Земные Истоки

Бродяга

Сэвэны

К вопросу о спасении котиков

 

 

 

Земные Истоки

 

Дорога исходит из небытия. Но как только она прорисовывается в бытии — ещё не булыжниками, не колеями, не пыльной травой обочин, одной только извилистой линией на карте — она лежит с запада на восток. Это её первое свойство. И даже первопричина, если уж на то пошло. Протягиваясь с запада на восток, дорога ведёт в долину Великих Рек, где реки текут от земли в небо. Там всегда стоят радуги.

Горны заставы загремели, когда Недвойственный уже ясно различал на востоке три Реки — колоссальные столпы голубого блеска, возносящиеся к небосводу и расточающиеся в его сиянии. По привычке на ходу он пересчитывал радуги. Этим можно было заниматься бесконечно: они брезжили и меркли, переплетались и спаивались, снова и снова рождались и пропадали во вспышках света... Горны пропели команду. Недвойственный остановился.

Он посмотрел назад и увидел недвижимые сумеречные поля и призрачные летящие тучи над ними. Поля исчезали в тумане. Дальше исчезал и туман. Там не было горизонта. Край мира проваливался в небытие, из которого пришёл Недвойственный.

Он понял, что его искали. Сощурившись, он различил остывшие следы в сумраке. Много дней сторожевые разъезды прочёсывали поля до самых гиблых трясин, днём и ночью не смыкая глаз. Недвойственный задумался. Что могло произойти за время его отсутствия? Уходя, он оставлял это место в цветении и покое.

Вскоре он увидел волков под сёдлами. Минуты не прошло, как его окружили всадники. Суровые звери под ними не скалились, но смотрели на него с неприязнью.

— А, — только сказал Недвойственный.

Он оглянулся, ища взглядом командира. Как обычно, не нашёл. Эльфы не носили регалий, а он так и не научился распознавать их по осанке и выражению лиц. Они все казались одинаково холодными и прекрасными.

— Я больше не свободен приходить и уходить, когда вздумается? — сказал он в никуда.

— Многие пожелали бы этим словам стать правдой, — бросила одна из всадниц.

Он предположил, что она и командует отрядом, но, приглядевшись, понял, что ошибается. Её волчица была совсем молоденькой и переминалась с лапы на лапу, а по лицу девушки не так сложно было прочесть её чувства.

— Но никто не в силах совершить чудо, — он улыбнулся и изобразил поклон.

Молодая эльфийка дёрнула углом рта, а её волчица оскалилась. Тогда, наконец, настоящий командир отряда смерил обеих строгим взором и эльфийская иерархия стала понятней.

Он почти удивился. Это эльфа он помнил и считал его кем-то вроде придворного — возможно, менестреля, возможно, советника. Его часто можно было видеть с флейтой, редко — верхом и никогда — в доспехах. И шрама через всё лицо у него прежде не было.

Шрам?

Война? Пусть не война, пусть случайная стычка — но у самых Земных Истоков? Стало понятно, отчего эльфы в таком дурном расположении духа. Он начал догадываться, что в его отсутствие творилось в Крепости. Только Белая Госпожа и её Рыцарь знали его по-настоящему. Но если им пришлось туго, если они надеялись на его помощь и ждали его... ждали как одержимые, ждали так, что отправили разъезды в сумрак... Любой эльф был достаточно проницателен, чтобы это понять.

— Недвойственный, — тяжело сказал бывший менестрель (или, возможно, советник). — Мы теряем время. Я уступлю тебе седло, если ты не хочешь сидеть позади кого-то.

— Я не настолько высокомерен, — сказал он. — И не настолько хорошо езжу на волках.

Эльф вынул ногу из стремени, наклонился и протянул ему руку. Его белый волк был выше всех лошадей, на которых доводилось ездить Недвойственному, оттого на спину зверю его всё-таки втащили как мешок. Худо ли, хорошо он устроился позади эльфа и уцепился за его пояс. Хотя волк был в летнем меху, ногам всё равно сразу же стало жарко. Громадные мышцы двинулись под шкурой. Плавным шагом зверь потёк по обочине и перешёл на столь же плавный стремительный бег — к Великим Рекам, к дымно-серым стенам Крепости, на благословенный восток.

Он уже знал, что услышит.

И не знал, что ответит.

 

 

Он предчувствовал скверное. Да что там — он со всей ясностью предвидел дурные вести. И всё же он ждал, что Белый Рыцарь встретит его во дворе Крепости, как встречал всегда. Но навстречу ему вышла только она. Скорбь сделала её ещё прекрасней. Снова, в который раз у него захватило дух. От неё исходил чародейный свет. И приглушённый, померкший, окрашенный печалью он всё равно был светлей и ярче небесного сияния, чище течения Великих Рек.

— Здравствуй, Недвойственный, — сказала она. Мурашки побежали по коже от звука голоса. Белая Госпожа, плоть от плоти небесной невесомой воды.

«А ведь он на ней женат, — мелькнула неловкая, неуместная мысль. —  Как это у него... получается?»

— Мне жаль, что мы не встречаем тебя праздником, — сказала она.

— Хотел бы я принести вам праздник, — ответил он и поторопился: — Что с... ним?

Её плечи опустились.

— Он тяжело ранен. Не стану говорить, что я бессильна, но... я слаба.

— С кем вы воюете?

— С памятью.

Сказав это, она развернулась, не дав ему времени переспросить, и поманила за собой. Покачав головой, он направился за ней к лестнице.

 

 

Рыцарь возлежал на высокой постели в своих покоях и вид у него был какой угодно, но точно не скорбный. Он был зол на свою немощь и, судя по складке между бровей, успел впасть в сварливость, но уныния в нём не нашлось бы и капли. Недвойственный улыбнулся.

— Приятель! — Рыцарь махнул здоровой рукой. — Эй! Принесите вина! Пусть звенят лютни! Мой друг пришёл, хватит киснуть!

Недвойственный покосился на Белую Госпожу и подавил вздох. И человеческую женщину не обманула бы эта бравада, что уж говорить о королеве эльфов... Он подошёл и сел на край кровати.

— Пусть, правда, принесут вина, — сказал он. — И... позволь нам поговорить наедине, госпожа.

Она нахмурилась.

— Что такого скажет моему рыцарю великий мудрец, чего мне нельзя слышать?

Недвойственный покачал головой.

— Ничего. Но то, что я скажу, опечалит тебя сверх меры, а ты и ныне печальна так, что моё сердце болит при взгляде на тебя. Позволь Рыцарю защитить тебя, как он поступал всегда. Он обдумает мои слова и, быть может, найдёт решение ещё до того, как ты вернёшься в эти покои.

Эльфийка подняла подбородок. Под высоким потолком залы точно собрались тучи.

Рыцарь посмотрел на неё.

— Я прошу.

Она ответила укоризненным взглядом. И Рыцарь вдруг состроил рожу, насколько позволяла повязка через пол-лица. Лицо Госпожи дрогнуло, губы приоткрылись и наконец она улыбнулась ему — как будто помимо воли. Но глаза её заблестели и свет, исходивший от неё, стал нежнее и легче. Недвойственный удовлетворённо кивнул.

— Я пришлю вам вина, — сказала она, а позади слов тихо звенел смех. — Вина и обед, ведь один из вас устал с дороги, а второй утомился лёжа.

— Воистину правдивы твои слова! — заявил Рыцарь.

Белая Госпожа скрылась и как будто унесла с собою светильник — хотя день был в разгаре и солнечный свет играл и множился в водах летящих Рек. Зодчие обратили окна залы к Земным Истокам. Зеркала в простенках отражали голубые стремнины в радужных ожерельях и череды облаков. Не было ни резных украшений, ни инкрустаций — лишь чистое светлое дерево в обрамлении чистого серебра. Рукотворные чудеса не соперничали с чудесами природы.

Недвойственный помолчал.

— Ну, что? — раздражённо потребовал Рыцарь.

— Тебе не тоскливо тут, одному среди сплошных эльфов? — пошутил Недвойственный.

— А должно?

— Не должно, — согласился Недвойственный и снова замолчал.

Рыцарь сощурил здоровый глаз.

— Давай начистоту. Без намёков.

— Попробую без намёков. — Недвойственный указал на его перебинтованные раны. — Ты помнишь это? Ты помнишь, что это значит?

— Это называется — без намёков?!

— Да. Я не намекаю. Я спрашиваю. Ты помнишь, как получил эти раны?

Рыцарь досадливо крякнул.

— Если забуду — певцы напомнят, — сказал он. — Эти отродья... Я не певцов имею в виду. Эти, в отличие от певцов, не разговаривают... У них нет имён. Мы называем их призраками, хотя далеко не все они — призраки. У многих живая кровь. Но другие после хорошего удара просто развеиваются. Распадаются клочьями, как гнилая ткань. И есть третьи — те самые мерзкие. Они превращаются... как бы в зеркала. Отражают тебя, и приходится рубиться с самим собой. Эти твари идут из топей. Никто не знает о топях больше, чем ты. Поэтому мы ждали тебя. Высматривали с башен. Потом я отправил разъезды. Эльфы... выследят мышь в траве, но тебя, конечно, не заметили.

Недвойственный слушал его и становился всё печальней. Рыцарь наконец заметил это и буркнул:

— Что?

Недвойственный покусал губу и наконец собрался с духом.

— Не эта память, — очень тихо и ровно сказал он. — Другая. Вспомни. Вот эта рана, в висок, тебя убила.

Рыцарь облизнул сухие губы.

— Моя жена исцелила её. Не до конца, но... я...

— Эта рана тебя убила.

Зеркала переливались блеском. Большое облако проплыло по небу, заслонив русла Великих Рек, и скрылось. Серебряные блики дрожали на оконных стёклах.

— А, — сказал Рыцарь. — Прости, заигрался. — Он снова состроил рожу. — А кто бы не заигрался, а? Ты же... талант. Гений.

Недвойственный ссутулился и уставился на собственные сапоги.

— Теперь я понял, — сказал он. — Но я не гений. И я не знаю, что делать.

— А я не понял. Объясни.

— Видишь ли, — сказал Недвойственный, — создание миров — это всегда игра по правилам. Я могу поменять правила. Но это будут просто другие правила, а не их отсутствие... Когда-то я поклялся тебе, что всё будет хорошо. Чтобы тебе не было страшно.

— Мне было страшно, — ответил Рыцарь. — Умирать страшно. Но потом мне было хорошо. Много лет. По-настоящему хорошо.

— В этом дело. Не может быть по-настоящему хорошо, если всё вокруг — ненастоящее. Прошло много лет и ты поверил. Перестал играть, начал жить всерьёз. И мир вокруг тебя изменился. Начал становиться настоящим.

— Что настоящего в призраках с болот?

Недвойственный поднял голову.

— Война. Ты погиб на войне, друг мой. Настоящий мир для тебя — тот, где идёт война.

 

 

Рыцарь не ответил. Недвойственный поднялся, прошёл к окну. Великие Реки несли от земли к небу праздничный, рассыпающийся радугами свет. Под этим светом цвели сады. Две серебряных лани вышли на опушку леса и смотрели, как быки тянут по дороге повозку, тяжело гружёную чем-то в чистых белых мешках. Послышались шаги, отворилась дверь. Недвойственный слышал, как пододвигают к постели стол. Он почувствовал дразнящий аромат яств. Вино полилось в чаши. «Я успел вовремя, — думал он. — Всё ещё можно исправить. Призраки с болот — это лишь первая, слабая тень, лишь намёк на то, что могло бы быть». Он мог увидеть Крепость в руинах после авианалёта. Он мог увидеть эти сады, распаханные гусеницами танков. Увидеть Белого Рыцаря не в светлых покоях с окнами на Земные Истоки, а в землянке, провонявшей кровью и смертью. Так, как в последний раз видел живым.

— Идите, — велел Рыцарь кому-то. — Я позову, когда придёт время.

Недвойственный закрыл глаза, восстанавливая в памяти карту мира. Первой из всех он создал Белую Госпожу, вечную возлюбленную. Потом — Крепость и её гарнизон. Но земли, лежащие вокруг Крепости, и дальние края, куда уводила дорога, он долго не мог придумать. Мешал грохот артподготовки и сознание того, что у него очень мало времени. Будущий Рыцарь уже уходил. Отчаянным усилием Недвойственный сотворил сумеречные поля и зелёные луга за ними. В них не было ничего примечательного, ничего особенного, и они не могли удержаться в бытии без поддержки Недвойственного, а он не мог поддерживать их вечно.

Канонада на минуту стихла. Кто-то начал переливать воду. Недвойственный услышал журчание и перед его внутренним взором возникли Земные Истоки. Они и стали мировой осью.

Прошло много времени...

— Что теперь? — спросил Рыцарь.

— Я думаю.

— Ты можешь вернуть всё к началу?

— Могу. Но время просто пойдёт быстрее. Ты вспомнишь раньше. Призраки появятся снова.

Рыцарь досадливо закряхтел.

— Тогда, — решил он, — создай врага. Сказочного. Нестрашного. Орды тварей в подгорных пещерах. Что-то вроде того. Пусть будут сражения и победы.

Недвойственный покачал головой.

— Этим не закончится. Ты был командиром, Рыцарь. Хорошим командиром. Ты почувствуешь вкус сражений. Придут новые воспоминания. Вскоре появятся огнедышащие драконы... или кто-то ещё страшнее.

— Неужели выхода нет?

— Я думаю.

Стало тихо. Потом Рыцарь проворчал:

— Давай-ка выпей и закуси. Может, мысль бодрее пойдёт.

 

 

Недвойственный не стал спорить. Он придвинул кресло, сел и принялся за еду.

— Может, я стану странствующим Рыцарем? — предложил тот. — Буду совершать подвиги и время от времени возвращаться домой. А здесь останется царить мир.

— Тебе нравится эта мысль?

Рыцарь поморщился половиной лица и потрогал повязку.

— Если честно, то нет. Мне придётся расстаться с женой... я не хотел бы и на день с нею разлучаться. Но если я правильно тебя понял, то здесь торчать мне нельзя. Рано или поздно Крепость окажется в осаде.

Недвойственный тяжело вздохнул.

— Ты правильно меня понял.

Рыцарь молчал, пока обгладывал кость. Закончив с этим, он сказал:

— Послушай. Неужели я заперт здесь навечно? Это мало похоже на рай.

— Не заперт. И это не рай. Это моё тебе обещание. Мне стыдно, что я не сдержал его. Но я не всемогущ.

— Если я освобожу тебя от обещания, что случится?

— Ты уйдёшь туда, куда уходят все мёртвые.

— Куда?

— Не знаю. Но могу сказать, что путь зависит от силы твоего духа.

— Я не смогу забрать жену с собой?

— Ты не сможешь забрать даже себя самого, — Недвойственный грустно улыбнулся. — Прости. Видишь ли... это немного сложнее, чем можно объяснить словами.

Рыцарь насупился.

— И всё это... исчезнет? — спросил он после паузы.

— Всё это существует ради тебя. Не будет причины — не станет и следствия.

Рыцарь отчаянно поскрёб в затылке.

— С самого начала, — сказал он мрачно, — я чувствовал себя... защитником. Я сознавал, что мой долг — беречь эти края. А теперь, выходит, я в ловушке. Останусь я или уйду — я не сберегу мир. Его ждёт кровопролитие или небытие.

— Вряд ли это тебя утешит, — ответил Недвойственный, — но я в ловушке вместе с тобой.

Рыцарь зарычал. Отбросив одеяло, он поднялся и принялся хромать по комнате. Лицо его раскраснелось, движения становились всё более неловкими. Зашипев от боли, он, наконец, привалился к стене. Некоторое время он стоял так, тяжело дыша, потом проковылял к столу, налил полную чашу вина и выхлебал его, словно воду. Недвойственный наблюдал за ним. На сердце его лежала тень и горечь сдавливала его горло, и всё же тихий огонёк радости засветился в нём. Он рад был видеть Рыцаря таким. Он читал в нём прежние повадки. Почти так же вёл себя Рыцарь перед тем, как начал прорываться из окружения. Тогда он спас своих бойцов — и самого Недвойственного в их числе.

— Я придумал, — отрубил Рыцарь.

— Что?

— Это должна быть игра, верно? — Рыцарь обернулся к Недвойственному. — Ты — великий мудрец и маг. Создай охранные заклинания, защитные артефакты. Пусть они хранятся в высоких башнях. В сокровищницах древних городов. В дальних крепостях. Пусть их похищают и отбивают снова. Я буду играть в эту историю. Её хватит надолго. А ты не теряй времени. Разберись. Когда игра станет слишком кровавой, приходи снова и принеси нам решение.

Недвойственный печально улыбнулся, вставая.

— Так точно.

Рыцарь выдохнул и медленно, осторожно лёг, уронив голову на подушки.

— Не останешься здесь, верно? — проговорил он.

— Я сделаю по твоему слову, — сказал Недвойственный. — Отправлюсь к древним городам и высоким башням. Это будет долгое путешествие... Я владею временем и пространством, но они не полностью мне подвластны. Когда я создавал всё это, то назначил себя странствующим мудрецом, а не богом. Мне придётся поторопиться. Я должен вернуться в срок.

— Как... там? — коротко спросил Рыцарь. Он не смотрел на Недвойственного, и Недвойственный ответил:

— Мы победили.

 

 

Он ушёл, не прощаясь, и захватил с собой чашу, из которой пил Рыцарь. Этой чаше предстояло стать первым охранным артефактом, вместилищем древней магии. «Игра игрой, — думал Недвойственный, — но бытие возникает лишь тогда, когда в нём есть смысл». Рыцарь не обернулся ему вслед. Казалось, он задремал, обессиленный и опьянённый.

Этажом ниже Недвойственного ожидала Белая Госпожа. Она схватила его за локоть — не по-женски сильной и жёсткой рукой. Недвойственный не воспротивился, остановился. Прекрасные глаза королевы лихорадочно блестели, взгляд перебегал с лица Недвойственного на чашу в его руках. Исходящий от Госпожи свет померк и как будто окрасился в алый. В ней горел затаённый гнев и, словно крепостная стена, поднималась решимость. Недвойственный молчал. Спроси его Рыцарь, он ответил бы, что Госпожа — его лучшее творение, и солгал бы. В мирах грёз нет ничего обыкновенней вечной возлюбленной. Всё, чем она стала к этому мигу, создал сам Рыцарь. Она была теперь отражением его души, и потому он не мог с ней расстаться...

— Я слышу всё, что произносится в стенах Крепости, — сказала она.

— Я знаю.

— Что я могу сделать?

— Ничего.

— Ложь! — она почти толкнула его, но яростный порыв быстро иссяк. Закрыв глаза, она выдохнула: — Прости. Я не могу смириться.

— Я знаю.

— Ты отправишься творить историю, — сказала она горячо, — но она закончится, как закончился этот долгий мир. И что тогда? Он не сможет уйти без меня. Он останется, и его память обречёт нас на вечный ужас. Великие Реки потекут кровью. Этого не должно случиться!

— Я знаю.

Она взяла его за руку и заглянула в глаза.

— Я готова к бесконечной войне, если он будет рядом. Но в этом я могу говорить только за себя — не за своих подданных. Лучше для всех будет, если мы уйдём вместе.

Недвойственный молчал. Она перевела дыхание. Болезненный румянец выступил на её щеках. Он слышал, как бешено колотится её сердце. Её рука обжигала, словно язык пламени. И Госпожа  сказала:

— Сделай меня настоящей.

— Это невозможно.

— Я не верю тебе.

Недвойственный отнял руку и покачал головой. Бледные сумерки сгущались вокруг. В коридоре не было окон. Незажжённые факелы на стенах ожидали огня. Глаза королевы сверкали. Недвойственный посмотрел на неё и увидел, что она давно перестала быть только утешительной грёзой. Не была она больше и вдохновенной мечтой, воплощённым представлением о совершенстве. Долгое время Рыцарь вкладывал в неё всё, чем жил, столь долгое, что в наполненном сосуде зародилось нечто... нечто отличное от его чувств и мыслей. Нечто кроме них. Недвойственный не стал бы давать Госпоже ложной надежды.

— Сделать себя настоящей, — сказал он, — можешь только ты сама.

— Помоги мне!

Недвойственный задумался.

— Выслушай меня и запомни, — медленно произнёс он наконец. — Выбирая долю для своих подданных, ты выбираешь не между войной и миром. Ты выбираешь между войной и небытием. Думай об этом, пока не потеряешь сон и покой. И тогда, возможно, одно из твоих желаний исполнится.

 

 

Бродяга

 

Нафатех чистила грибы и бросала их в котелок, а Бродяга раздувал огонь в костре. Дасари спал и во сне тихо посвистывал носом. Языки пламени отражались в светлой чешуе Дасари, в кристаллах, усеявших своды пещеры, и в украшениях на голове Бродяги. Как будто светляки плясали вокруг. Но как раз светляков в этих пещерах и не водилось.

Бродяга выпрямился, улыбаясь. Теперь свет блестел ещё и на его белых зубах. Нафатех сощурилась. Она всё прикидывала, как бы его не спугнуть. Она ничего не знала о Бродяге, не знала даже его настоящего имени, но многое успела понять о нём. Она умела наблюдать.

Он, конечно, не был бродягой на самом деле. Один только его головной платок из паучьего шёлка стоил с полсотни больших монет, а поверх платка ещё сверкал и переливался головной убор из золотых пластинок и драгоценных бус. И плащ у Бродяги был ярко-синий. Нафатех знала, как дорого стоит синяя краска. Такой плащ, пожалуй, выходил подороже, чем всё золото на голове Бродяги. Короче говоря: такого нарядного парня, да пешком, да в глухих неосвещённых Тоннелях просто обязаны были ограбить. И меч бы его не спас. В этих Тоннелях его не спас бы даже хороший верховой ящер — но у Бродяги не было ящера. Он гулял на своих двоих.

«Загадочно!» — сказала себе Нафатех.

Но кое-что она уже поняла.

Бродяга, несомненно, был волшебником.

Нет, он никогда не колдовал при Нафатех. Но он появлялся и исчезал как призрак. Что это, если не колдовство? После их первой встречи Нафатех всерьёз подозревала, что никакого Бродяги не было вовсе, он ей привиделся. Такое могло случиться. Так бывает, если где-то в тёмном углу пещеры на поверхность выходит хефтяная жила. Когда разжигаешь костёр и становится теплее, от жилы идут дурманные испарения. Можно увидеть танцы песчаных дев, поболтать с живыми алмазами, дёрнуть за бороду старца Хиласина, а потом уснуть и окончательно сойти с ума. В каждом городе при тавернах отираются такие бедняги. Бормочут что-то или поют, рассказывают безумные сказки... Испугавшись, Нафатех насела на Дасари и не успокаивалась, пока ящер не поклялся ей: хефты в пещере нет, Бродяга в пещере был, пришёл из верхнего тоннеля, ушёл в нижний. Вот только следы его Дасари смог унюхать лишь до первого перекрёстка. Дальше Бродяга исчезал, будто нырял в камень.

Волшебник мог вытворять что угодно. Даже бродить в синем и золоте, будто какой-нибудь князь.

Теперь Нафатех задавалась другим вопросом. Она не раз пыталась узнать ответ, но стоило ей хитро и окольно подвести речь к настоящему делу, как Бродяга вскакивал, смеялся и пропадал. От этого Нафатех уже понемногу начинала беситься.

...Так Нафатех закончила с грибами, а Дасари проснулся. Бродяга всё улыбался. Зубы у него были как драгоценные камни — один к одному.

Нафатех вытерла ножик пучком травы, высыпала мусор в костерок и как ни в чём не бывало сказала:

— Слушай, а ты правда мой отец?

— Вот это наскок! — поразился Бродяга.

Но не исчез.

— В прошлый раз я спросила, а ты убежал, — рассудительно заметила Нафатех. — Сегодня стоило начать прямо с главного. Ты правда мой отец?

Бродяга закатил глаза.

— Это зависит от точки зрения.

— Так не бывает, — строго сказала Нафатех. — Либо да, либо нет. Трава вырастает только чёрной и белой.

— Ещё бывает зелёная трава, Нафатех.

— Это сказки.

— Вот! — Бродяга многозначительно поднял палец. — Тут спрятана суть. Есть сказка, в которой ты моя дочь. Но на самом деле нет. Понимай как хочешь.

Нафатех взяла ложку и стала помешивать варево.

— Тогда я не понимаю, зачем мама придумала такую сказку, — сказала она с досадой. — Где-то у меня есть какой-то отец. Я имею в виду, настоящий. Это неизбежно. Мама почему-то не хотела рассказать мне правду. Это бывает. Но зачем она придумала, что это — ты? И если ты мне не отец, зачем ты за мной ходишь?

Бродяга вытаращил глаза. Глаза у него были ярко-синие.

 — Ты не понимаешь! — воскликнул он. — Эту сказку никто не придумывал, она просто есть. Как воздух, как сон, — он поводил ладонью перед собой.

— Все сказки кто-то придумал.

Бродяга охнул и повалился набок, изображая, что поражён в самое сердце. Нафатех фыркнула. Бродяга вытянулся на боку, подперев голову рукой, и сказал:

— Все сказки были в начале. Они были всегда. Под Горами огонь и над Горами огонь, а внутри Гор — сказки. Время от времени они выходят на поверхность, как хефта. И тогда люди начинают их рассказывать.

— За такие речи полоумным в тавернах дают плошку похлёбки, — сказала Нафатех. — И я тебе дам. Уже скоро готова будет.

Бродяга перекатился на спину и закрыл глаза ладонью.

— Ты не такая на самом деле, — сказал он. — Ты притворяешься. Если бы ты вправду была такой, ты бы сейчас сидела в Лоуки и не выезжала дальше грибных грядок. Но ты ушла из Лоуки, ты отправилась в путешествие через все Своды от края до края, ты идёшь в Сереф и собираешься выйти под Огнь Небесный. А, Нафатех? Ты в сказке, и сказка в тебе, и сама ты — сказка.

Нафатех пожала плечами.

— Моя мама умерла, — сказала она. — Она болела и я влезла в долги. Пришлось продать дом. У меня остался только мой Дасари и пара платьев. Мне некуда идти. Мне всё равно, куда идти. А раз так, я пойду туда, где хотя бы интересно.

— И ты правда выйдешь из-под Сводов? Ты не боишься?

— Можно подумать, я первый человек, который выйдет из-под Сводов. Для этого нужна особенная одежда, особенная мазь и особенная маска на лицо, с тёмным стеклом, чтобы не ослепнуть. И всё это продаётся даже в Уме-Атфа. А в Серефе это стоит гораздо дешевле, точно говорю, — и Нафатех прикусила ноготь на большом пальце в знак полнейшей уверенности.

Она сняла котелок с огня и стала раскладывать густое варево по плошкам. Подала плошку Бродяге, наполнила свою, а котелок с тем, что осталось, пододвинула к Дасари. «Спасибо», — сдержанно сказал ящер и сунул морду в котелок.

— Дасари! — позвал Бродяга. — Скажи ей!

— Я ем.

— И ты туда же!

— И ты ешь, — велела Нафатех. — Даже полоумным надо есть.

— Это я-то полоумный? — грустно сказал Бродяга. Но всё же послушался и заработал ложкой.

Кое в чём он был прав. Нафатех нарочно поддразнивала его в расчёте, что он разговорится и скажет что-нибудь интересное. Отчасти у неё получилось. Но пока что Бродяга плёл чепуху. «О чём его спросить? — гадала Нафатех. — Может, снова про чепуху? Так он хотя бы не убежит. А там посмотрим».

— Бродяга, — сказала она, — зачем тебе столько бус?

Он опустил ложку.

— Чтобы звенели, — ответил он, — а ещё — чтобы дарить красивым девушкам. Но ты собиралась спросить, как я познакомился с твоей матерью.

Нафатех нахмурилась. Бродяга был прав, и это ей не понравилось. Но и она оказалась права. Она спросила про чепуху — и Бродяга не убежал, а вместо этого заговорил о том, что её действительно волновало. «Хорошо!» — заключила Нафатех.

— Ей было шесть лет, — сказал Бродяга. — Афна-Амрех подарила ей белую флейту и научила свистеть. И так Сафрех свистела, пока не замучила всех в доме, а потом ушла на грибные грядки и посвистела ещё. Она уснула там, на грядках, и во сне увидела меня. А я — её.

Нафатех оглянулась на свою флейту. Её конец высовывался из походного мешка.

— Так флейта волшебная?

— Нет, — сказал Бродяга. — Волшебное в этой истории всё.

Нафатех пожала плечами.

— Если волшебное — всё, значит, нет ничего волшебного. Чудесным бывает только то, что встречается очень редко.

— Это зависит от точки зрения, — с удовольствием повторил Бродяга.

Нафатех хмыкнула и подняла на него хитрый взгляд.

— Я вижу тебя, — сказала она, — и не во сне. Что будет, если я начну свистеть? Ты исчезнешь?

Бродяга рассмеялся.

— Это было бы скучно. Нет. Что бы такое придумать? Хорошо. Ты сыграешь на флейте, а я расскажу тебе, кто я.

«Ага!» — подумала Нафатех с гордостью. Она всё-таки добилась своего. Она всегда добивалась своего, потому что была умной и настырной. Нафатех вытащила из мешка белую флейту, поставила пальцы как следует и облизнула губы.

Дасари уставился на неё.

— Нафатех, — сказал ящер. — Будь осторожна.

Нафатех заморгала. Дасари говорил мало, но слова его весили много. Он бы не стал предупреждать попусту. «Что это тут творится, — подумала она, — на самом деле?» Она не боялась Бродяги. Если бы он хотел причинить ей зло, причинил бы уже давно. Но он был волшебником и малость полоумным при том. Он мог сделать что-то плохое нечаянно.

Нафатех посмотрела на Бродягу, а Бродяга посмотрел на Дасари и сказал:

— Он прав.

— Что ты затеваешь? — потребовала Нафатех.

— Дасари, скажи ей.

Ящер тяжело вздохнул. Нафатех тревожно оглядывалась.

— То, что ты услышишь, — аккуратно предупредил Дасари, — ограничит твои пути в будущем.

Нафатех поразмыслила. Звучало весомо, как и всё, что говорил ящер. Но значить могло всё, что угодно. Известие о будущих опасностях тоже ограничивает пути разумного человека, но в этом нет ничего плохого. «И вообще нет ничего плохого, — решила Нафатех, — в том, чтобы узнать новое. А мне любопытно!»

И она заиграла.

Бродяга слушал, не мешая ей. Повременив, он стал встряхивать головой и звенеть своими бусами в такт напеву. Нафатех едва удерживалась от улыбки: она не хотела сфальшивить. Но лицо Бродяги было таким потешным! Нафатех доиграла второпях и покатилась со смеху.

— Что же! — сказал Бродяга, улыбаясь. — Я держу обещания. Слушай. Имя у меня есть. Но я храню его далеко отсюда. Так далеко, что сейчас не смогу произнести. Поэтому я обхожусь прозвищами. Одно из них ты знаешь. — Он сцепил руки и потянулся. — Я много где побывал и прозвищ мне дали много. Одни народы именуют меня Ругателем, другие — Сквернословом...

— Это одно и то же, — заметила Нафатех

— ...а племёна зар-ахеас, живущие у края Сводов под Огнём Небесным, называют меня Вредным Старикашкой.

— Ты не похож на старикашку.

— Мне очень много лет, Нафатех, — сказал Бродяга. — С какой-то точки зрения я и вправду старикашка.

Он встал. Синий плащ распахнулся и под ним засверкал чешуйчатый доспех со светлым зерцалом. Бродяга положил ладонь на рукоять меча.

— Однажды, — сказал он и голос его впервые отдался эхом, — на свет появилась сказка. Мы с тобой сейчас находимся внутри неё. Ты никогда не была снаружи — а я был, так что уж, пожалуйста, поверь мне на слово. Тебе кажется, что время идёт своим чередом: одно за другим и никогда обратно. Но это не так. Время внутри сказки идёт иначе. У него особенные законы.

— Пускай, — сказала Нафатех. — Что мне до этого, если я не снаружи. Внутри-то порядок.

Бродяга кивнул.

Нафатех не хотела этого показывать, но она любовалась им. Он сейчас был очень красивый. Он вообще был красивый, Бродяга, но сейчас — точно как в сказке. Как царевич Эрсентин, в которого влюбилась однажды госпожа песчаных русалок. «Неправильно это, — подумалось Нафатех. — Волшебники не бывают царевичами. Уж либо одно, либо другое». Бродяга смотрел на неё сощуренными глазами; чудилось, в них пылает синее пламя.

— Сейчас всё зависит от точки зрения, — продолжал он, — потому что сейчас ты — всё сразу, Нафатех. Сборщица грибов в Лоуки. Сказительница в Серефе. Жена и мать в Уме-Атфа. Крылатая странница над пустыней. Сгинувший и забытый призрак в Тоннелях. Моя дочь в конце пути. Всё сразу. Рано или поздно останется одна Нафатех. Непонятно?.. — он улыбнулся.

— Столько слов, — проворчала она, — просто чтобы сказать: «Нафатех, ты выбираешь свою судьбу».

Бродяга поморщился и помотал головой.

— Дело не в этом, — сказал он, — хотя и в этом тоже. Я не стану объяснять. Сейчас ты меня не поймёшь. Возможно, не поймёшь никогда. Возможно, однажды ты будешь моей дочерью и вновь — всем сразу, только иначе. И увидишь эту сказку снаружи.

Нафатех кивнула, собрала плошки и стала ковырять ложкой грибы, присохшие ко дну котелка.

— Было бы интересно посмотреть на сказку снаружи, — сообщила она. — Поскольку мне всё равно, куда идти, то я, пожалуй, попробую выйти туда.

Бродяга улыбнулся.

— Вот сейчас, — сказал он, — ты была моей дочерью.

 

 

 

Сэвэны

 

 

Саша проснулся оттого, что ему приснился сон из учебника.

Вообще-то он проснулся от обиды. Сон был не из того учебника. Саша не отказался бы посмотреть что-нибудь по географии, он бы даже поучил во сне заданный параграф — чем плохо? Но сон был из учебника истории, дурацкий. Снилось, что на груди у Саши сидит домовой и оттого ему тяжело дышать.

Саша проснулся и увидел, что на груди у него сидит его сэвэн. Дышать и вправду было тяжеловато.

Саша посмотрел на часы. Стало обидно по-настоящему.

— Кот, — сказал он слабым голосом.  — Сегодня воскресенье.

— И что?

Кот слез с Саши и потрогал его лапой за нос. Обычно сэвэн выглядел как кот с человеческим лицом, но сейчас его челюсти вытянулись по-кошачьи и он стал похож на обычного кота с облысевшей мордой.

— Девять часов утра, — пожаловался Саша. — В воскресенье. Ты меня разбудил.

— Будешь впустую спать до обеда, — резонно возразил сэвэн, — не заснёшь вечером. А ведь мы собирались идти к реке. В ночь на четверг ты видел перламутровую птицу. Потом бегал по потолку и прыгал так, что соседи стали стучать в батарею. Правда было или мне приснилось?

— Правда, — проворчал Саша.

Ещё ни разу ему не удавалось дойти до реки. Всё время что-то мешало. Но он уже видел птицу на высоком шесте, а это значило, что река совсем близко... Саша тяжело вздохнул и вылез из-под одеяла. Сэвэн перепрыгнул на тумбочку и сел, обернув лапы хвостом. Он понаблюдал за тем, как Саша натягивает штаны, а потом спросил ему в спину:

— Что было сегодня?

— Сегодня, — сердито ответил Саша, — ты мне приснил сон из учебника истории. Про домового. Сел на меня и придавил.

— Что было до этого?

— Не помню.

— Ты уже не маленький, чтобы забывать сны, — строго сказал кот. — Вспоминай.

Саша зажмурился и потёр глаза кулаками. Потом открыл окно и немного подышал холодом. Сэвэн, конечно, был прав и вообще знал Сашу как облупленного. Иначе не гнал бы его к реке. У Саши в классе только двое начали путь к Энгдекит, а кое-кто и свечу-то мог вызвать только при большой удаче. В шестом классе увидеть перламутровую птицу — дорогого стоило. Сны Саша перестал забывать ещё дошколёнком. Он просто обиделся на кота за дурацкого домового.

Стало зябко, пальцы начали леденеть. Саша закрыл окно и повернулся к нему спиной. Опустив веки, он вытянул перед собой ладони, сложенные лодочкой, и вызвал свечу. Засиял и сгустился свет. Несколько секунд свеча горела целиком, от фитиля до пятки, потом Саша усилием воли сдвинул пламя вверх и сосредоточился на фитиле. Не открывая глаз, он взял свечу и поднял её, освещая сны этой ночи.

— Видишь? — донёсся издалека голос сэвэна.

— Вижу, — ответил Саша. — Я шёл к реке, как раньше. Я не видел птицу, но видел, как она блестит над крышами домов.

— Ты видел дома?

— Да. Много домов. Длинные, одноэтажные, с тусклыми окнами. Я шёл вдоль них, а за ними была река. Но к ней не было прохода. Я шёл и искал проход, а дома всё тянулись и тянулись. Они были... как это называется... — Саша напрягся, вспоминая слово. — Это были сараи? Нет. Коровники? Бараки? Нет... А! Казармы. В них никого не было. Вот что мне снилось: пустые казармы.

— И птица далеко за ними, — напомнил сэвэн.

— И река.

Сэвэн подошёл к Саше. С закрытыми глазами Саша видел его как человека с кошачьей спиной и ногами. Длинный пушистый хвост вился туда-сюда.

— Что ты об этом думаешь? — спросил сэвэн.

До сих пор Саша ничего не думал, но тут же начал.

— У нас в классе никто ещё не дошёл до реки, — сказал он. — Даже до берега. И идут только Марина и Нинка. Получается, что я первый, а мне не хочется быть первым. Мне хочется вместе со всеми. Поэтому там были пустые казармы. Потому что я хочу быть как бы солдат. В строю.

Сэвэн присел на корточки и обратно превратился в кота.

— Что же нам с тобой делать? — сказал он. — Будем ждать Марину и Нину? Можно пойти к ним навстречу. Или ты попытаешься думать и хотеть по-другому?

Саша открыл глаза. Свеча в его руке погасла и растаяла. Она долго оставалась видимой — почти целую секунду. Саша знал, что ещё немного — и он сможет вызывать свечу с открытыми глазами. Это тоже было очень круто. Но сравнивать себя надо не с другими, а с самим собой вчерашним — и так говорил не только сэвэн, но и мама, и даже классная руководительница.

— Не знаю, — сказал Саша. — Давай я сначала позавтракаю, а потом буду решать.

Сэвэн кивнул и исчез.

Саша пошёл на кухню. Мама уехала на конференцию и вернуться должна была только в среду. Саша не стал пробавляться сухомяткой. Как взрослый человек он пожарил себе яичницу и съел с хлебом. Налил чаю, достал конфеты и, пока пил чай, понял ещё кое-что.

Папина фотография стояла на шкафу в рамке, а его орден лежал спрятанный вместе с мамиными драгоценностями. Три года назад Сашин отец погиб, ликвидируя последствия террористического акта.

Папа не был полицейским. Они с мамой были учёными и работали в одном институте. Когда террористы прорвали завесу и случился выброс из Нижнего Мира, полицейские попросили помощи у всех, кто имел опыт работы с сэвэнами. Папа вызвался, и его поставили в оцепление. Саша помнил, как он уходил. Было очень поздно, три часа ночи. Мама держалась за папу, а он объяснял, что добровольцев поставят только там, где безопасно. Папа поднимался по Энгдекит до истоков и спускался так далеко, что видел океанский берег. У него было два сэвэна — медведица и медведь. Папа был уверен, что справится.

Но он погиб, а сэвэны его пропали, и папина душа пропала с ними. Мама потом сама чуть не погибла, разыскивая его по всему течению реки. Саша ничего не сказал ей тогда, но он поклялся сам себе, что обязательно найдёт папу. Он знал, что для этого нужно. Для начала он должен был выйти к реке. Тогда, три года назад, это казалось делом далёкого будущего.

И вот — оставались считанные дни. Завтра или через неделю Саша выйдет к реке. Настанет время двигаться дальше.

И поэтому ему всё время снилось что-то про армию, только про армию без людей. Пустые казармы, как сегодня. Охраняемые территории, засыпанные снегом. Незапертые ворота со звёздами, флагштоки без флагов. Гаражи и ангары, и один раз — танк на постаменте посреди безлюдной площади, в центре покинутого города неведомо где. Все эти сны были на самом деле про папу — того, кто сражался как герой, и погиб.

А Саша боялся.

Он боялся не тех злых духов, которые напали на папу и одолели его сэвэнов. И, конечно, не путешествия, в которое собирался однажды отправиться. Саша боялся стать таким, как папа. Стать взрослым и храбрым. Стать человеком, который вызовется добровольцем, чтобы защитить других — и на этом его жизнь закончится. Саша знал, что станет таким, но... Ему ещё рано. Он ещё маленький. Он боится.

Сказать об этом сэвэну было стыдно.

Кот пришёл и запрыгнул на стол, когда Саша брал третью конфету. Саша сначала засмущался, а потом решительно налил себе ещё чаю и взял не только третью, но и четвёртую. Чтобы хорошо подумать, мозгу нужен сахар.

— Есть такой вариант, — предложил кот. — Не гнаться за двумя зайцами. Не идти одновременно к птице и к реке, а подманить сначала птицу. Что думаешь?

Саша нахмурился.

Вариант казался разумным, но на самом деле был даже хуже. Когда Саша впервые увидел птицу, ему снилось, что он мастер погребальных тотемов. Перламутровая птица в снах шамана означала мечту и цель. То, что она явилась Саше в таком окружении, говорило о не очень хороших вещах. Получалось так: пусть Саша справился с главной тяжестью памяти, но эта память по-прежнему его ведёт... «Может, правда повернуть и сходить навстречу Марине и Нинке? — предположил Саша. — Интересно, что они видят?»

И неожиданно для себя он спросил:

— Кот, а ты можешь повести меня к болотам?

Сэвэн так удивился, что превратился в человека. Маленький человечек сидел на столе перед Сашей, скрестив ноги, и лизал свою руку. Он замер с рукой у рта и медленно-медленно её опустил. Ярко-зелёные кошачьи глаза обратились к Саше.

— Я маленький, — сказал сэвэн, — а там опасно.

Минуту назад точно такую же мысль думал Саша... Ему стало не по себе. По спине сбежали мурашки. Саша закусил губу и подумал: «Не трусить!»

— Мы не зайдём далеко, — поторопился он. — Только на самый краешек. Где лягушки и комарьё.

— Туман уплывает с болот и тянется глубоко в луга. В тумане могут бродить большие духи. Когда ты станешь взрослым, то спустишься в Нижний мир. Но в тот день с тобой будет другой сэвэн. Я думаю, медведь, как у твоего папы.

— Я не пойду ни в какой Нижний мир! Я только хочу посмотреть на болото. Я... — Саша покраснел и прибавил тише: — Я могу взять мамины туфли.

— Мама рассердится, — заметил сэвэн, снова стал котом и принялся умываться.

— Мы ей ничего не скажем.

— Даже так? — кот внимательно посмотрел на Сашу. — Что ты придумал? Расскажи.

Саша вздохнул. Не было смысла упираться.

— Я боюсь, — признался он. — Но я подумал и понял, что ещё я боюсь страха. Я читал, что страх может водить тебя бесконечно. А мне нужно к реке. Поэтому я хочу посмотреть на болото. Может, если я специально посмотрю на что-то страшное, страх перестанет меня водить.

Сэвэн кивнул.

— Это храбрая и умная мысль. Но я слишком маленький.

— А если над болотом окажется птица? Моя перламутровая птица, кот?

Сэвэн не ответил. Он аккуратно сложил лапы и долго сидел на столе перед Сашей, глядя в сторону, неподвижный и похожий на египетскую статуэтку кошки. Саша понял, что ест уже шестую конфету и в пакете их здорово поубавилось. От такого и зубы могли заболеть. Покачав головой, Саша завязал пакет узелком и убрал в шкаф, а фантики выбросил в мусорное ведро. Сэвэн всё думал и думал.

— А? — не выдержал Саша.

— Но нам придётся взять мамины туфли, — сокрушённо признал сэвэн.

— Ура!

Сэвэн посмотрел на Сашу. Кошачий рот улыбнулся человеческой улыбкой.

— Сегодня ложись пораньше, — сказал он. — Но к этому часу тебе нужно хорошенько устать. Поэтому выучи уроки на неделю и приберись у себя в комнате, а лучше — во всей квартире. Мы пойдём на болото.

Саша досадливо скривился, но сразу же засмеялся.

— Ладно.

Прежде чем приниматься за дела, он залез в шкаф и вытащил на свет туфли, в которых мама ходила по Нижнему миру. На самом деле это были не туфли, а тяжёлые ботинки из чёрной кожи с заклёпками, на толстенной подошве, которая делала их похожими на копыта. Мама никогда не выходила в них на улицу. Они предназначались только для работы — и для опасной работы. Саша знал, что на них есть старые следы когтей. Он нашёл эти бледные царапины и рассмотрел их, даже провёл пальцем вдоль, хоть от этого и пробежал по коже морозец. Саша померил ботинки — оказались тесноваты, но не особо. Если расшнуровать, почти впору.

— Саша, — насмешливо окликнул сэвэн. — Положи туфли и возьми веник.

— Сейчас! Не мешай. Я должен подготовиться.

— Веник тебе поможет, — сказал сэвэн и громко зевнул. — Да, вот тоже разумная мысль. Когда пойдём на болото, возьми с собой швабру. Это хорошее средство от злых духов.

— А птица не испугается швабры? — хихикая, спросил Саша.

Сэвэн запрыгнул на тумбочку перед ним и обернул лапы хвостом. Его зелёные глаза искрились.

— Перламутровая птица любит сидеть на высоких шестах, — напомнил он. — Если удастся задуманное, страха не станет. Тогда она сама к тебе прилетит. Но только если...

— Если что?

— Только если ты приберёшься.

 

 

К вопросу о спасении котиков

 

 

А началось всё с того, что этот убогий залил моей прабабушке свежий ремонт.

Прабабушка — орденоносная ведьма, женщина из легированной стали. В войну была снайпером. Терпеть не может разговоров о возрасте и болезнях. Если намекнуть ей, что она всё-таки год от года сдаёт и ей нужна помощь, можно и по башке получить. Порчу наводить на родственников она, конечно, не станет, но клюкой дерётся больно.

Тогда же, в войну, она изготовила себе амулет, вбухав в него столько сил, сколько у меня никогда не было (и, подозреваю, не одну фашистскую жизнь в придачу). Амулет позволяет ей два часа в сутки чувствовать себя на тридцать лет моложе, чем она есть. Поэтому она уверена, что может сама со всем справиться. Но тридцать лет назад ей было уже за семьдесят... В общем, бабушка позвонила мне по Скайпу, я выслушал всё, что она думает о соседе сверху, оценил испакощенные обои, насколько это позволяла веб-камера, и морально приготовился решать вопрос.

Нет, конечно, не брать всё на себя, вы же понимаете. Просто проконтролировать.

Заехать в тот же день я не мог — был срочный заказ. Я пообещал бабушке, что приеду завтра, но так вышло, что обещания не сдержал. Она не обиделась. Я отзвонился, предупредил и пообещал, теперь уже накрепко, историю с приключениями. Мои рассказы о работе она больше всего любит.

Дело было с одним «новым русским», расстрелянным ещё в девяносто пятом. Двадцать лет тот лежал в гробу спокойно, а потом его подельник, его когда-то и заказавший, купил себе яхту. Почему-то именно яхта возмутила покойника до такой степени, что он встал и пошёл на разборку. Успокаивать его пришлось с автоматами. Вскоре мы поняли, что с выбором оружия промахнулись, и промахнулись нешуточно. Из автомата этого парня убили. Дважды расстрелянный, он взбесился и впал в окончательное буйство. Мне довелось вспомнить, как обращаться с огнемётом. Потом шеф вспомнил номерок знакомого из Конторы... Я вернулся домой заполночь, оглохший от залпов и вымазанный кладбищенской землёй, бросил грязную одежду на пол в прихожей и завалился спать. Проснулся уже к вечеру, слазал в душ, перекусил и поехал к бабушке.

Приезжаю, а там этот несчастный обои клеит. Без слёз не взглянешь. Всё перекошено, потолок угваздан, на бабушкиной антикварной мебели — грязь белёсая.

— Здрасьте! — слышу.

Я на него посмотрел. Пошёл, взял чистую тряпку, стал грязь со шкафа оттирать. Шкаф в резьбе весь, легче сжечь, чем отчистить.

А этот всё возится, старается. Улыбается как идиот. И сам весь какой-то угвазданный, не в смысле грязный, хотя и это тоже... Одежда застиранная, стрижка отросшая. Глаза голубые. Блондин. Вид одухотворённый и пришибленный одновременно.

— Так, — говорю я, — хватит. Слезай. Ты сейчас тут намастыришь, всю комнату переделывать придётся. Отдавай деньгами, косорукий.

А он глазами своими ясными так — луп, луп.

— Извините, — отвечает, — у нас денег сейчас совсем нет.

— Кредит возьмёте.

— Да кто ж нам его даст? — удивляется. Я на него смотрю и понимаю: прав. Никто им денег не даст, кроме микрозаймов, а отправлять такого полудурка в микрозаймы — даже я для этого недостаточно Тёмный.

— Вам — это кому? — уточняю.

Он с табурета слез и смотрит на меня.

— Приюту, — говорит. — Я приюту помогаю. Там сейчас эпидемия, понимаете? Вот только на убыль пошла, ещё лекарств покупать ой сколько, а денег у нас совсем нет. Мы уже у всех заняли, у кого могли. И просто так просили, хоть и неловко. А я полгода назад ремонт там помогал делать. Вот и решил, что научился. Вроде там не так плохо вышло.

И снова глазами лупает. Улыбается. Пальцы мнёт.

— Стоп, — говорю я. — Какой, к жмурам, приют? Какая эпидемия?

Я-то, конечно, решил, что он про детдом говорит.

— Кошачий, — отвечает, — приют. Для кошек.

— Что ты мне голову морочишь? Какие кошки, к жмурам?!

И тут с кухни входит прабабушка. С клюкой. В амулете своём, но она и без амулета хорошо слышит. У нас в роду наследственность — обзавидуешься. А чтоб вы знали, прабабушка, как всякая ведьма, к кошкам относится с большой нежностью. Своих, правда, не держит, но дворовых каждый день подкармливает. Я на неё оглядываюсь и понимаю: всё. На бабку нашло. Ховайся в жито. Бабушка ветеран, бабушка умеет убивать.

А бабушка руки к сердцу прикладывает.

— Серёженька! — говорит несчастному. — Что ж ты сразу не сказал, что кошечкам помощь нужна? Брось, брось эти обои, не надо мне ничего, сами справимся, что мы, не справимся разве? Коля!

— Что?

Она на меня смотрит — и я чувствую себя фрицем. Честное слово, лучше целое бандитское кладбище успокаивать, чем одну ведьму-прабабушку.

— Ты там запиши себе, — говорит она, — я Петра Геннадича, прораба телефон потеряла, найди мне его и скинь емейлом. Я сама договорюсь. А ты, Серёженька, иди умойся. Мы сейчас с вами вместе в приют поедем. Хочу на вас посмотреть. Да и что там у вас за эпидемия? Тоже посмотрим.

И кивает многозначительно. Раздала указания, значит. «Серёженька» её пошёл, как телок, в ванную, а бабушка на меня смотрит и глаз щурит. «С вами вместе? — думаю я. — То есть я их сейчас туда повезу?»

А что поделать! Повезу. С бабушкой не спорят.

Вот так я в здравом уме и абсолютно трезвый ввязался в спасение кошечек.

— Иди, — говорит мне бабушка, — Коля, обувайся.

А сама к шкафу направилась, где у неё сейф с деньгами. Крепко, стало быть, нашло на бабку. Сейчас кошечкам отломится. Но что с ней спорить? Её деньги, собственные, ветеранская пенсия да приварок малый за порчу и привороты. Она до сих пор работает. Говорит, «для ощущения жизни»...

И тут я понял.

Я на дар не жалуюсь. Наследственность богатая, учителя хорошие были. Но я по большей части со злобными мертвяками дело имею, а от них не запах — вонища. Тонкий нюх у меня поотбит малость. Бабушка же работает ювелирно. Силы уходят, так берёт сложностью. Опять же, годы, опыт немалый, чутьё на людей и всё, что около них крутится... Неспроста она решила с места сорваться. Кошек она действительно любит, но не только в них дело. Загадку почуяла бабушка, заинтриговало её что-то, увлекло. Учуяла она в Серёженьке след занятный. А раз так... Благое дело развлечь старушку. Может, по пути и научит чему.

Спустились мы в подъезд, вышли на улицу. Темно уже. Тучи обложные, вот-вот польёт. Серёженька прошёл мимо меня — и шагает дальше, во тьму внешнюю. Я его за куртку поймал.

— Куда?

Он обернулся и смотрит. И я на него смотрю. Неоновая вывеска магазинная на Серёженьку голубым светит, холодного оттенка, а от Серёженьки свет жёлтый отражается, тёплый. Мне аж не по себе стало.

— В метро, — говорит Серёженька.

— Какое метро? Иди в машину садись.

Признаюсь, мелькнула мыслишка его и правда в метро отправить. Пусть бы адрес сказал, я бы бабушку подвёз. Не радовала меня перспектива Серёженьку в машину сажать. Машина под меня и родню зачарована и воспитана, насосётся от него светлых эманаций, ещё чудить начнёт. Но бабушка его окликнула и к себе поманила. Я решил: ладно, если и вправду Серёженька косячить станет, бабушка его поправит.

Он встал и смотрит на машину.

— Ух ты, — говорит. — Это ваша?

— А чья же?

— Не знаю... Может, служебная?

Я только головой покачал.

Сели, поехали. Недалеко оказалось. Приют у них в жилом доме, на первом этаже, квартира трёхкомнатная. Дом новый. Видно, расселялся клоповник какой-то, так и квартиру получили. В ночи окна светятся. У соседей — просто электрическим светом, а у них — и Светом ещё. Аура золотая, звёздными гребнями ложится, белые лучи метров на сто пробивают. Это красиво, если со стороны смотреть. Но я, пока парковался, зубами скрипеть начал. Старые раны разнылись. Бабушка вздохнула, погладила меня по загривку — прошло. «Ладно, — думаю, — хоть за бабушку беспокоиться не надо».

Консьержа в подъезде нет, на охране не стоит, замок хилый. Я прощупал слегка насчёт заклятий, осторожно, чтоб не обжечься. Заклятий тоже не клали. Но это меня уже не удивило. Если через стенку такой концентрат Света пылает...

Серёженька тем временем приободрился, расцветать начал. Я — наоборот.

Вошли в квартиру. У меня уже виски ломит. Обои советские в цветочек, мебель — лом из семидесятых, аура золотая — на всём, отовсюду, везде. Так не бывает, если от ума чаруют. Так — только когда само. «Мрак, — думаю, — мрак и жмуры!» Это называется: попал. Лучше б и в самом деле мрак и жмуры были. Чувствую, после этой квартиры мне огнём отчищаться придётся. Не самая приятная процедура.

Кошки понабежали, конечно. Одна на Серёженьку взобралась, две — на бабушку. Кошкам — им всё равно, где Тёмный, где Светлый. Им энергия с любым знаком годится.

Здороваются с нами из кухни. Сидят там три девы в затрапезном, чай пьют. Одна берегиня, другая ясновидящая, третья говорящая языками зверей и птиц. Зыркнули на нас... как и полагается девам такого звания зыркать на ведьму и колдуна в полный рост. От меня оружейной смазкой и некромагией во все стороны разит, а от бабушки — вообще массовыми убийствами. Поэтому она всегда ветеранское удостоверение с собой носит и с демоническим хохотом его предъявляет.

— Тут мы живём, — Серёженька улыбается лучезарно. — В смысле, кошки. Приют Ульянин, а мы с Машей и Нелли помогаем ей.

Ульяна, я так понял, говорящая языками. Из трёх подружек самая красивая: глаза зелёные, листвяные, коса пшеничная. Нелли — берегиня, как все берегини, толстуха. Маша — ясновидящая, скелетина бледная, глаза в пол-лица... Так. Стоп.

А Серёженька-то у нас кто?

— Очень приятно, — говорит бабушка. — Я — Ирина Константиновна, а это правнук мой, Коля. Уж простите за прямоту, но Серёжа сказал, проблемы у вас?

Две кошки с неё слезли, следующие две забрались. Девы смотрят подозрительно, но кошкам верят. Кошки врать не будут.

— В дальней комнате карантин, — говорит Ульяна. — Те коты, что здесь — уже подлеченные.

Бабушка согнала с табуретки толстого кота, уселась и говорит:

— Прямо скажу вам, девочки, ведьма я и лет мне уже сто. Трудно мне сквозь вашу ауру смотреть. Но когда Серёжа у меня ремонт делал... пытался... почуяла я нехорошее. Дайте мне на карантин посмотреть. Там темнее должно быть. Мне сподручней.

Тут я запутался.

Смотреть через концентрированный Свет почти невозможно, да и не нужно. Ничего не различишь, только глаза обожжёшь. На такие случаи у нас другие методы имеются. Живой Свет, как всё живое, дышит... Стою я в прихожей тихо, как мышь мёртвая, тошнит меня, честно сказать, и укачивает, башка разламывается, но слушать — слушаю. Ясно различаю: что-то вроде хрипов в лёгких, как при бронхите. На кого-то в приюте потворено. Может, потворено на сам приют, но так делают редко. Значит, на одну из дев? Серёженьку я без этой сволочной ауры видел, понял бы.

Бабушка тем временем девам поёт что-то в уши. Слов не различаю, и без них понятно: подозрения усыпляет, в доверие входит. Аккуратненько, нежненько, всё как полагается. С чего бы иначе? Не тягаться светлым девам с орденоносной ведьмой, даже втроём с одной.

Вслушиваюсь в дев.

Потворено на ясновидящую.

Точно на неё, хоть на деньги спорь. Бабушка это и слышит сейчас, и видит, не сомневаюсь. Но зачем ей тогда коты в карантине? И что это за ясновидящая, которая не заметила порчи? Бревно она тогда, а не ясновидящая... Неужели потворили на слепоту? Бред! Потворить на слепоту — это уголовная статья. Кому девчонка из кошачьего приюта так поперёк горла, чтобы в тюрьму из-за неё садиться?

— Коля!

Я аж вздрогнул.

— Что?

— Пойдём, — говорит бабушка, — посмотрим на кошечек.

Мне уже самому интересно. Бабушка мимо меня проходит, на руки шепчет. Девы на неё смотрят завороженно, вереницей следом идут. Тихие стали, послушные.

И тут Серёженька к ним подходит и за руки трогает, одну за другой. Девы разом заморгали и от бабушкиного наваждения очнулись. «Ну дела, — думаю. — А Серёженька-то непрост. Да кто же он такой?» Не волшебник, ясное дело. Таких косоруких волшебников не бывает.

Кто?

Девы принялись кошек гонять, чтобы в карантинную комнату не забежали. Мы вошли и дверь за собой закрыли. Темно в комнате, только кошачьи глазищи глядят из клеток. Кто-то поднялся, прижался к прутьям, кто-то лежит, едва дышит. Молчат, не мяукают. Меня отпустило немного, тошнить перестало, на том спасибо.

— Стой у двери, — велит бабушка, — отгороди меня, пошепчу немножко.

Стою, забор изображаю. Думаю, что Серёженька точно не волшебник, иначе сам бы давно пошептал. Чары исцеления Светлым легко даются. Но песню бабушкину он развеял, даже не напрягся. Неужели?..

Додумать я не успел. Бабушка умолкла, пальцами задумчиво по решёткам провела.

— Чую, — говорит мне, — слышу и вижу. Неспроста звери болеют. Кто на зрящую Марию слепоту навёл, тот и причина болезни. Но кое-чего понять не могу. Я сначала думала, Коля, что на приют потворено с досады. От кошек ведь запах. Думала, может, довели кого, он и потворил. Но квартира чистая, прибрано всё, хоть и бедно... И что всего удивительней, порча здесь только одна — на Марии. Нет на зверях порчи. Жизнь из них тянут, это правда, а порчи нет... Тут мне твоя помощь нужна, Коля. Профессиональная.

— Что?

Я глаза вытаращил. Бабушка меня от двери отодвинула, выходит и спрашивает дев:

— Много ли умерло у вас кошек?

Девы понурились. Говорят, что немало. Пятерых на радугу проводили.

— Кремировали или закопали?

У дев слёзы на глазах. Кремация, отвечают, денег стоит, а они в долгах как в шелках. Решили, что деньги лучше на живых потратить, а трупики в лесополосе похоронили. Серёженька и хоронил.

Бабушка спину выпрямила и говорит:

— Ведите, показывайте. Надо мне этих кошек спросить кое о чём. Коля — некромаг, он их поднимет.

...Возражать прабабушке вообще очень трудно. Когда её переклинивает — почти невозможно. Это просто опасно. Я поначалу и не собирался ей возражать, думал, пускай бабушка развлекается, жизнь ощущает. Но тут смолчать не смог. Да и девы взвились как ошпаренные. Кошек? Поднимать?! Девы кричат, что это жестокое обращение с животными, а они настрадались. Я ору, что это жестокое обращение со мной, надо мной коллеги смеяться будут. Серёженька руки заламывает. Бабушка стоит как утёс в бурном море. Здоровые кошки вокруг носятся. Дым столбом. Соседи в батарею стучат.

В общем, собрались и пошли все вместе.

На улице дождь льёт. Девы отыскали три зонта. Я в машине долго рылся, свой не нашёл, похоже, оставил дома. Плюнул. Вымокну, не растаю. Девы вручили бабушке зонтик, бабушка потянула к себе ясновидящую и идёт, что-то ей на ухо тихо рассказывает. Ульяна с Нелли под вторым зонтом примостились.

Подходит ко мне Серёженька и зонтом меня прикрывает. Руку тянет. Я его на голову выше. Меня смех разобрал. Смотрю на него сверху вниз и улыбаюсь.

А он мне в ответ улыбается — светло так, будто другу.

Нашёл друга!

— Спасибо вам, — говорит, — Коля, за вашу помощь. Я только спросить хотел: неужели мёртвая кошка о чём-то рассказать может?

А у самого глаза в темноте светятся. Ярко светятся, между прочим, как фонарики. Всё лицо озарено. У некоторых жмуров тоже светятся, но не так. От жмуров свет гнилой, а от этого — словно у него внутри головы солнечный день. У меня морозец по коже пошёл и волосы дыбом. Ком в горле сглотнул, отвечаю:

— Живая не может, а вот мёртвая кое о чём и правда ответ даст. Мёртвые обидчиков хорошо помнят. На обидчика даже кошка прямо укажет.

— Обидчиков? А тех, кого любили, мёртвые помнят?

— Иногда помнят. Но ничего хорошего от этого не бывает.

— Даже если очень любили?

— Сильно любили — сильно ревнуют. От ревности могут встать и навестить. Что ж тут хорошего.

— Только от ревности? — спрашивает, смотрит грустно.

— Если без ревности, то любящий в земле хорошо спит, сладко. Со мной ему познакомиться не придётся.

И вот, значит, беседуем мы с Серёженькой о любви и идём под одним зонтом. Хорошо, что улицы пустые. Если б меня кто-то из своих сейчас увидел... Нет, даже подумать страшно.

— Ой, — говорит Серёженька, — а лопату-то мы не взяли. Вернуться за ней?

— Не надо. Так вызову.

Добрались до лесопосадки. Дождь вылился весь, чуть моросит. Кошек Серёженька закопал под большими елями, они сами как зонты. Сыростью пахнет, травой и грибами слегка, хотя какие уж тут грибы... Вдалеке городские огни светятся. Фонари на железнодорожном переезде зелёные, парой, как кошачьи глаза. Ветра нет. Совсем тихо. Я подбираюсь к могилам ближе. Говорю девам, чтоб рты замкнули, не шептались. Они кивают. Вытягиваю руку над землёй, ищу след рытья. Глазами его уже не различить, да и темно, но земля долго помнит...

И тут я понимаю две вещи.

Во-первых, мне не темно, потому что рядом со мной стоит Серёженька, и светятся у него не только глаза. Сияние ровное, мягкое, не слепит и чудесным образом не раздражает.

Во-вторых, я слышу шаги. И это не человеческие шаги.

Мрак! Надо было клички кошек спросить!..

— Кошки! — шепчу я второпях. — Кошки! Кис-кис!

Шаги ближе. Уже холодом веет. Ясновидящая слепая, не чует, но бабушка!.. У меня сердце ёкает. Амулет-то у неё только на два часа. Времени прошло много. Выдохся амулет. Что, если тварь на бабушку кинется?

Мрак и жмуры! Я без оружия!

Медленно встаю. Оттираю Серёженьку в сторону, забираю у него зонт. Зонт можно твари в зубы сунуть. Пригибаюсь. Иду на холод.

Безлунная ночь.

Упырь в полной силе.

 

 

Так, что у меня в активе? В активе у меня часы. Спасибо тебе, шеф, да хранят тебя все силы мира. Расстёгиваю часы, спускаю на костяшки пальцев. Механизму при первом ударе конец, да не в нём дело. Часы массивные, с выступами, литые из броневой стали. Были когда-то обшивкой подводной лодки. Шеф по своим каналам спецзаказ делал, всей команде такие подарил. Конечно, от ствола я бы сейчас не отказался, даже пневматика бы сгодилась, но кастет — это уже что-то.

Что ещё?

Куртка из прочной кожи, с заклёпками. Застёгиваю куртку.

Ещё?

Ещё пять мёртвых кошек, знающих, кто повинен в их смерти. Но лопату мы забыли, а могилы Серёженька копал на совесть. Кошки могут не успеть.

Собственно, всё.

Вижу тварь. В траве ползёт. И она меня видит. До сих пор подбиралась со спины к девам, но заметила меня и берёт левее. Это хорошо. Бабушка справа стоит.

Упырь, если не обожрался, двигается как рептилия: очень быстро, но короткими рывками. Уйду от броска — считай, моя взяла. Но уйти надо ещё суметь.

На вдохе — вперёд.

Тварь выпрыгивает вверх. Девы визжат.

Правой рукой — зонтом — в морду. Слева — часами — в висок.

Отпрыгнула. Откатывается, да прямо к девам. Дуры столпились, мешают друг другу! Сейчас когтями получат! Хватаю тварь за ногу, оттягиваю на себя. Мрак! Получил когтями по запястью, манжет не спас. Под когтями у упыря грязь и трупная гниль. Молодец, Коля!

Бью сверху вниз, с размаха, в грудную клетку. Тварь живучая. Кости крушить долго придётся.

Когтями по рукаву — не прорезала. Орёт, клекочет. Бью в зубы. Нижняя челюсть крошится. На верхней осколки клыков. Брыкается, пробует ногами достать. Мне бы отпрыгнуть, да нельзя! Дохнущий упырь кидается на слабого. Вопьётся в дев, крови перехватит. Будет хуже.

Чувствую, когти вцепляются в спину. Совсем другие когти — мелкие, лёгкие.

Кошки! Успели, милые!

Пять мёртвых кошек перепрыгивают через меня. Всё, что у них осталось острого, запускают в ошмётки упырьей плоти. Я встаю. Вдох. Выдох. Ещё секунда, пара секунд, и я всех разом накрою заклятием упокоения.

Упырь подскакивает. Не стряхивая кошек, бросается на меня.

Заклятие срывается.

Падаю.

Чувствую клыки в шее.

И с диким визгом упырь отлетает, как будто океанской волной снесённый — или великанским пинком. Лохмотья на нём горят, шкура чернеет. Кошки распадаются горстками праха. По телу упыря бежит яркий огонь, неестественно яркий, чисто белого цвета.

Исчезает.

От упыря остаётся горелый труп.

— Извините, — говорит мне Серёженька. — Я как-то сразу не сориентировался.

И руку подаёт. Но руку я его принять не могу, при всём уважении. Я на неё даже смотреть не могу. Глаза режет. Свет идёт от Серёженьки, как от промышленного прожектора. Даже девы и те лица ладошками заслонили.

— Ой, — говорит наш клирик, — извините, забылся.

Свет гаснет. Я шею пальцами трогаю — мокро. Пальцы красные.

Ладно, что уж. Попадали и крепче.

 

 

Если ты Светлый — это ещё не значит, что ты не создаёшь проблем окружающим. Напротив. Именно Светлые и создают окружающим действительно серьёзные проблемы. Как в этот раз.

Стою я над трупом, дух перевожу, царапины на шее зажимаю и потихоньку кровь останавливаю. На бабушку один раз посмотрел и не смотрю больше. Амулет её действительно выдохся. Она, бедная, сейчас только переживать может. Перепугалась она очень, и стыдно ей, что она с её жизненным опытом так плохо всё просчитала  и упыря вовремя не почуяла. Поэтому я на неё не смотрю. Разволнуется ещё, с сердцем плохо станет. Или на помощь кинется, и опять же — не выдержит сердце...

Подходит ко мне берегиня. Толку мне с неё нету, она и сама это понимает, но берегиня же — не может в стороне стоять. Подходит, труп разглядывает.

— Ой, — говорит, — а это Лариса Петровна. Мы её знаем. Я ещё в том доме ей давление мерила. Она как меня увидит, сразу просит давление ей померить...

Меня смех разобрал. Кровь сильней пошла.

— А полгода назад перестала просить?

Берегиня глазами хлопает.

— Перестала... Я ещё спрашивала, не обидела ли её чем-то.

— Мёртвая ваша Лариса Петровна, — говорю. — Примерно полгода.

Как говорит наш шеф, проблема упырей не в том, что они жрут кого попало, а в том, что они гадят там, где живут.

Было так. Три светлые девы и один клирик создали в своём приюте аура-концентрат такой силы, что его лучистые выбросы пробивали на сотни метров. Ограничивать себя им, конечно, в голову не пришло. Светлые это вообще плохо умеют. И случилось, что ни в чём не повинная пенсионерка-соседка стала от их концентрата питаться. С той мощностью, которую генерировала наша четвёрка, это... Не знаю, с чем и сравнить. Быть у реки и не напиться? Попасть под дождь и не вымокнуть? А добрейшая берегиня её к тому же и навещала. Ларисе Петровне не просто подносили ложку, ложку засовывали прямо в рот.

При жизни она подсасывала их энергию, вряд ли даже понимая, что делает. Вреда от этого не было никому. Четвёрка даже не чувствовала утечки. Старушка привыкла кормиться.

Потом умерла.

А кормиться — не перестала.

Но кормить мёртвого — не то, что кормить живого. Мёртвый — бездонная бочка. Силы четвёрки стали в эту бочку утекать, а следом за силами — и их жизни. Не будь Серёженьки, девы почувствовали бы это раньше. Но клирик подключён напрямую к Мировому Свету. Он одарял их и прикрывал. Будь чуть поумнее, прикрывал бы лучше, но уж что есть.

И первыми закончились их кошки.

Упыри — твари совершенно безмозглые, но тонко чувствующие. Порчу они наводят без участия рассудка. Это чисто инстинктивный акт, самозащита. В определённый момент ясновидящая заподозрила неладное и начала высматривать беду. Ощутив её взгляд, упырша испугалась и швырнула в неё зарядом ядрёной порчи.

...Кровь я вроде остановил. Стою, отдыхаю. В глазах малость плывёт. Обжёг меня Серёженька. Девы вокруг столпились.

— Ой! — говорят мне. — Она же вас укусила! И кровью своей забрызгала! Неужели вы теперь вампиром станете?

Тут уж я заржал.

— Я некромаг! — говорю. — Меня такой ерундой не проймёшь. А вот от йода я бы не отказался. Есть у вас йод?

Йод, конечно, у них был и валидол тоже. Я дев послал за лекарствами и бабушку с ними отправил. Говорящая языками вперёд всех бегом побежала, ясновидящая с берегиней бабушку повели. А я телефон достал. Надо было труповозку вызывать. Упырь, не упырь, но была когда-то Лариса Петровна человеком. Смерть её оформлять придётся. Благо, в этих инстанциях все — наши люди, зря меня мариновать не станут и лишних вопросов не зададут.

А Серёженька рядом стоит. Осознал всё-таки, что к чему, уже почти не светится. Ночь глухая. Облака разошлись, звёзды над головой показались. Завыл вдалеке поезд, мимо пронёсся.

— Коля, — говорит мне клирик, — я только сейчас понял. Вы ведь жизнью рисковали, чтобы нас защитить. Раны получили в сражении.

— Работа у меня такая.

Серёженька улыбается.

— Вы неправильный Тёмный.

— Обыкновенный. Прабабушка моя на фронте, по-твоему, чем занималась? Это у нас семейное.

— Спасибо вам, — говорит. — Я очень рад, что познакомился с вами. Это большая честь.

Хорошо, что он всё-таки бабушке обои не поклеил. Намучилась бы она с этими обоями. В них бы Света больше, чем клея вышло. Вся квартира под перенастройку. Пока бы мы ещё поняли, в чём проблема...

— Вы нам помогли очень, — говорит Серёженька, — и здесь, и с деньгами. А мы вас никак не отблагодарили. Дайте я всё-таки вас коснусь, Коля. Это не Свет будет, не волнуйтесь. Чистая сила, без знака.

Я на него уставился как баран. Ушам не верю. А он руку свою сияющую поднимает. К шее моей прикладывает — там, где упырьи клыки отметились. И вливает какую-то хрень прямо в сонную артерию...

Нет, не хрень.

Не соврал клирик. Да и не стал бы он. Чистой силой одарил, без знака.

Стою я ошалевший, дышать пытаюсь. Ноги дрожат. Непривычно всё-таки. Берёт меня Серёженька за плечи, на цыпочки поднимается и в щёку целует. А я и сделать ничего не могу.

Да и не хочу, если честно.