Рейс

Пасеки Эфры

Игры

Эскортист

Дикое Поле

Связь

 

 

 

Рейс

 

— Ваш номер в очереди — две тысячи сто сорок пятый, — сказал толстый таможенник. — Вам придётся подождать.
Судя по его виду, он настолько измучился, что даже перестал злиться. Славный он, наверно, был человек. Устав злиться, он начал смеяться над беснующимися очередниками, а не издеваться над ними.
Или ему просто понравилась Аксара.
Разъярённая Аксара прыгала в кресле, и её большущие сиськи прыгали перед носом голографического таможенника.
— Что значит "подождать"?! — вопила она. — Сколько подождать?!
— Ориентировочно около двадцати пяти часов, — сообщил таможенник, улыбаясь в усы.
— А-а-а, мать твою! — взревела Аксара, отключила контакт с таможней и вызвала Джери. — Джери! Сделай что-нибудь! Мы рехнёмся здесь столько ждать! У меня уже клаустрофобия развилась!
Джери тихо засмеялся — бесплотный голос в невидимых динамиках.
— Я уже позвонил кое-кому, Ксара, — сказал он. — Моему старинному приятелю, Лу Вальше. Продвинуться в очереди можно, но я не вижу в этом смысла. Мы выгадаем не больше двенадцати часов, а на взятки уйдёт тысяч восемь, и это не считая дружеского подарка самому Вальше.
Аксара зарычала и сползла в кресле вперёд, расставив колени. На широких мониторах корабельной рубки перед нами заманчиво сияла рассветная сторона Тасиэра. Вообще-то видели мы отсюда только огромный облачный фронт и северную полярную шапку. Но очами сердец своих мы созерцали множество куда более приятных вещей: серебристые улицы, зелёные парки, синее море и разноцветные коктейли в разноцветных круглосуточных барах. Мы очень долго сюда летели!
— Придётся подождать, — сказала я. — Ксар, у нас не тот товар, которому повредят лишние сутки возраста.
Аксара заливисто рассмеялась.
Не устаю удивляться тому, как быстро меняется её настроение. Она похожа на какой-то магический артефакт, наша Аксара, — всегда новая и всегда прекрасная.
— Это точно! — сказала она. — Жаль, за сутки он не успеет стать ещё дороже!
...В этот раз у нас замечательно хороший рейс. Безопасный и высокооплачиваемый. Мы везём антиквариат, транзитом с Марса через Фаранг и Реталлу на Тасиэр. Джери называет рейс "четыре плюс четыре". Он считает звуки "р" в названиях и именах. Марс, Фаранг, Реталла, Тасиэр. Эри-Джери, Аксара, Касанти Рей.
Касанти Рей — это я.
Есть кое-что ещё, кроме антиквариата, а верней, вместе с ним; кое-что небольшое и незначительное, укрытое в подставках красивых древних статуэток и ламп. Но вам об этом знать не обязательно, а таможне — тем более.

 

Я услышала жутковатое шипение позади в коридоре. Губы сами собой раскрылись в улыбке. С таким звуком отсоединялись кабели подзарядки. Интересно, Джери заранее знал, что нам предстоят сутки безделья? Он ведь не может уйти далеко от корабля... Как бы то ни было, он поставил на зарядку своих кукол. Как он говорит, "взял на изготовку".
Аксара обернулась ко мне, прочла мои мысли по лицу и снова расхохоталась.
Эри-Джери протиснулся в узенькую дверь рубки, и вслед за ним протиснулся его сенбернар Персик. Джери подбоченился, огляделся по-хозяйски: мониторы корабля, пульты управления, два пилотских кресла, и мы в них — я и Аксара, обо всём догадавшиеся, весёлые и призывно улыбающиеся ему... Аксара склонила голову к плечу и потянула застёжку молнии вниз от горла. Её язык скользнул по алым губам. Джери состроил смешную гримаску и молодецки расправил плечи.
И то, и другое выглядело пародийно. Нейропластик, даже самый качественный и дорогой, не может в точности имитировать человеческую мимику. А мы не могли купить самый-самый.
— Значит, — сказала я, улыбаясь, — нам предстоят сутки полного безделья.
Персик повилял нам хвостом, уселся, зевнул и принялся грызть лапу. Эри-Джери потрепал его по башке.
— Да, — сказал он, — сутки на высокой орбите, и совершенно нечем заняться... Правда?
Аксара взвесила свои груди в ладонях.
— Совершенно, совершенно нечем, — подтвердила я, закинула ногу на подлокотник пилотского кресла и опустила руку между бёдер.
Джери широко улыбнулся и шагнул вперёд, словно решая, к которой из нас приникнуть сначала. Нейропластиковое лицо его было безупречно прекрасным. Даже лучше, чем было живое... А вот впечатляющие мышцы, тоже нейропластиковые, заканчивались на диафрагме. Пластину пресса Джери пристёгивать не стал и красовался перед нами металлическим скелетом. Пластмассовый член на стальных костях таза выглядел... нет, я не могу одновременно мастурбировать и смеяться.
Ладно-ладно, и так неплохо. Аксара говорит, так её возбуждает даже больше.
То, что стоит перед нами — в действительности не Джери. Это просто секс-кукла, робот для эротических утех. Кукла слишком примитивна, чтобы вместить сознание Джери, поэтому он использует её по прямому назначению, только с другой стороны. Он управляет ею по беспроводной связи.
Сенбернар Персик на самом деле тоже секс-кукла. Выглядит он как огромная детская игрушка. Не представляю, что нужно иметь в голове, чтобы трахать детскую игрушку. Джери заложил в Персика программу домашнего любимца, безо всяких зоофильских дополнений. Он хотел, чтобы на корабле была собака, а как держать живую собаку на нашей крохотной посудинке?..
На самом деле Эри-Джери — корабль.
Нейросистемы корабля достаточно мощные и сложные, чтобы его разуму было где разгуляться. Большую часть времени он ощущает себя огромной машиной, бороздящей космический вакуум. Говорит, что ему нравится.
Он был капитаном. Он и сейчас капитан. Его зовут Эрстель Джерес.

 

"Какой мужчина не мечтает немного побыть секс-машиной?" — любит приговаривать Джери.
— Ублюдок, — всхлипывает Аксара, — ай!.. — и влюблённо стонет: — ублю-удок!..
Джери стоит перед ней на коленях. Роскошные груди Аксары обнажены. Полупрозрачный язык Джери длиной полметра и может раздваиваться. Джери облизывает Аксаре соски, и она тянет молнию вниз, выскальзывая из комбинезона. Трусиков на ней нет. Это что же получается — она заранее подготовилась? Наверняка планировала отпраздновать удачный рейс. Я тоже расстёгиваю ширинку и запускаю пальцы внутрь. Джери ловит мой взгляд и разворачивает кресло Аксары. Меня возбуждает вид её огромной груди, и он это знает. Я облизываюсь и стаскиваю майку через голову.
Раньше нас было четверо. Четвёртого звали Чанти Уэллефран. Ещё одна "р"... Мы называли его Док. Он не доучился в медицинском. Меня с Чанти познакомил Джери. С тех пор все, кто встречал нас, думали, что Чанти — мой брат. У нас не было ни капли общей крови, но мы были похожи, как две капли воды...
Я думаю, что Чанти любил Джери больше всех. Когда мы с Аксарой отстреливались от штурмовиков Корпорации, Джери валялся без сознания с четырьмя пулями в теле. Чанти вырезал из него пули. Потом у нас кончились боеприпасы, и мы побежали. Счёт шёл на секунды. Мы уже думали, что нам не спастись. Чанти успел засунуть бесчувственного Джери в скафандр, и мы подхватили его.
А на себя самого у Чанти времени не хватило. Напоследок он крикнул нам, что прикроет. У него не было ствола. Чем он собирался драться, скальпелем? Его даже не изрешетили — плотность огня была такая, что его просто изорвало в клочья.
Так вот: во всей этой свистопляске Чанти не заметил, что скафандр неисправен. А мы бежали от смерти, мы обе были ранены... Мы не проверили. И когда мы дотащили Джери до станции... В общем, он испёкся в этом скафандре, как курица в фольге. И только каким-то чудом последние мгновения доживал его мозг.
Джери говорит, что ничего не помнит об этом. Я очень надеюсь, что он не врёт.

 

Я смотрю, как Джери трахает Аксару на кресле, и мастурбирую. Ей не очень-то удобно — не за что обхватить ногами, как она любит. Когда я лижу её, она так сжимает бёдра, что можно задохнуться. Аксара впивается пальцами в нейропластиковые плечи и стонет. Мышцы её живота ритмично напрягаются, как будто она танцует. Джери трудится над ней сосредоточенно и упоённо. Я стаскиваю штаны и ботинки, встаю и потягиваюсь. Мне тоже есть, что показать. Аксара глуховато смеётся и отталкивает Джери.
— Касанти! — выдыхает она. — Ты такая красивая!
— Я знаю.
— Джери! — повелительно говорит Аксара. — Трахни её. Мне нравится смотреть, как ты её трахаешь.
Джери оборачивается ко мне, облизывается длиннющим языком, и я смеюсь.
— Какая ты щедрая, Аксара.
— Нет. Я вуайеристка, — Аксара приподнимает груди руками и принимается лизать собственные соски.
Ах, чтоб её! Моих-то сисек на такой фокус не хватает.
Джери подхватывает меня и поднимает. Он и раньше мог оттрахать меня, держа на весу, а теперь это и вовсе не составит ему труда.
— Не надо, — прошу я.
Картинка будет красивая, но я хочу кончить, а в этой позе у меня не получится. Джери кивает и сажает меня в кресло.
— Хорошо быть мной, а? — он смеётся, и я целую прохладные нейропластиковые губы. — Тебе нравится, Каса?
— Очень нравится.
Пластиковый член касается моего живота, и я направляю его внутрь. Безотказная штука, пускай и неживая... Джери ласкает мои груди.
— А тебе, Джери? Тебе нравится?
— А как же? У меня есть нейропластик, чтобы чувствовать, — негромко говорит он, начиная двигаться во мне, — длинный-длинный язык, чтобы делать тебе приятно... целая куча сменных членов... И специальная витаминизированная псевдосперма для профилактики рака матки. Что с тобой, Каса, почему ты плачешь?..

 

 

Пасеки Эфры

 

Любовный союз, заключённый с Арангером, остановил мечи танг-тере, но не остановил их коней. Они шли через земли Эфры, не причиняя вреда, лишь пугая местных до оторопи. Безмолвные всадники в шлемах с личинами, они двигались поодиночке и малыми отрядами, никогда — больше десятка. Часто можно было встретить одинокого танг-тере посреди леса, едущего по забытой тропе или вовсе без троп. Они ехали, бросив поводья, их руки были опущены вдоль тела, как никогда не держит руки обычный человек.

Никто не видел, чтобы они делали привал. Говорили, что где-то и кто-то подавал им воду, но никто не видел  танг-тере без шлема — если не считать нескольких их военачальников и самого господина Арангера по прозванию Стальная Рука. Те оставались в Эфрани, пока шли переговоры о данях и выходах и составлялись обетные книги. Казалось, они ничем не отличаются от людей Эфры. Соблюдая осторожность, Ниэмо старался изучить и понять их. Но к этому дню танг-тере всё ещё казались ему непостижимыми.

Они смеялись шуткам и охотно пили знаменитую эфранскую медовуху. Они чтили своих коней и разговаривали с ними. Наконец, несомненно, они любили друг друга, потому что это они принесли с собой обычай «полевого рукопожатия». В Эфре, конечно, тоже случалась между мужчинами близкая дружба, но у неё не было особого названия и её не чествовали обрядами... Из всего этого следовало, что танг-тере — люди, с людскими радостями и слабостями, с желудком и сердцем, с законом и беззаконием, как то случается у людей.

Потом танг-тере надевал шлем и превращался в Безмолвного всадника. Не зная отдыха, не нуждаясь в пище, он ехал в одиночестве и исполнял приказы, которые не отдавались вслух. Что это было? «Магия», — думал Ниэмо. Чародейное наваждение, волшебная пелена, которая скрывала истинную природу танг-тере.

Но что было их истинной природой?

Человечность, такая простая и понятная — слишком простая и понятная? Или, напротив, подлинный танг-тере был именно Безмолвным всадником, и только их вожди с помощью магии могли выдавать себя за людей?

Рейено Эфранский, пожалуй, мог бы ответить. Но о своих отношениях с Арангером он молчал. Ниэмо не осмелился бы спросить впрямую. Ему оставалось лишь наблюдать.

...Сейчас Ниэмо из Эфры по прозванию Хозяин Холма ехал в одно из своих сёл. Его сопровождал дальний родственник, юноша, которого Ниэмо для краткости именовал племянником. Его звали Эрно и он был невоздержан на язык и на все остальные члены своего тела. Ниэмо подумал об этом, посмотрел на племянника и скрыл улыбку. Они ехали шагом и очень медленно. Эрно старался не морщиться, но всё-таки потихоньку скрежетал зубами. Пару дней назад муж его очередной зазнобы застал Эрно в супружеской постели и крепко отметелил. Эрно был дворянин, хотя и мелкопоместный, обманутый муж — пасечник, хотя и богатый. Эрно мог погубить его, но не стал. Они разошлись миром.

Ниэмо считал, что Эрно — хороший человек и станет ещё лучше, когда перерастёт мальчишество. Ему не стоило доверять в большом, но уже можно было верить в малом. Поэтому Ниэмо взял его с собой.

Сказать по чести, Ниэмо мог бы вовсе никуда сегодня не ехать. Да, староста Заовражья хотел поговорить с хозяином — о недостачах, о бортниках, бегущих в леса, и о новой пасеке. Но со всем этим староста мог справиться сам. Ниэмо ехал в Заовражье, чтобы отдохнуть немного. Не от дел. От близости танг-тере.

Время перевалило за полдень. Солнце жарило нещадно. Кобыла Ниэмо засыпала на ходу и Ниэмо подпихивал её пятками.

«Они могли быть нашими врагами, — думал он. — Они были нашими врагами. И остались бы, если бы не Рейено. Поистине боги наградили нас добрым князем...» Добрый князь Эфры преступил клятву, чтобы спасти их. Тяжело было думать об этом. Испокон веков Эфра клялась в верности Королям Востока. Но пришли танг-тере. Король в высоком Вельяде собирал войска, готовился к решающей битве. Уже ясно стало, где он хочет встретить танг-тере. В Эфрани приезжал гонец с королевским приказом, князя с дружиной призывали в Вельяд — присоединиться к армии короля, отразить натиск танг-тере, погнать их обратно к их тёмным логовам.

Только Эфра лежала в двух сотнях дэ к западу от Дараядских полей.

Король повелел оставить её на волю танг-тере. Она должна была пасть под копыта их коней, а если бы танг-тере разбили при Дараяде, они прошли бы по Эфре обратно, и вслед за ними промчались бы королевские войска... Эфра никогда не могла защитить себя сама, и никто не собирался защищать её. Малый лесной край, дом бортников и пасечников. Были среди них охотники, что били белку в глаз, и другие, что принимали медведя на рогатину, была княжая дружина в доспехах гномьей работы, а больше никого не было. Кто здесь мог сражаться с танг-тере?

Ниэмо сомневался, что король сумеет победить господина Арангера. Но он знал, что будет, если это случится. Рейено Эфранский, предатель, добровольно отдаст себя на суд и будет казнён. С ним казнят нескольких его родичей и вельмож. А Эфра останется нетронутой.

Боги наградили их добрым князем.

«Кто мог подумать, что венец примет Рейено? — Ниэмо снова подтолкнул лошадь. — Никто. И сам он меньше всего думал об этом». У княжича было три старших сестры. Но Фрин Эфранская умерла в родах, Тайлин Эфранская погибла, упав с лошади на охоте, а прекраснейшая и любимейшая из всех, Оэлен, вышла в поле биться с танг-тере и получила стрелу в живот. Так венец достался Рейено. Этот родовитый, красивый, до неприличия заласканный сёстрами мальчик должен был вырасти в избалованного мерзавца, а вырос...

Эрно прервал его размышления.

— Нет, — громко заявил он, — трезвым рассудком этого понять невозможно.

Ниэмо заморгал, словно его разбудили.

— Что?

— Он же мерзкий. Он старый, лысый, с руками до колен и похож на тролля.

— Кто?

— Арангер. А наш Рейено рядом с ним делается будто пьяный. В глазах туман и улыбка до ушей. Я бы понял, будь тот красавчиком, как нынешний король. Но он же страшный, этот танг-тере.

Ниэмо тяжело вздохнул.

— Держи эти мысли при себе, — сказал он. — И не забывай называть господина Арангера — господином.

Эрно с удивлением на него уставился.

— Но здесь же никого нет.

Ниэмо вскинул брови.

— Мы едем по дороге посреди леса. За любым деревом может быть танг-тере.

Эрно досадливо покривился, но возразить дядюшке ему было нечего. А возразить очень хотелось. Поэтому, помявшись, он сказал:

— Тогда почему господин Арангер — господин, а не князь или король? Даже не вождь?

— Меньше болтай, Эрно, больше слушай. Далеко за горами на западе у танг-тере есть Повелитель. Мы ничего о нём не знаем, а танг-тере не говорят. Я думаю, что их магия идёт от их Повелителя.

— Вот как? Хотел бы я на него посмотреть!

Ниэмо тихо засмеялся. Всё же племянник ему нравился. Сердце радовалось его наивности.

И вдруг стало прохладней, как будто надвинулось облако. Ветра не было. Ниэмо глянул вверх. Небо оставалось чистым... Они с Эрно ехали по широкой дороге, хорошо укатанной тележными колёсами. Ночью прошёл мелкий дождь, но дорога успела высохнуть и ярко желтела под солнцем. С обеих сторон к ней подступала пышная зелень. Чуть поодаль в кустах темнели ниши — это были входы на тропу, по которой, верно, ходили грибники или бортники.

Танг-тере. Одинокий танг-тере пересёк дорогу в двух десятках шагов перед ними. Его светлая кольчуга мерцала, как рябь на воде, а на личине шлема сияли ослепительные блики. Как все Безмолвные всадники, он сидел прямо и гордо, подняв голову, не осматриваясь по сторонам. Поводья лежали на луке седла, а руки танг-тере были опущены вдоль тела. Его конь шагал размашисто и уверенно.

Танг-тере скрылся. Ниэмо понял, что перестал дышать. Он перевёл дух и обернулся к Эрно. Племянник сидел с открытым ртом. Он явственно побелел.

«Это неправильно», — вновь подумал Ниэмо. В Эфрани он видел вблизи самого господина Арангера. Как-то на лестнице он столкнулся с Тенгером и Руагаром, предводителями тысяч. Они прошли, едва не задев его краями плащей. И они не внушали подобного ужаса! Да, они были могучими и грозными людьми, обладали большой властью и могли забрать жизнь любого. Но кишки при их приближении не схватывал лёд. Воздух не холодел от их дыхания.

«Разве не должно быть наоборот?!»

Ниэмо закрыл глаза. Больше всего он боялся того, что сам придумал. Он никогда не слышал, чтобы танг-тере читали мысли. Об этом не было даже сказок. Но больше всего Ниэмо боялся, что однажды Безмолвный всадник повернёт голову... Повернёт, и посмотрит ему в лицо, и прочитает, что глубоко в средоточии сердца Ниэмо, Хозяин Холма, верен Вельяду, предан королю в высоком городе и каждую минуту своей жизни ищет пути победить танг-тере.

Чтобы победить их, их нужно было понять.

 

 

— Я не отдал воинов Эфры королю, — задумчиво сказал князь Рейено, — а теперь мне предстоит не отдать их Арангеру. Это будет сложнее.

— Разве в бою танг-тере нужны союзники?

Рейено сидел в кресле у окна, а Ниэмо стоял перед ним. День клонился к вечеру. Только что пролил дождь, и все краски мира стали чистыми и яркими, словно руки богов едва нанесли их. По светлому небу тянулись лиловые пряди облаков. Солнце примеряло алый наряд. Зеленели вдали леса. Эфранцы были народом пасечников, но столица славилась цветоводами. Бесчисленные сады и палисадники Эфрани издалека казались укрытыми многоцветной мозаикой.

— Союзники не встанут в строй танг-тере и не поскачут с ними конной лавой. Но им найдётся место. — Рейено помолчал. — Стрелять из луков или, возможно, ударить с фланга. Арангер уже спрашивал меня, много ли стрел могут изготовить мастера Эфры.

Ниэмо поразмыслил.

— Готовить стрелы — наш долг, — осторожно сказал он, — коли мы вписали свои имена в обетные книги. Ведь Эфра поставила господину Арангеру мёд.

— Мёд, кожи, целебные травы, баранину, телеги для обоза и лошадей для них.

— Танг-тере не садятся на наших лошадей? — зачем-то спросил Ниэмо.

— Арангер сказал, наши лошади — немые.

На всякий случай Ниэмо запомнил это. «Мудрецы в Вельяде, — подумал он, — найдут применение любому знанию».

Князь поднял глаза и посмотрел ему в лицо. По спине Ниэмо скатились мурашки. Он боялся, что его мысли прочитают танг-тере, но сейчас ему показалось, что мысли его читает молодой князь. Пока была жива Оэлен Прекрасная, они с Рейено выглядели близнецами, хотя сестра родилась двумя годами ранее. Танг-тере убили Оэлен. Это был честный бой, но всё же...  Неужели Рейено не хочет мести?

— Я хочу только мира для Эфры и её пчёл.

Ниэмо напрягся, сдерживая внутреннюю дрожь. Нелегка доля соглядатая! Любой взор кажется проницательным, любой собеседник — догадливым. Так можно выдать себя по глупости, просто поддавшись страху.

— Не хочу видеть вдов и сирот, — продолжал князь. — Поэтому я призвал тебя, Ниэмо.

— Меня?

Рейено молча поманил его ближе. Ниэмо шагнул к нему и преклонил колено, чтобы не нависать над сидящим. Косой луч позднего солнца упал на золотые волосы князя и те наполнились глубоким мягким свечением. Светлые глаза Рейено оказались очень близко. Взгляд его был печальным. Сдержанно вздохнув, Рейено переменил позу: неловко двинулся в кресле, пересаживаясь с бедра на бедро. Ниэмо прикусил губу: стало стыдно. Он не должен был замечать подобные вещи. Они совершенно его не касались.

— Оэлен созвала ополчение, — едва слышно сказал князь. — Большая часть этих людей до сих пор в казармах стражи. Скорей всего, мне придётся отправиться с Арангером и взять с собой дружину. У меня нет уважительной причины для отказа. Но ополченцы должны отправиться по домам. И это должно быть сделано очень тихо. Понимаешь, Ниэмо?

Ниэмо кивнул.

— Не в тайне, — сказал Рейено. — Не по ночам. Не скрываясь от глаз танг-тере. Не отрядами и не поодиночке. Не с пустыми руками. Как будто люди просто уходят из Эфрани по делам, на дальние пасеки и хутора... Ясно?

Сердце Ниэмо дрогнуло где-то в горле.

— Исполню, мой князь.

Рейено опустил веки.

— Хотя бы это, — пробормотал он. — Хотя бы это я могу сделать...

— Князь, — неожиданно для самого себя сказал Ниэмо, — вы в большой опасности. Как вы... Удастся ли вам обмануть господина Арангера? Он не из тех, кто...

Рейено поднял палец, прервав его.

— Я не лгу Арангеру, — сказал он. — Он внушает страх, но он человек чести. И я не лгу ему. Он прикажет — и Эфра исполнит его волю. Но ни мои подданные, ни я сам не будем выслуживаться перед танг-тере. Никто не попытается к ним подольститься, не будет предупреждать их желания... не побежит впереди их лошадей. Успокой своё сердце, Ниэмо. Арангер прекрасно понимает это. Ему это по душе.

Ниэмо склонил голову.

— Будь иначе, — закончил Рейено, — он не стал бы предлагать мне союза и не подал руки. А теперь встань и отойди как следует. Он идёт сюда.

«Вы чувствуете его приближение? — мысли Ниэмо вскинулись как потревоженные пчёлы. — Как люди чувствуют близость рядовых танг-тере? Это возможно? Как это происходит? Какой он на самом деле?..» Но этого он не мог спросить, да и не успевал уже. Ниэмо отшатнулся от кресла, выпрямился и крепко сцепил руки, собираясь с духом. Ничего особенного не происходило. Всего лишь один из землевладельцев Эфры отчитался о заготовках мёда. Всего лишь выслушал волю князя.

Он услышал шаги и позволил себе обернуться к дверям. Рейено встал.

Господин Арангер вошёл в покои.

Стараясь дышать размеренно и спокойно, Ниэмо поклонился вначале князю, потом — танг-тере. Взгляд чёрных глаз Арангера скользнул по нему и обратился к Рейено. Военачальник танг-тере не походил на своих жутких воинов. Он был без доспехов, в простой тёмной одежде и плаще. Выглядел вполне обычным человеком, разве что был высоченный и широкогрудый, как породистый бык. «Не такой уж он и старый, — мелькнуло в голове у Ниэмо, — и совершенно не мерзкий. Зря это Эрно... Положим, лысина мужчину не портит». Но всё это, конечно, было уже совершенно не его дело. Решительным шагом он направился к дверям.

Странный холодок свёл его лопатки. Почти против собственной воли Ниэмо кинул взгляд через плечо.

Арангер протягивал руки — обнять Рейено. С полуулыбкой молодой князь смотрел ему в глаза. И внезапным озарением Ниэмо понял, что видит поединок двух воль, и что воля Рейено Эфранского достаточно тверда, чтобы этот поединок приносил Арангеру радость.

 

 

Игры

 

— Пятый раунд, — прозвенел мелодичный синтетический голос. — Три, три, четыре, с пятидесяти метров. Приготовьтесь.

Отгрохотали залпы.

— Красный — девять, — отчитался андроид. — Зелёный — десять.

Химерта ничего не сказала. Опустив древний пистолет, она коротко взглянула на Айрельда. Она выиграла и теперь ожидала признания-приза. Лицо Айрельда на миг исказила боль, потом он улыбнулся.

— Любил ли я Эввинь? — проговорил он. — Я должен был любить её меньше. Я засыпаю и просыпаюсь с этой мыслью. Я должен был любить её меньше. Если бы я любил её меньше, я бы похитил её и увёз на Эльцестерру. Она бы стала «бескровной», негражданкой, моей игрушкой. И осталась бы жива.

Химерта кивнула. Казалось, ничего иного она не ожидала услышать.

— Шестой раунд. Три, четыре, три, с пятидесяти метров. Приготовьтесь.

Андроид умолк. Несколько секунд было тихо — так тихо, что донеслось эхо далёких песен. Трели и нежный свист вплетались в голоса ветра. Хоры семиринзис услаждали слух гостей Джеань, госпожи мира, пока госпожа войны развлекалась состязаниями в стрельбе. Химерта склонила голову. Она дождалась, пока отстреляется Айрельд, и лишь потом сама подняла оружие.

— Красный — восемь. Зелёный — десять.

Айрельд пожал плечами.

— Я любил её слишком сильно, — повторил он. — Я уважал её. Я прислушивался к её желаниям. Она хотела остаться дома — и я оставил её дома. Там, где она была первой из первых. Женой бога и матерью полубогов.

— Седьмой раунд. Пять, два, пять, с сорока метров. Займите позиции. Приготовьтесь... Красный — девять. Зелёный — восемь.

— О! — наконец заговорила Химерта. — Мне нужно больше упражняться.

— С оружием тысячелетней давности? —Айрельд улыбнулся.

— С любым оружием. Стратегические карты и логистика — не то, что держит меня в форме. — Она глянула на Айрельда и хохотнула. — Я могла бы заявить, что ты уже задал свой вопрос. Ловчить не буду, спрашивай.

— Я обречён или Джеань ещё терпит?

С лица Химерты исчезло прежнее беспечное выражение. Некоторое время она молча, испытующе смотрела на Айрельда. Потом тряхнула стриженой головой.

— Дьявольщина! — сказала она. — Без обид, но ты кажешься таким мягкотелым. Эта твоя влюблённость в «бескровную», глупое потакание её детям... Даже я забываю, что домен эй Кеен терпит тебя уже два века, а это кое-что значит. Нет, молчи! Не начинай мне рассказывать о святых генах Айтанары. Если бы вам, кеенцам, действительно так важны были гены, вы бы клонировали своего любимого властелина и объявили клон-линию пожизненным князем. И жили бы счастливо сто тысяч лет.

Айрельд поморщился.

— Может, даже независимыми, — закончила Химерта с грубоватой ухмылкой. — Ладно. Что тебе сказать о Джеань?

— Вы снова поссорились?

Химерта закатила глаза.

— Ничего нового. Честно. Ты просто для неё не опасен. Иначе я разговаривала бы с тобой по-другому.

— Может, и стреляла бы в другом направлении? — мрачно пошутил Айрельд.

— Джеань много для меня значит, — отрезала Химерта. — Так много, как никто другой. Но я не хочу терять тебя из-за её глупостей и капризов.

— Чем она... сильнее всего недовольна?

Химерта выдохнула с тихим рыком.

— Будто не знаешь! Тебе надо было объявить наследницей Лаудинь.  Не знаю, в кого пошёл твой сын, но если в мать, она не стоила твоей любви. Я наблюдаю за Лаудинь и она хороша. Уже сейчас многие достойные люди ею гордятся. Никто не называет её полукровкой. Она станет блестящим офицером. И она должна стать княгиней эй Кеен.

— Химерта, я не верю, что Джеань так волнуют дела моего домена.

— Её волнует судьба Лаудинь. Не удивляйся. Джеань видит в ней себя, много-много лет назад... Она тоже была младшей сестрой. И её тоже сплавили подальше, чтобы народ её домена не сравнивал её с бездарным братом.

— Я никуда Лаудинь не сплавлял! — возмутился Айрельд.

— Не прикидывайся дураком, ты понимаешь, о чём я.

Химерта вышла вперёд и присела на корточки, собирая отброшенные магазины. Айрельд вернул пистолет андроиду. Тот продекламировал ритуальные фразы завершения стрельб и объявил Химерту победительницей. Химерта только фыркнула, высыпая магазины на поднос. Андроид удалился, унося драгоценное оружие. Химерта проводила его взглядом. Айрельд шагнул ближе — и Химерта цепко взяла его за руку.

— Ты играешь с огнём, — очень тихо сказала она. — Джеань следит за каждым твоим шагом. И ей всё меньше нравится то, что она видит. Я говорю о твоих делишках с Имэнь Ка и «Атерейде». Домен эй Кеен останется при генах Айтанары, потому что ей действительно очень нравится Лаудинь. Но ты... тебя она уберёт.

— Благодарю за подаренную информацию, госпожа войны.

— Это не подарок. Считай это платой за... приятно проведённый час.

— Понимаю.

— Эльцестерра не ведёт войн и мои полномочия невелики. Сейчас я госпожа только на словах. И я не смогу выгородить тебя, если ты оступишься.

— Спасибо и за это, Химерта.

Та помолчала. Отпустила Айрельда, отошла в сторону и внезапно застыла под сенью цветущего дерева. Смеркалось. Очень далеко пели семиринзис. Айрельд видел, что Химерта погрузилась в размышления. Он понимал, что госпожа войны принимает какое-то решение, и не тревожил её, терпеливо ожидая её слов. Черты лица Химерты подрагивали, она то хмурилась, то поджимала губы, как будто спорила с кем-то внутри своей головы. Айрельд чуть улыбнулся, вспомнив: многие в такие минуты пытались читать мысли Химерты, и это неизменно плохо для них заканчивалось... Наконец Химерта обернулась к нему.

— Что, если я насяду на «Атерейде» всерьёз? — сказала она. — Имэнь знает много тайн и многих ими шантажирует. Кое-кого просто купила. Это будет трудная война, но я — госпожа войны.

Айрельд вздохнул.

— Я прошу тебя не вмешиваться. Это моя беда и мне с ней жить.

— Брось это! Мне не нравится твоё уныние.

— Химерта...

— Имэнь боится Джеань. Она знает, что Джеань просто сожрёт её, если выйдет на охоту. Она не выступала против Джеань. Но мы можем обернуть всё так, будто она потихоньку подбирается к её друзьям и вассалам.

— А как же ты? Я не хотел бы... чтобы ты была нечестной с Джеань из-за меня. Я ничем не смогу с тобой расплатиться.

— Это уж моя беда, — проворчала Химерта.

Айрельд покачал головой.

— Давай лучше поговорим о чём-то другом.

— Поговорим, — внезапно согласилась Химерта. — И пока будем говорить — думай над моими словами. Ты порой ведёшь себя как дурак, но способен на разумные поступки. О чём ты хотел спросить?

— Это правда, что вы с Джеань впервые встретились в бою?

Химерта расхохоталась. Смеясь, она сорвала несколько цветущих ветвей и ловко связала их в подобие венка триумфатора.

— Это красивая легенда и Эльцестерра любит её, — сказала она. — Это и правда в том числе, но правда была не настолько красива. Начать хотя бы с того, что Джеань не командовала обороной. Так решили сделать позже, после того как она короновалась княгиней эй Диэл и заявила права на Эльцестерру. Меня тогда собрались сделать урождённой эй Текра, но я отказалась. Я низкого происхождения и горжусь этим, а кто хочет что-то об этом сказать, пусть скажет мне в лицо. Эй Текра, подумать только. Я когда-то убила Камилань эй Текру, и более ничто не связывает меня с этим доменом.

— Если Джеань не командовала, то кто?

— Кенеххар эй Адрас. Джеань сидела у него в штабе и отвечала за связь. Кенеххар был страшно невезучим человеком, умным, даровитым и  дьявольски невезучим. У него была твёрдая воля, но он не умел располагать к себе. Все его ненавидели и никто не пролил по нему слезинки. Итак, легенда гласит, что я командовала флотом вторжения, а Джеань на Лейале сидела в осаде, и я на полгода там завязла. Мы обменивались ударами, и с каждой новой атакой понимали, насколько велик и прекрасен противник. В конечном итоге мы начали переговоры и пришли к неожиданному решению. Я присоединилась к Джеань и вместе с ней вторглась в домен Диэл, чтобы сбросить с княжеского престола её брата и короновать её.

— Дай угадаю, — Айрельд улыбался. — Ты тоже не командовала флотом.

Химерта весело оскалилась.

— Я низкородная! Флоты в тот век водили только князья. У меня был корабль... Пойдём, пройдёмся. К надречным беседкам. Там темно, но хотя бы не слышно завывания этих рептилий. Терпеть не могу семиринзис, а Джеань их обожает.

Айрельд кивнул. Химерта повела его по узкой тропе между цветущих деревьев.

— У меня был корабль, — сказала Химерта, — и преогромный зуб на Камилань эй Текру. Командующей считалась она. Командовал её дальний родственник, Эрленд. Оба они были тупы как пни, но Эрленд получше. Если бы Камилань просто сидела заткнувшись, всё могло обернуться совсем по-другому. Поразительно, какие вещи решают судьбы миров.

— Что случилось?

— Она в очередной раз решила доказать, что способна командовать. Она отправила нас в атаку прямо на орбитальных стражей Лейалы. Это было самоубийство. Я потеряла тогда многих хороших друзей. Но я прорвалась, и со мной был немалый отряд. Команда самых отчаянных ублюдков этой Галактики. Мы оказались на поверхности Лейалы... Мы чувствовали себя дураками, и мёртвыми дураками. Нас некому было вызволять оттуда. День, другой, и нас бы просто перебили. Тогда я решила ударить по штабу. По крайней мере, напоследок мы могли прикончить кого-нибудь важного.

— И?

— И мы взяли этот дьяволов штаб. До сих пор не понимаю, как это вышло.

— Вас никто не ждал.

— На нашей стороне была только внезапность. Что ж, иногда случаются чудеса.

— И как вы встретились с Джеань?

— Она пряталась в вентиляции и отстреливала нас по одному. Ранила моего побратима. Я целый час её ловила. А когда поймала... — Химерта махнула рукой, засмеявшись. — Это было в какой-то кладовке, похожей на ящик. Я подумала тогда, что мы в гробу. Она расстреляла боезапас и дралась врукопашную, как зверь. Она была прекрасна. Я хотела её допросить и старалась не убивать. Мы выбились из сил... И вот тогда у нас случились переговоры.

— Что было потом?

— Я позаботилась о том, чтобы Джеань осталась на Лейале старшей по званию. Джеань сдала Лейалу Камилань эй Текре. Тогда я позаботилась о том, чтобы самой остаться старшей по званию. Так и вышло, что Джеань сдала Лейалу самой себе. А дальше ты знаешь.

— Невероятно, — Айрельд тихо смеялся.

— Легенда, на мой вкус, тоже мало похожа на правду.

— Так это был любовный союз или политический?

— Айрельд, — Химерта остановилась. Она улыбалась. — На тот момент мы обе в качестве политических сил представляли собой полные и абсолютные нули. Как ты думаешь, какой это был союз?

Оба рассмеялись.

— Химерта, — сказал Айрельд, склонив голову к плечу.

— Что?

— Мне страшно подумать, с какой целью ты сейчас была... столь откровенна.

Химерта вдруг посерьёзнела. Она посмотрела Айрельду в глаза — прямым и твёрдым взглядом.

— Ты мой друг, — сказала она. — Я верю, что ты не используешь это знание мне во зло и вообще не станешь трепать языком. Я доверяю тебе. Взамен я хочу, чтобы ты доверял мне. Я не оставлю тебя наедине с бедой. Госпожа войны Эльцестерры будет за тебя воевать, дурной ты эй Кеен. А теперь излагай диспозицию.

Некоторое время Айрельд молчал. Но жёсткий взгляд Химерты не отпускал его, а складка сурового рта не позволяла ей возразить. И наконец Айрельд сдался.

— Мне стыдно говорить об этом, — сказал он. — Это связано с моим сыном...

— Я так и думала. Идём быстрее, у реки есть место, где не ловит прослушка.

— Чья прослушка? — изумился Айрельд.

— Финансового Совета, — преспокойно ответила Химерта.

И они скрылись на тропках ночного сада.

 

 

Эскортист

 

— Так, чуть влево, — говорит Акоста.
— Голову подними, — говорит Акоста.
— Смотри на меня, — говорит Акоста и прыгает куда-то вбок. Он ни минуты не стоит на месте: приседает, наклоняется к самому полу, мечется по студии. Он сшибает стулья, осветительные стойки и костюмерш, он ругается на чем свет стоит и щелкает, щелкает, щелкает...
Ито Акоста — знаменитый фотограф. Самый знаменитый на Лютеции. Во всей Галактике его знают.
— Нет, это не годится, — говорит Акоста и широкими шагами идет ко мне.
Я его сначала боялся. Он здоровый, будто не фотограф, а грузчик, и ругливый как боцман. Но он добрый. Длинные суставчатые пальцы Акосты гладят меня, разогревают, мнут, придают мне форму, как куску пластилина... мне почти нравится.
Да.
Нравится.
Мне нравится Акоста...
На самом деле мне не очень это нравится. Но я знаю, что будет дальше. Поэтому мне хочется остаться здесь. В студии Акосты. В сегодняшнем дне. Это отличный день.
Мне вообще повезло.
— Слушай, Рей, — говорит Акоста, гладя меня по щекам. — Тебе невгребенно повезло.
Да я знаю.
Даже Акоста меня гладит не потому, что хочет приласкать или трахнуть, а потому что ему нравится форма моего лица.
— Но если ты не возьмешься за ум, то просрешь свое везение только так, — говорит Акоста мне на ухо. 
Тоже знаю.
Я вообще все знаю и понимаю. Меня через неделю продадут по каталогу, самому что ни на есть дорогому каталогу эскортистов, фотосессии для которого делает сам Ито Акоста. Какой-нибудь богатый старик будет рассматривать меня и слушать, как менеджер соловьем разливается о моей эксклюзивности. В моих интересах стоить не пять миллионов, а десять. Не десять, а двадцать. Мне уже тысячу раз объяснили. Я до сих пор жив только потому, что за меня можно получить двадцать миллионов кредитов. Если я постараюсь.
У меня деревенские манеры, я не умею одеваться и танцевать, я не способен поддержать разговор, но все равно буду стоить дороже тех, кого натаскивали с рождения. Я только должен немного постараться.
Притвориться человеком, который правит целой планетой.
Акоста наклоняется еще ближе. Длинные черные патлы лезут мне в нос.
— Рей, — говорит он. — У тебя когда-нибудь была какая-нибудь гордость?
Акоста всем в студии время от времени говорит что-то такое. Он не хочет причинить боль. Он просто хочет сделать свою работу так хорошо, как ему нравится.
Я давно уже все знаю и понимаю...
Меня зовут не Рей. Меня зовут Джонатан. Рей — это мое наименование для каталога Цеккерати. Там еще будут цифры, но их мне назначат потом. Рей — это потому что принца зовут Рейсен.
Я похож на него как две капли воды.
То есть он на два года старше меня, а выглядит старше лет на пять, но это не имеет значения. Тот разрез глаз, изгиб губ, которые пластические хирурги уже способны — такой спрос — сделать на лице раба не глядя, мне достались от природы. У меня такие же зеленые глаза и темно-рыжие волосы, тот же рост и такая же форма рук.
Поэтому я очень дорого стою.
— Черт! — Акоста бесится, подскакивая на месте. — Мать твою и отца! Разозлись, черти тебя дери, ну! Ты же рожден свободным! Какого хрена ты ревешь?..
Я молчу.
Пытаюсь не реветь.
Акоста утомленно выдыхает и берется за голову.
— Тогда, — говорит он, — я поступлю проще. У меня нет другого выхода. Если ты не можешь изобразить высокомерие, я просто загоняю тебя до полусмерти. Замученный вид при умелом освещении может сойти за надменный. Понял?
— Понял, мист Акоста.
— Эй, там! — вопит Акоста. — Следующий костюм, и подновить мейк-ап!
Я со стоном сползаю на пол.
Мне нечего бояться Акосты, поэтому можно и стонать, и сползать... У меня болит спина. Голова тоже болит. У меня щиплет глаза от туши, которую подновляли уже, наверно, раз двадцать. Утром в студии было холодно как в аду, сейчас — жарко, как в бане. Как назло, утром меня одевали в какие-то перья, а теперь — в тяжеленные расшитые камзолы и ненастоящую форму королевского гвардейца...
Интересно, что думает про сотни подделок, каждый год продающихся по каталогам, танцполам и просто на панели, сам прекрасный принц Рейсен?

 

Я думал, что будет хуже. То есть я просто до крика боялся. Мне говорили, что в моих интересах стоить дороже, но не объясняли, почему. Гораздо позже, уже в хозяйском доме, мне объяснил Джен, Дженнаро, еще один эскортист элит-класса. У хозяина нас много — чуть не сотня. Дженнаро, кудрявый, похожий на девочку блондин, долго смеялся, потом сказал:
— Дурак! Ты же вложение денег. Как яхта или машина. Да, лет через десять, а то и двадцать ты испортишься. Но сейчас-то!..
Десять лет — это долго. Хозяин может через месяц охладеть к принцу Рейсену, и тогда он выгодно перепродаст меня кому-нибудь...
Вряд ли это случится.
Хозяин красивый, совсем не старый и на него приятно смотреть, но когда он берет меня в свою постель, то всегда приказывает мне закрывать глаза. Я догадываюсь, почему — еще Акоста сказал, что у меня глаза как у овцы. Хозяин долго гладит меня по лицу, целует, словно равного себе, а потом ласкает так, будто это я здесь хозяин и приказываю ему доставить мне удовольствие... Я только не должен стонать и открывать глаза. Я очень стараюсь. Однажды у меня не получилось, и хозяин оттолкнул меня — не грубо, но так, что у меня сердце ушло в пятки. Если я все делаю правильно, хозяин начинает шептать ласковые слова, называя меня чужим именем.
Теперь мне смешно, что я так боялся. Думая о том, кто меня купит, больше всего я боялся, что меня будут трахать. То есть я знал, что будут. Я воображал себе всякие ужасы. Может, хозяин такой ласковый оттого, что имеет не меня, а Рейсена, которого любит, но мне все равно. Мне почти на самом деле нравится.
У хозяина каштановые волосы и желтые волчьи глаза. Его зовут лорд Адзер, для нас — господин Эррен. Он могущественный человек. У него сто гектаров настоящего леса на столичной планете Дилет, собственный музей современного искусства и коллекция из красивейших планет Галактики. Дженнаро не знает, сколько их точно. Может, пятнадцать, а может, шестнадцать.
Еще у хозяина есть принц Рейсен Айтанара, который его в упор не видит. Говорят, у принца дурной характер, и его никто не любит, но зато все хотят. У короля Айтанары тоже дурной характер, поэтому он скоро попадет в опалу. Обе императрицы уже выказывали ему неприязнь. Дженнаро смотрит новости и читает светскую хронику, поэтому знает все это. Мне неинтересно. Бывает интересно иногда, когда рассказывает Дженнаро. Он умеет хорошо говорить. Он вообще все на свете умеет.
Но я все равно стою больше.
Хозяин никогда не уступает меня гостям. Дженнаро злится из-за этого, потому что его-то уступают. Но он хороший парень и не строит мне никаких гадостей, хотя мог бы.
Я вспоминаю: первым, что я увидел, когда прилетел на Лютецию с Антея, было лицо хозяина. Его показывали в новостях. Я стоял посреди космопорта, разинув рот, и смотрел на огромные экраны, парившие в воздухе. Тут рассказывали про новый напиток, там — про открытие казино, а там — про визиты финансистов. Лорд Адзер прибыл на Лютецию по делам с какой-то из своих планет-резиденций. Я тогда еще не знал, что стану эскортистом. Я думал, что буду учиться в лютецианском университете. У меня денег было много — отец хорошо зарабатывает на Антее... А через полчаса оказалось, что курс имперского кредита на Антее и Лютеции разный. Настолько, что на все свои деньги я могу купить только сладкую булочку. Я, конечно, пошел в консульство, и во всякие другие организации пошел, и работу стал искать, но ничем хорошим это не кончилось. Я едва смылся от копов, которые приняли меня за драг-дилера, а потом нарвался на лютецианского файтера, и в конце концов оказался должен денег тем парням...
Лучше не вспоминать.
Смысла нет.

 

Я не думал, что когда-нибудь увижу принца Рейсена.
Наверное, это должно было произойти.
Еще за неделю до этого Дженнаро хихикал, рассказывая всем слухи про высший свет. Я хоть и элит-класса, но такого, что на званые вечера меня брать нельзя. Сразу же видно, под кого я подделка. А Дженнаро бывал на вечерах, хозяин возил его с собой на Дилет, и многих из тех, про кого Джен сплетничал, он видел своими глазами. Но мне все равно думается, что он просто живет слухами и фантазиями. Какое дело рабу до всех этих знатных дилетцев с их интригами? Наш хозяин умен как сам дьявол и никогда не попадет впросак, а все остальное неважно.
Джен рассказал: король Айтанары оказался замешан в заговоре против императриц. Его казнили, а его дети, принц и принцесса, теперь в опале. «Туго же им придется», — добавил Дженнаро и злорадно рассмеялся. Я пожал плечами. Мне бы так и оставалось все равно, если бы однажды я не подошел в неурочное время к приемной хозяина.
...Это не запрещено. Нас в строгости не держат. Нас бы и на улицы выпускали свободно, если бы по улицам Лютеции не бродили сумасшедшие файтеры. Поэтому я спокойно иду по коридору и замедляю шаг, увидев открытую дверь.
— Вы с ума сошли, — говорит хозяин.
— Я никогда на нем не стоял, — говорит второй, так насмешливо, будто целит вцепиться в горло.
— Вы серьезны? — говорит хозяин.
— У меня нет чувства юмора, вы же знаете.
Я знаю, что это-то уже, пожалуй, запрещено, и меня, пожалуй, накажут, но все равно на цыпочках скольжу вперед и заглядываю в щелку, прячась за дверью.
Перед хозяином стоит он, красивый до жути, такой высокомерный и гордый, как я не то что не притворюсь — в мыслях не представлю... У настоящего принца Рейсена волосы стрижены, как у космического пилота, он не красится и не носит драгоценностей, на одежде не блестит ни единой золотой нитки. Хозяин одевается строго, но рядом с принцем он — точно райская птица... или принц в своем черном мундире рядом с хозяином похож на ворона.
«И вот в это влюблен господин Эррен?!» — думаю я. Мне обидно за хозяина. Принц Рейсен красивый, но и в самом деле неприятный тип. Хозяин заплатил двадцать миллионов за меня, за копию, значит, оригинал ему — еще дороже...
— Почему вы приходите с этим предложением ко мне?
— Вы производите впечатление наименее бесчестного человека на Дилете, лорд Адзер, — говорит принц.
— И достаточно смелого? — с усмешкой спрашивает хозяин. — Вы предлагаете мне пойти против императриц, принц Айтанара.
— Я не вижу в вас ни страха, ни желания отказаться.
— Какая яростная прямота.
Чем дольше я смотрю, тем ясней понимаю — да, хозяин влюблен... он так смотрит на Рейсена, как никогда ни на кого не смотрел. «У Рейсена не овечьи глаза», — думаю я.
— С Галактики достаточно тирании, — говорит прекрасный принц с глазами хищника.
— Это говорит человек королевского рода, — иронизирует хозяин. Но он улыбается Рейсену, и бледный рот принца изгибает ответная улыбка.
А глаза у них — одинаковые.
Мне уже не хочется смотреть, но я все равно стою за дверью и жду, когда меня заметят и накажут.
Лучше бы заметили.
Лучше бы наказали.
Потому что когда они садятся рядом и начинают рассматривать какие-то документы, хозяин легким движением кладет руку на плечо принца, и тот не сбрасывает ее.
Я не ревную. Рабу можно ревновать только к другому рабу.
Я понимаю, что мой хозяин только что согласился заплатить за оригинал.
И цена его высока.

 

 

Дикое Поле

 

Остановились в полях, спутали коней. Едва подавшись в сторону от копыт, Джелмэ без сил опустился на пригорок: старые раны растревожились от скачки. Каждый вдох давался ценою укола боли. Подошёл, тяжело шагая, Инслав. Сел рядом, взял за подбородок жёсткими пальцами, вздёрнул Джелмэ голову, взглянул в бледное, покрытое испариной лицо. Джелмэ прикрыл глаза. Ощутил, как мозолистая ладонь огладила щёку — и отпустила.
Инслав лёг, вытянулся в потоке лазурных цветов. Громадный, пшеничнобородый, в белой рубахе, он походил на ловинское божество урожая. Джелмэ видел кумиров Ловина — издалека, из-за ограды, ближе чужаков не пускали. Глубоко, медленно дыша, терпеливо отгоняя боль, Джелмэ смотрел, как Инслав срывает цветок, закусывает горький стебель. Потом подполз ближе, свернулся у княжеского плеча, словно ручной зверь.
Инслав заговорил. Слова текли медленно, как мёд.
— Каждый раз думаю — не сдержусь, куражиться начну над тобой. Ровно душа просит, говорит — вот, погляди, аккан-тайрэн, брось его в яму, забей в колодки, вели дерьмо выгребать... а каждый раз — только ласкаю и задариваю тебя.
— Это потому, что ты меня любишь, — сказал Джелмэ на языке страны Улек, странном и певучем. Инслав засмеялся:
— Не понимаю...
Гнедой его жеребец фыркал, мотал головой, неловко переступал спутанными ногами. Чалый Джелмэ тихо пасся, исподлобья поглядывая на гнедого.
— Утешь меня, — сказал Инслав. — Дай поцелую, что ли.
Огромные ладони быстро и осторожно охватили голову Джелмэ. Одним движением Инслав мог свернуть ему шею, и Инслав, кажется, наслаждался искушением, равно как сознанием того, что никогда этого не сделает... Джелмэ благодарно ответил на поцелуй. Князь так же осторожно обнял его, крепко притиснув локти к бокам. Джелмэ беззвучно застонал в его хватке.
Он предпочёл бы побыть один. Никуда не ездить, не высылать чалого в галоп, пытаясь поспеть за стремительной рысью гнедого наранского коня. Отдохнуть. Последние полтора года ему всё время хотелось отдохнуть... Под рёбрами ныло, боль выстреливала в плечо. Инслав наконец отпустил его рот, и Джелмэ в полузабытьи опустился на широкую грудь ловина. Солнце било в глаза, дробилось на ресницах. От рубахи князя пахло травяным настоем, в котором ловинские женщины стирали, чтобы ткань была белой.
Гнедой жеребец поднял голову.
На этом жеребце восседал Инслав в тот день, когда окончился Путь Крови. Джелмэ слышал, что сказители его племени — двое, их уцелело-то всего двое — считают Путь Крови законченным. Он поспорил бы с ними, если бы оставались силы на никчёмные споры. Джелмэ почти не помнил событий тех дней. В плен его сдали собственные телохранители. Джелмэ обеспамятел от кровопотери, иначе...
Что — иначе?
Не сдался бы?
Хотел бы умереть, сыскал бы способ.
Даже в самых чёрных воспоминаниях есть, чему усмехнуться. Взять хотя бы дядюшку Камака. Надменней его не было человека в Тексанской степи. Тысячные его стада паслись по берегам Восьми рек, сотни украшенных шатров принадлежали его жёнам и сыновьям. В кругу домочадцев похвалялся дядюшка, что своей волей посадил юнца Джелмэ в золотое седло аккан-тайрэна, и так же из седла выбросит, если того пожелает. Верные люди доносили об этом. Много ночей провёл Джелмэ без сна, ломая голову: как выбить опору из-под Камак-тайрэна, обезопасить себя и весь народ, навсегда погасить тлеющий огонёк распри... Видно, и вправду покровительствовали дядюшке духи. Он пережил эпидемию чёрной оспы, выдержал тяготы Кровавого Пути, потерял всех своих сыновей, стада и богатства, но уцелел. Глаз у него вытек от оспы, тексанский меч рассёк сухожилия на левой ноге. Одноглазый и колченогий, дядюшка научился чинить сбрую и, говорят, делает это неплохо.
Сто лет назад дед князя Инслава платил дань тогдашнему аккан-тайрэну. А теперь вот он, Инслав.
— Спишь? — спросил князь, наклонившись к Джелмэ, и, не дождавшись ответа, разрешил: — Спи.
Джелмэ не спал.
Он пытался вспомнить битву у Надречной крепости. Ведь должен он был что-то запомнить. Он мог держаться в седле и, говорят, даже отдавал приказы... Воины тексанского канга преследовали бегущих безжалостно, как гончие псы. Остатки некогда гордого племени тайрэнов гнали до самой границы ловинских земель. Когда на горизонте показалась Надречная, многие решили, что Кровавый Путь окончится здесь — меж двух огней. Но стражи Надречной позволили беглецам переправиться через реку. Измождённые, израненные, на охромевших конях, те уже не были врагами... Несказанное везение. Князь Инслав с дружиной объезжал границы владений и покинул Надречную всего двумя часами ранее. Увидев вдали тексанские копья, стражи немедля послали за ним. Рассказывали, что тексанцы, опьянённые жаждой крови, начали стрелять по переправе. Тогда Надречная ответила, обратив их в бегство. Это и называлось битвой...
Потом князь решал судьбу своих невольных гостей. Этого Джелмэ уже помнить не мог. Пытаясь сойти с коня, он упал без чувств и много дней не приходил в сознание. Что думал Инслав тогда? Ужели определил его будущность в тот же час? Он позволил тайрэнам остановиться под защитой Надречной, а спустя полгода прислал человека с приказом — аккан-тайрэну явиться в Ловин, свидетельствовать о покорности...
Инслав медленно погладил его по голове, пропустил косы меж пальцев. Потом заслонил ладонью глаза Джелмэ, преградив путь солнечным лучам, и несколько мгновений аккан-тайрэн наслаждался блаженной тьмой под веками. Он шевельнулся, ластясь к Инславу. Налетел ветер, принёс звук журчащей по камням воды и её прохладу.
На грани яви и сна приходили видения.
...Джелмэ разворачивает свитки со сказками далёкой страны Улек, читает вслух и тут же переводит на ловинский. Инслав слушает. Князь любит песни чужих земель. Его чарует, когда кожу красавиц называют зелёной, а солнце сравнивают с черепахой. Он рассматривает золочёные миниатюры в свитках и шутя трогает длинные серьги, качающиеся в ушах Джелмэ.
Иногда — редко — он ложится на спину и сажает тайрэна на себя верхом, как на коня. Тогда бывает почти не больно.
— Гл-ладкий, — со вкусом говорит Инслав, проводя ладонью по голой груди Джелмэ. Сам он покрыт косматым волосом, как медведь.
Джелмэ молчит, не шевелится, не ласкается. Глаза его закатываются, он чувствует, как по шее бежит капля пота. Не сжимать зубы. Не кривить лицо. Ещё минутка, чтобы притерпеться... Только бы Инслав не передумал, только бы не перекатился, подминая под себя. Тогда будет намного больнее... Джелмэ глубоко дышит, упирается ладонями в мохнатое брюхо ловина, твёрдое как камень. Открыв глаза, он видит, что Инслав улыбается. Джелмэ вымученно улыбается в ответ. Наконец, боль почти утихает... Инслав жадно смотрит, как Джелмэ двигается на нём, извивается, откидывает голову, кусает губы. Странным образом этот влажный, полный вожделения, унижающий взгляд возбуждает тайрэна. Руки Инслава помогают ему. Жёсткий медвежий мех щекочет кожу в паху и между ягодиц. Ядрам становится сладко. Джелмэ, закрыв глаза, наклоняется вперёд и трётся свои поднявшимся удом о медвежье брюхо. Инслав довольно порыкивает. Теперь Джелмэ не сдерживает стоны. Ловину не нравится, когда под ним воют от боли, поэтому до сих пор нужно было молчать.
Инслав сжимает его бёдра так, что вот-вот разойдётся на левом рана от меча. Джелмэ кричит, но ловин не слышит, он занят собой, он исторгает семя...
...Джелмэ проснулся, задыхаясь. Тело сотрясала тяжёлая дрожь, сердце бешено колотилось. Он приподнялся, судорожно втянул в лёгкие горький воздух. Инслав сел; словно каменная крепость, вроде Надречной, поднялась за спиною аккан-тайрэна.
— Что такое? — озабоченно сказал ловин. — Дурной сон?
— Дурной сон... — бессильно согласился Джелмэ.
Инслав наклонился, коснулся губами его виска — там, откуда начиналось плетение косы.
— Не отпущу.
— Что?
Князь тихо засмеялся.
— Ведуны говорят: увидев плохой сон, задумайся. Это — знамение. Злой человек хочет отнять у тебя что-то: имущество ли, жизнь, а то и душу саму... Тут долго думать не о чем. Доставили мне письмо от Фидры-тексанца, желает он видеть аккан-тайрэна живым или мёртвым, весьма благодарен будет, многие выгоды сулит.
Джелмэ молча обернулся.
— Мёртвого не отдам и живого не отпущу, — сказал Инслав. — Отраден ты мне. Сладок.
Джелмэ закрыл глаза.

 

Связь

 

Белая безоконная комната освещена рядом плоских панелей. Выше панелей наклеена полоса электронной бумаги, и на ней медленно проявляются и выцветают изречения заслуженных членов общества: руководителей Надзора и Распорядка, координаторов Периодики, Предержащих.
Одна дверь, один стол, два стула. Два сотрудника Распорядка в аккуратной серой униформе. Оба молоды и отличаются хорошим экстерьером. По знакам различия можно понять, что это Изучающие, посвящённые третьего канала. Они беседуют между собой.
— Следующий.
— Анкета номер тридцать.
— Ты пользуешься таблицей случайных чисел? Второй, четырнадцатый, теперь вдруг тридцатый.
— Нет, я решил пройти вначале по добровольцам. В списке все вперемежку.
— Хорошо... Ого, какая новость! Нам пришло два плюса в этику от Надзора за преференции добровольцам. Должно быть, мне за компанию с тобой. Я начинаю понимать, за что тебя все так любят.
— Ты преувеличиваешь. Но всё равно приятно слышать. Вернёмся к работе?
— Анкета номер тридцать, лигатура Гамма, сектор Квалификация. Тридцать два биологических года, здоровье сто два процента от требуемого, тип экстерьера "Север", уровень удовлетворительный. Образование — высшее техническое, имеется два авторских свидетельства на изобретения. Потенциал — около пятнадцати.
— Мало. Смотреть будем?
— Это не к нам вопрос, это к Предержащему. Наше дело — отсеять неликвиды.
— Он что-нибудь написал в свободной форме?
— Ты меня пугаешь. Ты догадался или знал?
— Откуда мне знать? Да и чему ты удивляешься? Если человек с потенциалом пятнадцать и высшим образованием идёт добровольцем, несомненно, он делает это осознанно. Наверняка он попытается что-то объяснить.
— Он пишет, что в период Критики состоял в группе Предержащего. Глубоко предан, испытывает восхищение личного плана.
— Видишь? Это меняет дело.
— Да, меняет... Жаль человека.
— Я думаю, он знает, на что идёт. Вызови его, пожалуйста. У меня, кажется, кнопка не работает.

 

Белая безоконная комната освещена рядом плоских панелей. Одна дверь, один стол, два сотрудника Распорядка. Перед ними доброволец, стоявший в списке тридцатым. Он в аккуратной чёрной униформе с символами лигатуры и сектора. К воротнику приколоты почётные значки: "Отличник образования" и "Отличник труда".
— Добрый день. Вы не перечислили в анкете все ваши заслуги.
— Добрый день. Прошу прощения, я не думал, что важна полнота списка.
— Не беспокойтесь, это несущественно. Мы просто удивлены.
— Я постарался изложить свои мотивы в заявлении, в свободной форме...
— Да, благодарим вас. Сейчас мы обязаны задать вам ряд вопросов.
— Понимаю.
— Объясним предварительно цель тестирования. Это помещение представляет собой высокочувствительный кольцевой нейросканер. Ваша реакция будет исследована всесторонне. Распорядок и Надзор не сомневаются в вашей искренности и добрых намерениях. Дело в том, что для установления чистой Связи недостаточно волевых усилий и самоконтроля. Необходимы эмоциональное стремление и психологическая готовность. Наша задача — подтвердить их наличие.
— Понимаю. Именно поэтому я...
— Вы сможете дать пояснения в свободной форме после отключения сканера. Начинаем. Вы готовы?
— Да.
— Первый вопрос. Осознаёте ли вы, каких жертв может потребовать от вас новое назначение?
— Полностью осознаю, Изучающий.
— Второй вопрос. Ваш потенциал — пятнадцать баллов. Осознаёте ли вы, что при таком низком потенциале назначение будет для вас смертельно опасным?
— Полностью осознаю, Изучающий.
— Третий вопрос. Вы — доброволец. Что побудило вас рисковать жизнью? Для ответа вы можете использовать любые словесные формулировки, сканер изучает вашу невербальную реакцию.
— Я подумал, что... Предержащему будет приятно видеть меня. Я знаю, что это очень важно для Связи.
— Вы не дали ответа на вопрос. Продолжайте, пожалуйста.
— В период Критики я работал в фильтрационной группе. Предержащий... тогда он ещё не был Предержащим... Он был моим непосредственным начальником. Период в тот раз оказался дольше обычного. Мы занимались в основном наблюдениями. Чистого рабочего времени получалось не более тридцати процентов. Поэтому сотрудники много общались... на посторонние темы. Мы смогли близко узнать друг друга. Это были хорошие дни. Предержащий — выдающийся человек и гражданин, настоящий герой. Я глубоко уважаю его. Почётно оказаться современником такого человека. Но, в силу того, что мы... Нас объединяла не только работа, мы много беседовали на темы личного плана... Простите, Изучающий, я очень плохо формулирую.
— Пусть это вас не беспокоит. Формулировки в данном случае не важны. Нам необходимо услышать ваш ответ на вопрос. Уважение не является мотивом для самопожертвования. Каковы ваши истинные мотивы?
— Я испытываю к Предержащему эмоциональную привязанность. Я имею основания считать... то есть... Я надеюсь, что она взаимна.
— Вы всё ещё не ответили на вопрос. Мы не можем проследить логику ваших рассуждений.
— Простите. Попытаюсь снова. Мне довелось работать с Предержащим только по счастливой случайности. Моя основная специализация никак не связана с технологией Связи... простите, неуклюже выразился... Сейчас... Это мой единственный шанс снова встретиться с Предержащим. Я испытываю эмоциональное стремление... большой силы. Кроме того, Связь подразумевает специфический род общения, который... который я... Я расцениваю его как крайне желанный.
— Ответ принят. Это единственный мотив?
— Нет.
— Вы вправе ограничиться тем, что уже изложили. Но, если хотите, можете продолжать. Мы учтём всё.
— Спасибо. Я хотел бы добавить описание второго мотива... Мне известно, что осуществление Связи требует от Предержащего значительной эмоциональной вовлечённости и может травмировать его как физически, так и психологически. Я надеюсь, что смогу облегчить его работу. И ещё... Я хочу быть честным. Должно быть, отчасти мной руководят недостойные побуждения. Собственнические чувства. Мне неприятно думать о том, что Предержащему придётся иметь дело с тем, кто... С тем, кто просто имеет высокий потенциал и не испытывает... эмоциональной... привязанности... Простите, я очень волнуюсь.
— Всё в порядке. Ваши ответы приняты.
— Когда я смогу узнать результат?
— По правилам — через сутки. Однако я уже сейчас могу сказать вам, что вы прошли ценз. Вашу анкету вместе с результатами тестирования в ближайшие часы передадут на рассмотрение Предержащему.
— Спасибо. Большое спасибо.
— Нейросканер отключён. Вы хотите дать пояснения?
— Нет.
— Можете быть свободны.
— Всего хорошего. Ещё раз благодарю.
— Всего хорошего.
— Нам с тобой влепили по пять плюсов в этику за обоснованное и благотворное нарушение правил... Ты страшный человек. Быть тебе Предержащим.
— Вот уж чего я хотел бы избежать...

 

Наземный терминал станции Связи, жилые помещения. Просторная двусветная комната, скромно обставленная. В комнате два человека в аккуратной белой униформе. Один из них сидит на краю жёсткого дивана. Его анкетные данные: тридцать четыре биологических года, здоровье шестьдесят два процента от необходимого, тип экстерьера "Север", уровень высокий. Образование высшее естественнонаучное, потенциал — около ста двадцати. Награждён орденом "За трудовой героизм", имеет значок почётного гражданина. Это Предержащий. Перед ним стоит новый сотрудник контактной группы, доброволец.
— Я утвердил твоё назначение, как только увидел фотографию в анкете.
— Не могу выразить, как я рад. Как я счастлив быть здесь. Видеть тебя.
— Замолчи. Я совершил безответственный поступок, недостойный Предержащего. Недостойный гражданина.
— Почему?!
— Ты одарённый инженер, хороший работник. Ты приносил пользу обществу.
— Таких, как я, миллионы.
— А для меня ты — единственный. И я назначил тебя сотрудником контактной группы. С потенциалом в пятнадцать проклятых единиц... Ха. Страшно подумать, сколько минусов влепил бы мне за это Надзор.
— Вопросы Связи исключены из ведения Надзора.
— Знаешь, почему? Да что ты стоишь, как почётный караул, садись... Рядом со мной, смешной ты человек, а не на ковёр... Связь — тот феномен, по теме которого Надзор и Распорядок сходятся как враги. Овеществлённый этический конфликт. Даже самый крепкий контактник в момент Связи рискует здоровьем и жизнью. И при этом достаточно мощная и устойчивая Связь возникает лишь тогда, когда...
— Когда есть другая связь. Личного плана. Я знаю.
— Отпусти меня, не надо... Ты не должен был подавать заявление. А я не должен был его утверждать. Мы оба глупцы. Но я — ещё и ответственный глупец.
— Цель службы Связи — обеспечить мощную и устойчивую Связь, разве не так? Я принесу пользу обществу. И я смогу быть с тобой. Всё это звучит крайне эгоистично, правда?
— Пожалуйста, не надо. Отпусти.
— Извини, но это ты меня держишь.
— Не надо смеяться. Это не смешно.
— Но ты правда меня держишь.
— Я про общественную пользу. Твой потенциал — пятнадцать. Ты сознаёшь, сколько времени ты будешь приносить пользу — здесь, в контактной группе? Год. Два, от силы. Всё это время я буду убивать тебя. Зная, что делаю. Каждый день, каждый час.
— Зато я принесу настоящую пользу.
— Это не смешно! Не смешно! Только дети и дураки мечтают стать героями, чтобы стать героями! Ответственный гражданин...
— Принимает ответственные решения. Я же доброволец, не забывай.
— Зачем? Ну зачем...
— Я всё обдумал и взвешенно решил. Распорядок одобрил моё решение.
— Распорядку нужна Связь.
— Связь необходима человечеству. А мне необходим этот год.
— Больше, чем сорок лет жизни? Пятьдесят?
— Сколько угодно лет. Ты рассуждаешь так, будто Связь опасна только для контактника. Что толку от контактника с двумя сотнями потенциала, если он только измучает тебя и погубит? Заменить Предержащего не так-то просто.
— Заменить тебя — невозможно.
— Поэтому я здесь. И очень рад.
— Я не вижу в твоих словах логики, но всё равно не могу возражать тебе. Это... странное ощущение. И я не разрешал тебе меня целовать.
— Напротив. Помнишь, на фильтрационной станции, в комнате отдыха? Я получил чёткие указания: никогда не спрашивать разрешения на поцелуи.
— Некоторые... граждане... настолько ответ... ственны, что их хочется облить водой.
— Готов подвергнуться. Только не очень холодной.
— Ты несёшь меня не в ту сторону. Там выход.
— Прости, я ещё не освоился. А когда первый сеанс?
— Пусконаладка систем Связи начинается через пятьдесят часов.
— Значит, у нас полно времени на подключения и монтаж.
— Как ты только можешь смеяться...
— Это потому, что я счастлив. Ого!
— Что?
— Разве это жилое помещение? Это похоже на музей.
— Считается, что у Предержащих должны быть какие-то привилегии. Мне всё равно. Но... кровать действительно удобная.