиваются они часто, духовидцы.

А если и не сопьются, плохо живут.

...Эта вот духовидица точно жила плохо. Зато недолго. Я в затылке поскрёб, фотографии на телефоне ещё полистал. Заглянул в старые снимки, на столе рассыпанные — частью полароидные, частью совсем древние, советские... Паспорт покойницы напоследок повертел в руках.

— Скажешь что-нибудь? — спрашивает Витька.

Витька Слободский, как и я, Тёмный колдун. В школе за одной партой сидели. Не раз спина к спине бились против сволоты всякой. Твёрдый человек Витька, верный. Я после девятого класса по магической части пошёл, с уклоном в некромантию, а Витька — тот поступил в школу милиции.

Что хотите думайте, но лучшие опера и следаки получаются из Тёмных.

— Сначала ты мне скажи, — говорю.

Витька головой покачал.

— Муж, — говорит. — Вампир. Судим. Сидел. Два года на «сухой» зоне. УДО. Вернулся, две недели гулял, через две недели — труп жены.

— За что сидел?

— Причинение тяжкого по неосторожности. При донорском кормлении увлёкся. Донор в коме два месяца, выжил.

— Инициировали?

— Нет. Только инвалидность. Вторая группа.

Я посидел, помолчал. Ещё на фотографии глянул. Гадатель из меня никакой, склонностей к ясновидению не отмечено, но готов на деньги спорить, что жена мужу незарегистрированным донором была. Она и в юности на бледную поганку смахивала, но на поздних фотографиях уже будто не человек — тень человека.

— Передачки она ему посылала? На свиданки ездила?

— Как по часам. Но режима не нарушали. Зона «сухая».

«Сухая» — значит, людоедская. Контингент по большей части вампиры и оборотни, но заправляют в «сухих» обычно колдуны — «чёрные трансплантологи» или просто любители жертв порезать. Такие, как этот вампир — без образования, без профессии, голь перекатная — на них пашут и голов не поднимают.

— Витька, — спрашиваю, — а что ты от меня хочешь услышать? Я в вашей работе не разбираюсь. Кажется, что всё ясно. Пил мужик на радостях две недели, а потом жену выпил. Может, не со зла, а спьяну или сдуру. Разницы-то?..

Витька молча кивает и планшет свой мне протягивает. На планшете фото трупа. Не из морга — прямо из квартиры.

Мрак и жмуры!

— Это не он, — говорю.

— Не он.

— Её же ели.

— Ели.

— Витька, чего тебе надо?

— Он сознался.

— Чего?!

— Явился с повинной. Весь в соплях. Ревел как маленький. Сдался. У них трое детей было. Дети пропали.

Я закашлялся. Будто подавился, не знаю, чем.

— Но это же не он, — говорю через силу.

Витька на меня смотрит — и я как в зеркало смотрю. Знакомо мне отражение. Угрюмое, злое, с мерзкой усмешечкой лицо Тёмного, который решил вписаться за справедливость.

— Дело закрыто, — говорит Витька. — Вампира за решётку, детей в розыск и в детдом, если найдут. И всё. А тот, кто её сожрал, — по улицам ходит.

— Витька... Витька! Даже самый тупой Светлый знает, что вампиры пьют, а не едят!

У Слободского желваки на скулах заиграли. Перегибается он ко мне через стол.

— Знает, — шипит мне опер-колдун. — И любой Светлый считает, что такой, как этот Гоша, по улицам ходить не должен. Желательно, не должен жить. Будь он хоть триста раз невиновен, он вампир, он — опасен, он рано или поздно кого-то убьёт. Понимаешь?

Я понимаю.

— Тенишев, — говорит мне Витька ещё тише, — Тенишев, я ведь узнавал. Знаешь, что мне сказали? Что апелляции не будет. Что это дело могут только отправить на доследование, если найдут загрызенных детей. Тогда отцу пожизненное или вышка. И никто, с-суки, никто не сомневается, что это он!.. А что вампиры не едят — это их не волнует, потому что есть чистосердечное. Признание — царица доказательств, слыхал?

— Судья — Светлая?

Витька глаза закрывает. Откидывается на спинку кресла.

Над головой у него часы казённые, простые, чёрно-белые. Показывают половину десятого.

 

 

— Отца их вряд ли удастся вытащить, — не открывая глаз, говорит Витька. Лицо его страшное, чёрно-белое, как те часы. — Но того, кто это сделал, я найду. Надо будет, сам его... закажу. Есть у меня... контакты.

— Погоди, Витька.

Но он меня не слышит. Видно, давно речь готовил и сейчас всю её выговорить должен. Я понимаю. Сижу, жду.

— Дело закрыто, — говорит Витька, — и я не могу официально вызывать некромага. А улик толком нет. Вся надежда — на допрос жертвы. Поэтому я позвонил тебе. Верю, ты поймёшь. Этот... его надо обезвредить.

— Надо, — соглашаюсь. — Что судмед сказал?

— Причина смерти — кровопотеря.

Жмуры и мрак! Ясное дело, Светлая судья заключение дальше и читать не стала.

— А что там с грудной клеткой?

Витька глаза открыл.

— Массивные повреждения, — отвечает без выражения, как по писаному. В потолок смотрит. — Сердце отсутствует. Следы человеческих зубов типичны для изменённых форм человекоядных разновидностей... Проще говоря, Колян, там следы клыкастой челюсти, а они, ты же знаешь, при неполном превращении все одинаковые. В принципе, размер может различаться, но тогда и рост будет различаться сантиметров на тридцать... тупик.

— Сердце, говоришь, отсутствует?

Витька вздыхает. Похоже, не впервые его спрашивают об этом.

— Знаю, о чём ты подумал. Нет, с такими повреждениями на трансплантацию не годится даже с магической поддержкой... Да у этой Вали несчастной ни один орган не годится! Колька, она много лет вампира кормила. Детей от него родила. Передачки ему на зону собирала...

— Так-так. Детям сколько лет было? Как звали? Дары какие? И они двойняшки или тройняшки? Я по фоткам не понял.

Витька у меня свой планшет забрал, стал листать на нём что-то.

— Тройняшки, — говорит. — Через два месяца двенадцать исполнялось.

Я сижу, щетину на подбородке скребу.

— Дары... — бормочет Витька и всё быстрее листает, — дары... а, мрак!

— Двенадцати нет, — напоминаю я, — значит, финального тестирования ещё не было. По первому они, конечно, Тёмные. А по промежуточному?

— А ты почему спрашиваешь?

— Ты ищи, — поторапливаю, — ищи.

Слободский ищет. Пальцы его замирают наконец над планшетом. Он хмурится.

— По промежуточному, — говорит, — все трое — полновесные колдуны.

Сидим, молчим.

— Значит, они не его дети? — предполагаю я без уверенности.

Витька головой качает.

— А это не факт.

Тут он прав. Не факт. Выяснять, какие дары могли и не могли получить дети от такого брака, — так родословную нужно поколения на четыре смотреть. И то: даже в Англии, где родословные на пятьсот лет отслеживают, нет-нет да и мелькнут — то кровь лорда в служанкином потомстве, то кровь кучера в потомстве леди... А в России после всех войн и революций и отслеживать-то нечего, нет архивов. Кто знает? Может, году в девятьсот первом барин из Светлых оборотницу-горничную в углу прижал. А может, в сорок третьем гнал фашистов полковник-колдун, да заночевал в освобождённой деревне, у берегини-доярки...

Ладно, неважно.

Сердце человеческое не только для трансплантации годится. Много есть обрядов... хоть и уголовщина всё это. Но если кто-то из матёрых зэков, воров в законе заказал сердце...

— Где она? В морге? Или похоронили уже?

Вздыхает Витька тяжело, потирает пальцами веки.

— Похоронили. Сейчас, сейчас, кладбище и участок найду... Я тебя прошу, Колян. По старой дружбе.

— Понимаю. Завтра ночью выехать сможешь?

— Смогу.

 

 

Когда мне Серёга на мобильник позвонил, я даже не удивился. Решил, что ему прабабушка номер дала.

Ошибся.

Номер мой, как потом оказалось, Маша-ясновидящая для него высмотрела. Не та ясновидящая Маша, которая снайпер и жена Бори-техномага, а та, которая в кошачьем приюте волонтёрит. Тьфу ты! Сколько я знаю тёток-ясновидящих — все почему-то Марьи.

Я как раз машину на сигнализацию поставил. Ключи от дома по карманам ищу. Зазвонил телефон, я беру, не глядя.

— Здравствуйте, — слышу, — Коля. Вы меня извините, пожалуйста, я понимаю, что для вас это всё глупости. Но вы, пожалуйста, выслушайте. Нам снова ваша помощь нужна.

— Угу.

Кто с диспозицией не знаком, объясняю. Сам я — некромаг, служу в военизированных частях. Специальность моя — упокоение мертвяков немирных, но и ещё кой-чего могу. Серёга — Светлый, из клириков, светлей только ангелы. И не повстречаться бы нам никогда, если бы не прабабушка моя, орденоносная ведьма. Кошек прабабушка любит. Своих не держит, но кошачьему приюту помогает. Через этот приют мы с Серёгой и познакомились.

Выглядит Серёга, прямо скажем, как полудурок. Недостиранный, недостриженный, недокормленный, облезлый весь. Глаза голубые. Вид одухотворённый. Большую часть времени он себя и ведёт соответственно. Но уже доводилось мне наблюдать, что такое клирик, загнанный в угол. И поверьте, не хотел бы я быть ему врагом.

Поэтому стою, мобильник к уху прижав.

...Трепался Серёга долго и много, изложу вкратце.

В приют девы Ульяны, языками зверей и птиц говорящей, подкинули коробку котят. Дело самое обыкновенное. Удивились только девы, что котята уже подрощенные, зрячие. Чаще-то новорождённых выбрасывают. Обсудили это девы и решили, что горе-хозяева котят терпели, пока те сидели в коробке. А как начали они из коробки вылезать да учинять разрушения, так терпение и закончилось.

Матери-кошке, похоже, жилось несладко. Ушного клеща котятам лечили, глистов гоняли, капли в глаза капали — точно подвальная мурка их родила, а не домашняя. Нелли-берегиня думала даже, что котята и вправду подвальные. Но подвальных котят, которые глаза открыли и на своих ногах бегают, не подкидывают уже в приюты — либо себе берут, либо так оставляют.

И тут ясновидящая заявляет: да не котята это вообще!

Кто её слышал, все присели.

О чём там девы ругались, Серёга подробно описывал, а я и запоминать не стал. Короче, поссорились Маша с Ульяной. Маша говорит — это дети человеческие, оборотни, чем-то вполусмерть напуганы, надо их убедить обратно перекинуться. Ульяна отвечает — это я тут говорю языками зверей и птиц! Не мели чепухи, оборотни котьего языка не разумеют.

Стою я, значит, слушаю весь этот бред. Помаленьку дождик накрапывает.

— Так, — говорю наконец. — Серёга! Кончай говорильню! На кой хрен ты мне это втираешь?!

— Коля, помогите, пожалуйста!

Тут уже у меня глаза на лоб полезли.

— Чего?!

В мобильнике шуршит что-то. Угадываю: это клирик мой, значит, дух переводит и сглатывает, прежде чем меня удивить.

— Коля, — говорит он, — вы понимаете, они совершенно точно не звери. Я это чувствую. Я сам пытался с ними поговорить. Но они не хотят обратно в людей. Им людьми было очень плохо и страшно. А в приюте хорошо. Оборотни — они же все Тёмные, когда люди. Вот я и подумал, что если вы с ними поговорите...

— А бабушку мою чего не позвал?

— Я звал!

Ого! Это уже интересно.

— И что?

— Так она кошек любит, — виновато объясняет Серёга. — А людей — не очень. Они и не стали при ней перекидываться. А вы страшный бываете, Коля, вы извините, только, пожалуйста... Я подумал, может, вы поможете? Маша сказала, есть смысл попробовать их напугать. То есть не всерьёз, конечно, чуть-чуть! Маша говорит, их заклинило в звериной форме, потому что в приюте слишком хорошо, но мы ведь не можем сделать так, чтобы не было хорошо! А их не надо силой выгонять из формы, надо просто, как бы это сказать, помочь расклиниться... и они тогда сами, или мы с ними хотя бы поговорить сумеем... Мы пытались ещё что-то придумать, но пока не смогли, извините...

Меня уже смех разбирать начал.

— Ладно, — говорю. — Сейчас приду к вам. Только поужинаю сначала, не обессудь. У вас там аура ваша Светлая подчистую всё выжигает. Только такого праздника мне на голодный желудок не хватало.

— Да, — лепечет Серёга, — да, я понимаю, спасибо вам большое, Коля, мы вас ждать будем...

Хохотнул я и звонок закончил.

День, честно скажу, выдался тяжёлый. Сейчас бы поесть да придавить подушку. Но мне завтра в это время на кладбище ехать, духовидицу несчастную, зверски убитую, поднимать и допрашивать. Дело для меня хоть и привычное, но печальное. Выберусь, решил я, посмотрю на кошек и Серёженьку, хоть посмеюсь.

 

 

Подъезжаю я к дому, нахожу знакомый подъезд. Приют тот на первом этаже, окна во двор, а занавески старые и котами изодранные. Всю квартиру насквозь видно. Так что вижу я, как Серёга со Светлыми девами на кухне чай пьёт. Коты да кошки по ним ходят.

Аура и вправду бьёт наповал. Она и прежде светила мощно, а теперь, похоже, ещё сильней стала. У меня машина запаниковала. Минут пять её успокаивал. Благо, меня-то теперь приютские как друга распознают, а когда я сюда в первый раз вошёл, так чуть не сполз по стеночке. Помнится, бабушке меня чинить пришлось.

В дверь я позвонить не успел, выскочил Серёженька мне навстречу. Сияет, как самовар начищенный.

— Коля! Вы пришли! Я так рад вас видеть.

Ну да, ну да, я тоже рад. Улыбаюсь, киваю. Хватает меня Серёженька за рукав и в комнату тянет.

В комнате коробка с котятами.

Смотрю я на них. «Да, — думаю, — сильно же их пригрело где-то, что они даже здесь из коробки своей не вылезают». Следом за мною и девы в комнату насыпались, глядят на меня как коршунихи, спину взглядами сверлят. Тут наконец Серёженька люстру зажёг.

Присел я на корточки, разглядываю котят.

Напугать, значит, надо? Ну, за этим не заржавеет. Только завелась у меня другая идейка. Сейчас проверю.

Эх, красавцы!

Чудо, что за котята! Все трое — черныши, шкурки — точно угольные, глазищи — фонарики. У одного котёнка на лбу белое пятнышко, у другого — на передней лапе белый носочек. И только третий котёнок чёрен от носа до самых пяток. Сидят трое, хвостами лапы обогнув, смотрят на меня. У двоих глаза зелёные, а у чёрного котёнка — разноцветные, один зелёный, второй оранжевый.

Кажется, всё ясно.

Сижу, смеюсь. Эх, правильно я сделал, что в приют поехал! Будут у меня новости, которые многих порадуют... и не только живых.

Ну, что ж...

— У, — говорю, — мощные скоты!.. Ведьмины котищи! Проглоты мохнопузые! Наглые морды! Задницы ушастые!

Коты на меня с подозрением смотрят. Девы тоже.

А главный из троих, похоже, тот, который чёрный и разноглазый... Беру я его, значит, и от всей души в мордасы целую. И налево, и направо, и в самый нос тоже. Котёнок шипит, лапами размахивает, да только дядю некромага не так просто достать. Встаю я, выпрямляюсь, котёнка держу на вытянутых руках и, значит, ещё раз поцеловать примериваюсь.

Тут-то он и оборотился.

На руках у меня уже не невесомый котёнок, а кто-то существенно потяжелее. И этот кто-то мне пытается ногой под дых попасть. И даже достаёт — не так чтобы сильно, но всё-таки.

— Зря ты это, дядя! — рычит, разными очами сверкая. — Очень зря! — отплёвывается, и рукавом драным морду вытирает отчаянно.

Не морду уже — лицо.

Братья его тем временем по примеру коновода тоже в человеческий образ вернулись. Сидят на полу, в развалившейся коробке, и пялятся на меня как на врага.

Девы разволновались, защебетали, Серёга смеётся, я смеюсь и парня на ноги ставлю.

— Вот, — говорю, — и пугать не пришлось.

...А мальчишки, между прочим, одетые. Шмотьё на них грязное, рваное, сами они замурзанные... да не в том дело. У оборотней с одеждой отношения сложные. Настоящие оборотни перекидываются легко, с младенчества, но только голыми. Превращать одежду в шкуру и шерсть они учатся долго и тяжело, и не всем удаётся научиться. Это превращение — уже не инстинкты врождённые, а элементы настоящей сложной магии.

И такой магии в районных школах не учат.

Простых оборотней учат родители. Порой другие родственники, если дар передался через поколение или больше. Часто из сложной магии они только это и умеют — больше и не тянут, и не надо.

Сильных колдунов учат в университетах. В элитных армейских частях. Кое-каким редким чарам, бывает, и начальники на работе учат, как нас шеф учил.

Кто научил мальчишек?

— Ладно, — говорю, — а ну цыц! Притихли!

Достаю телефон из-за пазухи и номер Витькин набираю.

— Слободский! — говорю, — я знаю, где дети!

— Колян? Что?..

— Нашёл я детей, говорю, всех троих. Живы, кормлены, лечены, обогреты.

— Что?!

— И если какой ублюдок за ними придёт, — прибавляю, — то ни один живой ему не позавидует.

Светлые девы приютские, конечно, сами замурзаны как эти котята, и Серёженька-клирик дурачком выглядит. Но пламя их общей ауры, наверно, из космоса видно. Врага и злодея мигом в асфальт уложит и катком раскатает.

 

 

Долго потом девы «котят» чаем отпаивали и едой человеческой потчевали. Разговорить их мы все по очереди пытались, никому толком не удалось. Мальчишки угрюмые, злющие, взгляды — прямо «не подходи, зарежу». Я им про Витьку Слободского объяснить пытался — не верили. И мне не верили, и Витьке. Серёженька встревал, лепетал что-то — на него свысока смотрели, только что не поплёвывали. Девичье угощение уминали за обе щёки, а самих дев игнорировали, как пустое место. «Трудные мальчишки, — думал я, — завтра трудные подростки будут». Дело понятное, нелегко им пришлось. На свете живут недолго, а горя повидали, как не всякий взрослый. Жалко их, конечно. Но жалость отдельно, а того, кто мать их замучил, найти надо.

Одно только парни нам сказали. Верней, говорил Саша, главный и разноглазый (оранжевый кошачий глаз его стал карим, а второй остался зелёным), остальные поддакивали.

— Батя мамку пальцем не тронул! — заявил Саша. — Никогда! Никогда не тронул бы. Он даже когда совсем бухой был, только плакал и на коленях ползал, прощения просил.

— Сашок верно говорит! — это Паша, с белой прядью в волосах.

— Дело говорит Сашок! — а это Лёша, с пигментным пятном на руке.

Поглядел я на них и вздохнул. «Что же отец ваш оговорил себя? — думаю. — А! понятно. Кого-то он выгораживал и не от добрых чувств. Шантажировали его. Как пить дать, угрожали детей загубить. Так что виновен он, виновен, хоть и не убивал... А кто убивал? Навряд ли сам заказчик. Челюсть там чья? Стал бы сам мараться? Или другого сявку за сердцем послал, оборотня какого безмозглого? Может, нам с Витькой не одного ловить придётся. Но если жертва главного мерзавца даже не видела, как его искать?»

— Ладно, — говорю я, беру Серёженьку за плечо и в коридор веду.

— Коля? — он глазами лупает.

И только я в глаза его голубые поглядел, как мне новая идея явилась.

Жестоко убитых допрашивать — занятие трудное, долгое, мучительное морально и физически. Пока только поднимешь, несколько часов пройдёт. Не хотят они обратно, и их можно понять. А поднять их — даже не полработы. Будет поднятый в том же состоянии, в каком с жизнью попрощался, то есть в ступоре или в истерике. Пока из него хоть какие-то факты вытянешь, сам кукушечкой поедешь. Надёжность этих фактов тоже под вопросом. Я было решил, что начну с хорошей новости, скажу Вале-бедолаге, что дети её живы и под надёжной защитой, может, она подуспокоится немного...

Но есть ведь путь проще.

Тут, рядом со мной, ясновидящая.

— Погоди, Серёга, — говорю, — к Марье вопрос есть. Марья! Уж прости, не знаю, как по батюшке. Поможешь ли?

Марья голову к плечу наклоняет, глазищи свои бледные ко мне оборачивает — ей-ей, как сова. Не удивлюсь, если у неё, как у совы, глаза внутри головы в костяных футлярчиках.

Ничего ясновидящая вслух не ответила. Поглядела выразительно на мальчишек, на Ульяну с Нелли, на Серёгу, решительно к нам в коридор вышла и дверь кухни за собою закрыла. Не остановилась, ведёт дальше, в кошачью комнату. И там дверь закрыла, только после этого заговорила.

— Николай, — сказала, — мне жаль, но это так не работает.

«Ого, — думаю, — девка-то с настоящим даром. Не из тех, кому сначала всё опиши да объясни».

— Почему?

— Ясновидящая — не значит всемогущая. Если бы ты передо мной двух человек поставил и спросил, кто из них убийца, я бы без ошибки определила. Но ты хочешь, чтобы я нашла одного человека среди... всего человечества. И ни я, ни ты ничего о нём не знаем.

— Мрак и жмуры.

— Но помочь я готова, — продолжает Марья. — Честно скажу, очень боюсь мёртвых. Но понимаю, что дело важное. Поеду с вами завтра, если возьмёте.

Я на неё уставился, будто впервые увидел. Глазами лупаю почище Серёги. Не ждал такого. Знаю, что ясновидящие — кремень-люди, знаю, что внешность их обманчива и силы в них много, но всё равно не ждал.

— Благодарю, — отвечаю ей с уважением, — от всей души.

— И я! — Серёга вскидывается, — и я с вами! Я... попробую её успокоить...

— А вот этого не надо, Серёга, — говорю. — У тебя другая задача. Если за пацанами придут... Сориентируйся, уж пожалуйста, вовремя, постарайся. Чтоб этот скот валялся тут, пока его тёпленьким не примут.

Посерьёзнел Серёга. Кивает. Мерцают у него глаза, и брезжит за ними Сила, в миллион раз больше и Серёги, и меня, и всех нас... Меня аж озноб продрал.

Сориентируется мой клирик. Верю.

 

 

Мальчишки, как вызнал всё же Серёга, в тот день в школу пошли. Два урока было, а потом экскурсия. Очень они на эту экскурсию хотели — в Кубинку, танки посмотреть. Денег в семье не водилось, перебивались с макарон на картошку, а тут вдруг отец расщедрился. И на экскурсию дал, и на пообедать, и даже в кино сходить. Парни и рванули. Дома их ничего хорошего не ждало, отец хоть и добрый, но пьяный в дупель уже много дней, мать как привидение. Так что гуляли они до позднего вечера, пока с ног валиться не начали. Тогда только домой пошли — а у дома скорая и менты, шум-гам, соседей допрашивают. Братья только из-за угла выглянули и тут же спрятались. Они все трое на учёте в детской комнате стояли, за хулиганство и общую неблагополучность, и полиции не верили.

Послушали они из-за угла, как соседка родителей их в самом чёрном свете описывает. Услышали, что мать убита, а отец пропал. И решили, что надо рвать когти.

Долго они потом по городу шатались, по вокзалам и теплотрассам ночевали, еду на рынках воровали и выпрашивали. Ночлежек и бесплатных супов опасались —детей волонтёры так просто не отпустят, быстро позвонят куда следует, а куда следует парни совсем не хотели. Оголодали, оборвались, замучились, отребья всякого гадостного навидались сверх терпения и вшей подцепили. Решили, хватит гулек, пора искать дом. Но что это должен быть за дом, чтобы в детдом из него не уехать? И тогда Саша-разноглазый гениальную, значит, мысль среди братьев продвинул: в зверей обернуться и зверями же дом искать.

Так и сделали.

...Я полночи ворочался. Всё думал, правильно ли я поступил, что Серёге о подозрениях своих не рассказал. Даже если пацанята — колдуны великой силы, каких один на сто тысяч рождается, но кто-то же их учил? Откуда им знать сложную магию? Что, университетский учебник стащили и по нему сами научились? Ни в жизнь не поверю. Кто учил? И зачем?

Беда в том, что Серёга — не хитрый. Осторожно, окольными путями вызнать не сумеет, сразу всё начистоту выложит. А мальчишки и так-то никому не верят, на весь мир в злобе.

С другой стороны, кто не хитрый, тот и не подозрительный. Доброго придурка-клирика не с чего бояться, незачем от него спасаться. Может, рассказали бы ему спокойно?

Что-то тут не давало мне покоя. И Серёге я ничего не сказал.

Вечером следующего дня заехал я за Витькой и Марью ему описал вкратце. Витька челюстью пошевелил с сомнением.

— Всё понимаю, — говорит, — но, может, нашего Василича позвать? Он тоже видит хорошо, сам мужик бывалый. Девка молодая, а покойница несвежая. В обморок она там не хлопнется?

— Витька, — говорю, — если ты на охоту пойдёшь, то чем меньше ваших об этом знать будет, тем лучше.

— А девка? Ясновидящих, знаешь, вслепую задействовать никак невозможно.

— Девка что могла увидеть — и так уже всё увидела. А при ней есть клирик неслабый. Или она при нём? Кто их разберёт, Светлых. В общем, если кое-кто решит опасного ясновидящего устранить, то как раз в моего Серёгу и впишется, как в столб на большой скорости.

— Хорошо бы он там рядом оказался, столб твой.

— Что-то мне подсказывает — окажется.

— Ладно, — говорит Витька, — поехали.

 

 

Добрались спокойно. По дороге я Витьке подозрения свои изложил. Как по-моему, то завёлся у вампира на зоне хозяин нехороший. Сам освободился раньше или одновременно и тут же снова за прежние делишки принялся. Понадобилось ему сердце для чёрного обряда. Вряд ли он сам за ним приходил, скорей, другого раба послал. А чтобы закрыть дело и концы в воду, приказал вампиру явиться с чистосердечным. В ином случае пообещал, что сыновья его отправятся следом за матерью.

— Гоша этот хотя умом не блещет, — говорю, — но семью свою явно очень любил.

— Так-то так, — хмурится Витька. — Может, ты и прав. Но что-то не вяжется...

— Ты опер. Тебе виднее.

— Гоша умом не блещет, — говорит Витька задумчиво, — а вот хозяин как раз блистать должен. И он-то точно знает, что вампиры пьют, а не едят. Не мог он так глупо ошибиться. А если он несрастуху эту специально планировал, то зачем? Марья, может, ты скажешь?

Марья наша на заднем сиденье в это время респиратор в руках крутила и к себе прилаживала. Респиратор я ей припас. Несвежие покойники — дело такое.

— Пока ничего точно сказать не могу, — отвечает Марья. — Но есть ощущение, что ваш гипотетический «хозяин» действительно существует. Объясняю, почему это важно. Я это прочитала с какого-то человека, которого видела реально. С кого — сейчас не знаю.

— То есть кто-то из нас с этим «хозяином» знаком?

— Похоже на то.

— Эх-х!.. — только и сказал Витька. И кулаком в ладонь ударил с досады.

«Да, — думаю, — если лишнего сюда не приплетать, то читала Марья с Витьки. Витька много бандитов в своей жизни повидал. Ничем нам это не поможет. Жаль. Разве что Марья позже побольше разглядит».

На полдороге мы остановились. Вышли из машины, я своих заклинаний парочку кинул, Витька — на свой лад примерился. Нет, не было за нами «хвоста». Впрочем, мы его и не ждали. Только в таких делах перестраховаться не вредно бывает.

А на кладбище... да что рассказывать. Работа как работа.

В одном я ошибся. Не была покойница ни в ступоре, ни в истерике. Так замучилась Валя за жизнь свою несчастливую, так устала от неё, что умерла без страха. Конечно, жалко ей было мужа, а детей вдесятеро жальче, но сил бороться у неё просто не было. На первом шоке добежала она из кухни в комнату, а потом уже и сдалась.

В тот день к мужу её собутыльник завалился, какой-то оборотень. Пили на кухне, ссорились. Потом Гоша в магазин за добавкой ушёл, а Вале что-то на кухне понадобилось. Зашла она, увидела, что оборотень пьяный спит сидя, а рожу ему неполным превращением разнесло, клыки настежь. Она и не испугалась даже. Знала, когда мужики пьяные ругаются, у них часто клыки вылетают, хоть никто никого грызть и не думает. Чужую чёрную волю на оборотне духовидица Валя тоже видела — она и на муже после зоны её видела. Муж объяснил, что приходилось авторитетов слушаться и работу за них выполнять.

Открыла она шкафчик, уронила что-то. Оборотень проснулся. Дальше понятно.

— Как он выглядел? — спрашивает Витька. — Можете что-то вспомнить? Как его звали?

— Вроде Митя, — отвечает покойница. — Как выглядел... я не присматривалась. С клыками-то они все друг на друга похожи... Вроде высокий. Ёжиком постриженный.

«Да, — думаю, — ценные сведения».

— Что ж, — говорю, — простите, Валя, что потревожили. Ещё пару вопросов позвольте, и отпущу вас. Только знайте, что с пацанами вашими всё в порядке. За ними наши друзья приглядывают, сильные Светлые.

И тут Валя удивлённо голову поднимает и спрашивает:

— А как же дядя Петя?

 

 

Я уши навострил. Гляжу, и Витька напрягся. Оборачиваюсь к Марье — та в стороне столбом стоит, как и прежде стояла, и только глазищи её ясновидящие, совиные над респиратором сверкают.

— Какой дядя Петя? — это хором мы с Витькой.

— Профессор, — говорит Валя, — из какого-то института, я не помню, какого...

— При чём здесь он?

— Хороший человек! — отвечает Валя. — Он как-то в школу приезжал и какую-то лекцию читал, а потом... ну, подружился он с мальчишками моими. Не знаю, как ему и удалось, они у меня к чужим людям недобрые.

— Подружился? — Витька говорит и подбирается весь, как перед прыжком. — Чего он от них хотел?

— Да ничего плохого! Он и в гостях у нас был. А мне на стол-то поставить нечего... стыд такой... Про мальчиков сказал, что они талантливые, учиться им надо. Я и сама им всё повторяла: учитесь, учитесь! Не будете как мы с отцом, будете приличными людьми, в отпуск на море летать станете. А они... — Валя рукой махнула. — Только знают школу прогуливать и по улицам шататься. Но дядю Петю они уважают. По магии он с ними пару раз занимался, подтянул очень хорошо, а нам и заплатить нечем...

«Ой ли, — думаю я, и подозрений у меня столько, что внутри не помещаются. — Ой ли нечем? Не начали ли уже расплачиваться?»

— Дядя Петя сказал, — продолжает Валя, — если что случится, беда какая, то можно к нему обращаться, он поможет, чем сможет. Я, если честно, думала, что мальчики после... после всего этого к нему прямо и пошли. Может, постеснялись? Так вы им скажите!

«Беда, значит, — думаю я. — Обращаться, значит». А сам вижу, затревожилась бедная Валя, с ноги на ногу переступает. Нехорошо её такую отпускать. Поднимал-то я её спокойную. Нельзя человеку последний сон портить, непорядочно это.

Тут Марья ближе подходит.

Мёртвая, конечно, выглядит страшно, но мы с нею уже добрых полчаса мирно беседуем. Всякому бы ясно стало, что облик её — только видимость, а по характеру она как при жизни тихой была, так и после смерти осталась. Бояться нечего.

— Тётя Валя, — говорит ясновидящая, — вы не волнуйтесь. Мы мальчикам обязательно скажем. И сами их за руки отведём, если что. А не знаете ли вы, где дядя Петя живёт?

— Ох, — Валя задумалась. — Я-то не знаю, не была. Мальчики должны знать! Они в гости к нему ходили, уроки там делали. А фамилия его Степанов, это я запомнила. Пётр Алексеевич, как царь... И передайте, пожалуйста, передайте мальчикам, что я их очень люблю!

— Скажем, — говорит Витька. — Спасибо, Валя. Добрых вам снов. Отпускай, Колян.

 

 

Привели мы с Витькой могилу в порядок. Сели в машину. Респиратор с Марьи сняли и водой её отпоили. Перенервничала девка. Но думалось мне, что напугала ясновидящую не покойница безобидная, а то, что Марья с неё считала. Как она отдышалась, так я её и спросил.

— Это он! — слышу.

— Почему-то я не удивлён, — бурчит Витька.

И я не удивлён. Детали с моей гипотезы рассыпались, а основа как раз подтвердилась. Читала, стало быть, Марья не с Витьки, а с мальчишек. Хозяин не с зоны оказался, а из приличных людей, профессор. Но это ещё ловчее в строку ложится: по-настоящему умный колдун на зону не попадёт.

Марья сидит белая как бумага, ни кровинки в лице. И только очами из стороны в сторону поводит, будто прямо сейчас что-то видит.

— Так что ему нужно-то было... хорошему человеку? — спрашивает Витька. — Дети? Зачем? В жертву?

— Нет, — это я говорю, а Марья головой качает согласно. — Будущих жертв сложной магии не учат.

Витька языком прищёлкнул.

— Это верно.

— Я так думаю, он Вале правду сказал. Талантливые они. И колдуны великой силы, каких один на сто тысяч. Двенадцать лет им скоро, нянькаться с ними уже не надо, можно от родителей забирать и себе подручных воспитывать.

— Ну пускай забирать, — говорит Витька. — Но зачем он с родителями их — так? Не проще ли было их в покое оставить? Ему же теперь с опёкой возиться. Хлопот сколько.

Я опять на Марью кошусь.

— Не проще, — отвечает Марья. — Ему отморозки нужны, злые звери. Которые всю жизнь всему миру будут мстить за несправедливость великую. А родители их пусть глупые, пусть бедные, но ведь добрые и любят их.

Посидели мы, помолчали.

— Что делать будем? — спрашиваю.

— Домой поедем, — говорит Витька. — Утро вечера мудренее.

 

 

Но поспать в эту ночь нам не довелось. Только я машину тронул, звонит телефон. Серёга.

— Коля! — кричит в трубку, — они ушли!

— Как ушли?

— Метро уже не работает! — ахает Витька. — Как, пешком ушли?

— А вы что, ушами хлопали? — рычу я.

— А мы их не удержали! — Серёга чуть не плачет. — Ульяна их спать положила, свет выключила! А они воронами обернулись и в окно улетели!

— Мрак и жмуры!

«Да уж, — думаю, — великой силы колдуны. Никак к дяде Пете полетели? Где их теперь ловить?»

— Колян, быстро! — рявкает Витька. — В город! Марья, ты их видела, так вычисляй их!

Марья ладошками глаза заслонила, зубы сцепила.

— Заблудились они, — выдыхает. — С неба в городе не ориентируются. Темно. Скорей, мы успеем!

Сколько я штрафов словил в тот час за превышение скорости, даже думать не хочу. Как квитанции придут, подумаю. Одному только радовался: что прорву времени и труда вложил когда-то в машину. Воспитанная она у меня, тренированная, к людям доброжелательная, ко мне и родне моей привязанная, но самое главное — умная. Пока мы сломя голову неслись по ночному шоссе, а потом — по городским улицам, машина многое на себя взяла. В повороты сама заходила, обгоны строила как по учебнику. В одиночку я бы так быстро соображать не смог.

Нашли мы этих красавцев. Марья точно указала. На фонарях они сидели в сквере каком-то, перекаркивались — обсуждали, в какую сторону лететь теперь. Я только голову ломать начал, как их снять оттуда, как Витька из машины выскочил и своим полицейским заклинанием их накрыл. Этим заклинанием, как он потом объяснил, обычно дронов из воздуха снимают.

 

 

В этот раз пацаны не упирались, сразу в людей перекинулись и ну на Витьку ругаться! Но он их как-то утихомирил. Слышу, выясняют что-то про телефоны. А я на Марью глянул, вынул её из машины и осторожненько туда-сюда вожу. Она до того белая, что мне аж страшно. Пусть разомнётся чуть, воздухом подышит.

Витька тем временем узнал, что дядя Петя —предусмотрительный, чёрт! —во время всей этой свистопляски вообще в Америке был, на три месяца по работе уезжал. Пацаны ему дозвониться не могли. Свои-то мобильники они, когда на экскурсию уезжали, нарочно дома забыли, чтобы мать им вечером позвонить не могла. В квартиру вернуться и забрать их уже нельзя было. Они несколько раз чужие просили позвонить —не отвечал дядя Петя. В приюте они вскоре у кого-то из дев мобилу свистнули и принялись снова дядю Петю вызванивать. А он как раз вернулся. Договорились, значит, с ним и улетели в ночь.

— Вот дерьмо! — говорит Витька. — Это значит, он всё знает и сам вас ищет.

— А чего?

«Жмуры и мрак! — думаю. — Этот дядя Петя — тоже колдун большой силы, как пить дать. Не смог бы он сложной магии учить, если бы сам ею не владел. Куда нам теперь? Может, к бабушке их отвезти? Да справится ли она с ним? А мы с Витькой?.. Ох, мрак и жмуры».

С ним, чует моё сердце, один Серёга справится. Не сам, конечно. Если только Мировым Светом шарахнет.

— Николай... — слышу, — Николай...

Это Марья меня за рукав дёргает.

— Что такое?

— Он уже рядом, — шепчет ясновидящая, — уже близко... Он их магией отследил, навстречу выехал.

— Так, — говорю, — пацанов быстро в машину. Все вместе поместимся?

Кое-как влезли. Благо, Марья — тростинка, да и мальчишки некрупные. И рванул я к приюту, новых штрафов набирать. Слышал, как позади ясновидящая что-то шёпотом объясняет, но в слова не вслушивался — на дорогу смотрел.

Кто бы мне сказал прежде, что я в сияющую ауру Света буду с радостью и облегчением входить... глупая шутка и несмешная.

Высыпали нам навстречу остальные девы и Серёженька. Коты с ними выбежали. Ульяна принялась котов обратно запихивать, а Нелли-берегиня схватила замученную Марью и чуть ли не на себе её в квартиру отнесла. Хоть и крепкие люди ясновидящие, но сегодня Марье туго пришлось.

Спасибо ей.

Мальчишки из машины вышли и стоят молча, мрачные, смотрят ещё злее, чем прежде. Похоже, всё Марья им разъяснила как есть. Стоило ли это делать сейчас? Поздно раздумывать. Но поверят ли они ей? Они — Тёмные, она — Светлая. Мы с Витькой Тёмные, но чужие ведь люди, а парни к чужим не особо расположены. Витька к тому же ещё и опер, я, стало быть, друг опера. А от дяди Пети парни до сих пор только добро видели.

— Ну, — не выдержал Витька, — что?

Разноглазый Саша голову медленно поворачивает и усмехается — нехорошо усмехается и вдвойне нехорошо, потому как совсем не по-детски. Не всякий взрослый мужик может так глянуть. А который может, от того лучше держаться подальше. Мало ли что.

— Мы тут подумали, — говорит Саша преспокойно, — обсудили всё.

Что, ещё и телепатия? Между собой они не разговаривали, точно помню. Или Сашок за всех решает?

— Мы вам не верим, — продолжает Сашок. — Мы никому не верим.

— Только маме, — прибавляет Паша тихонько.

— А мама... вот, — это Лёша, ещё тише.

Саша на братьев зыркнул сурово. Замолчали.

— Мы знаем, как правду открыть, — говорит колдун разноглазый. — Дядя Петя теперь сюда едет. Пусть приедет. И пусть ему навстречу Сергей выйдет. Если дяде Пете скрывать нечего, он не испугается. А если испугается, значит, вы правду сказали.

«Хваткие ребята», — думаю. На Серёгу смотрю. Серёга кивает.

— Вы не беспокойтесь обо мне, Коля, — говорит. — Это для меня совсем безопасно. Я ведь предупреждён, значит, сориентируюсь.

— Ладно, — говорю. — Пойдёмте сядем, по чаю вдарим. Подождём дядю Петю.

 

 

Чем дело кончилось, наверно, и так понятно. В подробностях рассказывать не стоит.

Сидели мы, чай пили, кошек гладили. Мы с Витькой прикидывали, как оборотня Митю выследить и на чём его брать. Светлые наши тем временем мозговой штурм устроили — всё думали, как мальчишек от детдома спасти. С одной стороны, берегиням опёка детей легко доверяет, на то они и берегини. У Нелли, оказалось, ещё какая-то тётка двоюродная в опёке работает, тоже немаловажно. С другой стороны, денег в Светлой компании ни у кого нет. Не могу же я прийти и заявить, что я, посторонний человек, по дружбе помогать стану. Серёженька способен всю опёку в глубокое умиление привести, но денег у Серёженьки тоже нет, а документы есть документы. Документы на то и придуманы, чтобы всякие серёженьки аурой своей людей не смущали.

— Может, Ирину Константиновну попросить? — спрашивает Серёженька.

— Ирине Константиновне сто четыре года!

— Слу-ушайте, — говорит Сашок, — может, попробуем? Мы хотим к Иринконстантинне. Она крутая.

Так ничего и не придумали. Витька мне рукой махнул, в окно смотрит. Слышу, машина невдалеке остановилась. А время к пяти утра. Некому в такое время тут ездить, кроме дяди Пети.

Вижу, и Серёженьке та же мысль пришла. Напрягся он, посуровел, плечики цыплячьи расправил. Но хоть вид у него и придурковатый, а в глазах уже знакомые фонарики засветились, ярче света электрического, ярче летнего дня... Вспомнился мне Иван Знаменский в этот час — товарищ майор, атомный ангел.

— Ну нет, — бормочет Витька, — как он один против мощного колдуна пойдёт?..

Не видел Витька, как Серёженька упыря взглядом сжёг. И как ангела он призвал силой единой просьбы, тоже не видел. Понятное дело, не верит. Но всё же и я не стал возражать. Встали мы с Витькой и вместе с Серёгой пошли — а за нами и пацаны увязались.

Представительно выглядел дядя Петя. Солидно. Очень к себе располагал. Мало кто из нас, Тёмных таким доброжелательным по умолчанию выглядит, мы этой стороной только к своим поворачиваемся.

— Здравствуйте, — говорит Серёга, — Пётр Алексеевич. А мы вас ждали. Мы всё про вас знаем.

И тут что-то он сделал такое, что даже у меня в глазах побелело. Как я в себя пришёл, вижу, Витька стену подпирает, а Паша с Лёшей так наземь и сели. Только Саша стоять остался.

А Пётр Алексеевич на подгибающихся ногах прочь трусит. Вот-вот свалится. Даже про машину свою забыл от ужаса, дальше по улице бежит.

— Парни! — говорит Саша. — А ну!..

И сидят по обе стороны от него уже не мальчишки, не котята, не вороны.

Чёрные пантеры сидят.

И сам Саша на четвереньки опускается.

— Ой! — пугается Серёженька. — Да что же вы! Да нельзя же так! Его же теперь арестовать надо...

— Пошли домой, — говорю, — Серёга. Это уже их дело. Тёмное.

...Полиморфного колдуна по отпечаткам клыков найти нельзя даже при полном превращении. Особенно при полном. Он этот облик, с такими клыками, легко может ни разу в жизни больше не принять. По той же причине и записей с камер полиморфы не боятся.

Может, ещё потягался бы старый могучий профессионал с тремя мальчишками, пусть и одарёнными как мало кто. Но Серёга Петру Алексеевичу всю магию выжег минимум на ближайшие полчаса.

А трём крупным кошачьим, даже подросткам, человека загрызть — раз плюнуть.