Ольга Онойко







Море имён







Глава 1. Запрос





Зеленым-зелено пламенел лес, шептался и шелестел, пощёлкивал птичьими голосами. Синее небо сияло, лучились белые облака, плыли чередой мимо солнца; солнце горело ясно — ярче не бывает.

Лёнька Комаров, мальчик-морковка, стоял перед Алеем несчастный, как в воду опущенный. Сегодня был, кажется, первый по-настоящему тёплый день в году, а веснушчатый нос Комарова уже облез, выгорели рыжие прозрачные брови... Умирающим голосом Лёнька лепетал что-то, прижимал к сердцу собачий поводок и смотрел на Алея с мольбой.

Алей хмурился.

Ты уж помолчи, — строго сказал он, наконец. — Зачем ты её вообще с поводка спустил?

Ну я... я же это! — снова отчаянно затараторил Лёнька. — Она так побегать хотела! Погода такая хорошая! Ну я же не думал, что она совсем убежит! Я уже всё оббегал! Везде искал! Ну куда она...

Помолчи, говорю, горе луковое.

Комаров умолк и заморгал. В голубых круглых глазах закипали слёзы. Вид у него был — камень разжалобит.

«Растеряша», — подумал Алей, скрывая улыбку.

Пропала лёнькина собака Луша — колли, добрейшая псина, такая же рыжая и суматошная, как её хозяин. Ей едва исполнился год: не набралось ещё умишка в длинной лисьей башке.

Алик, ну куда она могла убежать?! — несмело прошептал Лёнька. — Она ведь дурочка... под машину попадёт... — и всхлипнул, не сдержавшись: — я подумал, может, она в лес убежала, а в лес мне не разрешают, да и как я её там искать буду... Алик, ну пожалуйста!

Тише.

Алей присел на корточки и посмотрел на Лёньку снизу вверх. Комаров терзал в пальцах поводок, на лице выражалась мука.

Лёнь, — тихо и внятно произнес Алей, — я просил, правда?

Что?

Я просил ничего не говорить?

Я и не говорил! — вскинулся тот. — Ничего! Никому!

Вот я ещё раз тебя попрошу. Пожалуйста. Иня молодец, конечно, что растрезвонил по всему району, но я с ним ещё отдельно поговорю...

Инька только мне сказал, — Комаров посуровел. — А мы лучшие друзья. Я тайну хранить умею, Алик. Правда.

Алей вздохнул. Повесил голову, сцепил пальцы в замок.

Хорошо.

Алик, — шёпотом сказал Лёня. — Ну ты же видишь, тут кругом никого нет. А если бы кто был, я бы тихонько очень... вот.

Хорошо. Спасибо, Лёня. Только, пожалуйста, запомни, что я больше ничего вот так не ищу. Совсем. Вообще. И никогда этим не занимался. Понимаешь?

Комаров сглотнул.

Понимаю, — ещё тише сказал он. — Только... Алик, ну ты... ну ты тоже понимаешь, я уже везде искал... где же мне теперь искать её? Вдруг с ней что-то случится? Я боюсь... а тут ты идешь. Вот я и подумал... я больше не буду, Алик, я... пожалуйста!

Ладно.

Лёнька вспыхнул и просиял. Вытер рукавом сопли.

Спасибо.

Эх ты, — добродушно сказал Алей. — Разнюнился!

Комаров засмеялся — вначале робко, потом веселей.

Здорово как, что я тебя встретил, — сказал он. — А то... а то не знаю, что б было!

Ладно, ладно, — проворчал Алей.

Потом встал.

Сощуренными глазами он оглядел пустую окраинную автодорогу, овражистый лес по одну сторону от неё, высотки спального микрорайона — по другую. Сверкали зеркальные стёкла и белые стены домов, ветер гнал пыль по сухому асфальту. Тихо было, безлюдно и безмашинно, но всё-таки на лес смотрели сотни окон, и кто-нибудь за этими окнами... «Так, — сказал он себе, — прекратить. Тоже мне, мания преследования. Собаку пацану ищешь, не Предел».

Комаров смотрел с надеждой.

Дай-ка поводок, — сказал Алей.

По запаху искать будешь? — хихикнул Лёнька и съежился под суровым алеевым взглядом.

Характеристики объекта снимать.

Это была шутка, которой пятиклассник Комаров не понял, отчего уставился на Алея с пущим уважением — почти благоговейно. Протянул поводок обеими руками, точно магический артефакт.

Алей взял длинный тканевый ремешок, испробовал на разрыв, потеребил обтрёпанные края. Сам по себе поводок ему был не нужен, но нервное мельтешение лёнькиных рук отвлекало, не давая сосредоточиться на задаче. «Тоже мне, задача, — смутно удивился Алей собственным мыслям. — И что я нервный такой сегодня? Это из-за Иньки. Ладно. С собакой разберусь сначала, а там посмотрим».

Лёнька ждал, против обыкновения терпеливо.

Лёнька...

Алей искоса глянул на парня.

Вот он, Клён Комаров, с головы до пят осыпанный солнечными веснушками. Когда вырастет, будет и вправду клён огненноголовый, а пока что похож на говорящую морковку. Одноклассник и лучший друг алеева младшего брата Инея.

Лёнька и его собака.

Рыжая голосистая собака Луша.

«Комаровы, — потешалась как-то баба Медя, — рыжее семейство! Папка рыжий, мамка рыжая, дети рыжие и даже собака рыжая!»

Рыжая-рыжая. Как апельсин.

Собака.

Жить как кошка с собакой.

У кошки четыре ноги, а сзади её длинный хвост.

Хвосты. Хвостохранилища.

Смешным словом «хвостохранилище» называют захоронения токсичных отходов. Отрава, гибель, могила.

«Нет», — понял Алей. Слова не наполнялись тяжестью, не выступали на свет — они сыпались, как шелуха от семечек, пропадали.

Не здесь.

Рыжая собака Луша жива и здорова, бегает где-то. Мальчику Лёньке не придётся плакать по ней, ничего страшного не случилось.

Бегает она, машет хвостом, глупая, четверолапая...

Четвероногие.

Четвероногие опоры линии электропередачи.

Четверица, или тетрактида, порождает алмаз и уголь, золото и свинец. Это воздушный, небесный знак. Она определяет природу рудо-желтого, оранжево-золотого цвета.

Алей перевёл взгляд на рыжую курносую мордочку Лёньки — и словно молния, быстрая и острая, пронеслась в голове от уха к уху. Что-то невесомо, беззвучно вспыхнуло и погасло позади глаз, а плечи сами собой повело назад.

«Есть попадание, — определил Алей. — Идем дальше».

В логотипе Windows четыре основных цвета символизируют четыре стихии.

Тот, кто четыре раза сходит налево, вернётся туда, откуда вышел...

Второе попадание оказалось ослепительно ярким, на солнце смотреть легче. Алей заморгал и замотал головой.

Потом вздохнул.

Лёнь, — сказал он, — да ну тебя совсем. Никуда она не убежала. Вот сейчас... — Алей покосился на часы, — сейчас прибежит обратно.

Чего? — недоверчиво пробормотал Лёнька.

Алей прикрыл глаза. Под сомкнутыми веками закрутились сильно пикселизированные песочные часы, всем знакомый символ ожидания. «Четыре, — начал Алей, — три, два, один...»

Как всегда, он взял неправильный темп: считал слишком быстро. Настоящие секунды текли медленней. Когда счёт кончился, ничего не случилось.

«Ноль», — на всякий случай отметил он.

А затем Комаров дико заорал и подпрыгнул на половину собственного роста. Алей даже вздрогнул, потом засмеялся. На всех парах — только пятки мелькали — Лёнька мчался к дальним гаражам: мимо недостроенного супермаркета, мимо закрытого салона красоты, мимо пустой автобусной остановки...

Навстречу Лёньке с оглушительным лаем неслась собака, рыжая, как апельсин.





Она, конечно, облизала его всюду, куда достала, а доставала длиннолапая колли всюду, куда хотела. Ещё и грязью измазала. «Неделю дождя не было, а она грязь где-то нашла и в неё влезла, — дивился Алей. — Правда в лес бегала, что ли?» Он смотрел и веселился: Клён неистово тормошил свою псину и целовал в глупую морду, а Луша влюблённо повизгивала, прыгала и размахивала хвостом.

Дура ты дура! — укорял хозяин, — куда ты понеслась?..

Голос его звенел от запоздалых слёз. Алей вздохнул снова.

Лёнь! — окликнул он. — Поводок не забудь.

А? — Лёнька обернулся с ошалелым видом, поморгал и вдруг заорал на всю улицу: — Ага! Алик, спасибо, спасибо! Ты настоящий друг! Алик, ты самый лучший!

Алей покачал головой, улыбаясь.

Да ну тебя, — проворчал он, — пожалуйста.

Он быстро поравнялся с Комаровым, отдал поводок и развернулся уже, когда пришла мысль, что нелишне напоследок ещё раз погрозить пальцем. Лёнька был парень славный, но ужасный болтун, а проблем у Алея и так хватало. «Зря я это, конечно, — подумалось ему, — но что уж тут... А, ладно! Всё равно Инька уже раззвонил».

Он посерьёзнел. Комаров вскинул голову.

Лёня, — тихо и строго сказал Алей, — я с тебя обещание взял?

Взял! — бурно закивал Лёнька, придерживая обалдевшую от волнений Лушу, — клятву взял, я всё!.. спасибо, Алик!..

Колли в экстазе повалилась на спину у его ног.

Не давши слова, крепись, а давши — держись, — сурово изрёк Алей.

Лёнька жестами изобразил, что будет нем как могила. Алей фыркнул, полюбовался на рыжую парочку ещё немного и сказал: «Ну пока».

Алик, бывай! — кричал Лёнька ему вслед. — Удачи!

Потом Луша залаяла, звук лая стал удаляться вместе с топотом лёнькиных ног, и наконец всё стихло.

Налетел ветер, принёс запах свежей листвы и сырость ручья, протекавшего по дну оврага. Пронеслась быстрая тень малого облака, и подумалось, что в вышине ветер куда сильнее, чем здесь — вон как гонит... Не торопясь, Алей шагал по пустынному тротуару. Спустя пару минут он сцепил пальцы в замок на затылке и запрокинул лицо к небу.

Солнце сияло.

«Любопытная получилась цепочка, — думал Алей. — Странная. Коротенькая, но странная». Если случится свободное время, можно будет поломать голову над тем, какое отношение к собаке Луше имели линии электропередачи и логотип операционки, опасные хранилища и небесные знаки, можно будет много интересного и бесполезного извлечь из этого... можно, но скучно. Такими играми Алей развлекался, когда был чуть старше Лёньки — классе в шестом.

Потом стал развлекаться другими играми.

Зря.

Ой как зря...

Шила в мешке не утаишь. Сколько ни бери с детей страшных клятв, всё равно весь район знает, что Алей Обережь, хороший мальчик, «компьютерщик», поисковик... лайфхакер.

«И чего я нервный такой?» — подумал Алей и почти огорчился.

...А ещё там были апельсины. Апельсины встроились в ассоциативную цепочку, совсем непонятно к чему, только звено это ушло так быстро, что Алей не обратил на него внимания.

«Апельсинов, что ли, купить?» — рассеянно подумал он.

Сзади донёсся истошный лай и радостный вопль:

А-а-али-ик!





В позапрошлом году Алей подрабатывал у Комаровых репетитором: натаскивал непоседу Клёна по всем предметам, главным образом по математике, и на собственной шкуре убедился в том, что «Маугли — он кого хочешь достанет». Пускай на Маугли Комаров не походил — обожаемый, балованный ребёнок в состоятельной семье, — но энергии в нём крылось столько, что хоть электростанцию подключай. Алею приходилось туго. К концу занятия голова у него начинала разламываться. Лёньку даже игнорировать не получалось, не то что дисциплинировать как-то. Нет, он был хороший мальчишка — добрый, старательный, даже по-своему послушный, но фонтан иногда надо затыкать, ибо отдых необходим и фонтану.

Алик, а я забыл! Алик, а ты вообще как? Слушай, у нас на той неделе контрольная была городская, там такая задача была, её никто решить не смог, даже Злата Сиренина, а я подумал, ты точно сможешь, и я вот...

Блик! — с досадой прошептал Алей и уже в полный голос продолжил: — Лёнь, ты извини, я с работы...

«Удивительно, — думалось ему, — и как они с Инькой подружились?» Младший брат Алея Иней Обережь был незаметный, замкнутый, печальный мальчик. Порой из него слово нельзя было вытянуть. В первом классе он не мог отвечать у доски — не то что бы боялся, но впадал в какое-то оцепенение. Мать даже водила его к школьному психологу. Потом само прошло... Рядом с Клёном Иней словно перенимал часть комаровской кипучей, неуёмной энергии. У него едва приметно загорались глаза, на лице появлялась улыбка. Он даже рассказывал другу какие-то истории, и в такие часы совершалось чудо: Лёнька умолкал надолго.

Наверно, интересные были рассказы.

А мама ходила Липку в первый класс записывать, — трещал Клён, — и Липка с ней ходила тоже, уже в бантах, как первоклассница, теперь надутая такая ходит! Говорит, я не как ты, я только на пятёрки учиться буду! Тоже мне! Пусть попробует!

Собака Луша нарезала рядом круги, испытывая на прочность пристёгнутый поводок и терпение хозяина. Лёнька то и дело выпутывался из поводка сам и выпутывал задумчивого Алея.

Ага, — сказал Алей. — Лёнь, а вам оценки объявили уже?

За четвёртую четверть объявили, а за год ещё нет. Но и так все знают же, — Клён засмеялся. — За год потом торжественно скажут. А мы не учимся уже, непонятно чем занимаемся, завтра вот день здоровья объявили. Сказали, мы в лес пойдём, а училки злятся, потому что им тяжело по лесу прыгать, говорят, так что мы, наверно, не пойдём, или только с физруком кто-то пойдёт, а я не хочу с ними, я хочу с Инькой гулять пойти...

А у Ини сколько троек в четверти? — коварно вклинился Алей.

Да одна только! — ляпнул Клён.

После чего вытаращил глаза и залился пунцовым румянцем, осознав, что с потрохами сдал лучшего друга.

По математике? — скорбно спросил Алей.

Лёнька приуныл. Он подёргал Лушу за поводок, оттащил от чьей-то метки в траве и велел сидеть. Колли послушно села и зевнула, а Комаров собрался с духом и самоотверженно заявил:

Ну и что?! У меня вот две тройки! По русскому тоже!

Тьфу на вас, — проворчал Алей.

Он не мог не смеяться.

Комаров почесал облупленный нос и развёл руками. Потом глянул на Алея исподлобья, подумал немного и закинул удочку:

Алик, а ты больше не будешь со мной заниматься?

Ты с ума сошёл. У меня в институте сессия, диплом на носу и работа ещё.

Ты понятно объясняешь, — уныло сказал Лёнька.

Ладно тебе. Не ной, горе луковое. Мой тебе совет, — Алей напустил на себя умудрённый вид, — возьми учебник и включи мозги, — и он легонько ткнул Комарова пальцем в лоб.

Комаров тяжело вздохнул.

Угу... только там всё непонятно написано, даже Верба, ну та девчонка, с которой я потом после тебя занимался, она не всегда понимала, это всё новые учебники, говорят, дурацкие!

...Алей медленно шёл вдоль края газона. За изгибом дороги уже показалась следующая автобусная остановка. Кругом бегала Луша, обнюхивала все, что попадалось на пути, погавкивала и задирала лапу. Светило солнце. Клён говорил-говорил беспрерывно, как Медвежонок из мультфильма: то шутил и сам смеялся, то огорчался неурядицам своей детской жизни и тут же забывал о них ради чего-то нового...

И внезапно Алей осознал, что во всём этом казалось ему странным.

Лёнька сейчас приставал к нему потому, что ему было скучно.

Лёнька гулял в одиночестве...

Лёнь, — сказал Алей, прервав комаровскую болтовню, — а почему ты не с Инькой гуляешь?

Клён замолк мгновенно. Насупился, отвёл взгляд, сцепил пальцы. Луша сунулась носом ему в руки, он оттолкнул её.

А Иня дома сидит, — как-то очень серьёзно сказал Лёня, и Алей заподозрил неладное. — Он второй день гулять не ходит. Он расстроился очень.

Расстроился?

А его постригли.

Алей озадаченно уставился на Комарова.

Не вижу связи.

Комаров вздохнул.

Ты понимаешь, Алик, — начал он, остановился и почесал в затылке, подбирая слова: — Инька, он это... ну, короче, у него волосы отросли, он их в хвост завязал. В маленький такой.

И что?

Ну мама, то есть его мама, то есть ваша мама, тётя Весела, она увидела и сказала, что надо постричься. А Иня сказал, что не хочет стричься, потому что хочет хвост длинный носить, как ты. А дядя Лёва сказал, что надо быть как пацан, а не как девчонка. И повёл его и постриг налысо.

Алей поднял бровь.

Вот как.

И Иня расстроился очень, — Лёнька мучительно скривил рот, переживая чужое горе как своё. — Гулять не хочет. Я говорю — ерунда всё, а он говорит — не ерунда, и вообще дядя Лёва хочет его в другой класс перевести, в кадетский, чтоб он был типа как пацан, а не типа как-нибудь, и хочет заставить фамилию поменять...

Сердце Алея ёкнуло.

Вот как, — повторил он, мрачнея.

«Значит, повёл и постриг, — он скрипнул зубами. Перекинул через плечо собственный вороной хвост, медленно накрутил волосы на палец. — Мама, почему ты промолчала? Ладно Инька, он маленький. Почему ты позволила?!»

На курносое лицо Лёньки тенью легли печаль и тревога.

Алик, — сказал он. — Ты это... Неужели Иньку правда в другой класс? Как же мы тогда будем? Мы же всегда вместе.

Луша заскулила, глядя на Алея так, будто что-то понимала в разговоре.

Нет, — хмуро ответил Алей. — Если Иней сам не захочет — никто ничего не сделает.

Он не хочет! — встрепенулся Комаров, — не хочет!..

Да знаю я, — Алей вздохнул. — Я с дядей Лёвой поговорю, Лёнь. Тоже мне, нашёл маленького, обижать можно.

Да! — Лёнька задохнулся от возмущения. — Тоже мне!.. Алик, а...

А ты не шуми, — сказал Алей, не глядя на него. — Ты не доставай Иньку с этим, ладно? Видишь же, как он переживает.

А я говорю — ерунда всё! — завёл старую пластинку Комаров.

Нет, не ерунда.

Ага. Я знаешь что решил? Я решил, если его в другой класс переведут, я папку попрошу, чтоб меня тоже перевели! Чтоб меня тоже постригли!

Тьфу на тебя...

Лёнька замолчал и несколько минут тёрся рядом тихо, понурый. Луша поскуливала и совалась под руки то к хозяину, то к Алею, но на неё не обращали внимания.

Набежали белые облака, застили солнце. Лес загудел под ветром, клонясь над пригорками и оврагами. Пронеслась машина, ярко-алая, красивая как бабочка, — и снова всё стихло. Алей подумал, что автобуса тут ждать — дело безнадёжное, пешком дойти куда быстрее... Даже хорошо, что так: размяться можно после работы...

За плечом раздумчиво засопел Комаров.

Знаешь, Алик, — сказал он, — а я всегда мечтал, чтоб у меня такой брат был, как ты.

Алей фыркнул.

Ну тебя совсем. И вообще, у тебя сестра есть.

Она мелкая ещё, — Лёнька смешно сморщил нос, — и глупая.

Алей улыбнулся.

А ты умный. Вот и будь сам старшим братом. Большим и классным.

Комаров засмеялся.

Ага, — кивнул он. — Буду.





Остались за поворотом новенькие высотки. Вдалеке, в проплешине между купами берёз замелькали вагоны электрички, — приглушённый шум донёсся с запозданием. Сильнее прежнего застонал ветер. Мимо всё-таки прошёл полупустой автобус, обогнав Алея на полпути от метро до дома. Алей проводил автобус равнодушным взглядом. В такую погоду погулять одно удовольствие...

«Хорошо, что я Клёна встретил, — сказал он сам себе. Было грустно до горечи, от утреннего радужного настроения не осталось и следа. — Инька молчун, ничего сам не расскажет, а мама... связалась она с этим! Если б я знал, Господи. Я ведь ей сам говорил — выходи замуж, не хорони себя, ты молодая, он тебя любит... Она же прямо расцвела. Так хорошо было. А теперь вот Инька».

Клён, наконец, распрощался и отправился своей дорогой: ему пора было домой, обедать.

Алей дошёл до своей остановки, сел на скамью под прозрачным навесом и вздохнул.

...Район Пухово делился на старый и новый: в Новом Пухово были многооконные высотки, супермаркеты, фитнесс-центры и аквапарк, в Старом — дряхлые пятиэтажки, огромные тёмные скверы и тишина. Раскидистые деревья поднимались выше крыш, а переулки были так пустынны, что казалось, даже здешние гаражи брошены хозяевами и стоят-ржавеют просто так.

В Старом Пухово жили Обережи. Сорок лет назад там дали квартиру бабе Зуре, Лазури Искриной, геологу по первому образованию и переводчице с монгольского — по второму. Щекастая, крепкая, неунывающая, Лазурь в одиночку подняла сына, приютила в тесной квартирке невестку, увидела первого внука и всего года не дожила до рождения второго... Через неделю после похорон пришло письмо: дед Алея на склоне лет отыскал свою юношескую любовь.

Сам Алей узнал об этом гораздо позже. Тогда отец показал письмо с приложенной к нему пожелтевшей черно-белой фотографией только матери, а потом спрятал. Алей даже не знал, ответил ли он на него. С фотокарточки улыбался красивый молодой парень, такой же белозубый и самоуверенный, как Ясень Обережь и, должно быть, настолько же неотразимый. Всей разницы, что дед был чистым монголом, а отец — полукровкой...

Четверть азиатской крови сделала его сыновей невысокими и тонкокостными, вычернила им волосы и глаза, не по-здешнему очертила скулы.

«Теоретически, — думал Алей, — папа мог ответить на письмо. Он немного знал язык». Алей вот уже несколько лет собирался заняться этим делом, установить, что ли, родственные связи — хотя о каких связях могла идти речь? — узнать, куда тянутся семейные корни, но никак руки не доходили.

Отец пережил бабу Зурю всего на год.

Алей прикрыл глаза и почувствовал, как прохладный ветерок касается век.

«Улаан-тайджи, — говорит Ясень, опуская руку на плечо сыну, — Красный Царевич...»





Папа — альпинист.

У него даже старинный альпеншток есть. И огромный рюкзак. В рюкзаке сложены веревки, и карабины, и разные удивительные штуки. Еще у папы есть особенные свитера, ботинки и куртки, в которых он ходит в горы, а больше никуда не ходит. Все эти вещи хранятся в шкафу и одуряюще пахнут папой — большим, сильным, смелым. Иногда кажется, что хозяин этого запаха даже больше, чем сам папа. Папа страшно сильный, но худой и невысокий. Все его друзья выше, чем он.

У папы много друзей.

Друзья папы — альпинисты.

Они вваливаются в крохотную квартирку и заполняют её целиком — кажется, что до самого потолка. Они сидят на кухне и разговаривают могучими голосами, низкими, как рокот моторов. Они разворачивают огромные карты и разглядывают маршруты, они проявляют фотографии и басовито хохочут.

Когда папа складывает рюкзак, маленький Алик всегда стоит рядом и смотрит. «Учишься? — спрашивает папа. — Молодец! Учись, расти, вместе пойдём». Мама готовит обед на кухне. Глаза у неё грустные и испуганные. Когда папа уедет, мама словно опустеет, ослабеет внутри — сядет на табурет и будет сидеть до вечера, а баба Зуря встанет у окна и начнёт вздыхать. Но сейчас обе они улыбаются, хоть и не по-настоящему.

«Ну хватит тебе, мам, — говорит папа и обнимает бабушку. Алику всякий раз немножко странно, когда папа называет бабушку мамой. Она же бабушка. — Сто раз уже ходил, целый пришёл».

«Осторожней, Ясик, — отзывается бабушка. — Осторожней, милый...»

«Веся, — говорит папа маме, — радость моя, Цэнгэл, не грусти». Мама тыкается лицом ему в шею, обнимает цепко, впиваясь пальцами в сильные его руки под закатанными рукавами, и целует его — быстро-быстро.

Папа вскидывает рюкзак на плечо. Перед тем, как уйти, он треплет Алика по голове и говорит: «Ну, сын. Мужик в доме! За старшего остаешься!»

И уходит.

Когда папа возвращается, все радуются как сумасшедшие. Алик тоже прыгает и смеётся, папа тискает его и подкидывает к потолку, потом тискает маму и свою маму, бабушку. Папа весёлый и храбрый, живой и тёплый, и пахнет горами. Папа берёт гитару и поёт песни.



Зеленым-зелено пламенел лес,

В земляничной глуши заяц рыскал.

Был с небес глас

И шептал бес:

«Не живи тихо, не летай низко!»



так он поёт, а мама снимает его на камеру и смеётся.

Они самые лучшие на свете.

Самые счастливые.

...Похоронив бабушку, папа целый год сидит дома. Друзья его приходят в гости, рассказывают о восхождениях, показывают фотографии. Теперь фотографии цветные, очень красивые. Папа улыбается, отмахивается, мотает головой, но Алик видит, как ему тоскливо — без гор.

Папа с друзьями заводит кооператив. Алик не знает, что такое кооператив, ему кажется, будто это что-то из мультика про спасение животных. Он думает, что папа как раз такой человек, который сумел бы спасать животных. Но кооператив — это всё-таки что-то другое.

Папа делает ремонт. Клеит новые красивые обои, меняет двери, белит потолок. Привозят новую мебель, вешают новый ковёр на стену. Дом становится как будто моложе и просторней прежнего, но вместе с тем теряет часть памяти: он уже почти не помнит бабу Зурю.

Папе весело делать ремонт, но с горами всё равно ничто не сравнится. Папа прибивает гвоздик и вешает на стену большую цветную фотографию в рамочке — обрыв, острые каменистые пики, курится туман в причудливо вырезанной расселине, снежно сияет свет. Мама гладит папу по голове и вздыхает.

Он честно старается, папа, но он не выдерживает, и мама смиряется, потому что очень его любит.

Папа снова уходит в горы.

Становится пусто-пусто, но совсем не так, как было пусто, когда жила баба Зуря. Как-то иначе пусто. Неуютно...

И маме звонят — откуда-то издалека, из тех краев, где папа с верными друзьями покоряет вершины. Мама прижимает к уху телефонную трубку и становится белой как снег. Алик ничего не понимает, только сердце у него бьётся очень часто, будто сейчас выпрыгнет из груди.

В тот день больше ничего не происходит.

Маме звонят назавтра. И ещё через день.

И ещё потом, кажется, звонят.

Алик, наконец, слышит обрывки разговора. Лавина, спасательная операция... не дала результатов... решением суда признан...

Признан погибшим.

...Утром мама бежит по коридору в туалет, спотыкаясь о разбросанную обувь. Её тошнит.

Через полгода рождается Иней.





На шкафу стояла свадебная фотография Ясеня и Веселы — скромная невеста с букетом лилий и красавец-жених, гордый, точно бойцовый петух. Когда пришло свидетельство о смерти, Весела убрала фотографию и поставила на её место другую. На той был просто Ясень — смеющийся, с хитринкой в раскосых глазах.

Когда появился Шишов, эту фотографию она тоже спрятала. Алей потом достал её из семейного альбома и поставил обратно. Он уважал право матери на личное счастье, но память отца была святыней.

...Ветер стих. День клонился к вечеру, солнце пригревало почти по-летнему. Алей сбросил с плеч кожаный плащ и перекинул его через руку.

Подошёл ещё один автобус, открыл двери, закрыл и уехал. От метро досюда было три остановки, отсюда до дома — триста шагов.

Дома было пусто.

Выйдя замуж, мама переехала к Шишову и забрала с собой Инея. У Шишова была трёхкомнатная квартира — совсем рядом, в Новом Пухово. Алей не уставал дивиться, как они раньше умудрялись вчетвером жить в однокомнатной квартире бабы Зури. Сейчас она ему и одному-то казалась тесной. Может, из-за тёмных стеллажей с тысячами книг Лазури Обережь, может, из-за объёмистых советских шкафов, в которых хранились вещи когда-то нужные, а теперь хлам. Всё не разобрать, не выбросить отжившее, уже-не-своё...

С Шишовым мама познакомилась в церкви.

После смерти отца она, до сих пор равнодушная к мистике, вдруг уверовала со всей горячностью неофитки. Ходила на службы, исповедовалась, пела на клиросе. Она крестила новорожденного Инея, а Алей, уже почти подросток, упёрся: он помнил бабушку Зурю, и бабушка Зуря нравилась ему гораздо больше, чем церковь.

Лазурь была атеисткой, да не простой, а ругливой — воинствующей. Даже попав в больницу с инфарктом, она не сдалась: всё повторяла, чтоб не вздумали ставить на могиле креста, не позорили её. О близкой смерти она говорила бодро, точно как Ясень о новом восхождении. Сын и невестка пытались её переубедить, но она знала лучше — она всегда знала лучше.

Выслушав запальчивую отповедь Алея, Весела не стала настаивать. Она никогда этого не умела.

Шишов, Лев Ночин, был человек солидный, надёжный и положительный до оскомины. Алею он не нравился. Алей честно пытался задавить свою неприязнь. Он считал, что ревнует мать ради памяти покойного отца, и просто старался поменьше общаться с отчимом. Лев Ночин любил пускаться в рассуждения о житейской мудрости и мнил себя царём Соломоном, а Алей видел школьника-отличника, который до седин остался послушным примерным ребёнком. «Папа был вечный подросток», — напоминал он тогда себе, но не мог не прибавлять, что это всё-таки совсем иное... Толстый, неповоротливый, мохноусый, Лев был полной противоположностью Ясеню. Иногда Алей думал, что мама выбрала его нарочно, чтобы не напоминал о первом муже.

...Он обогнул гаражи. За ними, на маленькой гравийной площадке трое парней возились с древними Жигулями. Завидев Алея, они на миг оторвались от машины. Алей помахал им рукой. Двое были одноклассниками, третий — приятелем из параллельного. В школе Алея любили — он всегда давал списывать и не задирал нос.

Зелёные кроны качались высоко в голубом небе. Под окнами, в палисадниках, зацветали весенние цветы. Над детским садом стоял весёлый визг — малыши вышли на прогулку. По узенькому проулку катили коляски две молодые мамы (одна — жена одноклассника, вторая — сестра другого). На скамеечке у подъезда сидели бабульки и переговаривались натужными громкими голосами.

Здрасте! — сказал им Алей.

Баба Медя разулыбалась, собрав в морщины всё своё крошечное личико. Её соседки умиленно покачали головами.

Баба Медя, Медь Морошина, была алеевой первой учительницей — и ох какого страху натерпелся он когда-то оттого, что жил с нею в одном подъезде. В год, когда Медь Морошина вышла на пенсию, Алик ещё даже не родился. Пока оставались силы, она подрабатывала ради нескольких лишних копеек. Потом она совсем состарилась и теперь только сиживала порой на скамеечке у подъезда, даже летом укутанная в синее драповое пальто с коричневым воротником.

А ещё она стала совсем глухая.

И когда Алей, поздоровавшись, прошёл мимо, баба Медя наклонилась к плечу своей подруги, такой же тугоухой старушки, и пронзительным голосом, на весь двор, произнесла:

А это Алечка, сосед наш, который Поляне судьбу сломал! Хороший мальчик!

Алей чуть ключи не выронил.

«Так вот оно что, — подумал он, безнадёжно закатив глаза. — А я-то Иньку ругать собирался! Это баба Медя растрезвонила... вот дурочка старая! А ей Поляна сказала, точно, к гадалке не ходи. Тьфу ты, горе луковое!»

С тем он поднялся на второй этаж и отпер дверь.





Мама?

Да, Алик.

Что случилось?

Алей опёрся на подлокотник дивана, прижимая к уху телефонную трубку. Окно комнаты выходило на северо-восток: по утрам оно ловило солнечные лучи, но вечер в квартире наступал раньше срока. На улице было ещё светлым-светло, а в доме уже смерклось, впору зажигать лампу.

Что случилось? — недоумённо повторила Весела. — Алик?

Что с Иней?

Иня гуляет.

С Комаровым?

Да, он всегда с ним гуляет...

Мама, я только что встретил Лёню. Он сказал, что Иня второй день не ходит гулять. Расскажи мне, пожалуйста, что случилось.

Ничего не случилось, Алик, — сухо ответила та.

Хорошо, — Алей заговорил медленнее, стараясь, чтобы голос звучал ровно и благожелательно: — Позови, пожалуйста, Иню.

Он в ванной.

Алей беззвучно вздохнул, помолчал и твёрдо спросил:

Мама, это правда, что Лев Ночин его обрил налысо?

Алик, у тебя такой голос, как будто это какая-то трагедия.

«...в другой класс... другую фамилию», снова пронеслось в голове; Алей скрипнул зубами.

Мама, неужели ты не понимаешь?! — понизив голос, спросил он. — Ине уже не пять лет. Он взрослый парень. Он не кукла! Он сам имеет право решать такие вещи. Почему ты позволила, чтобы его заставили?

Алик... — Весела вздохнула, — это ты не понимаешь. Пожалуйста, давай не будем ссориться.

Мы разве ссоримся, мама?

Трубка помолчала.

Алик... — беспомощно повторила она.

Ему показалось, что у мамы глаза на мокром месте, и сердце сжалось, но Весела продолжила ровным, немного печальным голосом:

Сына... я не хотела тебе говорить такие слова, но придётся, видать... Ты уже взрослый. Ты помнишь папу. А Иня — маленький, он папу... родного папу только на фотографиях видел. Мальчику нужен отец, образец для подражания...

Который обращается с ним как с...

Послушай меня, Алик. Мы с тобой разъехались. Мы ведь всё с тобой обсудили, ты был «за». У тебя теперь своя, взрослая жизнь, а у нас с Инеем — новая семья. Мы строим новую семью — Лёва, я, Иня. Не надо вмешиваться. Не вмешивайся, пожалуйста, Алик.

Алей так сжал трубку, что пальцы онемели. Он медленно вдохнул и выдохнул, переложил телефон из руки в руку.

Мама, ты хочешь сказать, что это не моё дело?

Нет, конечно... то есть...

Иней — мой брат, — процедил Алей; его начало мелко трясти от нервного напряжения. — Родной брат. Он мне роднее, чем Шишову, мама. Я его растил вместе с тобой, пелёнки ему менял, кашкой кормил. Ему десять лет, он взрослый парень, и теперь твой Шишов начинает его воспитывать? У него своих детей нет, что он может понимать?!

Алик, ты злишься...

Да, мама, я злюсь. Я злюсь, потому что чужой человек обижает моего брата!

Он не чужой человек... Алик, он твой отчим.

Мне всё равно. Мама, почему ты позволила так обращаться со своим сыном?

Алик! — её голос задрожал. — Он ведь муж мой! Мы повенчаны! Я его слушаться должна! Жена да убоится...

Мама!

Потребовалось несколько секунд, чтобы совладать с собой. Алей откинул голову на спинку дивана, закусил губу и закрыл глаза. Сердце стучало. Сквозь зубы он произнёс:

Мама, если ты сама не можешь настоять на своём — звони мне. Пусть Иня мне звонит. Если этот... Шишов ещё посмеет распускать руки, если он... Я приду и поговорю... по-мужски.

Алик, что ты такое говоришь, — прошептала трубка. — Алик, ты с ума сошёл... не надо, Алик... ты преувеличиваешь, не надо...

В голосе матери было больше горя, чем испуга. Она попыталась сказать что-то ещё, но так тихо, что слабые помехи на линии заглушили голос. Оскалившись, со свистом втянув воздух сквозь зубы, Алей помотал головой и поднялся с дивана. Подошёл к окну, открыл форточку — ветер донес весёлые крики с детской площадки.

Мама, Иня правда в ванной?

Нет, — покорно ответила мать. — Он у себя в комнате сидит. Он с нами не разговаривает. Алик, — виновато заторопилась она: — но вот ведь у него теперь своя комната есть, Лёва...

Мама, дай ему трубку.

Та только вздохнула.

«Иня! — донеслось, ослабленное расстоянием, заглушённое помехами, — Иня, открой дверь, это братик звонит. Алик с тобой поговорить хочет!», — и всё стихло.

Потом Весела обреченно сказала:

Не открывает.

Ясно, — откликнулся Алей. — Понятно.

Алик!

Мама, когда к вам лучше прийти? Чтобы Шишова дома не было?

Алик... — она явно хотела возразить, но оборвала себя и сказала: — В рабочее время, если сможешь. Я теперь не работаю ведь... а в выходные мы все вместе всегда...

Хорошо. В понедельник утром я прогуляю институт и приду.

Алик, а ничего, что ты прогуливаешь... — пролепетала мать.

Он только фыркнул в ответ и уточнил:

Иня дома будет?

Нет, у него классный час, два урока.

Хорошо. До свидания, мама.

До свидания...

Алей нажал кнопку и пошёл положить трубку на базу. В тесном, мрачном коридоре, над тумбочкой с телефоном он остановился, привалился лбом к холодной стене и медленно выдохнул. Сердце всё ещё колотилось, кулаки сжимались от гнева. Постояв немного, он зашёл на кухню и налил себе чаю. Уже долив молока, обнаружил, что забыл подогреть чайник, в два глотка выхлебал холодный чай, сел на табуретку и тихо выругался. «Инька, — крутилось в голове, — Инька, Инька... я ведь маме сам сказал, чтобы она не волновалась, замуж выходила спокойно... она меня послушалась. Она кого попало слушается! Господи, нельзя было... нельзя человека, который слушается кого попало, так отпускать. Папа, ну почему, почему ты ушёл так рано... почему я тут самый взрослый... Господи, на кой чёрт она крестилась? Господи, что я говорю... чушь какая-то».

Рассеянным движением он открыл холодильник, посмотрел на пустые полки. Надо было чего-нибудь поесть, пусть и не хотелось... В пятнадцать лет, экстерном заканчивая школу, Алей как-то ухитрился упасть, точно девчонка на диете, в голодный обморок — и с тех пор не доверял желаниям и нежеланиям организма. Из еды имелись сосиски, пельмени и полпакета молока. Идти в магазин было невыносимо лень. Тянуло сесть за компьютер, погрузиться в код или в интернет и забыться.

Но на завтра с утра до вечера планировались дела, а вечером обещала прийти Осень. К её приходу надо было успеть убраться в квартире и что-нибудь приготовить, потому что Осень тоже забывала есть. Голодная Осень умела только работать, а Алей рассчитывал на что-нибудь повеселее.

Тут он вспомнил про апельсины.

Когда Лёнька Комаров уговорил его поискать собаку с помощью ассоциативной цепочки, в той оказалось несколько чуждых элементов. Само по себе это было нормально: десять процентов «мусора» в цепочке — результат высокой чистоты, успех даже для мастера.

Но Алей не был мастером.

Он был — лайфхакер.

Взломанных Пределов на его счету было больше, чем у иного мастера — успешных поисков.

Горделивая эта мысль точно отбросила его назад, в прежние времена, и Алей выругал себя. «Всё. Я завязал. Ляна — последняя, — хмуро повторил он. — Больше я этим не занимаюсь».

И больше он этим не занимался. Даже заказчики перестали стучаться. Как лайфхакер Алей ушёл в историю...

...но мусора в цепочках у лайфхакеров не бывает. Их цепочки ветвятся, сплетаются, врастают одна в другую, становясь сетью — большой сетью, которая способна, если посвятить её плетению несколько лет, стянуть собою весь мир — и тогда станет видно, как именно взмах крыльев бабочки порождает тайфуны... Собственно, увлекшись витьём личной паутины, Алей и грохнулся в обморок, забыв о еде. С тех пор воспитывал самоконтроль, обуздывал любопытство.

Впрочем, иногда любопытство было на пользу. Например, сейчас. Идти в магазин лень, а надо; пойти туда не ради покупок, а ради проверки одного из ответвлений гораздо интереснее. Заодно и закупиться можно.

Ладно, — вслух сказал Алей.

После чего обнаружил, что разуться тоже забыл, — потоптался в уличных ботинках по ковру. Ковёр и так-то забился пылью до потери цвета, а Осень грязи не любила — предстояло пылесосить.

Ладно, — повторил Алей. — Хоть развеюсь...

Дверь за собой он запирал аккуратно, осознавая каждое движение ключа в скважине, и думал: «Хорошо, что не курю. Так и дом спалить недолго».





Рядом с продуктовым магазином стояла большая, чёрная, на танк похожая машина папы-Комарова. Собственно, магазин тоже был его. «Уж не на учёт ли закрылись?» — заподозрил Алей, ускоряя шаг. В Новом Пухово магазинов, таких и сяких и супермаркетов понатыкали на каждом шагу, а в Старом до соседней лавочки идти было с километр.

Папа-Комаров вышел на крыльцо. За ним просеменила заведующая, старая крашеная блондинка.

Так ведь девочки... — донеслось до Алея, — устают они, пятнадцать часов на ногах...

Этих девочек, — тихо ответил папа-Комаров, — пятачок пучок. За хамство увольняем. Передайте девочкам.

Заведующая заулыбалась и закивала.

Ещё тест-покупателей буду присылать, — предупредил Комаров. Потом заметил подходящего Алея и едва заметно кивнул. Нищий студент, бывший репетитор Клёна, даже слова «здравствуйте» не заслуживал.

Здравствуйте, — сказал Алей в спину Комарову.

Комаров сел в машину и уехал.

Он был такой же рыжий, голубоглазый и курносый, как Лёнька, — вернее, конечно, это Лёнька пошёл в отца. Но характером Лёнька пошёл непонятно в кого. Когда Алей приходил к Комаровым работать, мать Лёньки, роскошная подтянутая красавица, держалась ещё высокомерней, чем Комаров-старший.

С лица завмага пропала приклеенная улыбка. Накрашенный её рот неприятно перекосился, и она скрылась.

Алей вздохнул и шагнул к крыльцу.

Из магазина вышла девушка.

Высокая, ладная, с толстой русой косой, она напоминала Царевну-Лебедь из старого фильма, и двигалась под стать — как плыла. Тяжёлые сумки она несла не без труда — напряжённо разводила руки в стороны, балансируя на острых каблуках. «Коромысло. — Алей улыбнулся. — Коромысла не хватает...» Девушка медлительно, осторожничая, спустилась по крутым ступенькам.

Тогда Алей окликнул её:

Ляна!

Поляна обернулась и ахнула.

Круглое нежное лицо её залилось румянцем, руки дрогнули. Поставив сумки прямо на землю, она прижала ладони к щекам и вскрикнула:

Алечка!

Алей приветственно поднял руку. Он немного недоумевал.

Алечка! — полушёпотом повторила Поляна.

И побежала к нему на подворачивающихся каблуках. Пышногрудая, крутобедрая, она чуть не снесла его с ног, с разбегу кинувшись ему на шею.

Алечка, Алечка, миленький, — частила она, чуть не плача от счастья, — получилось, получилось, всё как ты говорил вышло! Всё правда! Спасибо-спасибо-спасибо тебе, как же мне тебя благодарить!..

Что? — испуганно вымолвил Алей.

Ты самый лучший на свете друг!

Ляна, да объясни же...

Поляна крепко поцеловала его в щеку, чуть отстранилась и вытерла навернувшиеся слёзы.

Алечка, — хрипловато сказала она. — Как ты сказал — так и вышло! Уже всё случилось! Понимаешь? Уже!! — и она, не силах сдержаться, подпрыгнула на месте и снова стиснула его в объятиях.

Ляна! — он оторопело смеялся. — Задушишь!

Задушу-задушу от радости! Алечка, как же мне тебя благодарить? Это так... это так чудесно! Я когда мечтала — даже не мечтала, чтобы так чудесно было!

Ляна, не кричи, — смущённо просил Алей. — И так-то... Ляна! — он спохватился. — Я тебя просил никому не говорить? Сегодня иду с работы, баба Медя на весь двор вопит — вот Алечка, который Поляночке судьбу сломал.

Я бабе Меде не говорила, — деловито отозвалась Поляна. — Я только бабе Речке сказала, но она же моя родная бабушка!

Алей закатил глаза.

Тьфу ты, горе луковое... — простонал он.

Поляна, наконец, поняла, что досада Алея — неподдельная и нешуточная. Почувствовав за собой вину, она страшно испугалась, отпустила его и отступила на шаг, сжав руки у груди.

Алечка, — повторила она беспомощно. — Ты... прости, пожалуйста, я же не знала, что баба Речка расскажет... я не хотела... ой, что же делать теперь...

Алей вздохнул.

Ладно, ладно, — примирённо сказал он. — Ничего страшного. Ты лучше расскажи, что случилось.

Случилось, — Поляна снова просияла улыбкой, зажмурилась. — Как ты сказал, Алик. Я... я встретила... я полюбила... Я ему рассказала, я его тоже к тебе приведу!

Что? — потрясённо выговорил Алей. — Ляна!

Всё! — по-командирски отчеканила та. — Я придумала!

Что?!

Ты, небось, опять одни пельмени ешь? Пойдем, — Поляна решительно развернулась, — пойдем, зайдём в магазин, я свёклу докуплю! Я тебе борщ сварю, хоть поешь нормально. Тебя же ветром сдувает!





На крохотной своей кухне Алей сидел за столом, пригорюнившись, как сестрица Малинушка. Над столом стояла Поляна и резала овощи в борщ. Так-так-так — дробно стучал по доске нож, ш-шух — летело в кастрюлю мелкое крошево, раз-два — орудовали белые полные руки. «Кухонный ты комбайн, — мысленно обзывался Алей, беззлобно, но тоскливо, — горе луковое, бестолковое! Сообразила мне проблем, будто без того мало было!»

От борща он тоже попытался отказаться, но не преуспел — да, сказать по чести, не очень настаивал. Поляна была не чета Осени, у которой пригорали даже пельмени.

С Поляной они дружили давным-давно. «Ещё в детском саду рядом на горшках сидели», — говорила Весела, хотя этой детали Алей совершенно не помнил. Зато в школе они действительно все классы просидели за одной партой. Даже в журнале их фамилии стояли рядом — Обережь и Облакова. Алей всегда решал контрольные в двух вариантах — для себя и для неё.

Потом, уже когда он поступил в институт, Поляна призналась, что классе в восьмом некоторое время всерьёз размышляла, не влюбиться ли в него, — но решила всё-таки не влюбляться. «Очень ты был хороший, Алечка, — искренне сказала она, — просто чудесный, но как-то неудобно влюбляться в мальчика, который тебе носом до сиськи не достаёт».

Алей расхохотался до слёз. Он всё-таки вытянулся в длину, хоть и позже, чем остальные; теперь Поляна могла посмотреть на него сверху вниз, только взгромоздившись на каблуки. Но образ Облаковой — разъярённой валькирии, лупящей хулиганов портфелем, запечатлелся в памяти навсегда. «Ты тогда нанесла мне моральную травму!» — сказал он ей сквозь смех. «А иначе они бы тебе физические нанесли! — мгновенно отозвалась Поляна. — Хорошо, что ли?»

...Она покончила с шинкованием капусты, смахнула нарезанное в кастрюлю и села, удовлетворённо вздохнув. Алей поднял глаза.

Я ему сказала, что ты лайфхакер! — со значением сообщила Поляна.

Алей снова уронил голову на руки.

Ляна, — обреченно сказал он. — Ты что? Зачем?

Нет, — жарко выдохнула Поляна, навалившись грудью на стол. — Ему можно верить. Он надёжный!

Алей вздохнул.

Ладно... Расскажи, как ты с ним познакомилась.

Ляна мечтательно прикрыла глаза. На румяных губах её заиграла улыбка.

Я в центре была, — сказала она, — мылом душистым закупалась и бомбочками для ванн. Пока я в магазине была, дождь пошёл. Такой дождь, прямо ливень! Дождь ещё с утра шёл, везде лужи были, а тут прямо моря стали. Выхожу я из магазина — а передо мной лужища! Никак не обойти. Делать нечего, пошла через лужу. А я на каблуках была. Поскользнулась, упала, мыло уронила, туфлю потеряла... ой.

И что?

А он возле машины своей стоял. Красивый такой... только я тогда не заметила, конечно, это я потом заметила, — Поляна засмеялась. — Он подошёл и зонтик надо мной раскрыл. Ой... в общем, он потом меня домой отвёз. А я его чаем напоила. А он... ой, Алечка, я так... я так... я так сильно-сильно его люблю.

Алей улыбался, вплетя пальцы в волосы. Болтовня Ляны, полная охов и вздохов, его забавляла, но думал он о другом, — о том, что цепочка, взламывавшая полянин Предел, начиналась с воды.

Как его зовут-то?

Летен. Летен Истин Воронов. Мы женимся, Алечка!

Что? — тот вытаращил глаза. — Как, уже?!

Мы женимся! — Поляна перегнулась через стол и чмокнула Алея в лоб. — Он мне предложение сделал. Я счастливей никогда в жизни не была! Я тебе так благодарна, Алечка! И я ему рассказала, что это благодаря тебе я его встретила.

Алей выпутал пальцы из волос и напоказ слегка стукнулся лбом об стол.

Ляна! — трагически сказал он.

Да ну, — она засмеялась, потом посерьёзнела: — Алик, я тебя хотела попросить.

О чём?

Пожалуйста, взломай для него тоже.

Алей отвёл взгляд, закусил губу. Единожды он уже нарушил слово, данное самому себе, второй раз делать это не хотелось совершенно, — и не только потому, что клятва оборачивалась пустым звуком.

Ляна, я больше этим не занимаюсь. Я тебе-то взломал... просто потому, что твой Предел такой же милый, как ты сама.

Поляна покраснела и смутилась.

Ладно тебе, — пробормотала она, рисуя пальцем узоры на скатерти. Встала и начала мешать борщ в кастрюле. — Дай-ка кетчуп.

Алей протянул ей бутылку. Поразмыслил.

Запредельное, — сказал он, — по природе своей всегда такое же, как сам человек. Но я никогда раньше не видел, чтобы оно было просто любовью. Пусть даже большой, счастливой и до последнего дня жизни.

Поляна поглядела на него через плечо. На щеке её блеснула слеза.

Это очень хорошо, Алик, — шёпотом сказала она. — Так хорошо... Я бы хотела, чтобы у тебя тоже так было.

Алей улыбнулся.

Я другой. У меня там что-то другое. Но я ещё не нашёл.

Ты найди, — Поляна сосредоточенно мешала в кастрюле. — Это очень хорошо... — Она помолчала, а потом встрепенулась, вспомнив: — Алик, я тебя очень прошу, пожалуйста, взломай Лете предел.

Ляна, я больше этим не занимаюсь.

Летя... Летен очень богатый. Он заплатит, сколько скажешь.

Ляна, мне деньги не нужны. У меня хорошая работа. Я просто больше этим не занимаюсь.

Алик, пожалуйста!

Ляна, не надо.

Поляна повернулась, схватила его за руки — и внезапно упала на колени, прямо на грязный пол; Алей вскочил в ужасе, ударился локтем о край стола — от боли искры посыпались из глаз. Он чуть не сполз на пол мимо стула. Ошалев, он пытался поднять Поляну, выпутаться из её крепкой хватки, — но ничего не получалось.

Алик, пожалуйста! — умоляла она. — Я очень хочу, чтобы он тоже был счастлив! Я его очень люблю!

Ляна!..

Она жалобно надула губы и приподняла брови, наклонила голову к плечу. Толстая коса соскользнула на пол. Алей беспомощно хлопал глазами, не зная, куда деваться. «Ну А-а-алечка!» — протянула Поляна детским голоском.

И Алей сдался.

Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо.

Спасибо, — довольная Поляна преспокойно поднялась и ещё раз его чмокнула. — Ты лапочка.

Алей в тоске улёгся на стол.

Да, — уныло сказал он. — Я лапочка. И симпампуська. Это был бессовестный шантаж, Ляна, я на тебя обиделся.

У-у, обиделся он, — Поляна засмеялась и вытянула шею над кастрюлей, со знанием дела принюхиваясь. — Ничего, сейчас борща навернёшь и помиримся.







Глава 2. Выдача





Под арочными мостами, в оправе гранитных набережных несла тёмные воды река.

Влажный ветер колыхал ветви деревьев. По набережной проносились машины. Высоко над дорогой в крошечном садике, полускрытом зарослями туи и кустами роз, кто-то сидел, уткнувшись в ноутбук, и писал код.

Головной офис Ялика был похож на пряничный домик — трехэтажная, золотистого кирпича усадебка с белой лепниной, узорчатыми башенками, цветущими клумбами возле окон. Ограда территории, затейливая, тоже кирпичная, походила на стены крохотного кремля. Над автостоянкой высились старые раскидистые дубы, чуть одаль текла Яуза.

Алей миновал блестящие стеклянные двери. Сразу за ними красовалась стойка секретариата — сущий музейный экспонат. Главным элементом дизайна интернет-портала и символом фирмы была зелёная лодка-ялик. Такую лодку, почти настоящую — из досок, с килем и уключинами, с золочёной надписью «Вперёд!» на борту — выстроили на первом этаже. На стене за нею закрепили пару вёсел и с ними почему-то резной штурвал, а в самой лодке мерцали мониторы, звенели телефоны и сидели секретарши.

Алик! — окликнула одна из них, Тайна. — Тебе Ворон Вежин с вечера конверт оставил!

Да, — отозвался Алей, — спасибо! Доброе утро, Тань!

Забрав конверт, подписанный причудливым почерком начальника службы контроля индексации («Для г-на Обережъ», с ятем вместо мягкого знака), он приложил к замку магнитный ключ и поднялся на второй этаж.

Было тихо. Одни в одиннадцать утра уже с головой ушли в работу, другие ещё не появились. Этаж делили не сплошные стены, а съемные перегородки, полупрозрачные, расписные: на одной сплетались ветвями ивы, на другой темнели еловые лапы, по соседству высились сосны, а там от пола до потолка поднимался могучий хвощ или узловатые стебли бамбука.

Команда, в которой работал Алей, сидела в траве — обыкновенном сорняке-пырее, что служило поводом нескончаемых шуток (частью почему-то про коноплю). Сейчас среди пырея щёлкал по клавишам один Джипег.

А, беспредельщик! — сказал он, не обернувшись. — Наше вам.

И вам с кисточкой, — ответил Алей, опуская на стол сумку и будя компьютер. На рабочем столе полыхнул фантасмагорический кадр: сумрачный зал в огненном золоте подсветки, ряды чёрных столиков и фосфоресцирующие бутылки за барной стойкой. Будь кадр сделан под другим углом, стали бы видны плакаты, развешанные по кроваво-алым и могильно-чёрным стенам: «Ночь работе не помеха», «Пыточная тут» и «Счастье в труде». Фотографию отсняли во время вечеринки в столовой второго офиса.

Тебе Ворон вчера новые списки распечатал, — сообщил Джипег.

Я знаю, уже забрал у девочек... Джипег, объясни на пальцах, зачем он их распечатывал? Не проще мылом прислать?

Пальцы Джипега замерли над клавишами.

Алей насторожился.

Джипег медленно развернулся на кресле; лицо его было странно серьёзным. Мгновение спустя он состроил гримаску, но и она оказалась скорее мрачной, чем насмешливой.

Нет, — сказал он, — не проще. Мелкий ты ещё. Нуб!

И снова уткнулся в монитор. «Тьфу на тебя», — с досадой подумал Алей; чересчур уж Джипег любил театральные эффекты. Вслух же он проворчал:

Можно подумать, я без санкции Стародубцева один в рейд пойду.

Нуб! — громко повторил Джипег и, смилостивившись, объяснил: — Ты не пойдёшь, тебя поведёт. О тебе, дураке, Ворон-дядя заботится. Ты хоть раз в рейд ходил?

Ходил.

В один. В учебный. С Осенью. От реального рейда, дружище, это отличается как детский утренник от колхозной дискотеки. Понял?.. — Джипег вздохнул и добавил уже без апломба: — Не парься. Даже Стародубцев списки с бумаги вычитывает. Потому что техника безопасности.

Ладно, — примирительно сказал Алей. — Техника безопасности священна.

Затем сел и распечатал конверт.

В конверте был спам.





В рейде Алей действительно побывал только единожды и нового опыта ждал так, что живот подводило от нетерпения. Срочных задач пока не было, воспользоваться кодом самостоятельно он не решался. Оставалось только надеяться, что Осень, Джипег или кто-то ещё вскорости улучит минутку для обучения новичка.

Вначале о нём вообще чуть не забыли.

Дел хватало, на каждом висело по несколько проектов. Алей занимался поддержкой внутренних сервисов: задачи сыпались одна за другой. На собеседовании ему расплывчато сулили некий особенный, необычный вид работы, но, погрузившись в рутину, он почти забыл об этом. Случайно он услышал обрывок беседы Гривко со Стародубцевым — это сдвинуло дело с мёртвой точки. Иначе, пожалуй, он ещё с полгода не узнал бы о существовании Старицы.

Прославленный День Вьюгин Стародубцев, тёртый калач и бывалый ходок, был начальник отдела информационной безопасности. Порознь они с Вороном Вежиным ещё звались День и Ворон, но стоило Алею увидеть их рядом, как в голове немедля запел веселый детский голосок: «...никогда вы не найдёте в наших северных лесах длиннохвостых ягуаров, броненосных черепах!»

Везде проставляем регион, — с расстановкой провозглашал День Вьюгин, вышагивая по этажу от лестницы к лестнице. — Регион! И что?! Я своими глазами вижу регион «Земля-Два» в пуле запросов, по которому настраиваемся! Когда его должны были отсечь, Ворон? Когда? Скажи мне!

«Ягуар ягуаром», — думал Алей, глядя на него. Так и представлялось, как Стародубцев в ярости хлещет пятнистым хвостом по офисным перегородкам. Высокий, худой, седой, он двигался как боец-рукопашник — плавно и без суеты стремительно. Рядом с достоинством семенил низенький Ворон Вежин.

Он был размечен! — гневно продолжал ягуар. — Он был оценен! Люди рисковали — сам знаешь чем рисковали, я даже вслух этого говорить не хочу! Нам повезло, что это не частотные запросы! Я в прошлом месяце Иволгу два раза гонял на полевые операции, ей молоко надо за вредность бесплатно давать!

Молоко у нас в столовой и так дают, — преспокойно отвечал броненосец. — Иволге премию выпишем. Фильтры работают, фильтры сбоят, это нормальный рабочий процесс. А целокупная проблема вообще не может быть решена силами Ялика, потому что Хейхо, Мириада и другие поисковики индексируют контент всех параллелей без разбору.

Мириада начала сортировку, — несколько тише сказал ягуар.

Вот как? — броненосец встрепенулся. — Когда?

Судя по всему, уже год назад. Результаты вот только...

И они скрылись из виду. Алей невольно вытянул шею, пытаясь различить в офисном гуле следующую реплику, но не преуспел.

Экзе, — спросил он тогда, — а что такое параллели? Первый раз слышу.

Он немного удивился, когда шеф задумался, приложив палец к губам: Алей успел привыкнуть, что тот знает всё и обо всём. Экзе поразмыслил, качаясь в кресле, и сказал:

Знаешь, сходи к Ворону. Я смутное представление имею. Ворон тебе объяснит, — и добавил: — Давно должен был, собственно говоря. Это ж как вторая твоя задача предполагалось. Я вообще думал, что основная. Но ты как-то втянулся у нас... как котёнок в пылесос.

Джипег хохотнул.

Алей хмыкнул и снял трубку внутреннего телефона, по памяти набирая номер Ворона Вежина.

Броненосца на месте не оказалось. Сначала он обедал с ягуаром, потом до вечера торчал на совещании, а потом ушёл домой, так что добрался до него Алей только на следующий день.

Вот и хорошо, — сказал Ворон. — У меня время есть. Садись. Впопыхах ничего делать не надо, — это положение он подтверждал всем своим видом.

Алей пододвинул стул и уселся.

Ворон Вежин, что такое параллели?

Тот отъехал к краю полукруглого стола, откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком.

Ага, — сказал он. — Вот оно как. Не добрались до тебя ещё, — и внезапно погрузился в задумчивость столь глубокую и продолжительную, что Алей сначала смутился, а потом начал ёрзать на стуле и искать деликатный способ обратить на себя внимание. — Нда, — бурчал Ворон, потирая веки. — Упс. Дорвей твою релевантность.

Извините...

Три тонны спама мне в выдачу.

Ворон Вежин, что значит регион «Земля-Два»?

А что значит регион «Земля»?

Это значит, что мы не определили, из какого региона пришёл запрос.

И это тоже, — Ворон помотал головой, помял, кряхтя, пальцами загривок и, наконец, выпрямился в кресле. — Ладно, — сказал он. — Мы же тебя хотели подключить к проблеме. К сортировке контента. Ты же лайфхакингом занимался, — и неожиданно спросил: — В квантовой механике разбираешься хоть чуть-чуть?

Сдержав первое изумление, Алей поколебался и ответил, что нет. Он даже предположить не мог, зачем бы разработчику в поисковой системе понадобилась квантовая механика, но интуиция подсказывала, что «чуть-чуть» Ворону будет недостаточно.

Теорию Эверетта-Дойча знаешь? — продолжал допрашивать тот.

Слышал.

Ну, хоть что-то. Транслируй тезисно.

Кустовая структура многовариантной Вселенной. Бесконечное множество параллельных миров.

То-то же, — сказал Ворон и вздохнул. — Покончим на этом с теорией. Захочешь, сам почитаешь. Теперь слушай: я буду сказку рассказывать.

И он на самом деле рассказал сказку.





Жил-был один мальчик, — изрёк броненосец, — был он лайфхакер. Хороший. Очень хороший. Лучший в Росе. А ещё он был совсем безбашенный, но это к делу относится косвенно. Однажды к мальчику пришла женщина и расплакалась. У неё пропал сын, ровесник нашего мальчика — вышел из дому и не вернулся. Сын тоже был безбашенный, но если мальчик-лайфхакер учился в институте и при этом работал как три ломовые лошади, то мальчик пропавший день-деньской играл в компьютерные игры, забывая мыться и бриться. И вот однажды исчез. Искали его пожарные, искала милиция — не нашли. Мать мальчика совсем извелась, говорит — любые деньги заплачу, всё отдам, хоть мёртвого найди, чтоб похоронить по-божески.

«Поищу, — ответил ей мальчик-лайфхакер. — А там сами решите, сколько заплатить». Он всегда так говорил, в накладе не оставался.

И начал искать.

Как это делается — ты лучше меня знаешь. Только нашёл наш мальчик, что этого, пропавшего, в природе не существует. Нет его ни живого, ни мёртвого, и вообще не было никогда.

Как человек разумный, он сначала решил, что ошибся, и три раза перепроверил. Потом заподозрил, что тётка сумасшедшая, шизофреничка с выдуманным сыном. Но тётка принесла свидетельство о рождении, да и вообще, такую версию предельный поиск должен был бы выдать чётко...

Короче, мальчик наш малость обалдел.

Но поскольку он был совсем безбашенный, то не отступился, а наоборот, загорелся. «Найду, — сказал, — найду способ найти!» Он влез в компьютер того парня. Это было просто, потому что все пароли стояли на автозаполнении. Мальчик прочитал его разговоры, залогинился во все его игры и социальные сети, проверил историю поиска и в закладках браузера нашёл сайт знакомств, на котором парень познакомился с девушкой. Закладка стояла на её анкете. По словам матери, парень ушёл на свидание. Лайфхакер немедля проверил девушку, и обнаружил, что и её не существовало нигде и никогда.

То есть толстый бородатый программист тоже ею не притворялся, — пояснил Ворон. — Её просто не было.

Алей озадаченно молчал. Всё услышанное он примерял на себя и свой опыт, и разгадки пока не видел.

До сей поры, — продолжал Ворон, — мальчик начинал поисковые цепочки с матери парня. Но он уже убедился, что это не даёт результата — а вернее, дает крайне странный результат. Тогда он сосредоточился на несуществующей парочке — и цепочки у него не получилось вообще. Он рассказывал, что выглядело это так, будто вся Вселенная состояла из десятка-другого имён. Не из чего было плести. Мальчик изрядно испугался, но довёл дело до конца — соединил все сущности в этом обрывке бытия... связал нашу парочку, Ялик и некий документ в формате html.

Он нашёл этот документ в журнале браузера и увидел, что тот представляет собой поисковый спам: огромный файл со списком наиболее частотных запросов.





Чёрт знает, зачем этот парень открыл спамный документ и зачем начал в него вчитываться... — Ворон облокотился о стол, уронил голову на ладонь и деловито спросил: — Ты положение о неразглашении подписывал?

Подписывал.

Не болтай.

Понял.

Ворон заложил руки за шею и потянулся.

Эх-ма, — медленно сказал он, вращая глазами. — Нда.

Алей заподозрил, что он сейчас снова впадёт в задумчивость, и поторопился:

Ворон Вежин, что было дальше?

Тот усмехнулся.

Долго ли, коротко, — с расстановкой сказал он, — но стартовав цепочку с этого документа, наш лайфхакер нашёл место, где парочка решила встретиться. Он отправился туда — я уже сказал, что он был совершенно безбашенный? — и запустил предельный поиск из этой точки в пространстве. И нашёл обоих.

Обоих?

Живых, здоровых и очень довольных друг другом. Парень был уверен, что не раз звонил домой, говорил, что с ним всё в порядке, он в гостях у подруги. Не знаю, что ему наплёл лайфхакер и как вывел обратно, но парень вернулся. Кончилось всё почти хорошо, если не считать убитого здоровья матери и того, что девушку своей мечты тот парень больше никогда не видел.

Алей молчал, внимательно глядя на Ворона. В мозгу его стремительно обсчитывались данные и мало-помалу выстраивалась целостная картина.

Ну? — усмехнулся Ворон. — Если умный, уже сам всё понял.

Параллель, — медленно сказал Алей. — Он попал в другую параллель.

Дело было на третьем этаже, в мансарде, и потолок косо уходил кверху. Прорезанные в нём окна смотрели в небо. Из-за туч вышло солнце, уронило на пол ровные жёлтые прямоугольники света. По коридору прошли два админа из техподдержки с большими гроздьями бананов. Один нёс в зубах яблоко.

Удивлён? — спросил Ворон после долгого молчания.

Нет, — честно сказал Алей.

Ворон хохотнул.

Ну ничего нового под Луной. Много пределов взломал, хакер? — поинтересовался он.

Алей скосил глаза на сторону и уклончиво ответил:

Много.

Оно и видно, — Ворон не стал настаивать на точном числе. — Сколько раз я эту сказку рассказываю, ни один лайфхакер даже бровью не повёл. Заскучать можно.

Алей улыбнулся.

Он догадывался, о чём речь, с той минуты, как услышал о теории Эверетта-Дойча, но одно дело квантовая механика, и совсем другое — обыденная работа поисковой системы... Что спорить, сказка броненосца поражала воображение.

Почему-то вспомнился виртуальный приятель с форума лайфхакеров, Джейк Семнадцатый. Джейк был мистик и плохой поэт; он любил красочно описывать ощущения, которые испытывал при взломе предела, и как-то выразился... «Точно, — вспомнил Алей, — это как до Господня потолка достать пальцем. Людей, которые тыкали пальцем в Господень потолок, мало чем можно удивить».

Ворон смотрел на него с непонятным удовольствием.

Люблю я вашего брата, — сказал он, — если серьёзно. У другого бы в глазах помутилось, мозг завис, мир кувырком покатился, а этот ничего, улыбается сидит. В общем, так: есть некое множество параллельных Вселенных, в которых существует Солнечная система. В этом множестве есть подмножество, где завелось человечество, а в том — подмножество, отмеченное такой деталью, как интернет. И в огромном количестве вариантных миров архитектура интернета одинакова. В нём есть сайты, файлы, айпишники, деревья имён... поисковые системы, само собой, есть. И поисковый спам тоже.

Алей невидящим взглядом уставился в потолок, задавая себе новые координаты.

А документ со списком запросов содержал что-то вроде кодовой последовательности слов? — спросил он. — Вроде ключа?

Не совсем так. Документ сам по себе выполнял функцию ключа, потому что был создан в другой параллели. А проблема, — и Ворон воздел палец к потолку, — заключается в том, что Ялик этот документ проиндексировал.





То есть Ялик индексирует документы из параллельных миров? — зачем-то переспросил Алей.

Хуже того, — уныло присовокупил Ворон Вежин. — В Ялик оттуда приходят запросы.

Свет лился сквозь узкие окна.

Большую часть этих документов раньше индексировала Мириада, — скучным голосом говорил Ворон. — Потому что у неё вообще поисковая база больше. Теперь потихоньку банит. Хейхо находит их меньше и пока не трогает. Инфокот их тоже находит, но слишком мало, чтобы кто-то заметил... Так вот, про параллели. Никто не может этого доказать, но тут у нас считается, что количество контактных параллелей ограничено. Их три. Кроме нашей собственной. Остальные существуют, но не мешают.

Ворон умолк и пошевелил мышью на столе, чтобы разбудить компьютер.

А мы, по сути, только с кириллическим сегментом сети дело имеем, — сказал он тише. — К буржуям еле-еле полезли... кто его знает, что там в базах у Мириады... тьма, топь, конь бледный не валялся... А теперь, — он обернулся к Алею, глаза его сверкнули: — говори, как решить проблему. Если умный, уже должен был придумать.

Алей поперхнулся.

Некоторое время он жалобно смотрел на ухмыляющегося Ворона, а потом несмело сказал:

Отслеживать айпишники, которые активны явно в другой параллели? Но...

Ну-ну, — Ворон побарабанил пальцами по колену. — Развивай мысль.

Ворон Вежин, можно вопрос?

Нужно.

Что делают на полевых операциях?

Вид.

Ответ оказался так скор, что Алею пришлось переспросить:

Делают вид? Чего? Служба информационной безопасности...

Нет, — Ворон поморщился. — Наша служба безопасности никаких операций не проводит. Не наше это дело. Мы коммерческая организация. Мы сообщаем куда надо, а потом консультируем при необходимости. Есть такая девочка, Иволга Полещук, она консультант.

А куда надо сообщать? — со жгучим любопытством спросил Алей.

Ворон негромко засмеялся.

Не скажу, — назидательно произнёс он и поднял палец, — потому что у тебя допуска нету. Ты на частичной занятости, студент. На полную перейдёшь, тогда и узнаешь. А теперь думай дальше.

Алей упёр палец в середину лба. Мысль тонула в обилии информации и избытке переменных. Пришло в голову, что можно стартовать цепочку и найти решение с помощью предельного поиска, но интуиция подсказывала, что имеющиеся данные позволяют обойтись без этого — достаточно простой логики.

Лайфхакер из вашей сказки нашёл некую точку в пространстве, — сказал Алей. — Материальный тоннель. Из ваших слов я понял, что его можно блокировать. Этих тоннелей не может быть много. Соответственно, нужно найти в поисковой базе чужие документы, вычислить по ним местонахождение тоннелей и сообщить куда надо. Так?

Юношеский максимализм, — сказал Ворон, усмехаясь.

Тут у него зазвонил внутренний телефон и одновременно — мобильник; некоторое время Ворон решал рабочие вопросы, а Алей сидел как на иголках, горячо надеясь, что броненосца не выдернут по срочной надобности прямо сейчас и он успеет закончить лекцию.

Повезло.

Так вот, — назидательно сказал Ворон, повесив обе трубки, — инцидент с реальной точкой перехода был зафиксирован лишь единожды. Тысячи и тысячи несчастных случаев не вышли за пределы информационного пространства — но от этого не легче. Информационное пространство на порядки пластичней, чем материальное. Психика человеческая уязвима. Люди внушаемы. Юзер, не чуя подвоха, углубляется в изучение документов, созданных в другой параллели, и его нечувствительно затягивает туда. А поскольку природа человеческая не оптимизирована под такое расщепление, возникают разные формы психических расстройств. Галлюцинации. Бред.

Наша задача — отсеивать чужие документы?

А что ж ещё-то? Мы — поисковая система.

Алей поразмыслил.

Вы сказали, что в Ялик приходят чужие запросы. Они должны вытягивать чужие урлы в выдачу. Можно забанить всё, что есть по гиперссылкам.

Уже забанили. Мало.

А найти сочетания слов, которые можно рассматривать как маркеры чужого документа?

Теплее, — Ворон вздохнул. — Есть такая девочка, Осень Кузнецова, она филолог по образованию и как раз этим занимается. Менеджер семантического фильтра. Кстати, если память мне не изменяет, она у тебя на собеседовании была.

Алей на мгновение прикрыл глаза и вспомнил. Допрашивали его на собеседовании Ворон и Экзе, но Осень тоже сидела в кабинете — молчаливая девушка с неподвижным взглядом дымчатых глаз, красивая и чуть-чуть зловещая.

Ладно, — сказал Ворон. — Буду прям. Пока что борьба с чужими документами приравнена к борьбе со спамом, а стало быть — вечна, как смена времён года. Ты отчасти поступаешь под начало Осени. Она тебя посвятит в детали. Знаешь, что я думаю? — и Ворон уставился куда-то поверх алеевой головы. — Всё дело в Старице. Если бы кто-нибудь разобрался, как с нею управляться, все проблемы бы решились. Пока ни у кого не вышло... Попробуй, может, у тебя получится.

Ворон Вежин, — озадаченно сказал Алей, — Старица — это что?

Стоп, — встрепенулся тот. — Ты что, Старицу не видел?

Нет.

Приди завтра пораньше, — строго сказал Ворон, — Осень тебя туда сводит.





Джипег писал.

Клавиатура у него была своя, раскрашенная под Палех и с громким щелчком. Алей некоторое время пытался сконцентрироваться, потом безмолвно поморщился, коротко махнул рукой и вытащил из-за монитора тяжёлые наушники.

Джипег, — окликнул он, — у меня сегодня в пять тридцать консультация в инсте, я пораньше уйду. Если что на сегодня срочное есть, скажи сейчас.

Понял. Особо срочного вроде бы нету.

На самом деле Джипега звали Крыл, Крыл Енисеев, но в команде все, кроме Алея, носили клички по расширениям файлов. Был Крыл толстый весёлый парень в смешных квадратных очках, математик, кандидат наук и молодой отец. Алею вспомнился первый день работы: ещё не до конца веря в свою удачу, он читал документацию и чувствовал себя слегка во хмелю от беспредельного моря новых знаний. Именно Крыл тогда расхохотался в ответ на один из наивных его вопросов и сказал: «Чувак, это Ялик! Здесь даже секретарши умеют делать предельный поиск, а эль-хакинг каждый второй опробовал». И он широко развёл руками, озирая этаж сквозь полупрозрачные стены перегородок... «Эль-хакинг», — повторил про себя Алей, тараща на него глаза: так говорили лет десять назад.

Джипег был эль-хакер.

Бывший, как и Алей; но из тех, кто хоть единожды плёл Великую сеть, никто ещё не сумел из неё уйти.

...В ячейку вплыло облако табачного запаха, следом появился Экзе. Малорослый, смуглый и жилистый шеф обликом своим навевал мысли о малых народах и далёких краях, но в действительности был обыкновенный Пищенко.

Работаем? — осведомился он.

Пашем, не разгибаясь, — бодро откликнулся Джипег.

«Эх!» — в который раз подумал Алей с весёлой досадой. Когда он знакомился с коллегами и Джипег представился как, собственно, Джипег, Алею пришло на ум назваться Экзе. Все рассмеялись, а шеф отрекомендовался в том смысле, что exe’шник здесь он. Так Алею и не удалось влиться в файловый коллектив...

Да, кстати, — прозвучал над ухом мягкий женский голос; Алей вздрогнул от неожиданности, — мальчики, мне нужна одна фича.

Осень! — с восторгом сказал Джипег и опять лихо крутнулся на кресле. — Ты уже на работе!

Алей улыбнулся: восторг Крыла относился совсем не к обычаю Осени приходить рано. Она была такая красивая, что смотреть больно. Джипег обожал свою жену, но Осенью невозможно было не любоваться. Сейчас она стояла рядом с Алеем — лёгкая, стройная, прямая как стрела, пушистые рыже-золотые волосы падали на плечи ровными волнами, едва уловимо веяло сладкими духами... Алей даже зажмурился от удовольствия.

Уже, — ответила Осень Джипегу и спросила как ни в чём не бывало: — Алик, можешь взять задачу на себя?

А что нужно?

Возможность найти в нашей базе оценку или урл по отдельным параметрам или по совокупности.

А поподробней?

Осень объяснила. Алей задумался, уперев указательный палец в середину лба.

Давай-давай, — донёсся голос шефа. — Осень, принимаем. В список задач занеси сама, а?

Когда будет готово? — немедля спросила та.

Э-э... через неделю.

Ясно, — ответила Осень, почему-то усмехнулась краем рта и ушла.

Алей проводил её взглядом.

Осень редко улыбалась, а говорила всегда негромко и очень ровно, правильно, как по-писаному. Порой он ловил себя на том, что она напоминает ему андроида или голограмму — безупречный искусственный интеллект, наделённый странными, нелюдскими чувствами.

Они встречались уже два месяца, но Алею всё равно казалось, что они едва знакомы. Он её не понимал.

«Девушки вообще загадочные создания», — сказал он себе и вздохнул. Тайны мыслей Осени не имели ничего общего с женской логикой, логика у неё была математическая. Осень много времени проводила возле Старицы... Это место накладывало на людей отпечаток — странный, неопределимый.

Всем привет. Что у нас плохого? — это появился Тифф.

Алей точно проснулся. Тряхнул головой, разгоняя лишние мысли.

Меня нету, — решительно сказал он, — ошибка четыреста четыре, — натянул наушники и углубился в изучение распечатки.





...В первый, учебный рейд его отвела Осень.

Я зарезервировала переговорку на три часа, чтобы никто нас не беспокоил, — сказала она.

Переговорка — одна из маленьких комнат, выгороженных от пола до потолка, — называлась «Ян». Её стеклянные стены изнутри закрывали жалюзи. В соседней переговорке «Инь» жалюзи были подняты. Там уже совещались трое — мужчина в строгом костюме, парень в дредах и девушка в шипастом ошейнике, с волосами, выкрашенными в четыре цвета.

Осень опустила жалюзи.

Алей огляделся. Теперь они с Осенью оказались в закрытом помещении неправильной формы и совершенной белизны. Белизну нарушали только пара черных кресел, циферблат часов на стене и едва заметной отлив бутылочной зелени на боковой грани стеклянного стола.

Сядь в кресло, ноут лучше положи на колени, — сказала Осень. — Как всякий айтишник, ты умеешь концентрироваться на мониторе и ничего не видеть вокруг. Но если прикасаться одновременно к множеству предметов, будет неудобно. Чем меньше предметов, тем проще. Вай-фай работает? Проверь.

Алей послушно проверил.

Я буду называть поисковые запросы, — продолжала Осень. — Задавай их Ялику и открывай все документы с первой страницы выдачи. Читать их не надо, достаточно того, что мелькнет у тебя перед глазами. Если ты не поймешь, что я сказала, не переспрашивай, вбивай то, что услышал. Любую чушь. Вкладки не закрывай. Если с тобой начнёт происходить что-то странное, не сопротивляйся. Всё нормально, это стандартная ситуация.

Она помолчала, вздохнула.

Если хочешь что-то спросить, спроси сейчас.

Алей подумал.

А если Стай зависнет?

Начнем сначала. Ещё вопросы?

Алей подумал ещё.

А принципиально то, что мы используем браузер с открытым исходным кодом?

В отрешенном взгляде Осени мелькнуло подобие какого-то выражения.

Ты первый человек, который об этом спросил. Я не знаю. Обычно ходят через Горностай. Никто не пробовал использовать для этого Эксплорер.

Мой сенсей говорит, — Алей многозначительно поднял палец: — Используя для медитации продукты Майкрософт, ты рискуешь возродиться голодным духом.

Осень засмеялась.

Разрядил атмосферу, называется, — сказала она. — А я так старалась тебя напугать. Ладно, это неважно. Настроение не важно. Это не медитация. При некоторой тренировке это получается в любом месте и любом настроении. Только пьяным не ходи, можно умом тронуться.

Э-э... понял.

Окей, — сказала Осень. — Начинаем, — и склонилась над ноутбуком.

Алей открыл главную страницу Ялика. Среди бесчисленных ссылок, в окружении рекламных баннеров плыла зелёная лодка, мягко покачиваясь на серой зыби. «Вода» за её бортом состояла из набранных мельчайшим шрифтом последних запросов. Запросы в «воду» падали автоматически, каждый был активной ссылкой на результаты поиска. Алей подумал, что это довольно опасно. Чужих запросов в базах Ялика один на миллион, но этот единственный может оказаться на главной странице портала.

Готов?

Так точно.

Осень помолчала и сказала:

Порно попки.

Губы Алея изогнулись в смущённой ухмылке. В порнозапросе как таковом не было ничего особенного, но он всё равно почувствовал себя неловко. Осень оставалась бесстрастной. Алей наморщил лоб и торопливо вбил запрос в строку поиска. Открыл десять окон, искоса поглядывая на страницы, желтовато-розовые от избытка обнажённых тел.

Купить машину.

Ещё десять окон, скупых на цвет — крупнейшие автопорталы.

Как я знаю эти несытые.

Алей вопросительно вскинул глаза. Осень молчала. Запрос состоял из цитаты-обрывка. Десять окон открылись с одним и тем же стихотворением.

Реферат гражданское право. Гороскоп Овен. Бесплатный антивирус скачать.

Окна множились, но ничего не происходило. «Интересно, сколько времени это будет продолжаться, — думал Алей. — Осень сказала, что выделила три часа... Да уж, придётся запастись терпением». Отвлёкшись, он не расслышал её последние слова, уловив лишь обрывок «...монооксидаза», сделал опечатку, поторопившись, и в выдаче оказалось всего две строки.

Фото инопланетян. Скачать новые песни. Курсы испанского. Куда пойти с ребёнком в Листве.

Голос Осени звучал как колыбельный напев: мягко и монотонно. У Алея начали слипаться веки. Он неплохо выспался, но время всё равно было чересчур раннее... Окна Горностая сливались в группы на нижней панели, назойливо выскакивали рекламные поп-апы — подарочки с десяти порносайтов. На каком-то из архивов софта замигала иконка антивируса.

Солнце гудит, — сказала Осень.

Мурашки скатились по спине. Следом с запозданием хлынул горячечный азарт. «Началось! — напрягся Алей. — Наконец-то!..»

Но дальше дело пошло скучней и скучней.

Пневматика, — ровно говорила Осень. — Взять автокредит. Фитнесс-клубы в Листве скидки, — ничего странного и редкого, обычные более или менее частотные запросы.

Сон подступил с новой гнетущей силой. Голова необоримо клонилась к ноутбуку, мерно шумевшему на коленях.

Знакомства для секса. Сервера Линейки. Няня на полный день в Зеленограде. Туры в Турцию. Аниме магазин. Вызов такси. Мягкая мебель купить с доставкой.

Под веки будто песка насыпали. Алей закрыл глаза.





...и открыл.

Осень улыбалась.

Первое, что он заметил в этом странном, новом, немыслимом месте — Осень улыбалась, лицо её стало ясным и открытым, точно она сняла сотканную из тумана невидимую вуаль, отгораживавшую её от мира. Отовсюду лился свет. Золотые локоны Осени распушились и словно мерцали. Она стояла, по колено утонув в высокой траве, и смотрела на Алея как опытная, насмешливая наставница.

Зеленым-зелено пламенел лес, пел под ветром, сплетался ветвями. На улице за стенами офиса стояла ранняя весна, промозглая и сырая, — а здесь было лето, начало лета, цветение молодого времени.

Тихо дышали деревья. Паук плёл сеть под веткой орешника. Алей осторожно коснулся толстого поваленного ствола, на котором сидел, — на пальцах осталась коричневая труха. Он поднял глаза: небо над высокими кронами затягивала пелена облаков, но солнце за ними стояло в зените, и лучи его достигали земли лишь чуть рассеянными, приглушёнными, ласковыми.

Алей медленно сложил ноутбук, краем глаза заметив, что Осень держит свой под мышкой.

Это Старица? — шёпотом спросил он.

Нет, — легко ответила Осень. — До Старицы ещё идти. Пойдём?

Он встал с дерева — и замер, запрокинув голову.

Ещё секундочку, — тихо попросил он.

Сколько угодно. Здесь время своё, отдельное.

Алей прикрыл глаза и смотрел сквозь ресницы. Воздух был так чист, что каждый глоток ударял в голову. Чуть в стороне лиственный лес сменялся сосновым. Смолистые стволы уходили к небу, как колонны из меди. Сочная трава, густая и яркая, пружинила под ногами. За поваленным деревом стлался пушистый ковёр хвощей, а дальше начинался малинник.

«Нереальный мир», — тихо текли мысли. Всё здесь было так светло и чисто, словно... «Словно в начале творения», — мелькнула чужая неновая фраза, и Алей подумал, что если Творение было, здесь навсегда осталась та, самая ранняя его пора.

Он шагнул к Осени и неуверенно спросил:

А где Старица?

Осень кивнула в сторону соснового леса.

Тут недалеко.

Они не торопясь пошли. Ноги утопали в мягкой земле. Под соснами было суше, идти стало легче. Где-то куковала кукушка.

Что это? — спросил Алей, зная, что не услышит ответа.

Роща возле Старицы. Не знаю. Никто не знает, — Осень помолчала. — Я думаю, что это семантическое пространство. Мир чистых смыслов, первообразов вещей. Но тут почему-то только лес и река.

Запахло водой. Теперь они шли вниз по склону, и впереди между стволами светилось пустое пространство.

Если строить цепочку отсюда, можно найти всё, что угодно, — говорила Осень. — Верный ответ на любой вопрос. Я сюда прихожу, чтобы искать чужие запросы в базах. Ещё сюда ходят, когда обдумывают проекты или ищут решения. Но мне кажется, это всё равно что забивать гвозди микроскопом. Мизерная доля возможностей. Если понять, что это такое и как этим пользоваться... я не знаю, что будет. Всё будет. Мы пришли.

Склон обрывался вниз — почти отвесно. Корни деревьев плескались в речной воде. Река оказалась неширокой, метров пять от силы, но, судя по оттенку воды, тут было глубоко. «Наверно, омуты», — подумал Алей. На дальнем берегу стеной стоял лес.

Осень пошла вдоль обрыва, поманила Алея за собой. Они миновали заросли орешника, и берег вновь стал пологим.

В этих местах бывали люди. На узкой полоске песка лежали, как скамейки, сухие ошкуренные брёвна, а в воде у берега, привязанная к колышку, ждала зелёная лодка.

Осень села на бревно и озорно улыбнулась.

Знакомься, — сказал она, — это Ялик.

Что?

Ялик, — она засмеялась. — Это действительно Ялик, он существует здесь в такой форме.

Вот это да! — Алей подошёл к лодке и потрогал тёплый, точно живой, борт. — Похож на лодку секретариата. Как так получилось? Кто придумал символ, технический директор? Он тут был?

Сколько вопросов. Да, директора тут были. Тут много кто был. Алик, не трогай воду!

Что?

Осень смотрела серьёзно.

Не прикасайся к воде Старицы, — сказала она. — Это опасно. Я толком не знаю, чем, но лучше этого не делать.

Алей отступил. Перебрался поближе к Осени и уселся на бревно по соседству. За спиной клонились побеги малины. Он нашёл веточку с четырьмя спелыми ягодами, сорвал и протянул Осени. Кажется, была не пора для малины... или пора? Непонятное стояло время.

Спасибо, — сказала Осень, возвращая ему пару ягод, и продолжила: — На самом деле тут довольно мало места. Три-четыре квадратных километра. Пространство закольцовано, если будешь долго идти, вернёшься туда, откуда вышел. Пробовали плыть по реке, это можно сделать в Ялике. Получается то же самое. Но известно, что это не русло реки, а только старица.

Делали предельный поиск?

Да. Результатов немного, но они есть. Каким-то образом отсюда можно выйти в Реку имён. Но ни у кого ещё не получилось.

Река имён?

Да. Не спрашивай у меня, что это такое.

Я не спрашиваю...

Некоторое время они сидели тихо, глядя, как колышется зыбь. Солнце не проглядывало в облаках, и река казалась тёмной, мрачной. В чистой воде можно было различить, как тянутся по течению бурые плети водорослей. У дна наверняка ждала топкая тина.

А ещё я думаю, что это интерфейс, — внезапно сказала Осень. — Только нам в нём доступна от силы пара опций, потому что мы попали сюда не естественным путём, а с помощью чит-кода. То же самое делаешь ты, когда насильно выдёргиваешь человека в состояние полной самореализации.

Я этим больше не занимаюсь, — сказал Алей.

А почему? Если не секрет, — Осень обернулась к нему.

Алей помолчал.

Потому что, как ты сказала, это чит-код, — ответил он. — А мы в этой игре не разработчики. Мы не знаем закономерностей. У лайфхакеров есть суеверия... и неплохо развита интуиция. Взламывать предел приятно. Это всегда красивая задача, которую приятно решать. Приятно, что человек до безумия счастлив благодаря тебе. Но чем дальше, тем меньше мне нравилось то, что я делаю.

Осень ничего не ответила, и он спросил:

Осень, а почему Старица подпадает под договор о неразглашении? — и неуверенно улыбнулся: — Это коммерческая тайна?

Это не коммерческая тайна, — сказала Осень. — Это просто тайна.





Алей взял сухой прутик и стал рисовать на песке. Он ни о чём не думал. Рука сама собой вывела дом, дерево, реку с лодкой.

Я теперь, выходит, посвящён в тайну.

Выходит, так.

А как она появилась? Или ты тоже не знаешь?

Почему? Знаю, — Осень вытянула ноги в тонких джинсах. — Старицу нашли случайно. Человек просто работал, проверял качество поиска после смены алгоритма и попал сюда.

Нашёл уязвимость системы?

Можно и так сказать. Для этой системы предусмотрена уязвимость. Так же, как для человека — возможность сломать Предел. — Осень сплела пальцы в замок. — Доступ к Старице включён по умолчанию, это одна из основных бонусных опций бытия. Но попадать сюда положено не с помощью простого перебора смыслов, а как-то иначе... И на нас вышли.

Кто?

Те, кто администрирует этот сервер.

Алей усмехнулся.

У меня нет допуска к информации?

Верно, — без улыбки сказала Осень и добавила: — Я подозреваю, что они подкинули нам код нарочно. Потом они пришли и договорились... В общем, возможность пользоваться Старицей для рабочих надобностей — это своего рода поощрение, которое мы получаем за то, что выделяем ресурсы на борьбу с чужими документами. У Ялика огромная посещаемость, так что это важно. Диффузия параллельных миров в интернете — это проблема и для них тоже.

Это вселенских админов Иволга консультирует на полевых операциях? — поинтересовался Алей.

Да. — Осень опустила ресницы и негромко сказала: — На всякий случай... Алей, в случае утечки информации доступ по этому паролю закроют, а с тобой может случиться что-то плохое.

Алей замахал руками.

Осень! Понимаю, не маленький!

Осень поглядела на него, улыбнулась и вдруг сказала совсем другим голосом, легко и по-женски лукаво:

Уменьшительное от моего имени будет Сеня. Потому что Ося мне не нравится. А «Ось» — это вообще ужасно.





Скользя взглядом по спискам поисковых запросов, Алей думал об Осени. Она обещала прийти вечером. Поляна сварила борщ и пожарила мясо, сам он пропылесосил ковёр, подмёл в коридоре и принёс апельсинов...

...Апельсины. Собака. Лёнька.

Иня.

Сердце ёкнуло снова.

Алей болезненно зажмурился. Он полночи думал о выходке отчима и об Инее. Никакого толку от этого не было, одна бессонница, но не удавалось выбросить из головы тяжёлые мысли. Алей чувствовал вину — за то, что уговорил мать выйти замуж, за то, что редко навещал её в новом доме, что не разговорил молчуна Иню, не понял сразу, что за человек Шишов... «Понедельник — поздно, — в который раз подумал он, — надо прийти завтра и разобраться с Шишовым», — и в который раз вспомнил: прежде чем выяснять с отчимом отношения, нужно поговорить с матерью. Она придумала себе христианское смирение, вольно ли, вынужденно ли — чтобы выучиться жить с самовлюблённым хамом... теперь «смирялась»: терпела и всячески выгораживала мужа.

Алей стиснул зубы. Чем больше он старался успокоиться, тем сильнее нервничал. Нужно было сохранять присутствие духа. Иначе он просто рисковал всё испортить своим вмешательством. Если Шишов взбесится... С него потом станется сорвать злость на матери и Инее, безответных. Значит, нужно придумать, как решить дело миром... От нервного напряжения Алея всегда начинала бить дрожь, а Шишов и без того был втрое его тяжелее и вдвое шире в плечах.

Никогда Алею не было так мерзко от сознания, что он не может дать в морду.

Он медленно положил на стол листы распечатки и вдруг понял, что толком не прочитал последние три: автоматически скользил глазами по коротким строчкам, но мысль витала где-то далеко. Если в списках и были семантические ловушки, он их пропустил.

Он вздохнул и принялся перечитывать страницы.

Среди бесчисленного поискового спама эти страницы выделила текущая версия семантического фильтра. Написали версию недавно, толком ещё не настроили, и оставалась довольно высокая вероятность того, что распечатка в руках Алея совершенно безобидна. Тем важнее было в этом удостовериться.

Интереснее, конечно, было бы проверять осмысленные документы. Но этим занимался другой аналитик из проекта Осени — Светел Тишин, лингвист и историк, удивительный дедушка с бородкой клинышком и в пенсне. Интеллигент старой школы, он точно сам вынырнул из иного мира и времени. Только лайфхакером он не был и, вылавливая тончайшие культурные несоответствия, не способен был увидеть простейшую семантическую ловушку...

Осень по секрету рассказала Алею, что материальный тоннель появлялся дважды, просто Ворон Вежин не знал про второй раз. Стародубцев лично спасал дедушку, угодившего в место совершенно неописуемое, но, по его словам, очень уютное. «Его там чаем угостили», — сказала Осень и в глазах её замерцали весёлые искорки. Алей поинтересовался, почему происшествие утаили от броненосца, и с него тоже взяли на всякий случай клятву молчания: Светел Тишин приходился Ворону тестем и очень боялся, что дочь начнёт волноваться и стыдить его за рассеянность.

Гипотетически чужой спам, гипотетически полный ловушек, оставался Алею.

Он ещё раз просмотрел три последние страницы и с чистой совестью положил их в стопку «свои».

Стопки «чужие» на столе так и не появилось.

Опасные файлы теоретически могли создать и местные спамеры. Неделю назад Алей обнаружил семантическую ловушку в стопроцентно здешнем документе. Природа ловушек, насколько он понял из объяснений Осени, заключалась в рассечении семантической сети. Кодовая цепочка, уводившая на берега Старицы, инициировала два нарушения структуры: подготовительное полурассечение на строчке из стихотворения Ахматовой и полное рассечение на словах «солнце гудит». Полюбопытствовав, Алей залез в энциклопедию и нашёл, что Осень употребляет понятие «семантическая сеть» не в прямом значении.

Да, — сказала та. — На то есть причины. Можешь пользоваться понятием «ассоциативная атмосфера», если больше нравится. Когда у тебя будет полный допуск, я расскажу про якоря.

Якоря, — повторил Алей с улыбкой. — У вселенских админов есть якоря? Они плавают по Реке имён? Мне становится страшно при мысли, на что похожи их сервера... и на каких осях они подняты. А вселенские коты бывают?

Осень улыбнулась и отпила кофе.

В тот вечер они сидели у окна в маленькой кофейне. Высокие окна в узорных переплётах выходили в сад; тени сгущались, на столе тепло светилась жёлтая лампа.

Ты настолько далёк от истины и настолько к ней близок, что голова кругом, — сказала она. — Давай пока оставим эту тему.

Ну хорошо, — упорствовал Алей. — А про параллели можешь рассказать? Какие они? Что там?

Ты бука, — сказала Осень. — Ладно, любопытный. Один из запросов по другой параллели был «купить таджика».

Алей поперхнулся.

То есть как — купить?

В прямом смысле. Две чужих доски объявлений вытянул в выдачу.

То есть, — всё не мог осознать Алей, — в одной из параллелей... в одной из реальностей, где существует интернет, есть... крепостное право?

Осень пожала плечами.

Вот тебе другой запрос: «сословный состав студентов вузов 2008-2009 год». Сословия тоже есть.

Но вуз — это же советский неологизм... кажется.

Я в той параллели лично не была, — сказала Осень, — Думаю, это не наше дело — как они там устроились. Кстати, в одной из параллелей, в той же самой или другой, я не знаю... там вместо матичек у людей — отчества.

Отчества?

По отцу именуются. Вот твоих родителей как зовут?

Ясень и Весела.

Значит, был бы ты там не Алей Веселин, а Алей Ясеневич.

Ясеневич? — переспросил Алей, улыбаясь. — Забавно.

Таким образом, запросы типа «Семён Петрович Кошкин» отсекать легче всего — в нашем мире не может быть такого человека... Чаще всего лихорадит домен .su, сам понимаешь, почему. Но та параллель достаточно хорошо изучена, тамошние документы у нас уже почти не попадаются.

Там не распался Союз?

Да. Можешь представить, что было с людьми, чьё сознание затягивало туда.

Галлюцинации?

Или просто ощущение острейшего разлада с действительностью, — и она нахмурила золотую бровь: — Я чувствую разлад с действительностью. Кажется, мы всё ещё на работе. Алик, скажи что-нибудь романтичное.

...«И что она во мне нашла?» — подумал Алей, возвращаясь к распечатке. Осенью нельзя было не восхищаться, но сам он никогда не решился бы завести с ней роман. Она казалась слишком отстранённой и спокойной, слишком разумной и идеальной; разве у управляющей программы могут быть простые человеческие чувства?

Получилось так, что это она его выбрала. Взяла дело в свои руки. Как-то после работы Алей с Осенью вместе шли к метро, обсуждая настройки фильтра, разновидности ловушек и прочие столь же неромантичные вещи, а когда настало время прощаться, она вдруг улыбнулась — так, как улыбалась на берегу Старицы — и пригласила его в кино в воскресенье. Алей растерялся и согласился, Осень кивнула и исчезла в дверях метропоезда...

И роман у них выходил странный, не такой, какие бывали у Алея прежде. Ему нравились девушки, похожие на Поляну — милые простые болтушки, уютные и понятные. С ними было легко. С Осенью было по-иному. Она не жеманилась, не имела вкуса к капризам, недомолвкам и беспричинным обидам, но зато с нею не получалось и расслабиться, поболтав о пустяках. Она заставляла держать разум в тонусе: не тёплая кошечка, а фиал с таинственной мудростью.

Алей не мог понять, что он чувствует к ней. Порой он предполагал, что очарование Старицы и восторг, который он испытал во время первого рейда, неразрывно связались в его сознании с образом Осени, и влюблён он на самом деле не в девушку, а в загадочные интерфейсы вселенских админов. Но не с интерфейсами и не с семантическими же пространствами он разговаривал часами по телефону, ICQ и просто с глазу на глаз, не идеальными прообразами вещей любовался. Не стоило сбрасывать со счетов и то, что Осень была упоительной любовницей — несмотря на то (а может, благодаря тому), что Алея не покидало чувство, будто он занимается любовью с ИскИном.

Она обещала прийти этим вечером.

Алей улыбнулся, и мысли его потекли в ином направлении.

Осень говорила, что находясь возле Старицы, можно найти ответ на любой вопрос. Ворон Вежин сказал, что никому ещё не удалось разобраться в устройстве самой Старицы, найти все функции её интерфейса. Почему? Известно, что из Старицы нельзя выйти в Реку — доступ заблокирован. Но закрыта ли возможность найти пароль? «Что сказал броненосец? — припоминал Алей. — Что это может у кого-то получиться... значит, это не запрещено».

Потом его осенило.

Он вспомнил, что — теоретически — к Старице может попасть любой человек. «Стало быть, — подумал Алей, чувствуя, как проносится от уха к уху жгучая искра, знак верной догадки, — стало быть, админы Старицы не блокировали доступ: они доступ открывали. Это демо-версия, она даёт крайне ограниченные возможности. Если попасть к Старице естественным путём... но как попасть к Старице естественным путём?!»

Этот вопрос уж точно задавал себе не только он. Алей предполагал, что немало умов и немало лет было посвящено решению проблемы, и наверняка перебраны уже все очевидные варианты. Ещё никто не ступал на берег Старицы без использования дарёной уловки... Осень сравнивала кодовую цепочку с цепочкой взлома Предела. Откровенно говоря, Алей не считал, что сравнение справедливо. Пусть до Пределов способен добраться далеко не каждый, пусть лайфхакеров считанные единицы, но рядом с тайнами Старицы эти задачи кажутся мелкими, слишком простыми... Вспомнился парень-поисковик из сказки Ворона Вежина: сорвиголова, ринувшийся в другую параллель за ответом на мучивший его вопрос. Алей не был настолько рисковым, но хорошо понимал чувства безымянного коллеги. Немыслимой сложности задача будоражила ум и бросала вызов, который нельзя было не принять.

Самым поразительным во всем этом оказывалась структура параллелей, которая на деле не имела ничего общего с теорией Эверетта-Дойча. Алей пришёл к выводу, что Ворон Вежин поминал физиков исключительно солидности ради и ещё затем, чтобы подготовить почву. Слушая Ворона, Алей предположил, что раз Ялику десять лет, то и точки расхождения контактных вселенных не могут быть старше.

Но отчества вместо матичек! Невозможно было представить, насколько давно разошлись параллели, — и в то же время там, в этом неимоверно далёком мире, некоторые районы Листвы носили привычные имена. Тёплый стан, Воробьёвы горы, Охотный ряд... сама Листва называлась иначе, но всё это в любом случае представлялось крайне нелогичным.

...Алей положил на стол последний лист из оставленной Вороном распечатки. Ни одной ловушки при простом чтении он не нашёл. Фильтр дал ложную тревогу? Это вполне вероятно. Всё просто...

Что-то не позволяло счесть задачу решённой.

Кончики пальцев будто залили свинцом. Бумага в них стала шершавой, как наждак. Тяжёлые наушники сдавливали виски. Алей снял их, и в уши ворвался ровный гул рабочего пространства. Джипег закончил печатать, теперь только кликал мышкой.

Алей в задумчивости сложил ладони у губ.

Перечитывать списки ещё раз было нерационально: на сегодня имелись и другие задачи, а времени оставалось всё меньше.

Значит, предельный поиск.

Ловушка. Опасность.

Опасный контент в интернете. Зловредные файлы.

Вирус.

Вирусный маркетинг. Вирус как микроорганизм. Риск заражения.

Товарно-денежные отношения. Вирусная инфекция.



Поток расщепился. Алей крепко зажмурился: удерживать одновременно два русла ассоциативного потока было тяжеленько.



Игра на бирже. Женщина — опасная игрушка.

Курс валют. Кожвендиспансер.

Доллар. Шлюхи.



На этом цепочка внезапно закончилась. Алей изумился: несмотря на абсурдность итога, интуиция уверяла, что это и есть ответ. Валютные проститутки? Чушь какая-то... Первым же запросом в списках честно значилось: «курс доллара» — и ничего криминального в нём не было.

Он устало перевернул страницу и наткнулся на шлюх: порнозапросы шли сплошным потоком.



Лучшие сиськи

Негры пялят

Проститутки Листвы фото отзывы

Мальчик нежно целует азиатку

Суку выпороли ремнём

Доллар умер

Девочку заставили

Порноролики



И Алей взялся за голову: задумавшись о высоком, он умудрился пропустить классическое рассечение сети.

Вздохнув, он обвёл непотребную ловушку маркером, с долей раздражения отложил лист и мгновенно забыл о нём, углубившись в базу задач.





Пригревало.

Солнце клонилось к вечеру, над тропками и цветочными клумбами тёк алый свет. Институтские корпуса отбрасывали глубокие холодные тени. Пыльные с зимы стёкла, на первом этаже забранные гнутыми решётками, снаружи казались непрозрачными; с решёток облезала голубая краска. Под выщербленными ступенями крыльца сохла лужа.

Алей перепрыгнул лужу с предпоследней ступеньки и направился к дальней скамье, белевшей под елями.

Там пили пиво.

Завидев сокурсника, Сон помахал рукой. Ветер и Волк что-то слушали, поделив наушники, качали головами в такт и как будто ничего вокруг себя не видели. От киоска неторопливо шли к скамейке Зелень и Юла с мороженым в ярких обёртках.

Ты чего так долго? — поинтересовался Сон и смахнул с белых досок мелкий мусор, жестом предлагая садиться.

А! — махнул рукой Алей, принимая из его рук бутылку, купленную за компанию. — Оленев в коридоре поймал.

Чего ему надо было?

Интересовался, куда я после диплома пойду.

Сон поднял бровь.

А ему-то что?

Алей засмеялся.

Он всё уговаривает в науку идти, диссертацию писать. По-моему, его совсем склероз одолел, он мне третий раз одно и то же талдычит и каждый раз думает, что первый.

Старость не радость, — печально сказал Сон и сделал подобающее лицо.

Это конечно...

Юла поставила ножку в узкой туфле на скамейку рядом с алеевым бедром, осторожно провела ладонью по широкому верху спинки, уселась. Подол короткой юбки оказался вровень с глазами Алея. Тот запрокинул голову, ища взглядом лицо девушки: Юла кокетливо улыбнулась.

Алик, хочешь мороженку?

Да я тут с пивом, — Алей зачем-то продемонстрировал бутылку.

Тихая дурнушка Зелень переминалась с ноги на ногу, не зная, куда себя деть; мороженое капало с её рук на асфальт. Зеленоватые глаза под тяжёлыми сросшимися бровями поблёскивали испуганно и влюблённо.

Сон рядом подавил вздох и полез за сигаретами. Сокурсницы, конечно, считались за сестёр, а Зелень так вообще была никудышная... Сон никак не мог найти себе девушку. Однажды он в сердцах сказал Алею: «Ты, гад, как котёнок. Хлипкий — в чем душа держится. А девки стонут от умиления. С тобой куда ни придёшь, они все на тебе виснут. Слушай, за тебя девки никогда не дрались?» Алей хотел было отмахнуться, но вспомнил Поляну, засмеялся и ответил, что если бы Сна девушки защищали от хулиганов, ему, Сну, это бы вряд ли понравилось. Сон мрачно засопел. Здоровый, накачанный, с квадратным подбородком, он был как раз из тех, кто способен защитить девушку от хулиганов. Только случая всё не выпадало.

Зелень судорожно вздохнула и что-то невнятно сказала себе под нос. Алей вопросительно поднял взгляд. Зелень замялась, уронила половину эскимо и покраснела.

А ты не хочешь диссертацию писать? — выдавила она, наконец.

Я ещё не знаю, — Алей откинулся на спинку скамейки; Юла с интересом смотрела на него сверху. — В следующем году решу. Я работать хочу по-человечески, деньги нужны. Если получится совмещать, если тему интересную найду... в общем, не исключено, но желанием не горю. Оленев меня армией пугал.

А ты? — спросила Юла.

А я бы в армию пошёл, да меня не берут.

Это за что же? — осведомился Сон и с долей мстительности прибавил: — Белобилетник?

Дистрофик, — Алей развёл руками.

Это да, — согласился Сон, — это невооружённым глазом видно. А чего так? Воздухом питаешься?

Конституция такая.

В качалку пойти можно.

Собираюсь.

Сон умолк и выпустил дым через ноздри. Несколько минут он смотрел, как Юла лижет мороженое, так и этак складывая длинные ноги и невинно щебеча что-то о зачётах, как Зелень таращится на Обережа коровьими глазами... Сон страдал. Он ничего не имел против самого Алея, тот был славный парень, только завидовать ему было противно, и хотелось, чтобы девичий любимчик уже куда-нибудь провалился.

Ладно, — сказал Алей, — пойду я.

Да посиди еще, — противореча самому себе, сказал Сон.

Нет, никак. Тороплюсь, — Обережь поднялся и с улыбкой развёл руками: — Ко мне девушка в гости прийти должна, а у меня срач до потолка.

Юла выпрямила спину и поджала губы. Зелень помертвела.

А-а, — сказал Сон, не глядя, — ну это дело хорошее. Счастливо там.





«Надо отпуск попросить на время экзаменов, — думал Алей, шагая к метро, — а то никаких нервов не хватит. Так, две курсовые сделаны, ещё две осталось... в воскресенье одну добью».

Потом он подумал, что фильтр надо перенастроить — он работает почти вхолостую. В распечатке на сорок листов отыскалась одна-единственная несчастная ловушка, а кроме того, Алей готов был поклясться, что файл создан здесь, а не в какой-то другой параллели.

Сама по себе ловушка не представляла опасности, тем более — затерянная в глубинах спамерских файлов, участь которых в любом случае была незавидна: их выкидывали из индекса. Даже оказавшись в осмысленном документе, ловушка не могла натворить особых бед.

Она всего лишь увеличивала риск.

«Язык, — цитировала Осень кого-то из маститых гуманитариев, — инсталлирует в мозг образ мироздания... Мы мыслим стереотипами, устойчивыми образами, заученными фразами. Это нормально. Наш мозг не способен постоянно обсчитывать всю информацию, поступающую с рецепторов. Невозможно каждую секунду воспринимать реальность как совершенно новую. Стереотипы — это конспект мира, разметка, которая помогает в нём ориентироваться. Частотные запросы к поисковым системам — квинтэссенция такого конспективного мышления. Они создают образ абсолютно понятной материальной вселенной. А семантическая ловушка разрушает гладкое, простое течение слов. Помимо сознания она вкрадывается в память как вирус и открывает доступы, которые по умолчанию закрыты».

Чем больше ловушек застревало в памяти юзера, тем выше были его шансы заметить отличие чужого документа от здешнего и вдуматься в эту чуждость — или даже увидеть в знакомом переулке материальный тоннель. Разрушительные последствия для психики в том и другом случае были почти равны.

Светел Тишин предполагал, что так можно не только калечить, но и лечить — хотя бы исправлять последствия. Только проверять эту гипотезу было слишком опасно, да и некому.

Алей надел наушники и спустился в метро, оставив все мысли на поверхности.





Против обыкновения, баба Медя не сидела на любимой скамейке; Алей даже удивился, а потом услышал её громкий голос и приметил, как она вдали за гаражами гуляет с внучкой.

Вечер выдался светлый, безмятежный и будто бы сладкий, как карамель. Меж тихих деревьев плыли солнечные лучи. У дверей подъезда лежала белая кошка и внимательно смотрела прозрачными ледяными глазами. Кошка была незнакомая и очень строгая с виду, Алей не рискнул с нею заигрывать.

За дверями распахнулась темнота, почти непроглядная для привыкших к солнцу глаз. На одном дыхании взбежав на этаж, Алей едва не налетел на брата.

Иней сидел на полу у дверей квартиры, руками и ногами обняв школьный рюкзак. Он не повернул головы — так и смотрел в стену, безразлично и внимательно, как белая кошка.

«Вот те раз», — озадаченно подумал Алей. Он обрадовался, что Иней не остался сидеть взаперти в квартире Шишова: то, что мальчишка сам пришёл поговорить — хороший знак. Но сегодня он ждал Осень... Иней про неё ещё ничего не знал. Неудачные получались обстоятельства для знакомства, совсем неудачные. Хуже не придумать, чем просить девушку уйти. «Осень-то поймёт, — подумал Алей. — Но Иня... он же ко мне с горем своим пришёл, расстроенный весь, а тут чужой человек, да ещё и девушка. Он застесняется...»

Стесняться было чего даже на взрослый алеев взгляд. Неведомо, что взбрело в голову Шишову, где он нашёл такого косорукого цирюльника, но мальчишку не просто побрили как новобранца, а оставили, точно в издевательство, гнусную жидкую чёлочку. «Не замечу», — решил Алей.

Он покусал губу — и улыбнулся.

Толстый! — весело сказал он. — Ты чего тут делаешь?

Иней перевёл на него взгляд.

Не был он толстым, даже пухленьким не был, но по сравнению с худым как кость старшим братом казался приземистым и коренастым. Алей в шутку обзывался Толстым, когда хотел немножко его растормошить. Иней мог так замечтаться, что ничего вокруг не видел и не слышал...

Я со дня здоровья ушёл, — медленно ответил брат.

В раскосых глазах Инея точно тьма стояла. У Алея морозец подрал по коже.

Ты хоть обедал? — спросил он как мог беспечно.

Неа.

Ну чего сидишь? — Алей отпирал дверь. — Пойдём лопать.

Иней помедлил, потом всё же встал и шагнул за Алеем. Он тащил рюкзак за лямку, и рюкзак бил по ногам. Иней будто не замечал этого.

Разувайся, руки мой, — бодро велел Алей и шмыгнул в комнату.

С трудом попадая пальцами по кнопкам мобильника, он вызвал номер Осени. Та наверняка уже вышла из метро. Алей сознавал, что это непростительное хамство — вот так сейчас просить её «не приезжай», но приходилось выбирать меньшее из зол. Иней был не в порядке. Совсем не в порядке.

В ванной шумела вода.

«Осень поймёт», — мысленно повторил Алей, беспокойно барабаня пальцами по подоконнику. Какое счастье, что ИскИны не умеют обижаться...

«Аппарат абонента выключен или временно недоступен».

Алей тихо выругался.

«Она ещё в метро, — нервно сказал он себе. — Надо не забыть позвонить минут через пять», — и пошёл на кухню. По пути он случайно скользнул взглядом по зеркальной дверце шкафа и даже остановился: из зеркала смотрел мрачный, бледный как вампир тип с чернотой под глазами и кривой улыбкой. «Тьфу ты, горе луковое, — тоскливо подумал Алей. — Иньку надо успокоить, развеселить надо, а тут утешитель с такой мордой... как из гроба встал».

Пальцы уже дрожали. Это был плохой знак. Алей стиснул зубы и беззвучно застонал от безысходности. Что лучше сказать? Как поступить? Ещё и Осень вне связи. Он растерялся. Ещё немного, и он от волнения совсем перестанет соображать. «Да меня самого успокаивать впору, — Алей разозлился. — Тоже мне...»

Сердце неприятно колотилось. Чаще и чаще.

Шаркая, прошёл по коридору Иней — из ванной на кухню. Сел на стул.

«Стартовать цепочку, — подумал Алей, цепляясь за эту идею как утопающий за соломинку. — И... найти нужные слова. Только я же не знаю, сколько времени это займёт. Рехнуться можно... никто, наверно, не использовал предельный поиск для такого».

Не было времени.

Стараясь не смотреть на Инея, Алей направился мимо него к холодильнику. Открыл дверцу и застыл, уставившись внутрь. «Сейчас, — думал он, — сейчас сообразим...»

Аля? — тихонько сказали рядом.

Алей выпрямился. Попытался улыбнуться: нервно дрогнули углы губ, но получилось. Совладав с собой, он с облегчением заметил, что выражение лица Инея переменилось. Теперь брат был хотя бы на себя похож, а не на кусочек бездны...

Что, Иня?

Ты пельмени варить будешь?

Что?.. А! Нет, — Алей улыбнулся уже легче, — ко мне Поляна приходила, хавчика наготовила. Вот, борщ настоящий!

Иней внезапно рассмеялся — напряжённым, звенящим смехом сквозь слезы.

Знаешь, чего баба Медя говорит? — сказал он. — Наш, говорит, Алечка в людях не пропадёт, он такой тощий (Иней, передразнивая бабку, произнес «тошшай»), худенький мальчик, что его каждому покормить хочется.

Баба Медя скажет, — фыркнул Алей.

Он разлил борщ по тарелкам, поставил их в микроволновку и сел, облокотившись о стол. Руки всё ещё дрожали, пусть почти незаметно. Идея стартовать ассоциативный поиск так и не ушла: Алей по-прежнему не знал, что говорить.

А нам оценки четвертные объявили, — сказал Иней.

И как у тебя дела?

У меня по математике тройка. А так всё пятёрки и четвёрки.

Алей задумчиво потеребил нижнюю губу, потом враз надулся и пригорюнился.

Горе ты луковое! — с наигранным унынием сказал он и закатил глаза. — У тебя такой брат! Всю школу на доске почёта висел! А у тебя тройка по математике. Тьфу!

Иней опустил голову.

В году четвёрка выходит, — виновато ответил он и вдруг вскинулся: — Аля, позанимайся со мной, а?

Когда, летом?

Ну да.

Толстый, ты чего? — изумился Алей. — Летом надо отдыхать.

Да ну... — неопределённо сказал Иней.

Летом надо отдыхать и набираться сил, — наставительно сказал Алей. — А вот со следующего года чтоб никаких троек!

Ага. Аля... — Иней моргнул, помялся; Алей наклонился к нему, — а меня перевести хотят в другой класс.

Алей на миг задержал дыхание. «Хорошо, что мне об этом Лёнька рассказал, — подумал он. — Всегда лучше знать заранее».

Никто тебя не переведёт, — твёрдо заверил он. — Я сказал.

Иней вздохнул и умолк.

Алей покусал губу. Не стоило тянуть время. Иней был по натуре парень замкнутый и не то что жаловаться — разговаривать с людьми не любил. Если заболтать его всякой чушью, пытаясь развлечь, есть риск, что он вообще передумает и так и не расскажет о своей беде...

Ну что ты, Инька? — тихо спросил Алей. — Мама с дядей Лёвой ругаются?

Лицо брата потемнело.

Нет. Не ругаются, — сказал он таким голосом, что ясно стало: лучше бы ругались.

А что?

Алька, возьми меня к себе жить.

Алей оторопел.

Этого он не ждал.

Иней слез со стула и стоял посреди крохотной кухоньки, умоляюще глядя на брата. «Но...» — начал Алей и смолк. Он не знал, что ответить. Если бы нужно было просто забрать брата оттуда, где ему плохо, вопрос бы не стоял. Но в квартире Шишова жил не только урод Шишов...

Алей уронил голову на руку.

Ты чего, Толстый? — грустно сказал он. — Я же учусь, работаю, дома почти не бываю. Кто тебя кормить будет?

Я сам! — выпалил тот.

Пельменями питаться? Тебе расти надо, нормально есть.

Аля, пожалуйста! — Иней подошёл вплотную, дотронулся до его рукава.

Инька, — Алей заглянул ему в глаза. — Я же не мама. Ты пойми. Ты тут будешь один сидеть, не смогу я с тобой возиться. А если случится что — а меня нет?

Я тихо буду, Аля.

В интернете станешь сидеть целыми сутками, в игрушки играть?

Не стану, — ровно сказал Иней. Губы его сошлись в ниточку. — Аля, вот хочешь, поклянусь? Я всё буду делать, как ты скажешь. Я мешать не буду. Если вдруг что... если я хоть четвёрку получу — ты меня сразу выгонишь.

Толстый, ты с ума сошёл.

Не сошёл, — сбивчивым шёпотом заговорил Иней, схватив его за руку, — не сошёл, Аля, я же... Аля, он меня постриг, а я не хотел, я хотел чтоб как у тебя было... Аля, он хочет, чтоб я его папой называл! Чтоб я фамилию поменял, Алечка! Иней Шишов, блик, как это клёво!..

Он задохнулся и умолк. Чёрные глаза беспокойно блестели, слёзы плыли по ресницам.

Алей закрыл лицо ладонью.

Тьфу ты... — пробормотал он, — блик...

Алечка, — беспомощно, отчаянно повторил Иней.

А о маме ты подумал?

Наступило молчание. Даже холодильник перестал гудеть. Звякнул таймер микроволновки. Алей поднялся, достал горячие тарелки. Иней стоял возле стола, опустив голову, бледный, как восковой. Невыносимо было на него смотреть. «Нельзя так, — думал Алей, — нельзя же так», — и сам не понимал, чего именно нельзя.

Давай поедим, — сказал он, наконец. — А потом я маме позвоню и скажу, что ты у меня переночуешь.

Иней вскинулся, быстро смахнул слёзы, улыбнулся несмело.

А там посмотрим, — строго и печально добавил Алей. — Утро вечера мудренее.





Над чаем Иней совсем успокоился и даже как будто перестал замечать присутствие брата, погрузившись в свои таинственные размышления. С ним такое случалось. Неприметный, неслышный, он замирал над тетрадью, над книгой, над монитором с надписью «game over», и даже дышал, кажется, медленнее, чем положено. Только зрачки вздрагивали порой, словно он следил взглядом за чем-то, чего не видели остальные. «Привидение, — говаривала мать. — Сам привидение и с привидениями разговаривает».

Спрашивать, о чём он думает, нельзя было ни в коем случае — Иней односложно отвечал, что ни о чём, и начинал шарахаться от любопытных. Только Клён знал тайну. Алей в ту пору, когда работал репетитором, пробовал шутки ради выпытать её у Комарова. Но болтун Комаров, должно быть, поклялся молчать. Не по возрасту ловко он переводил разговор на другие темы. Славный парень Лёнька...

Аль,— внезапно сказал Иней. — А поставь папу?

Ага, — с готовностью ответил Алей, — сейчас.

Он давно оцифровал все старые видеозаписи, на которых был Ясень, даже самые короткие и бестолковые — там, где отец проверял, работает ли камера. Ясень на них корчил рожи и говорил какие-нибудь смешные глупости.

Алей включил компьютер и пододвинул к нему второе кресло; Иней забрался в кресло с ногами.

Качество видео было никудышное, никакими программами не поправить, но звук Алею удалось вычистить. Ясень неплохо пел. Алей страшно жалел, что отец не записывал свои песни; чаще он пел чужое, но сочинял и сам. Песен было гораздо больше, чем сохранилось на видеозаписях. Алей помнил из них какие-то обрывки строк. Целиком осталась только одна, эта — «Зеленым-зелено пламенел лес».



...в земляничной глуши заяц рыскал.

Был с небес глас,

И шептал бес:

«Не живи тихо, не летай низко!»



Если сила нужна, то бери вес.

Не бывает удачи без риска.

Забирай приз,

Обходись без,

Не живи тихо, не летай низко!



А приходит пора — надо знать честь,

И со всем рассчитаться по списку:

Выходил в плюс,

Не туда лез,

Не живал тихо, не летал низко!



Ясень сидел на старом, выцветшем до серого цвета диване бабы Зури — диван этот давно выбросили, теперь вместо него была тахта, — а баба Зуря стояла у стены, скрестив на груди руки, донельзя довольная, счастливая сыном. Тёмно-вишнёвая гитара гремела в ясеневых руках, сам он улыбался во весь рот и пел-кричал слова с таким вкусом, что невозможно было не подпевать.

Не летай низко! — шёпотом повторил Иней. Он пожирал отца глазами и даже разрумянился чуть-чуть.

Алей отвёл взгляд. Томило в груди. «Папа не летал низко, — в тоске подумал он, откидываясь на подголовник кресла: люстра на потолке была старая-старая, та же, что на записи. — Папа не жил тихо. Папа... если бы ты был жив».

Гулко загремел дверной звонок.





Осень переступила порог.

На ней был светлый деловой костюм, в золотых волосах запутались искры, и в тёмной прихожей как будто стало светлее.

Привет, Алик, — сказала она. — Извини, что не позвонила, у меня телефон разбился. Прямо в сумке, кажется, в метро о поручень. Придётся новый покупать.

Привет, — туповато ответил Алей.

Он умудрился совершенно о ней забыть.

Такое с ним случалось. Чем сильнее он нервничал, тем меньше информации получалось держать в голове. В старших классах он оттого даже двойки хватал... Ох, если бы это было худшим из несчастий!

Из комнаты вышел Иней.

Привет, — Осень улыбнулась ему, глянув мимо алеева плеча. — Алик, это кто?

Это брат мой, Иней.

Иней? Вы очень похожи.

Алей медленно обернулся. Иней стоял посреди коридора, глядя на Осень безо всякого выражения, как маленький робот. Не в силах отвязаться от сравнения их с двумя ИскИнами, Алей пробормотал:

Инь, это Сеня, Осень. Мы работаем вместе. Вот, она в гости пришла... мы давно договорились.

Иней молчал.

Алей задержал дыхание, как перед прыжком в воду.

Осень, — тихо сказал он, — пойдём выйдем, мне тебе кое-что сказать надо, — и добавил громче: — Иня, я щас приду!

...не получилось.

Ладно, — сказал Иней равнодушно и чуть грубовато, — я пошёл, — влез в расшнурованные ботинки и рывком поднял с пола рюкзак.

Ни на кого не глядя, он вывалился в открытую дверь, задев Осень плечом, и скрылся на лестнице, не обернувшись.

Алей беспомощно смотрел ему вслед. Потом закрыл глаза и прислонился спиной к стене.

Что-то случилось? — Осень коснулась его руки.

Беда, — Алей вздохнул, не открывая глаз. — Брат... С отчимом поссорился.

Это нормально, — Осень легонько сжала его пальцы. — Твоя мама не так давно вышла замуж?

Полгода.

Ему тяжело. Он уже совсем большой, привык жить втроём с вами.

Осень мягко переступила, выскальзывая из туфель, и стала ниже Алея. Тот обнял её.

Ты грустишь, — утвердительно сказала Осень.

Да.

Что мне лучше сделать сейчас? Уйти, отвлечь тебя, утешить? Но я плохо умею утешать.

Сейчас, говоря о чувствах, она как никогда походила на компьютер... Алей понимал, что её слова искренни. Он вздохнул, зарываясь лицом в её мягкие благоуханные волосы.

Только уходить не надо, — сказал он. — Пойдём лучше поужинаем. Я думал романтический ужин устроить, даже свечи купил...

Подожди со свечами.

Осень взяла Алея за плечи и медленно, легко поцеловала. Руки её пробрались к его затылку, стянули резинку, скреплявшую вороной хвост. Осень расчесала пальцами алееву гриву и отступила на шаг, любуясь.

Так мне нравится больше, — сказала она.

Алей усмехнулся.

Я похож на парня из мультика?

Да, — Осень, не глядя, заперла входную дверь. — Из моего любимого мультика. У него тоже был маленький брат с трудным характером.

У Иньки не трудный!.. тьфу ты, горе, и правда трудный...

Не переживай. Это нормально.

Переживать — это тоже нормально, Сень.

Ты прав.

Ничего у меня не получилось, — тоскливо сказал Алей, уставившись в потолок. — Он ко мне пришёл за поддержкой. К старшему брату. А я хреновый брат. Всё... провалил.

Прекрати. Он сам ушёл. Вам обоим нужно успокоиться. Тогда вы ещё раз подумаете и всё решите правильно. Так?

Алей тяжело вздохнул и сдался. С Осенью трудно было спорить.

Так.

Она кивнула, улыбнулась краешками губ и притянула его к себе. Алей прикоснулся щекой к её бархатистой щеке и застыл так. Близость Осени успокаивала. В голове стало яснеть, по телу разливалось тепло. Он смежил веки.

Пойдём в комнату, — сказала Осень ему на ухо, — не в коридоре же стоять.





Монитор уже запустил заставку: на нём крутился, шевеля бахромой точно щупальцами, логотип операционной системы. «Четыре цвета, — мелькнула смутная мысль, — четыре стихии...» — но Алей успел забыть, с чем они связаны, а вспоминать было не с руки.

Осень откинулась на спинку дивана, улыбнулась мягко и загадочно, вытянула длинные ноги. Узкая кисть правой руки живописно легла на подлокотник, а левой Осень поманила Алея к себе. Тот уселся на ковёр у её ног, чуть сбоку, и положил ей голову на колени.

Хочешь апельсинчик? — пробормотал он.

Осень наклонилась и поцеловала его в макушку.

Не надо меня кормить, я уже накормилась.

Я же знаю, что ты забываешь.

Заботливый, — она погладила его по голове. Алей поймал её руку и поцеловал пальцы. Рукав блузки пах причудливыми благовониями. Алей прижал ладонь Осени к своей щеке и закрыл глаза.

Осень, — спросил он полушутливо, — скажи честно: что ты во мне нашла?

Ты очень красивый. Только очень тощий.

Алей скис.

Ну вот, — проворчал он. — Приласкали.

Ты же знаешь, — сказала Осень, — я плохо умею это делать. Извини.

Ладно уж, — Алей поднялся, навис над нею, упершись коленом в сиденье, и поцеловал её, придержав затылок ладонью. Губы у Осени были упругие, в меру влажные, в меру тёплые — безупречные губы ИскИна, который зачем-то инсталлировался в человеческое тело... Красивые, ловкие руки Осени огладили алеевы плечи и грудь, расстегнули несколько пуговиц на чёрной рубашке, взялись за чёрный кожаный ремень с серебряной пряжкой.

Ужасно тощий, — повторила Осень со странным выражением; вероятно, это была насмешка, — но тебя это даже красит.

А ты, — неловко ответил Алей, — ты — идеальная.

Я знаю, — сказала Осень. — Меня отрисовал отличный дизайнер, — и улыбнулась ошалевшему Алею, — шучу. Иди ко мне.

Алей сполз на пол, сел на подогнутые ноги. Осень, взглянув на него сверху вниз, медленно провела языком по губам и наклонилась. Алей осторожно снял с неё блузку, поцеловал ровные, точно из мрамора выточенные ключицы. Её грудь мерно вздымалась, словно у настоящего живого человека... «С ума сойти», — он поёжился. Каждый раз ему в голову приходили такие ассоциации, впору было забеспокоиться, ведь для поисковика и лайфхакера ассоциации, даже самые абсурдные и мимолётные, значили очень много, но Осень всё-таки была прекрасна, прекрасна, совершенна и неимоверно притягательна... Алей погладил её круглые колени и поцеловал левое сквозь гладкий нейлон, медленно сдвигая вверх подол юбки. На Осени были чулки с поясом и кружевное бельё. Белые бёдра, сжатые юбкой, манили.

Подожди, — сказала она внезапно.

Что?.. — Алей оторвался от неё, поднял голову, в тревоге гадая, не сделал ли чего неугодного или неправильного.

Но Осень улыбалась — особенной, мягкой, совсем человеческой улыбкой. Таким её лицо было возле Старицы. Алею вспомнился рейд: калейдоскоп ярких вспышек пронёсся перед внутренним взором.

Я подумала, что можно совместить приятное с полезным, — сказала Осень.

Что?

Включи компьютер.

Вот уж чему сейчас, кажется, было совсем не время.

Осень! — возмущенно начал Алей. — Сколько можно...

Она подалась вперёд. Улыбка её превратилась в азартную, почти хищную; дымчатые глаза стали ясны и ярки, засверкали голубыми морскими искрами.

Ты помнишь кодовую цепочку? — приглушённым голосом спросила она. — Не важно, я помню. Мне всегда хотелось узнать, как это — заниматься любовью возле Старицы.

Алей изумлённо смотрел на неё, не веря своим ушам. Потом вскочил и кинулся к компьютерному столу.

...Над ними вспыхнуло зелёное пламя.







Глава 3. Кэш





Он проснулся внезапно, точно кто-то опрокинул ему на голову ведро ледяной воды: вздрогнул всем телом и оторопело захлопал глазами. Какой-то миг он видел только изумрудный свет, переливчатое, колеблющееся сияние Старицы, и даже кожей ощущал не лён простыней, а упругую мягкость хвоща. Потом лучистая зелень истаяла, и свет стал золотистым — простым утренним светом.

Прорвавшись сквозь пелену тишины, ударил по ушам звон мобильника. Алей вслепую протянул руку и наткнулся на гладкую, горячую со сна спину Осени. Она уже села в постели и спустила ноги на пол.

Это явно не будильник, — сказала она. Голос был чуть хрипловатым, но в интонации уже возвращалась дневная бестрепетная чёткость. — Нехороший человек звонит в субботу утром.

Алей отчаянно зевнул и потянулся, встав под одеялом на плечи и пятки.

Это хороший человек, — сонно ответил он, рухнув обратно на смятые простыни. — Только бестолковый совсем. Это Поляна. Я ей обещал...

Что?

Помочь...

Мобильник всё гремел и гремел, вибрация почти столкнула его со стола, а воли поднять себя с постели как не было, так и не появлялось.

Осень улыбнулась и сунула телефон Алею в руку.

Да, — не своим голосом пробасил тот. — Я. Поляна? Утро добрым не бывает. Да, я помню. Когда? Через час?! А попозже... что, сколько? — Он рывком сел и с опаской выдохнул: — Осень, сколько времени?!

Та кинула взгляд на часы.

Половина первого.

Блик!

Суббота же, Алик.

«Половина первого, — повторил про себя Алей. — Сколько же мы... пробыли у Старицы?»

Выйдя в рощу-интерфейс, они угодили из вечера в полдень. Солнце не показывалось над сказочной рекой, но пелена облаков была такой тонкой, что на береговой песок ложились едва приметные тени. Алей смутно припоминал: время шло, а тени не менялись — светило оставалось неподвижным. Осень предупреждала, что время в Старице отдельное... В первый раз Алей не успел спросить, насколько отдельное и какое именно, а во второй ему было не до того.

И к тому же он совершенно не помнил, каким образом попал обратно.

В прошлый рейд Осень велела ему закрыть глаза, потом легонько толкнула сзади в плечо, и Алей очнулся в белой переговорке над ноутбуком, а вчера... не уснули ли они прямо там, на травяном ковре?

Осень встала. Алей глянул на неё, уронив руку с мобильником на постель. Тихо, медленно вздохнул и улыбнулся. Розовое тело девушки источало едва уловимое, но внятное обещание сладости, точно было вылеплено из мармелада... Осень взяла со спинки стула его рубашку и завернулась в неё.

Я приготовлю завтрак, — сказала она, — а потом поеду. Обещала маме сегодня навестить.

Алей моргнул. «Хорошо, что ИскИны не ревнуют», — мелькнула у него мысль. Потом он осознал, наконец, услышанное, и встрепенулся:

Завтрак я приготовлю!

В тот единственный раз, когда он доверил ей кухню, прекрасная Осень умудрилась сжечь яичницу.

Хорошо, — легко сказала она. — Просыпайся, Алик.

И ушла в ванную.





За завтраком они молчали, но соприкасались коленями под маленьким столом; этого было достаточно, чтобы длилось, не таяло ощущение близости. Волосы Осени рассыпались по чёрной алеевой рубашке, а солнце било прямо в окно, и на крутой волне золотого локона светился блик.

Алей проводил её, запер дверь, собрал постель, но она как будто всё ещё оставалась с ним. Как будто она не совсем ушла: забыла здесь своё прохладное эхо, прядку мерцания... Пахло её духами.

Он сел на застланную тахту и несколько минут сидел неподвижно, совсем без мыслей, прислушиваясь к затихающему дыханию Осени.

Потом включил компьютер и под шум кулеров пристроился у окна под открытой форточкой.

Оставалось минут пятнадцать до прихода Поляны и её счастливого избранника... Как бишь его зовут? Летен Истин. Звучное имя, красивая матичка. Если Поляна не ошиблась, и он действительно тот, с кем она до гробовой доски будет счастлива... должно быть, он хороший человек.

«Поляна не могла ошибиться», — думал Алей.

В его практике таких случаев не было, но он не раз слышал, как после взлома Предела, проделанного вполне аккуратно, люди всё же промахивались мимо цели. Это были очень умные и очень расчётливые люди. Они увлекались планированием и не верили случаю, — а силы, действующие за Пределом, выглядят как случай. Должно быть, для человека, который пришёл к Пределу сам и переступает его осознанно, это не так. Но подобные уникумы с лайфхакерами не знаются...

Алей думал, что Поляна как раз из тех, кто верит в случай. Она даже телевизору верила: порой, после особенно мутных передач, всех знакомых изводила рассказами об инопланетянах, экстрасенсах и колдунах. Хорошо, её практической сметки хватало, чтобы не давать денег мошенникам. Но кто ещё мог так доверчиво сесть в машину к богатому незнакомцу?

За два дня до этого лайфхакер Алей Обережь сломал Поляне судьбу — и вместо беды приключилось чудо. Мечта Поляны сбылась, она счастлива, и что самое замечательное — это уже навсегда...

Алей закрыл глаза и привалился лбом к оконному стеклу.

На душе было нехорошо.

«Зря я согласился, — подумал он. — Поляна... это было бы отличное завершение карьеры. Светлое. Такие Пределы, как у неё, сам Бог велел взламывать. А теперь... кто его знает, что будет».

Последний раз.

Теперь — точно последний.

Больше ничьих уговоров не слушать.

И даже на форум не заходить.

Свербела мерзкая мысль, что если один раз не сдержал данное самому себе слово, не сдержишь и второй, и десятый... «Ладно, — решил Алей, пытаясь отогнать её. — Хватит киснуть. Ломать Предел приятно, в конце концов. Словлю напоследок кайф, ткну в Господень потолок пальцем».

Но стало ещё паршивее: он ощутил себя чуть ли не наркоманом, клянущимся завязать.

Крепло дурное предчувствие. Оно не приносило с собой ассоциаций — вообще никаких, Алей не мог даже вообразить, как выглядит Летен, — но нелепо не верить предчувствиям, если твои поисковые цепочки неизменно приводят к цели... «А в самом деле, — встрепенулся он, — чего я время теряю? Всегда лучше знать заранее». Запустить цепочку, стартовав её с Летена Воронова, — и причина тревоги скоро сделается ясна. Ещё не поздно. Возможно, Поляна всё же ошиблась, или иное мрачное обстоятельство ждёт часа, чтобы выйти из тени. Тогда потребуется ещё один поиск — поиск выхода. Если найти его вовремя, несчастья может и не случиться.

Облакова, Поляна Родина.

Воронов, Летен Истин.

Для того чтобы отыскать Предел, ничего не зная о человеке, требуется очень широкое информационное поле. Оно должно быть абсолютно свободным и никак не ограничивать ассоциативный поток. Интернет подходит для этого идеально. Задолго до того, как устроиться работать в Ялик, Алей искал ключевые понятия для цепочек взлома через поисковики.

Интернет.

Поисковик.

Ялик.

«Очень узкий канал», — осознал Алей. Это ему не понравилось. Обычно у кромки сознания брезжит целый веер ассоциаций, множество путей, прямых или окольных, но ведущих к одной цели: таково естественное состояние лайфхакера в поиске. Когда ассоциация всего одна, а вторую приходится вызывать чуть ли не усилием воли — это неправильно. Может завести в тупик. «То ли я не проснулся ещё? — предположил Алей. — Давненько со мной такого не было... вот тебе и дурные предчувствия». Но цепочка ещё не закончилась, и он продолжил её плести.

С некоторых пор самой прочной ассоциацией, которую вызывал у него Ялик, стала Старица.

Старица. Зелёная лодка, так похожая на лодку секретариата.

...и внезапно вспыхнуло что-то позади глаз — не привычная маленькая молния, а целый экран, переливчатый колдовской гобелен: туманное озеро, изобилующее островами, лес по берегам, чёрная вода, ряска и ил. Недвижно стоял камыш, к нему клонились седые вётлы. На дальнем берегу дикий лес сменялся лесополосой, прозрачной и ровной как частокол, а за нею, рассекая туман, шла электричка.

Мурашки скатились по спине. Алей задохнулся. «Старица? — проносились обрывки мыслей. — Да разве это Старица? Какие у Старицы электрички?!» — а цепочка продолжалась, теперь — помимо его воли.

Интернет. Алей вспотел от облегчения, когда вернулся один из старых образов, простой и понятный.

Интернет. Видеохостинги. Обработка видео.

Обережь, Ясень Лазурин.

Мелькнул обрывок старой битой записи — изображение прыгало, гасло, искажалось, не было звука, но даже в смутной перекошенной фигуре Алей узнавал отца.

Папа — альпинист...

Папа умер.

Десятилетней давности горе ударило заново, с той же силой, что в страшный, первый день. Ноги Алея подкосились. Он впился пальцами в подоконник, успев подумать, что в норме предельный поиск не должен вызывать столько эмоций. Зачем, почему, при чём тут отец?

Смерть.

«Чья смерть? — спросил Алей у пустоты собственного сознания. — Чья?»

Смерть.

Предел.

«Неправда, — ответил Алей; волнение странным образом отхлынуло, стихла нервная дрожь, он стал холодным и отрешённым. — Достижение Предела означает полную самореализацию, осуществление жизненной программы человека, а по другим гипотезам — его высшего предназначения».

Неправда.

И на этом цепочка закончилась.





Алей прерывисто вздохнул. Открыл глаза. Некоторое время он, точно младенец, не способен был осознать, что видит. Цветные яркие пятна мелькали и двоились, ускользали куда-то влево и вверх. Но когда зрение и пульс пришли в норму, он не без удивления понял, что спокойствие, которым одарил его финал цепочки, осталось. Страх пропал, голова стала светлой и лёгкой, и где-то позади глаз кусочком льда ощущался полученный ответ.

«Неправда».

«Хорошенький ответ, — уныло подумал Алей и сел на подоконник. — Главное, понятный. Кто-то врёт. Ну и что? Может, это про Поляну, Поляна ошиблась? Не-ет, точно нет. Тогда бы получилась «ошибка», «промах», «непонимание» какое-нибудь. А тут, выходит, кто-то намеренно и нехорошо врёт... Кто? Летен врать собирается? Тьфу ты...»

Ветер донёс шум мотора: где-то рядом проехала и остановилась машина. Алей покосился в окно. У подъезда чернел громадный джип, похожий на машину папы-Комарова. Дверца джипа отворилась, показалась Поляна в голубом платье.

«Стоп, — подумал Алей. — А что я искал-то?»

С другой стороны из джипа вышел светловолосый мужчина в сером костюме. Поляна кинулась к нему и схватила за руки.

Алей этого не видел, потому что взялся за голову и зажмурился от досады.

Идиот! — вслух, сквозь зубы процедил он. — Вот идиот!

Он неправильно задал цель поиска.

Что он вообще собирался найти?

Он чувствовал себя не в своей тарелке — это раз. Хотел найти причину тревоги — два. Но какого чёрта он решил, что цепочку нужно стартовать с Поляны и Летена?! Тревога принадлежала Алею; перед тем, как искать причину во внешнем мире, нужно было правильно распознать её в себе. Он решил, что переживает за Поляну, потом почему-то решил, что не доверяет её жениху. С тем же успехом тревогу могло вызвать то, что он готовился к новому взлому Предела, хотя когда-то твёрдо решил, что полянин станет последним.

«Да, — мрачно сказал себе Алей. — А ответ-то я нашёл. Молодец, блик. Враньё. Я сказал — и соврал. Тьфу ты, горе луковое... такой жути навидался, а мог бы просто подумать. Всё, надо с предельным поиском тоже завязывать, а то, чего доброго, останется вместо мозгов голая интуиция», — и, не удержавшись, продекламировал вслух:

Душераздирающее зрелище. Кошмар!





Алик, — радостно сказала Поляна, — мы пришли!

Алей улыбнулся — коротко, настороженно-вежливо — и отступил на шаг: в тесном коридоре вдвоём было не развернуться.

Потом ещё на шаг.

И ещё.

Следом за Поляной через порог шагнул её избранник.

Коридор старой пятиэтажки был ему тесен.

Алей так и вытаращился на поляниного жениха. По сравнению с тем даже накачанный Сон казался бы щенком. Плечи у Летена были шириною в дверной проём. «Пара, — весело подумал Алей, — да, они точно пара...» Крепко сбитая, пышная Поляна по нынешним временам считалась толстой, прежде она из-за этого очень переживала. Рядом с Летеном она выглядела статной, точно старорусская боярышня. При каждом взгляде на суженого лицо её озарялось восторгом и затаённой гордостью, и она делалась ещё краше...

Поляна торопливо вышла вперёд, встала рядом с Алеем.

Это Алей Веселин, — официальным голосом сказала она, — мой друг. Алик, это Летен Истин.

Я о вас много слышал, — в тон ей проговорил Алей.

И посмотрел Летену в лицо.

...Улыбка истаяла, не родившись.

Алей инстинктивно подобрался. Почему-то он остро ощутил, что стоит перед чужаком босой и в домашних штанах. Лицо у Летена оказалось неприятное — сухое, невыразительное, непроницаемое. Глубоко посаженные глаза смерили Алея буравящим взглядом, и, похоже, Воронов остался недоволен увиденным. «Вот те раз, — подумал Алей, чувствуя, как приветливость его куда-то улетучивается, — Не нравится мне это. Ну посмотрим...»

Добрый день, — коротко сказал гость и протянул руку.

Здравствуйте.

Рука была широкая как лопата и такая же сухая и невыразительная, как лицо.

Рукопожатие прекратилось. На миг повисло молчание.

Поляна приоткрыла губы, на лице её выразилось, что она мучительно ищет подходящие слова, но она так ничего и не сказала. «Растерялась, — понял Алей. — Другого ждала... Эх, Ляна!»

Поляна... — начал он, пытаясь её ободрить.

И наткнулся, как на нож, на взгляд Воронова.

Поляна уговорила меня прийти, — сказал тот. — Я решил доставить ей удовольствие. Сыграть в эту игру. Вы, я так понимаю, кто-то вроде экстрасенса?

Лайфхакер, — Алей медленно обернулся к Поляне: та стояла недовольная, надутая. «Летя!» — возмущённо сказала она одними губами.

Тот посмотрел на неё и вдруг улыбнулся.

Хорошо улыбнулся, искренне, светло; лучистые морщинки собрались у глаз, лицо потеплело... У Алея отлегло от сердца. Он успел уже задуматься, как лучше сказать Поляне, что она ошиблась. Но в этом не было нужды.

Летен любил её.

По-настоящему. Безгранично. Навеки.

Но это не было его Пределом.

«Отражённый свет, — рассеянно подумал Алей, прикидывая, с чего начнёт поиск. — Как это красиво. Изумительно... Так и должно было быть. Счастье Поляны невозможно без его счастья. Но его самореализация окажется уж точно не в семейной жизни. А любопытно — где? Отражения должны получиться взаимными, потому что Поляна везде будет с ним». Ему стало решительно безразлично, что Летен подумает о нём. Главное — чувства Поляны. Пусть ей будет хорошо. Он собирался встретить её будущего мужа как друг, а встретит как профессионал, вот и вся разница.





Откровенно говоря, я в вас не верю, — сказал Летен. Он больше не улыбался.

Это неважно, — равнодушно ответил Алей. — Поляна попросила меня вам помочь, я обещал ей.

Поляна закивала, бросая на Летена грозные взгляды.

Ну, помогите, — с усмешкой сказал тот.

Алей подавил вздох. Клиент обещал проблемы.

Давайте пройдём в комнату.

Переступая порог, Воронов бесцеремонно окинул взглядом растрескавшуюся побелку на потолке, старый ковёр на полу и потёртую мебель. Алей посмотрел на него косо. Это было уже, в конце концов, неприлично. Воронов видел перед собой тощего хайрастого студента, который выдавал себя за экстрасенса и задурил голову глупенькой Поляне, — пусть так, но открыто демонстрировать своё отношение не стоило.

Поляна пихнула «Летю» локтем, и он снова лучисто ей улыбнулся.

Садитесь, пожалуйста, — с этими словами Алей плюхнулся в своё кресло с подголовником и скрестил пальцы на коленях.

Летен неторопливо сел. Поляна устроилась на тахте.

Вы имеете представление о том, что произойдёт? — спросил Алей.

Поляна рассказала. Вы собираетесь наворожить мне что-то хорошее, — Летен смотрел с иронией.

Почти так. Но мне нужно будет кое-что о вас узнать.

Что именно?

Алей помолчал.

Вы бизнесом занимаетесь? — спросил он.

Я им не занимаюсь, — сказал Летен. — Я им владею. Занимаюсь я политикой.

Поляна посмотрела на него с гордостью. «Вот как», — подумал Алей.

А вы кто по образованию?

Фрезеровщик.

И Воронов добавил с насмешкой, заметив хорошо скрытое удивление Алея:

Не похож?

Алей отвёл взгляд.

Это неважно. Летен Истин Воронов, правильно?

Так.

Алей обернулся к монитору и впечатал имя в строку поиска. Ничего особенного он не получил: бизнесмен, владелец заводов... «газет, пароходов», — мысленно присовокупил Алей; пароходов не было, газет тоже, зато имелась сеть промтоварных магазинов в нескольких городах. Совладелец того-то и того-то, депутат городского законодательного собрания, отметился там-то и там-то. Квадратное невыразительное лицо на фотографиях. Родился в Красноярске в 1972 году, переехал в Листву в девяносто шестом...

Предел — это достижение полной самореализации. Суть Предела сокрыта в мечтах человека. Что может ждать за Пределом сугубо делового, властолюбивого Летена Воронова?

Владелец заводов, газет, пароходов, мистер Твистер, бывший министр... будущий министр, пожалуй что так. Всё довольно просто, цепочка выйдет короткой, поиск не займёт много времени. «Вот и хорошо», — заключил Алей. Он не испытывал желания знакомиться с Летеном теснее.

Я собираюсь найти ваш Предел, — сказал он, — и взломать его. В просторечии — сломать вам судьбу.

Летен сощурился.

Любопытно.

Вы согласны?

Поляна нахмурилась.

Я же сказал, что не верю в это, — заметил Летен. — Делайте, что вы там делаете обычно.

Алей поморщился. Сквозь спинку кресла, лопатками он чувствовал насмешливый полупрезрительный взгляд. Человек позади ощущался как нечто огромное и холодное... нет, не холодное, другое. Вершина спящего вулкана покрыта льдом, но в глубине его кипят камни. Гора? И не гора тоже. Нечто из металла. Безграничные скрытые силы. Атомный реактор за надёжными экранами, многоступенчатыми защитными системами...

Поляну Алей тоже чувствовал. Она была меньше, в тысячу раз меньше и излучала в тысячу раз больше тепла. Пышущая жаром, как русская печка, прозрачная словно солнечный луч и мягкая как пух, она беспечно пристроилась подле страшного исполина. «Ночевала тучка золотая, — пропела память, — на груди утёса-великана...» Поляна светилась счастьем — и её мрачный возлюбленный рядом с ней становился светлее. Во всём различные, они предназначались друг другу.

Поток ассоциаций, завязанный на субъективные ощущения, считался наименее надёжным методом поиска. Алей ничего и не собирался таким образом искать, просто дал волю любопытству. Хотелось посмотреть на рефракцию света любви.

Свет воистину был прекрасен.

Но даже делая скидку на малую надёжность метода, нельзя было игнорировать крайне странный ответ.

«Это слишком, — думал Алей. — Слишком его много, этого Летена. Какой-то непомерно большой объект в ассоциативной картине. То ли это тоже субъективное? Я что, его боюсь? Нет, не боюсь. Тогда почему так?»

Много это займёт времени? — спросил Летен.

«Занятой человек, — не без иронии подумал Алей и щёлкнул мышью, возвращаясь на главную страницу поисковика. — Давно не играет в игрушки. Такой бы в жизни к лайфхакеру не пошёл, а пёр бы, как танк, к своему запредельному... и свалился на полпути. Они всегда сваливаются. Ну, Поляна, ну, девчонка, обоих нас застроила! Ладно».

Не больше часа, — ответил он. — Возможно, меньше.

Приступайте.

Летя!.. — донёсся строгий шёпот Поляны. — Ну не надо!..

...Алей смотрел на клавиатуру, рассеянно поглаживая пробел большим пальцем. Потом стал щёлкать по CapsLock’у, глядя на мигание огонька.

На губах его играла недобрая улыбка.

«А не сбить ли с него спесь?» — размышлял он и мало-помалу приходил к выводу, что это отличная идея. Ему было всё равно, что Летен Воронов думает о нём лично, но цеховая честь лайфхакера взывала к отмщению.

Игрушки?

Что ж, сейчас сыграем.

Алей задрал голову, чтобы видеть монитор только вскользь, и наугад щёлкнул по нескольким ссылкам.

Летен Воронов. Поиск. Прошлое.

Совсем недавно он стартовал поисковую цепочку с Летена, сделал это неправильно и получил непонятный ответ, а перед тем прошёл сквозь каскад ассоциаций необъяснимых и жутких. Он так и не понял, почему там оказался отец. Потом Летен явился лично. С насмешкой он смотрел на Алея и на его обшарпанную квартиру. А папа её ремонтировал... десять лет назад. Обои выцвели, потолок надо белить заново. Папа всё делал сам — старался забыть о горах, утолить тоску. Он ещё и кооператив заводил с друзьями. Чем они там торговали, в начале девяностых?..

Кооператив.

Начало девяностых.

Красноярск.

«Есть попадание, — определил Алей. — Идём дальше», — и взглянул в монитор.





Он почувствовал резь в глазах. Так бывало от работы за компьютером; сегодня он не успел просидеть за ним и получаса, но об этом не задумался, а просто на автомате посмотрел в окно, чтобы глаза отдохнули. Со второго этажа вида не открывалось вовсе никакого, зато день-деньской стучались в стекло ветви деревьев, зимой заснеженные, летом — зелёные... «Зелень, — высверкивали обрывистые, точно чужие мысли. — Зелёная крона... роща. Это к чему? Нет, это не сюда».

Взгляд Алея упал на фонарный столб.

Столб.

Столбы.

«Это про что вообще?» — озадаченный, он снова ткнулся в поисковик.

...Зелёная Роща — микрорайон в Красноярске. «Столбы» — заповедник. В выдаче городские порталы, энциклопедии, фотоальбомы. Новости: опасность энцефалитного клеща, горожан просят быть осторожнее, воздержаться от прогулок в лесу. Рядом — последние новости по другим темам. Статистика смертности от сердечно-сосудистых... молодёжные движения... открытие модного магазина... мэр города Камыш Знаменский провёл пресс-конференцию.

Алей закрыл глаза, сполз вперёд, устроившись в кресле полулёжа, и некоторое время молчал. Плечи свело до боли. Помедлив, он закинул руку за спину и с силой надавил на седьмой позвонок. Карусель тусклых и ярких вспышек, означавших верные догадки, кружилась внутри черепа. Алей не понимал, что там к чему — данных не хватало. Но точность и не требовалась.

Это было весной, — сказал он, не поднимая век. — Красноярские Столбы. Его звали Камыш, он торговал одеждой, у него было слабое сердце. Летен Истин, что с ним случилось?

Повисло молчание.

Алик? — растерянно пробормотала Поляна.

Мне нужно настроиться, — соврал Алей. — Чтобы пойти в будущее, я должен опираться на события прошлого.

Любопытно, — сказал Летен. — А ещё?

Ещё?

Алей открыл глаза и снова взялся за мышь. В голове точно надувался воздушный шарик; казалось, череп заполняется чем-то посторонним, но вместе с тем становится легче. Это означало полную готовность к поиску: снижалась критичность восприятия, замолкал внутренний диалог. Теперь на мониторе был сайт маленькой районной газеты с маленькими районными новостями... Фотографии, много страниц фотографий. Виды микрорайона. Конкурс на самый благоустроенный подъезд. Репортаж о мини-зоопарке — белки, соболя, птицы, сокол на чьей-то перчатке. Цветочные клумбы. Какие-то немолодые люди в оранжевой форме... рассказ о работе дворников.

Поздняя ночь или раннее утро, — проговорил Алей, сам не поняв, откуда взялось время. Время работы дворников, что ли? — Подъезд одного из домов в Зелёной Роще. Человек по имени Сокол. Он возвращался с работы. Он очень сильно задержался.

Ассоциации кончились. Алей помотал головой. В висках начинало ныть. Слишком мало исходных данных, слишком смутна цель поиска: он хотел найти в прошлом Воронова то, что было для него важно — то, что тревожило его до сих пор. «Что случилось с Соколом?» — спросил себя Алей, рассеянно глядя на монитор.

Рекламный блок с правой стороны: «Проводить своего кумира в последний путь пришли сотни поклонников...» — и фото гроба в венках. Алей щёлкнул по ссылке: на Ваганьковском хоронили прославленного старого актёра.

Он умер, — устало договорил Алей. — Потом там пришлось потрудиться дворникам... Летен Истин, кто это был?

Тот не ответил.

Алей развернулся на кресле.

Лицо Воронова было удивительно мягким и доброжелательным; сощурившись, он задумчиво смотрел на Алея.

Ляна, — сказал он, — придумай нам чего-нибудь подкрепиться, а? А мы тут с Алеем Веселиным поговорим.

Поляна удивлённо посмотрела на жениха, потом на друга: оба улыбались. Растерянно она пробормотала «хорошо» и вышла из комнаты. Летен быстро встал и шагнул за ней. Нагнал в коридоре, что-то пробурчал на ухо. Алей их не видел, только слышал полянин примирённый вздох.

Летен вернулся и аккуратно закрыл за собой дверь.

Некоторое время он молчал, с интересом разглядывая Алея. Тот не отводил взгляда.

Алей Веселин, — спросил, наконец, Воронов, — кто вам платит?

Алей отрицательно покачал головой.

Меня попросила Поляна.

Не ломайте комедию, — спокойно сказал Воронов. — Поляна что-нибудь знает?

О чём? О лайфхакинге?

Алей ловил себя на том, что совершенно не испытывает страха. Он понимал, что добродушный вид Воронова обманчив, что на самом деле Летен взвинчен и зол: он почувствовал угрозу, Алей наступил ему на больную мозоль. Напряжение звенело в воздухе. Но опасности не было — как будто траектория пули проходила мимо...

Крохотная молния вспыхнула между ушами. «Попадание? — удивился Алей. — Снова?»

Пуля.

Вот что случилось. Человека по имени Сокол рано утром застрелили в подъезде собственного дома.

Вы исполнитель, вы мне не интересны, — сказал Летен. — Я хочу знать, откуда у вас информация.

Я получил её только что, методом предельного поиска. Я лайфхакер. Я же вас предупреждал.

А я предупреждаю вас, — мягко, едва ли не сочувственно проговорил Летен, — что вы играете с огнём. Вы хоть понимаете, во что ввязались?

Да, — сказал Алей, глядя ему прямо в глаза. — Я собираюсь сломать вам судьбу.

На скулах Воронова выступили желваки. Он даже не сразу нашёлся с ответом.

Честно, — тихо заметил он после паузы и спросил: — Ваши требования?

Алей вздохнул и безнадёжно покачал головой.

Вы не понимаете, — сказал он. — Точнее, не верите. Это ваше право. Я не знаю, кто такой Камыш, понятия не имею, кто и почему убил Сокола. Мне это не интересно. Я хочу только одного — чтобы Поляне было хорошо. Она мой друг. Я взломал её Предел. Она попросила, чтобы я сделал то же самое для вас, потому что она очень вас любит. Я готов выполнить её просьбу. Но если вы не хотите, я не буду этого делать. Я уже спрашивал — вы согласны?

Летен молчал. На лице его ничего не выражалось, блёкло-голубые глаза казались неживыми. Алей равнодушно ждал. Когда он зарабатывал лайфхакингом деньги, среди его клиентов случались люди ещё менее приятные, чем Воронов — этот хоть не впадал в бешенство. Возможно, потом он начнёт проверять хакера Обережа по своим каналам. Пусть проверяет. Никакого вреда от него не будет.

Люди, достигшие Предела, умеют обходить риски. Они почти никогда не попадают в беду. Алею до Предела было как до Китая, но способность предощущать опасность или удачу он уже обрёл — слабую, неясную, но надёжную.

Он посмотрел на Воронова и подумал: «Сейчас согласится».

Летен скрестил руки на груди и медленно усмехнулся.

Расскажите, на что я подписываюсь.





Алей вырвал листок из большого блокнота.

По оси абсцисс — время жизни, — заговорил он, вычерчивая линии. — По оси ординат... скажем так, успешность. На самом деле всё намного сложнее. Когда пытались вывести формулу, то дошли до пятидесяти факторов, потом бросили.

Летен слушал молча. Он сидел рядом, облокотившись о компьютерный стол, и заглядывал Алею под руку. Вблизи он казался гораздо старше. Пожалуй, старше своих лет. Светлые волосы пробила седина. Мимика у него была бедная от природы, поэтому морщины не успели появиться, но кожа уже одрябла. «Тридцать восемь, — думал Алей. — Впору пятьдесят дать. Любопытно, кто застрелил Сокола. Не он сам, конечно. Заказал? Что-то, я помню, было про кооперативы...»

Такое он тоже видывал. Когда предельный поиск впервые показал убийство (Алею не было ещё и восемнадцати), он страшно испугался, ночь не спал, а потом бросился к знакомому следователю. Выяснилось, конечно, что данные, полученные таким путём, не могут служить ни уликами, ни поводом для возбуждения дела. Алей, наверно, рехнулся бы от мук совести, не помоги ему приятели на лайфхакерском форуме. Минамото Дейрдре посоветовала просто сделать своё дело — взломать бандиту Предел. Так Алей и поступил. Через месяц убийца пришёл в милицию с чистосердечным.

«Что получится тут... — думал Алей. — Непонятно. Ладно, увидим». Он провёл ещё две линии, параллельные оси абсцисс, одна — в плюсе по оси ординат, другая — в минусе.

Это Пределы, — сказал он. — На самом деле их два. В просторечии они называются судьбой. Никакой другой судьбы нет. Приближение к верхнему Пределу означает, что человек... скажем так, нашёл смысл своей жизни. Созрел как личность. Но это ещё не всё.

Он прочертил извилистую линию между Пределами и вывел её за верхний.

Запредельное, — продолжил он. — Обычно это некая громадная цель-мечта, достичь которой одним только трудом и упорством невозможно. Нужен счастливый случай. На Пределе человек приобретает... скажем так, способность притягивать случай. Это трудно объяснить.

Мне понятно, — сказал Летен.

Самостоятельно Предела достигают единицы. Для этого нужно посвятить годы самосовершенствованию. Отказываться от многих заманчивых, но ложных целей, отвергать стандартные сценарии или наоборот, осмысливать и принимать их. Думать, слушать. Это тяжело и сложно. К тому же, внешне запредельное может быть совершенно не похоже на привычный образ успеха. Оно всегда приносит счастье, но счастье у каждого своё.

А что вы сделали с Поляной?

Я взломал её Предел.

Что это значит?

Алей помолчал.

Ляна очень добрая девушка, — сказал он. — Она бы любила своего мужа, кто бы им ни стал. Ей могло бы повезти больше или меньше, только и всего. Шансы достичь Предела самой у неё были практически нулевые. Её это просто не интересовало. Но она мечтала о великой любви — огромной, до гроба, счастливой. И я решил найти для неё возможность выхода за Предел.

Без всех этих медитаций? — уточнил Летен.

Голос его как будто дрогнул; лицо оставалось неподвижным, но в глазах проскользнуло что-то странное, светлое. «Он понял, — подумал Алей, — кто он для неё. Пусть. Это хорошо».

Да. В сущности, не в медитациях дело. Нужен код. Этот код заложен в человеке изначально. Он состоит из впечатлений, озарений, мыслей — из некоторой их последовательности, которая приводит к пониманию. Я нахожу фрагменты этого кода.

И объясняете, в какую сторону идти и где свернуть? — серьёзно спросил Летен.

Да.

Полезно.

Алей промолчал.

Насколько я понял, — раздумчиво продолжал Летен; по лицу его ничего нельзя было понять, — вы можете найти не только эти фрагменты, но и вообще что угодно в прошлом и в будущем?

Нет.

А где границы?

Алей усмехнулся.

Скажем, курс доллара на завтра я предсказать не могу.

Почему?

По двум причинам. Во-первых, предельный поиск очень плохо работает с числами. Больше пяти предметов в запросе — проблема, точность падает до пятидесяти процентов. Больше десяти предметов — и получается уже не точность, а статистическая погрешность. А во-вторых, слишком много факторов, к которым я не имею даже косвенного доступа. В семантической сети не хватает узлов.

Вы не имели даже косвенного доступа к делу Сокола Шершукова, — заметил Летен.

Его фамилия была Шершуков? — спокойно уточнил Алей. — Я не смог бы это выяснить предельным поиском. Но вы были рядом и вы помнили о человеке по имени Сокол, которого кто-то когда-то застрелил.

Вот как? — с интересом сказал Летен. — Значит, личное присутствие создает вам... своего рода доступ?

Да, — ответил Алей. — Как иначе я мог бы взламывать Пределы незнакомых людей?

...По спине полз холодок. Алей положил листок с грубой схемой на стол и крепко сцепил пальцы, скрывая нервную дрожь. Нет, он не боялся Воронова, но ловил себя на каком-то изумлении: этот грубый человек, могучий как танк, был пугающе умён. «Всё правильно, — напомнил себе Алей. — У него же целая империя... бизнес-империя, и он идёт в политику. Он очень умный и очень хитрый. Надо быть осторожней». Он покусал губу и отвёл взгляд.

А самому себе вы взломали Предел? — полюбопытствовал Летен.

Нет.

Почему?

Мне больше нравится естественный способ, — устало ответил Алей. — Он экологичней. Итак, вам требуются мои услуги как лайфхакера?

Летен помолчал, глядя куда-то сквозь Алея.

Я правильно понял, что знание кода ни к чему меня не обязывает?

Да, так.

Тогда ищите, Алей Веселин. Я с благодарностью приму этот подарок. От меня что-нибудь требуется?

Алей пожал плечами.

Только некоторое время не отвлекать меня. Не задавайте вопросов, пока я не скажу, что уже всё. Хорошо?

Летен кивнул.





Он сел и скрестил руки на груди — Летен Воронов, огромный, страшный, рано постаревший, видевший самую грязную тьму и самый высокий свет. Человек, которому доводилось стрелять не только веселья ради. Во время поиска Алей не успел понять все полученные данные, но сейчас на грани осознания смутно брезжило — Сокола Шершукова убил киллер, и нанимал того не Воронов. Причину, по которой это убийство не давало Летену покоя, Алей не видел и уже не искал. Хватало понимания, что кого-то ещё Летен, бесспорно, убил, причём своими руками. Возможно, многих.

Человек, ставший подарком судьбы для доброй, славной Поляны.

Человек, чей образ в проекции на ассоциативную атмосферу был странно огромен — Алей никогда не встречал подобного.

Человек, с которого он уже два раза стартовал цепочки и всякий раз находил нечто пугающее.

На очереди был Предел.

Алей уже не верил, что за Пределом Летена окажется всего лишь министерское кресло. Это было бы слишком... просто. Очевидная, понятная, логичная вершина чиновничьей карьеры. Воронов не из тех, кто довольствуется простым успехом.

Но что тогда?

Алей смотрел на Летена неотрывно, словно загипнотизированный: ловил ассоциации, смутные ощущения, подсказки. В поиске Предела самым сложным было правильно настроиться на человека и не перепутать великую истинную цель с каким-нибудь малым, но горячечным желанием. Соображения клиента тут могли только помешать: люди, далёкие от Предела, часто даже не догадываются, чего на самом деле хотят.

Летен спокойно ждал.

Расслабленная рука его лежала на подлокотнике кресла. Под безупречно чистой манжетой серебрился браслет часов, похожий на танковую гусеницу.

Короткая молния-озарение пронеслась и сгинула среди теней: примета, догадка.

«Уже второй раз, — подумал Алей. — Опять танки. Он в танковых войсках служил, что ли? Больно здоровенный для танкиста...» — и спросил:

А вы в армии в каких частях служили?..

Десант.

«Понятно», — подумал Алей; ничего ему не было понятно.

Он повернулся к компьютеру.

Профессия у Воронова в самом деле была рабочая, диплом заочного юрфака ничего не менял, Алей вообще подозревал, что диплом просто куплен по какой-то необходимости. Ум, уверенность в себе и природная сдержанность заменяли Летену воспитание — там, где оно требовалось.

Времени хватало. Не было нужды торопиться и беспокоиться. С лёту найти код Предела невозможно в принципе, слишком это сложная и богатая смыслами вещь. Если на первый взгляд зацепок нет вообще — это тоже нормально, это значит, что нужно продолжать настройку, потому что нет резонанса...

Алей закрыл глаза.

Ничего.

Ничего, кроме танков.





«Хорошо, — решил он, — танки так танки. Стартуем с них».

Армия. Война.

Гражданское население. Гражданская война...

«Господи, ужас какой», — мелькнула мысль, хотя промежуточная ассоциация сама по себе могла не иметь буквального смысла.

Сила. Огромная грозная сила.

Власть.

«Пожалуй, можно было начинать прямо с власти», — подумал Алей и открыл соответствующую страницу энциклопедии — так проще было уйти куда-нибудь по ассоциациям.

История. Возможность совершить нечто великое и войти в историю.

Алей кликнул по случайной ссылке: открылась страница о каком-то перевороте, справа мелькнуло видео — по улице города шли танки...

...И внутренний экран вспыхнул снова — там, позади глаз. Словно кто-то нажал на кнопку, включая проектор.

Тяжёлые солдатские сапоги впечатываются в брусчатку.

Знамёна реют над площадью.

Вот высокий зал, озарённый ярким, режущим глаза светом; ряды поднимаются амфитеатром, зал полон, забит до отказа, люди стоят в переходах, но те, кому досталось место в рядах, тоже стоят. Они слушают, не дыша. Впереди, под незнакомым сверкающим гербом, на трибуне — тот, кто говорит...

Небо, светлое бесконечное небо распахивается над утренним городом. С дальних аэродромов поднимаются истребители, чтобы в урочный час пронестись горделиво над торжественными колоннами демонстраций.

Портреты на стенах.

Портреты на стенах домов, огромные, многометровые.

Лица людей на улицах под портретами — невыразительные, непроницаемые: глаза опущены, опущены уголки губ. Рядом другие люди — с гордо поднятыми головами, ликующие, счастливые.

Интернет, обмелевший точно река: бесконечные объявления «сайт закрыт». Обрезан доступ к заграничным ресурсам.

Беззвучно — в ассоциативном потоке не бывает звуков, если только лайфхакер не слеп, — читают новости диктор с телеэкрана и диктор из окошка телеканала онлайн.

Сделано заявление.

Принят закон.

Воля народа.

Родина.

Алей вздрогнул. Звука по-прежнему не было, но он мог чувствовать интонацию — будто бы осязать. С такой торжественностью слово «Родина» в новостях не произносили уже четверть века.

Поляна Родина посетила с визитом... помощь детям... международная обстановка...

На телеэкране Поляна шла через парк, улыбаясь радостной, чуть смущённой улыбкой, осторожно спускалась по мраморным ступенькам, подавала кому-то руку. Голос за кадром, восхищённый и подобострастный, лился чистым мёдом. Репортаж был о Поляне Родине Вороновой, супруге...





Алей очнулся.

Он чувствовал себя так, будто упал и ударился затылком. Голова гудела, в глазах всё двоилось и плыло, тошнота подкатывала к горлу. Некоторое время он не мог сообразить, сидит или лежит навзничь. Потом он не без труда выкарабкался из кресла и встал перед компьютерным столом, низко опустив голову — так было легче дышать.

В норме предельный поиск не вызывал особых эмоций, но то, что Алей пережил сейчас, не было нормальным поиском. Он припоминал: на форуме кое-кто утверждал, что видит картины, но этому не особо верили. Визионеры почти всегда вскоре бросали лайфхакинг. Теперь Алей понимал, почему. «Нет уж, — повторял он, судорожно встряхиваясь и нарочито глубоко дыша, — нет уж, если так дальше пойдёт, я тоже брошу это дело. Это, извините, для здоровья вредно. Здоровье дороже». Встрёпанный хвост свесился с плеча, волосы полезли в рот, но стоило поднять руку, чтоб убрать их, как комната пошла кругом; Алей пошатнулся.

Вы в порядке? — донёсся откуда-то издалека знакомый голос.

Тот голос, который Алей Обережь слышал — будет слышать — по всем каналам телевидения и радио.

Тот, которому стоя внимали люди в высоком зале.

Обладатель голоса поднялся и шагнул к Алею, готовый подхватить его, если он упадёт.

Вы меня просили помолчать, — с долей иронии сказал он и продолжил уже серьёзно, — но, по-моему, случай не тот. Воды? Скорую?

Нет.

Уверены?

Алей нащупал за собой кресло и рухнул в него.

Я... всё в порядке. Слишком... я перенапрягся. Немного. Не беспокойтесь. Извините.

Дело ваше.

Застывшим взглядом Алей уставился в монитор. Нужно было что-то сказать... что-то сделать, закончить работу, в конце концов. Он ведь толком не вычленил ещё фрагменты кода из цепочки. Из дикого, пугающего видения, которое пришло ему, трудно было что-либо вычленить.

Нужно было поблагодарить за заботу. Повернуть голову и посмотреть в лицо. Пусть даже не в лицо, если в лицо ему смотреть — выше сил. Просто повернуть голову в ту сторону, где стоит он, Летен Воронов.

Вождь.

Диктатор.

Отец народа.





Алея бросило в ледяной пот.

Он всегда полагал, что это метафора, но сейчас зубы у него действительно застучали, а рубашка на спине стала липкой. Видение было слишком ярким — во много раз ярче первого, недавнего, с электричкой и озером в тумане, — очень ярким, очень долгим и страшно реальным. «Я должен, — лихорадочно метались мысли, — я должен собраться! Моей помощи ждёт сам Летен Истин! Сейчас... сейчас, скорее, я найду код, я расскажу, объясню!.. и он встанет... он позаботится обо всех, он поднимет Отчизну с колен!»

О Господи, — вслух сказал Алей и закусил пальцы левой руки, — правая легла на мышь. Во рту пересохло. Подводило живот, всё тяжелее подкатывала тошнота, но хотя бы голова перестала кружиться.

Ляна! — окликнул гениальный лидер страны, — принеси водички, пожалуйста! Или соку какого, если есть.

Он был здесь, рядом, в одном шаге, в этой тесной квартирке, сам Воронов!..

Сейчас, а что? — донеслось с кухни. — А я тут курочку запекаю.

Ты умница. Чего-то Алею Веселину нехорошо.

Ой! — вскрикнула Поляна и мгновенно появилась на пороге с пластмассовым кувшином и чашкой. — Алик! Ты чего? Что с тобой?

Алей механически протянул руку. Пальцы тряслись. Поляна бережно придержала его ладонь своей, помогла донести чашку до губ, он отпил глоток, второй пролил на подбородок. «Спасибо», — произнёс беззвучно; мелькнуло лицо Поляны — забавное, с приоткрытым ртом, испуганное и озабоченное.

Поляна Родина, верная спутница и первая помощница, крепкий тыл великого человека и великая его любовь...

...и Алей очнулся во второй раз.

Было тихо.

В форточку задувал ветер, шумели деревья в сквере. Малышей со двора увели обедать. Алей сидел за компьютером, держась за мышь как за последнюю надежду, и тупо смотрел в монитор, а Поляна и Летен смотрели на него — выжидающе и тревожно.

Алей глубоко вздохнул и плотно закрыл глаза.

Нужно было успокоиться и подумать.

Нужно было думать очень быстро.

Он определил срок в один час и промахнулся: код, контуры которого уже различал Алей, был слишком длинным и сложным, на него требовалось втрое больше времени.

Только Воронов не должен был его получить.

Его самореализация, его счастье, его предназначение и высокая цель, пусть они потрясают величием на страницах учебников и исторических монографий — но не в этом мире!

Слишком туго придётся миру, у которого он потребует исполнения своей мечты.

«Что же делать, — мучительно размышлял Алей, — что же делать... Я же всё ему объяснил, чёрт меня подери, он всё знает про код и Пределы. Что, просто взять и отказаться? Это же Воронов. Он способен давить людей танками. Он из меня вытрясет всё, что ему надо. Я должен что-то сделать... как-то ухитриться сделать так, чтобы Предела он не достиг».

Как?

Придумать фальшивую кодовую цепочку? Прямо здесь, сейчас. Разве мало Алей видел цепочек? Даже если фантазия откажет, можно вспомнить чью-нибудь чужую.

«Но он же всё равно пойдёт к цели!» — в отчаянии подумал Алей. С помощью лайфхакера или без таковой, Воронов не остановится и не сдастся. Пусть дойти у него один шанс из миллиона — даже свалившись на полпути, он успеет сотворить много зла.

Есть ещё один выход.

Пределов два.

Второй, нижний — это дно неудачи, ниже которого не может упасть человек. За ним лежит область смерти. Можно показать Воронову путь ко второму Пределу — и уберечь от него мир.

Но Поляна...

Для неё это означает страшное горе и жизнь, полную страдания, потому что никогда, на вершине власти или в грязи ничтожества, — она его не предаст.

«Нет, — решил Алей. — Я не имею права этого делать. Значит, нужна фальшивая цепочка».

Потом ему пришла мысль получше.



Летен Истин, — медленно проговорил он, допив воду из чашки, — прошу прощения за беспокойство. Я увидел ваш Предел. Это нечто весьма впечатляющее. Думаю, вы и сами это предчувствуете.

Глаза Поляны возбуждённо загорелись. Воронов усмехнулся.

Вы неординарный человек, — на всякий случай Алей польстил вождю ещё раз. — Эту задачу у меня не получится решить в один приём. Она мне... очень интересна. Дайте мне неделю. Через неделю я опишу вам все фрагменты кода, которые сумею найти.

Воронов подумал.

У меня много дел, — сказал он. — Позвоните мне в четверг, — и положил на стол визитку. — Я вас приглашу к себе. Полагаю, ваше рабочее время нужно оплатить.

Н-не стоит, — испуганно промямлил Алей.

Не волнуйтесь, — сказал Воронов так спокойно, что Алей мгновенно смирился.

Поляна наморщила лоб.

Надо бы стол выдвинуть, — сказала она.

З-зачем? — ошалело спросил Алей, подумав, что он так и заикой станет.

Курочку кушать! — строго сказала Поляна. — На кухне сесть негде.

А... да...

Воронов посмотрел на часы.

Время есть, — весело сказал он, — оценим Полянину стряпню, Алей Веселин?

Да... к-конечно.

Командуйте, — добродушно продолжал Воронов, — куда стол ставить.

А тут... на середину комнаты вот.

Воронов переставил стол легко, как бумажный, принёс из угла табурет. Поляна улыбнулась и ушла на кухню, оттуда донеслось постукивание крышек, позвякивание приборов, потёк аппетитный аромат... «Господи, — думал Алей, — меня же трясёт. За одним столом с ним сидеть. Я свихнусь. Нет, погоди, он ещё никто, то есть он ещё не тот Воронов, он просто человек...»

Летен негромко засмеялся.

Знаете, — сказал он, — чем дольше я на вас смотрю, Алей Веселин, тем больше я в вас верю.





Проводив их, Алей лёг на тахту навзничь и закрыл глаза.

Он не смог оценить поляниного мастерства — жевал её кулинарный шедевр как бумагу. Все его мысли занимал Воронов. Летен сидел напротив, неторопливо, со вкусом ел, улыбался щебечущей Поляне, — а Алей видел его изваяния на площадях и его портреты на небоскрёбах.

То, чего не должно случиться.

Теперь он вспоминал первый за сегодня поиск, который стартовал с Летена, ещё почти ничего о нём не зная. «Неправда», — пришёл тогда ответ. «Всё ясно, — зло думал Алей. — С поиском будущего всегда так: ответ чёткий, но понять его можно только тогда, когда будущее уже настало. Я искал причину дурного предчувствия, она была в будущем, я фактически пытался предсказывать... Нострадамус несчастный. Предчувствие было — у меня, и врать придётся — мне. И не врать, а обманывать. Причём с самыми подлыми целями... Я должен отобрать у человека мечту. А как иначе?.. Господи, как мерзко-то».

Он перевернулся на бок и подложил руку под голову. В форточку дуло, ноги мёрзли. Алей заполз под плед и сжался в комок, обняв колени.

Тошно было, хоть кричи.

«Хорошо, что я неделю себе выгадал, — угрюмо заключил он. — Со страху сейчас такого бы наплёл!.. Воронов... он хуже, чем умный — у него чутьё. Он мне поверил не тогда, когда я ему про красноярские его подвиги рассказывал, а тогда, когда я увидел его Предел и задёргался... А ведь он сказал, что идёт в политику. Господи, да он уже сейчас знает, зачем идёт!» Снова и снова в памяти прокручивались реплики Воронова; неприятно томило под ложечкой. «Сначала он сказал, что с благодарностью примет подарок, — вспоминал Алей, — а потом вдруг решил мне заплатить. Это не из-за того, что я заговорил о сложности задачи. Воронов решил, что я ему нужен. Как ищейка. Поляна, дурочка! Во что ты меня впутала?! Господи, за что мне это... Нет, я должен. Должен справиться. Я уже знаю, что делать. У меня есть неделя».

На этом мысли кончились. От усталости клонило в сон, но нервы ещё звенели от напряжения, и заснуть не удавалось; Алей лежал в полудрёме, полуоцепенении. Слух обострился, звуки с улицы и из соседних квартир казались оглушительно громкими и отдавались эхом в пухнущей голове.

Кто-то шёл к подъезду от гаражей.

Больше под окнами никого не было, ни детей, ни бабушек. Одинокий путник не спешил. Вот прохрустел под его каблуками гравий, вот они застукали по асфальту... Что-то в звуке шагов казалось знакомым, словно Алей уже прислушивался к нему тысячу раз — так, что запомнил походку. Он напрягся, пытаясь различить, что же в его памяти так живо откликается этим шагам.

Путник остановился совсем рядом.

Не стукнула дверь, не скрипнула рассохшаяся скамейка у подъезда, не зафырчал мотор машины. Человек просто стоял под окнами.

А потом хлынул внезапный, радостный летний дождь.

Он забарабанил по козырьку окна, по густой листве; в форточку полетела мелкая морось, стукнула в стекло ветка. Разом стало намного холоднее, но Алей, наоборот, перестал мёрзнуть. Тяжёлое оцепенение отпустило его, проснулось любопытство, и он подошёл к окну посмотреть, кто там внизу.

Но двор был уже пуст.





На воскресенье Алей постановил отложить все мрачные мысли и мировые проблемы. Близилась сессия, надо было писать курсовую. К тому же сложные расчёты и структурирование больших массивов информации как ничто другое успокаивали нервы и способствовали ясности сознания.

В субботу вечером он зашёл на лайфхакерский форум и оставил в закрытом разделе вопрос: что думают собратья о случаях, когда человек опасен, а после взлома обещает стать ещё опаснее? Как должен поступить истинный лайфхакер, столкнувшись с таким клиентом?

Он уже дал себе ответ на этот вопрос и не собирался менять мнение. Ему просто очень хотелось поддержки от своих. Алей никогда не видел этих людей — ни Джейка Семнадцатого, ни Минамото Дейрдре, ни Сержанта, — даже не знал, как они выглядят и как их на самом деле зовут, но они были ему дороги. Так дороги хорошие книги, которые можно закрыть и никогда не открывать больше, — они всё равно навсегда сделались частью твоей жизни.

Привычки собратьев Алей давно изучил. В закрытом разделе не приветствовались короткие реплики, под болтовню отвели другие места; в воскресенье завсегдатаи форума будут размышлять, а в понедельник мало-помалу начнут появляться ответы.

В понедельник Алей собирался прогулять консультацию и поговорить с мамой об Инее.

Разговор предстоял тяжёлый, и вдвойне тяжёлый из-за того, что у самого Алея ситуация переменилась. До появления Воронова он всерьёз думал забрать братишку к себе. Не разводиться же, в самом деле, матери с отчимом, их браку всего полгода, им ещё предстоит притереться друг к другу. Шишов не умел обращаться с детьми, тем более — с непростыми, замкнутыми мальчиками на пороге взросления. Опасно было оставлять Инея с ним, у парня могли возникнуть серьёзные психологические проблемы. Пусть о привольной жизни Алею придётся забыть, пусть нельзя будет оставить девушку на ночь, зато Инька сможет дышать свободно.

Но если за Алея возьмётся Воронов...

«Если он захочет, чтобы я на него работал... — думал Алей. — Я, конечно, попробую выкрутиться. Попробую найти выход. Но если не получится — тогда Инька должен быть как можно дальше от меня. И Инька, и мама, и Шишов. Нельзя, чтобы им из-за меня грозила хоть какая-то опасность».

...Вечером в воскресенье он лежал в постели, закинув руки за голову, и размышлял. День, заполненный расчётами, действительно помог собраться, теперь мозг работал как компьютер.

Алей собирался поставить Воронову ложный Предел.

Каждый человек способен достичь Предела. Чаще всего этому мешают укоренившиеся в сознании стереотипы — стандартная разметка мира, — и привычный образ успеха, который путают со счастьем. В разметке самой по себе нет ничего дурного, изначально это адаптационный механизм: поиск пристанища в беспредельном непредсказуемом космосе. Но там, где один находит точку опоры, другой хоронится в пещеру. В пещере относительно безопасно, просто и даже комфортно, пусть снаружи бродят дикие звери, а внутри маячит призрак голода — зато не нужно изобретать колесо, строить пирамиды и лететь на Луну...

Чем больше стереотипов человек оценивает критически, чем меньшую власть они имеют над ним, тем он ближе к тому, чтобы переступить Предел самостоятельно. Это ещё не всё, но без этого вообще ничего не получится. Фрагменты кода, которые находит лайфхакер при взломе, процентов на тридцать состоят из идей и образов, идущих вразрез с привычной для клиента понятийной разметкой.

На эти тридцать процентов Алей намеревался сократить цепочку.

Зато оставшиеся семьдесят должны были быть настоящими, и, как положено настоящему коду, затрагивать глубинные струны души и отзываться в сердце... «Поляна знает, как должна выглядеть цепочка, — думал Алей, — я ей рассказывал, что код вызывает сильные эмоции, она сама через это прошла. Она женщина, любящая женщина, она будет допытываться у Воронова, что он чувствует... Ещё и поэтому нельзя его разыгрывать с фальшивой цепочкой. Он слишком умён».

Оставшиеся семьдесят процентов...

Алей задремал и продолжал размышлять в полусне. Мысли текли своевольным потоком. Ещё двадцать или тридцать процентов кода — то, что помогает разрешить внутренние конфликты, найти точку покоя в самом себе. Чему служит остальное — загадка. Можно было бы, наверное, выяснить, если собрать статистику и провести исследование, но никто не горел желанием заняться этим большим и ненужным делом. Да и знания для такого труда требовались колоссальные... запредельные... Запредельное. В самом начале Алей представлял Воронова в министерском кресле? Вот и отлично. Большая власть и большая ответственность — именно то, чего жаждет его душа. Не имея ключа для выхода за грань привычного, он ничего не нарушит в течении событий, не изменит мир и не совершит государственный переворот.

Минамото Дейрдре когда-то излагала свои мысли о коде Предела. Она рассказывала, что в буддийских монастырях практиковались медитации: полгода на обдумывание каждого понятия из коротенькой мантры. Полгода неустанных размышлений об одном-единственном слове — этого хватало, чтобы перебрать все стереотипы, связанные с ним осознанно или неосознанно и выйти, наконец, на свободу. Так те, для кого просветление и было настоящим запредельным счастьем, достигали его. «Естественным путём код можно получить в странствиях по миру или в медитации на один предмет, — писала Дейрдре, — это непредсказуемо. Погоня за сильными впечатлениями, изучение философии, личная терапия — ничто из этого не увеличивает шансы. Пусковой механизм у каждого свой. Мы выступаем катализатором реакции. Возможно, если бы мы поняли, как работает наш собственный ассоциативный поиск, мы разобрались бы и в природе Предела».

«Если бы мы поняли, как устроена Старица!» — вспомнилось Алею; голос Ворона Вежина прозвучал где-то в стороне, в дремотной дымке.

Доступ к Старице.

Выход за Предел.

«Интересно, — подумал Алей, — люди, достигшие Предела, умеют выходить к Старице?..»

С этой мыслью он уснул и видел во сне туманную реку, едва приметную тропу вдоль берега и мерно колышущиеся вершины деревьев на фоне неба, затянутого облаками.





Ночью снова шёл дождь — наследил по обочинам лужами, смыл с листьев первую пыль. Белые высотки сверкали, переливая друг другу один ослепительный жидкий блик. В Новом Пухово зелени было меньше, чем в Старом, молоденькие деревца вдоль дорог едва прижились. Ясный воздух, расчерченный чёрными проводами, звенел в вышине. День выдался ветреный, солнечный и какой-то чужой; Алей медленно шёл мимо частых, пустых в будний день магазинов и думал, что скажет матери.

К его приходу мама нарядилась, точно ждала не родного сына, а кого-то едва знакомого. Даже волосы уложила. В юбке из панбархата и синей кофточке она притулилась за кухонным столом на табурете — сидела боком, смущаясь, маленькая и потерянная. На стене тикали большие деревянные часы, в окно светило солнце, и видно было только солнце, небо, крыши соседних домов. Двадцатый этаж... Кухня у Шишова была просторная и светлая, и вся квартира — светлая, полупустая, какая-то казённая. «Это мне так кажется, — думал Алей, — потому что не нравится мне здесь». Он сидел на жёстком диванчике напротив матери, смотрел на неё и всё никак не мог начать разговор.

Наконец Весела встрепенулась и попыталась Алея накормить — не то вторым завтраком, не то ранним обедом, — но он отговорился тем, что к нему приходит Поляна и каждый раз стряпает целыми кастрюлями. Ему не хотелось есть в доме Шишова. Мама Поляну знала и любила, и, услышав про неё, успокоилась.

А как твоя новая девочка? — спросила она, наконец. — Весна, кажется?

Осень. У нас всё хорошо.

Жениться не собираетесь?

Алей хмыкнул, опуская глаза.

Вроде нет.

Да, — согласилась мама, — тебе рано ещё, надо институт закончить. А я подумала: ты хорошим отцом будешь, Алик. За Иню как переживаешь...

Маленьких обижать нельзя, — сказал Алей. — Мама, пойдём погуляем, а? Сейчас хорошо: тепло, ветер... Развеешься немножко.

Та закивала.

Конечно, Алик. Хорошо.

Выйдя из подъезда, Алей немного растерялся. В Старом Пухово за каждым домом раскидывался сквер, достаточно большой, чтобы гулять в нём полчаса, а если направиться через дворы да примоститься на укромной скамейке — целый день мог пролететь незаметно... Здесь вокруг были только магазины. Не по магазинам же гулять.

Мама взяла его под руку и медленно пошла по тротуару к дальней автомагистрали.

Мама, — сказал Алей, почему-то испытывая неловкость от звука своего голоса, — а как у вас с Шишовым?

Его Лёва зовут, Алик.

Хорошо, — покорно повторил Алей, — как у вас с... дядей Лёвой?

Всё нормально... — уронила мать, глядя прямо перед собой.

А если честно?

Это нормально, Алик, попервости ссориться. Мы с твоим папой, бывало, тарелки били...

Алей приподнял брови.

Ты, мама? Била тарелки?

Весела прикрыла глаза и улыбнулась тихо, чуть мечтательно.

Папа. У него присловье было: «развод, тарелки пополам!» А мама Зуря его как то подначивать стала, что ему слабо. А я заодно с ней. Так он схватил тарелку и... — она засмеялась.

А ты бабушку мамой называла?

А ты не помнишь?

Нет. Наверно, маленький был.

Да уже не маленький. Она добрая была, как мама. А мои мама с папой, твои другие бабушка и дедушка, они ведь умерли давно. В Воронеже. Я тогда только в институт поступила. Я всё хочу на могилки съездить. Сначала вас с Инькой нельзя было одних оставить, теперь вот Лёва...

Что?

Хочет со мной поехать, а на работе всё времени нет. Вот отпуск будет, поедем.

Одну не отпускает?

Не отпускает...

Вы часто ссоритесь?

Нет... Лёва, он очень... хозяйственный, строгий, как он сказал, так и будет, а я всё... несерьёзно как-то. С папой твоим всё у нас как-то несерьёзно было, весело... Господи, Алик, как я его любила!

Она остановилась. Алей осторожно взял её за плечи, повернул лицом к себе. На глазах матери блестели слёзы. В муке приоткрыв рот, она покачивала головой, точно не верила во что-то, представшее взгляду. Алей обнял её крепко, прижал к груди, тихонько баюкая.

Не могу, — шептала она, спрятав лицо на его плече, — не могу, любой разговор на него сворачиваю, от этого и Лёва сердится...

Ну что ты, мама...

Я ведь, — она порывисто вскинулась, нашла его взгляд, — я ведь заупокойную службу по нём заказала, хоть он и некрещёный был и неверующий. Всё мечусь, мечусь — как же его забыть... Плачу, Бога молю. Сил никаких нет. Пока с вами была, с двумя, как-то в делах, в заботах утихало сердце, и ты, Алик — ты так на него похож стал. Бывало, посмотрю на тебя и Ясеня вижу.

Алей закусил губу. Мама дрожала как в лихорадке, и он пожалел, что повёл её гулять, а потом подумал — в доме нового мужа, где она изо всех сил старалась держать себя в руках, она бы не решилась рассказать о своих тревогах. «Да что ж это такое, — загрустил он, — всё наперекосяк...»

Он мне стихи посвящал, — сбивчиво шептала Весела. — «И пламенем счастья, и сталью печали клянусь — никогда я тебя не оставлю». И оставил... Это так всегда, когда со стихами.

Мама...

Я на исповеди была, — торопливо продолжала она, точно боялась, что не успеет выговориться. — Батюшка говорит — грех, грех, что я о нём так думаю, надобно покойника отпустить, только Бога молить за грешную его душу.

Алей вздохнул.

А я... до сих пор... — исчезающим шепотом продолжала Весела. — Ведь как вчера он еще здесь был... до сих пор, веришь, не верю, что умер... такие, как он — не умирают... До сих пор люблю его как живого!

Алей отвёл взгляд. Снова прижал маму к себе, стал гладить по голове, по узлу волос, пронзённому шпильками, по тёплой шее.

А с Шишовым как же? — печально спросил он. — Я думал, ты его... Я поэтому тебе и советовал замуж выходить.

Я...

Она вдруг умолкла и отстранилась. Вытащила из сумочки платок, зеркальце, стала вытирать расплывшуюся подводку, облизывая уголок платка. Лицо у неё сделалось сосредоточенное и знакомое-знакомое: совсем малышом Алик любил смотреть, как мама наводит красоту у зеркала. Рядом с зеркалом висела бронзовая чеканка: колдунья с чашей огня. В молодости мама была красивая, точно как та колдунья... и сейчас тоже — красивая.

Алей молчал. Ждал.

Раньше так не было, — сказала мама грустно, но уже спокойно. — Пойми, Алик... Я, наверно, привыкла, что Яся ходит в походы, и мне казалось, где-то глубоко внутри казалось, что он всё ещё в походе и однажды вернётся. Вот я и тосковала... не очень сильно. А как замуж вышла, стала жить с мужем — каждая мелочь, каждое слово напоминает, что это не он, что его больше нет... Лёва меня любит, он всё терпит, но я и сама понимаю, что нельзя так.

Мама, зачем ты за него вышла? — тихо спросил Алей. — Ты же его не любишь.

Ах, сына... — она прикрыла глаза, — налюбилась я на своем веку. Это ведь больно, милый, очень больно, особенно когда... вот так потом... Пусть теперь меня — любят.

Алей ничего не ответил.

Обратно они шли молча, и только у самого подъезда Алей спросил:

А как Иня?

Иня на классный час пошёл, скоро придёт, принесёт отметки... Ты знаешь, Лёва сказал, что он сорвался и больше так не будет.

Кому сказал?

Мне.

А Инею?

А что? — удивилась Весела, — Иня маленький... Знаешь, тут и я виновата. Я всё время перед Лёвой о Ясе рассуждала, довела человека до трясучки, а тут вдруг Иня ту же песню запел... чужой ведь сын, пасынок, Лёва старается ему отцом быть, и вдруг такое отторжение.

Алей помрачнел.

Он извинится?

Кто?

Лёва. Перед Инькой.

Ты что, с ума сошёл, — мать заморгала от удивления; веки у неё были припухшие, глаза покраснели от недавних слёз. — Взрослый человек, должен быть авторитетом...

Понятно.

«Я ничего не могу сделать, — Алей впился ногтями в ладони. — Раньше мама такой не была. Это она Шишова наслушалась, или бабок каких-нибудь в церкви... авторитет. Тьфу. Чтобы папа об авторитете рассуждал — представить не могу. Ему это надо не было. И Воронову не надо, хотя он-то как раз авторитет... Тут есть только один выход. Нужно каким-то образом раз и навсегда закончить дела с Вороновым. А потом забрать Иньку к себе».

Алик, — сказала мать, отпирая тамбур этажа, — а ты не хочешь всё-таки пообедать? Скоро Иня из школы придёт, можете вместе пообедать, учёбу обсудите. Ты ведь у меня отличник, медаль бы получил, если б в экстерн не пошёл, а Иня что-то...

Нет, — ответил Алей, — нет, спасибо. Пойду я, мам, может, ещё в институт успею.

Вот, — заулыбалась та, — узнаю моего Алика.

Алей натянуто улыбнулся: он врал. Сегодняшний день он собирался посвятить поискам фрагментов кодовой цепочки для Воронова.

Мама, — предложил он, — я вижу, тебе сложно... может, тебе к психологу пойти? Он что-нибудь скажет, поможет...

Алик! — Весела возмущённо вскинулась. — Как тебе не стыдно такие вещи матери говорить!?

А что? — смешался он.

Психическую тоже нашёл! Всё, всё, давай не будем ссориться, чтоб я больше такого не слышала. Очень ты умный, Алик, идеи у тебя... всякие. Необычные.

Извини, — он развёл руками, силясь не засмеяться. — Не хотел тебя обидеть. Ладно, мам, до встречи. Счастливо.

Весела улыбнулась и поцеловала его в щёку.





Иней Обережь шёл домой.

Ветер неприятно холодил бритую голову. Иней со скукой глазел по сторонам, еле переставлял ноги, запинался об рюкзак и об пакет со сменкой.

Домой не хотелось.

Он был один.

Комарова отец в пятницу увёз на дачу, а обратно привёз сегодня поздно утром, и в школу Лёнька уже не успел; если бы Иней сказал «приходи» — Клён бы пришёл, но Иней сказал «не надо». Ему сейчас не хотелось видеть даже Лёньку.

Потому что на самом деле он был один.

Совсем.

У мамы новый муж. Она стала другой, чужой. У Алика девушка, а будет невеста и жена, он тоже станет совсем чужим. Иней ему только помешает. Лёнька друг, каких мало, друг как в песне — в беде не бросит, лишнего не спросит, настоящий верный друг... но друг — это не семья.

А папа Инея умер за полгода до его рождения.

Никого нет.

Иней закрыл глаза и некоторое время шёл так, вслепую, просто ради эксперимента: закружится голова или не закружится, оступится он или не оступится? Солнце било сквозь веки. Ровно, протяжно, будто мирные звери, гудели провода. По магистрали вдали проносились машины, а рядом всё было тихо. «Пойдём с Лёнькой в лес играть, — подумалось Инею. — С собакой. Каникулы же наступили, больше уроков учить не надо. Будем каждый день гулять. Если дождь не пойдёт».

Иней проморгался и отметил, что сошёл с середины тротуара к самой кромке. Он вскинул рюкзак на плечо. «А если дождь пойдёт — в гости ходить будем друг к другу, — решил он, — под зонтиками».

От этой мысли тоска отпустила и чуть-чуть потеплело на сердце. Иней улыбнулся украдкой.

Всё-таки каникулы наступили. Свобода!

И в шестой класс он перешёл без троек. По математике за все четверти вместе четвёрка получилась. Алик, конечно, вообще без четвёрок учился... ну, он такой. Он гений.

До дома оставалось совсем немного. Иней подумал, что гадский Шишов на работе и придёт только поздно вечером, а пока можно поиграть во что-нибудь на компьютере. Мама не станет гнать, она сейчас расстроенная из-за того, что Иней на неё обиделся.

Потом Иней почувствовал взгляд.

На углу стоял человек.

Средних лет мужчина в видавших виды джинсах и серой ветровке, он стоял, как будто ждал кого-то. И смотрел на Инея.

Улица была пуста. У магазина за школой толклись люди, но так далеко, что они не считались.

Иней забеспокоился. Ему хватало сообразительности, чтобы понимать — незнакомец может быть опасен.

Особенно когда вот так смотрит.

И никого вокруг.

Вдруг это какой-нибудь... злой? Из таких, о которых по телевизору говорят?

Может, бежать придётся.

«Куда бежать-то? — затревожился Иней. — До подъезда-то я добегу, недалеко. Но там кодовый замок. Пока открою... Нет, побегу в супермаркет, там охранник есть». Приняв решение, он приободрился и расправил плечи. Секунду помедлив, надел рюкзак на оба плеча, чтобы не мешал бежать, если что.

А незнакомец всё смотрел и смотрел.

Потом медленно пошёл к Инею.

Он шёл неуверенно, словно у него кружилась голова, и как-то странно вздрагивал всем лицом — ртом, веками, бровями. Как будто что-то страшно волновало его и мучило, но он старался сдерживаться. Иней смотрел пристально, не отрываясь; он весь напрягся, ловя момент, когда пора будет рвануться в сторону.

Но вместе с тем в мысли закралось сомнение.

Мужчина в серой куртке приближался, и становилось видно... очень уж ясно становилось то, чего Иней до сих пор не замечал. Да и сейчас боялся заметить. Холодок потёк по спине, сердце в груди тревожно и робко замерло. «Тьфу ты! — грубовато сказал Иней сам себе. — Струсил тоже. Зря разволновался. Может, он... мало ли, просто дорогу спросить хочет».

Может, действительно сейчас дорогу спросит.

Только уж очень смотрит странно...

Странный тип в серой куртке остановился шагах в четырёх от Инея и дальше не двинулся. Он, кажется, понимал, что напугал мальчика и не хотел ещё больше его пугать.

Привет, — глухо сказал он.

Иней отступил.

Ты ведь Иней? — спросил незнакомец с надеждой. — Иней Обережь?

Я.

Ты не пугайся, — попросил Серая куртка таким голосом, будто сам Инея боялся.

Из супермаркета вышла женщина, стала перекладывать покупки из корзины в багажник автомобиля. Вокруг неё вертелась маленькая дочка в весёленьком жёлтом пальтишке — точно огонёк прыгал. Иней отвёл взгляд от Серой куртки и смотрел теперь на маму с дочкой, судорожно вцепившись в пакет со сменной обувью: пальцы заледенели, в груди болезненно ёкало.

Не пугайся, пожалуйста, — повторил Серая куртка.

Я не пугаюсь, — осторожно ответил Иней, глянув на него исподлобья. — А вы чего?

Тип в серой куртке замялся и нервно облизнул губы. Лицо его исказилось. Иней моргнул. Сердце бухнуло раз, другой и заколотилось как бешеное.

Ты меня не узнаёшь? — тихо спросил тип.

Иней проглотил комок. Потёр бритую макушку.

А вы кто? — через силу выговорил он и отступил ещё на шаг.

Он весь дрожал, но не от страха, а от какого-то иного чувства, которое перехватывало дыхание и приподнимало изнутри, как волна.

На самом деле Иней давно узнал этого человека, и не только потому, что видел его сотни раз — в записи на мониторе, на фотографиях в альбоме и глазами своего сердца. Встречный был поразительно, до ужаса похож на Алика — на такого Алика, каким тот стал бы лет через двадцать. У него даже хвост по спине болтался. Пробитый сединой вороной хвост...

Ты меня не узнаёшь? — беспомощно повторил Серая куртка. Он шагнул ближе к Инею и заискивающе, как собака Луша, заглянул в глаза.

Иней открыл рот да так и остался стоять — дурак дураком.

Трудно было дышать. Всё вокруг — солнце, небо, дома, дороги — словно поблёкло, ушло в тень, вдаль. Мир сузился до одного-единственного лица, в которое Иней смотрел, смотрел, смотрел — и не мог оторваться.

Ты меня не узнаёшь? Может, на фотографиях видел... — голос немолодого мужчины дрожал, в глазах стояли слёзы. — Иней... я старый стал, правда... не узнаешь... Я папка твой, Ясень.







Глава 4. Геотаргетинг





«Солнечный круг, небо вокруг, — пели на уроках музыки, — это рисунок мальчишки...» Дай сейчас Инею альбом, краски, кисточку — именно так он и стал бы рисовать. Золотым колесом катилось солнце по небу, от края до края земли летал шалый ветер, улыбались ему щекастые облака. Наступили каникулы, дождь кончился, папа вернулся живой.

Иней крепко зажмурился.

Когда он открыл глаза, ничего не изменилось.

Всё было по-настоящему.

А у меня амнезия была, — сказал папа грустно. — Знаешь, наверно, что такое.

Ага, — сказал Иней.

Они сидели рядышком на скамейке у подъезда, глядели друг на друга и не могли наглядеться.

Знаешь, пап, — счастливо сказал Иней, — а я тебя сразу узнал. Я ведь тебя видел, ну, на записях с камеры и на фотографиях.

А чего волком зыркал? — обиделся папа. Иней смутился, но папа сразу же засмеялся и снова обнял его, шумно дохнув в ухо.

«Ну, сын! Здоровый! Мужик!» — сказал он там, на дороге, и сграбастал мужика в охапку вместе с рюкзаком и сменкой. Иней хихикал и всхлипывал, как чокнутый, а папа накрепко прижал его к себе и нёс до подъезда на руках, будто маленького. «Ну, рассказывай, как твои дела», — сказал он, спустив Инея с рук на скамейку, и уселся рядом, и долго-долго слушал. Даже когда Иней играл с Лёнькой в другие миры, он не трещал так, как сейчас. Он рассказал папе про всё — и про Лёньку, и про его собаку, и про маму с Аликом, и про Шишова, и о том, как хотел, чтобы Алик забрал его к себе жить.

Не переживай, — папа легонько сжал его плечо. — Мы теперь вместе с этим разберёмся. Я тебя никогда больше не брошу.

Клянёшься? — выдохнул Иней.

Клянусь, Инька, — серьёзно сказал Ясень. — Ты прости меня, если можешь.

У Инея дыхание перехватило.

Да ну тебя... ну тебя, папка! — он чуть не расплакался.

Тьфу ты, горе луковое! Разнюнился. Не реви, прорвёмся, — сказал папа озадаченно, и Иней засмеялся сквозь слёзы. Точно так же говаривал Алик. Теперь понятно стало: так всегда говорил папа, а Алик только перенял слова.

Я не реву, — прошептал Иней.

Молодец, мужик, — одобрил Ясень. Он улыбался: зубы у него были белые как сахар. — Вырастешь, в горы с тобой пойдём. Парня в горы тяни-гони, не бросай одного его... а?

Ага...

А знаешь, как тебя по-монгольски зовут? — спросил папа.

Неа, — Иней шмыгнул носом.

Цан. Цан-тайджи, Иней-царевич. А маму — Цэнгэл. А меня — Гэрэл.

А Алика?

Улаан. Я всегда знал, что у меня два сына будет, — раздумчиво проговорил папа. — Это ведь я тебя назвал, Инька, ещё когда ты только в проекте был... Слушай, а во что это вы с Лёнькой играли? Когда собаку потеряли в лесу? Я помню, когда я малец был...

И Ясень начал что-то обстоятельно рассказывать, смешно тараща раскосые глаза и размахивая руками. Иней смотрел на него с обожанием. Папа! Живой, настоящий папа, его собственный, только его!..

А Алик как? — спросил папа, оборвав вдруг рассказ. — Взрослый совсем теперь. Мелкий-то такой был штрих тощий.

Он и сейчас тощий, — разулыбался Иней. — Он меня Толстым обзывает! Вот скажи, пап, я толстый?

Ты?! — папа уставился на него, задрав брови. — Н-ну... вы даёте, парни. Мало каши кушаете. Надо это пресекать, надо вас на свежий воздух вытащить, от него знаешь какой аппетит нагуливается!

Иней захихикал.

Ну всё, — сказал папа, длинно, счастливо выдохнув; лицо у него сделалось хитрое, как у лиса, — теперь мы с вами заживём по-новому. Или по-старому. Хорошо заживём, короче!

Иней моргнул.

А как же... этот? — спросил он. — Шишов?

Ясень помрачнел и задумался. Иней весь подобрался. Ему правильно показалось то, что показалось: папа совсем забыл о той жизни, что текла тут десять лет без него. Не получится ведь так — просто взять и зажить счастливо, как в сказке...

Но лицо папы быстро прояснилось. Глаза сверкнули решимостью.

С ним я разберусь, — пообещал он и сделался строгим: — Ты только скажи мне, Инька: хочешь со мной жить? Вдвоём?

Иней зажмурился снова.

Это просто не могло быть настоящим.

Он это придумал.

Ночами, перед тем как заснуть, он порой сочинял, как бы могло случиться: родной папа Ясень не погибает под лавиной, а целым и невредимым возвращается домой, или возвращается спустя годы каким-то чудом, или появляется в старом доме призрачный и разговаривает только с Инькой, ну, может, с Аликом ещё... Он придумывал мельчайшие детали — каждое слово папы, его одежду, понравился бы папе новый фильм или нет, что папа сказал бы о том и о сём... После того, как мама второй раз вышла замуж, Иней представлял себе, как папа приходит неведомо откуда и забирает его с собой.

Когда он открыл глаза, папа сидел рядом и внимательно смотрел, ожидая его решения. Иней облизнул пересохшие губы и сказал хрипло:

Конечно хочу!

Точно?

Точно!

Ну, значит, решили, — тише и твёрже сказал Ясень. — Теперь слушай меня. Иди сейчас домой. Никому ничего пока не говори. Собери вещи — одежонки, белья смену на первое время. Главное, игрушки любимые забери. Там-то я тебе всё новое куплю, а любимые вещи бросать не след.

А мы где жить будем? — горячо спросил Иней. Его заколотило от азарта и предвкушения новой прекрасной жизни.

У меня, — папа подмигнул. — Увидишь.

А это далеко? — нахмурился Иней, вспомнив о важном. — А то как же я... если в другую школу переводиться? А Лёнька?

Недалеко, — улыбнулся Ясень. — Никуда я тебя переводить не буду, Инь.

Хорошо-о, — Иней расцвел.

Значит, соберёшь рюкзак и жди, — сказал Ясень. — Я приду.

Иней счастливо кивнул.

Пусть всегда будет папа. Пусть всегда буду я.





Медленно, по-летнему темнело. Алею лень было вставать и включать свет, и комнату наполняло призрачное голубоватое свечение монитора.

Минута текла за минутой. Потихоньку подбиралась мысль «день потерян». Алей несколько раз уже пытался взять себя в руки и приступить к делу: вставал, пил чай, умывался, стоял у окна, массируя виски — но, вернувшись к компьютеру и щёлкнув по значку браузера, вновь начинал бессмысленно бродить по Сети. Состояние было вроде того, когда на носу экзамен по самому нудному, нелепому и ненужному предмету. Упущены все сроки, пора спешно учить билеты, но так отчаянно не хочется запихивать в голову пакость, что легче явиться, ничего не зная, и надеяться на авось.

Воронов, Летен Истин, — шёпотом повторил Алей.

Он собирался найти для этого человека последовательность смыслов, взламывающую Предел.

Он не собирался отдавать ему настоящий код. Но всё внутри восставало при одной мысли, что код нужно найти. Видение, на несколько секунд полыхнувшее перед внутренним взором Алея, с течением времени не тускнело, наоборот — становилось ярче. Алей воочию видел лица дикторов телевидения, пятнистые бока боевых машин, гранит постаментов. «Цепочка, — подумал он. — Что в ней окажется? Ложь, подкуп, террор. И ещё то, чего сейчас Воронов не может себе даже представить. Нарушение разметки. Что, хотелось бы мне знать, он не может себе представить?!»

Но маленький самообман не удался. На самом деле Алею не хотелось этого знать, ему вообще не хотелось знать о существовании Летена. «Поляна! — в который раз вздохнул он. — Почему, как получилось, что твоя вторая половинка оказалась именно такой?.. твоей полной противоположностью...»

Он провёл ладонью по лицу и посидел зажмурясь; потом решительно взялся за мышь... и вернулся на родной форум.

Последняя дискуссия о визионерстве датировалась прошлым годом. Дискуссий было несколько, Алей все нашёл, но толком не вчитался. Там много спорили о пустом. Муха-на-мотоцикле, психолог по образованию, рассуждала, что ассоциативный поток есть некий неизученный психологический механизм, а они бывают вредными, но никогда не бывают ненужными. Зачем бы природе заменять цепочку логическую на цепочку образную? Что это даёт? Точности поиска вряд ли способствует. Сержант по обыкновению грубо отвечал Мухе, что когда она даст внятное объяснение природы ассоциативного потока, тогда и сможет рассуждать об эффективности или неэффективности. Романтик Джейк вслух мечтал, что не отказался бы посмотреть картинки. Минамото Дейрдре взывала к здравому смыслу, говорила, что фактов катастрофически не хватает, что пока визионерство — только миф, и не из чего делать выводы. Азазель тут же заявлял, что вообще сомневается в существовании визионеров, и не враньё ли это от первого до последнего слова? В толчее мнений совершенно терялись сами визионеры, все — робкие новички, напуганные и измученные своим даром. Прежде Алей пожимал плечами, видя их темы на форуме, теперь — искренне сочувствовал. «Стоит ли поднимать тему?» — задавал он себе вопрос и хмурился: да, у него есть определённый авторитет, его не обвинят во лжи, но что даст ещё один виток обсуждений? Дейрдре как всегда права — информации недостаточно.

В соседнем треде Дейрдре просила визионеров рассказать о себе и о видениях. Те мялись, отделывались короткими фразами. Ощущения у всех совпадали: невероятно острое сопереживание, непомерно яркие картины. Некоторые отмечали странную особенность: несмотря на пугающую силу эмоций, иллюзии присутствия не было. «Действительно, не было», — припомнил Алей. Он отчётливо видел происходящее, видел, пожалуй, даже себя в картинах будущего Росы под властью Воронова, — но сам ни в какие иные пространства не переносился.

«И что из этого следует?» — закатив глаза, спросил он у потолка.

Потолок безнадёжно молчал.

«Ничего не следует», — пасмурно согласился Алей и пошёл смотреть ответы на свой последний вопрос.

Там, вопреки его ожиданиям, развернулась нешуточная дискуссия.

Сначала пришла Минамото Дейрдре и по обыкновению потребовала фактов. «Я не понимаю вопроса, — писала она. — Он практический или теоретический? Если речь о конкретном человеке, Улаан, я бы попросила побольше рассказать о ситуации. Я с трудом представляю, как достижение Предела может сделать человека хуже. Честно говоря, вообще не представляю. Реализовавшийся, довольный жизнью человек может проявить здоровую агрессию там, где это необходимо, но он не будет причинять зло намеренно, ему это просто не нужно, не приносит радости. Мне кажется, зло растёт из чувства неудовлетворённости, чувств неполноценности, вины. Из внутренней боли, которую выплёскивают в мир. С приближением Предела внутренняя боль уходит. Именно поэтому я занимаюсь лайфхакингом и не собираюсь бросать. Но если вопрос практический, то мне очень интересно, что натолкнуло тебя на такую мысль. Пожалуйста, расскажи, в чём дело».

«Дейрдре, — отвечал ей Сержант, — ты меня прости, но ты что-то не то говоришь. Сомневаюсь, что гамадрилы, которых я гоняю из подъезда, гадят там от внутренней боли. Мобилы на районе отжимают тоже не из чувства вины. Мой сосед свою бабу вообще от большой любви бьёт. Люди разные, мотивы у них разные. Я понимаю Улаана. Может, к нему барыга явился, который подсаживает пареньков на наркоту. Когда я на Камчатке служил, был там один майор, которому я бы скорее шею сломал, чем Предел. Короче, считаю, клиент должен быть послан в пень. Хотя насчёт последнего момента плюс один: я тоже хочу знать, о ком речь».

«Сержант, у твоих гамадрилов есть родители, которым безразличны их дети. Которые ходят на нелюбимую работу, стареют, чувствуют, как в никуда уходит их жизнь. Может, гамадрилов родили по залёту и никогда не любили. Может, их бьют. Я не знаю. Кто-то не умеет найти место в мире и пытается найти его в стае. Я думаю, если ради эксперимента взломать Предел какому-нибудь гамадрилу, он станет неплохим человеком».

«Благими намерениями, Дейрдре. Я вот думаю, что гамадрил станет паханом на районе, а гамадрилиха — дорогой содержанкой. О другом они не мечтают».

«Ты злой, Сержант», — Дейрдре поставила лукавый смайлик.

«Зол, матёр и волосат».

«А я о другом хочу поговорить, — вклинился новый парень со странным именем Гык; поразмыслив, Алей перевёл его как geek. — Уважаемый Улаан спросил, как должен поступить истинный лайфхакер. А что, бывают неистинные? То есть я не войнушку разводить пришёл, — тут Гык наставил много смайликов, — я хотел спросить, есть ли в Росе сложившееся сообщество лайфхакеров? Можно ли говорить о традициях, об этическом кодексе?»

И они начали рассуждать о традициях, об этическом кодексе и о том, что надо, наконец, встретиться по-настоящему и пожать друг другу руки, — а потом появился Времяделу, модератор, и прекратил оффтопик.

Алей вздохнул и откинулся на спинку кресла.

Он не собирался посвящать сотоварищей в детали проблемы. Такую ошибку делали только новички. Года три назад, столкнувшись с первым в своей жизни клиентом-бандитом, Алей вынес тему на обсуждение и спровоцировал войнушку на сорок страниц, которая закончилась ничем. Единственный ценный совет дала Минамото Дейрдре, и тот по почте. А на форуме тогда крутилось вдесятеро меньше народу... Алей подумал, что потом, когда всё закончится, он расскажет Дейрдре о Воронове и своём методе постановки ложного Предела. Просто в порядке ответной любезности. К тому же его очень интересовало мнение Дейрдре о методе.

Выполнив модераторские функции, Времяделу написал: «Как обычный форумчанин и старый эль-хакер я имею сказать вот что: мы — не организация. У нас нет правил. Нет руководства. Нет элиты. Я чисто технически тут модератор, официально вот заявляю. Где появляется элита, появляется серпентарий. Я считаю, мы делаем хорошее, доброе дело. Грызня запятнает наше дело больше, чем одно этически неверное решение, принятое одним эль-хакером. Каждый советуется со своей совестью. Я думаю, просто каждому из нас стоит стремиться к Пределу. Неважно, с помощью коллег или самому, трудным путём. И тогда мы сможем принимать правильные решения. Улаан, я думаю так: если у тебя возникли сомнения, если ты не хочешь ломать этому человеку Предел — не ломай».

Алей улыбнулся. Времяделу разменял шестой десяток и уж слишком любил высказываться с высот мудрости опыта, но дядька был славный.

Ещё пару дней Алей собирался выждать, не появятся ли новые мнения, потом поблагодарить всех. А сейчас...

Сейчас и вправду наступало время делу.

Воронов, Летен Истин.

Алей навалился грудью на стол и закрыл руками лицо. Было очень тихо. Ровно, чуть поскрипывая, гудел кулер.





Воронов, Летен Истин.

С чего начинать цепочку взлома?

С танков?

Нет. Сейчас Алей ясно чувствовал — это неправильно. Первое звено должно быть иным.

Каким?

Поляна Родина.

Любовь.

Любовь к Родине...

Дети. Ясные детские лица, распахнутые глаза; чистый воздух, лесные кроны, высокие, пламенеющие зеленым-зелено...

Нет.

Не здесь.

Ассоциативный поток в мыслях Алея походил на реку, которая натолкнулась на плотину и разлилась искусственным морем. Где-то там, за плотиной, ждало решение, ждал единственно верный ответ. Но ворота шлюза оставались закрытыми.

Власть.

Абсолютная власть, такая, как у королей в старину... Король-Солнце... Солнце в бескрайнем небе, блещущее лучами, беспредельный всепроникающий свет — это была уже не ассоциация, но картина: видение, почти подобное тем, что являлись прежде. Только сейчас видение не дарило смыслов, оставаясь прекрасным, но пустым.

Нет разгадки.

Летен Истин.

Предел.

Алей Обережь, Улаан-тайджи, Красный Царевич... хакер Улаан. Веб-поиск и предельный поиск, сотни найденных кодов Предела, сотни навсегда изменившихся жизней. Кодовая цепочка Летена Воронова. Место в истории, мощь и слава. Жизни сотен миллионов людей, изменившиеся навсегда.

Ассоциативная цепочка виляла, петляла, блуждала и истаивала, наконец, вовсе, точно тропка в лесной чащобе.

Лес.

Небо, затянутое облаками.

Старица.

Алей встрепенулся: ассоциации пошли знакомые, осмысленные, — поющие на ветру стволы, белый берег, тёмная вода, ряска и ил... Но они не приближали ответ — только запутывали ещё больше, уводили в маленький закольцованный мирок Старицы, откуда нельзя выйти к Реке Имён...

Закольцованный мир.

Мир без выхода.





У Алея мороз подрал по коже.

Он получил ответ, но ответ не имел отношения к вопросу. Алей искал понятие, с которого начиналась кодовая цепочка Воронова, а понял, что найти его не сумеет. Его ассоциативный поток больше не был рекой, неуклонно стремящейся к морю, он тёк по кругу и растворялся в бессмыслице, превращался в болото, как превращается в него старое, покинутое русло реки...

Нет и не будет ответа.

Цель навеки недостижима.

...Алей в задумчивости теребил нижнюю губу. «Невероятно, — думал он. — Я не могу. Никогда такого не было. Я о таком только слышал. Что же... что же, ладно. Никто не всесилен, я тоже. Задача мне не по зубам». Кулер закашлялся и затих, за окном посвистывала птица. Дыхание стало до странности неглубоким. В глазах темнело, поле зрения сужалось до экрана монитора, всё остальное исчезало в сумерках. «Нет, что-то здесь не так, — Алей упёр палец в середину лба. — Когда Воронов был здесь, ничего подобного я не чувствовал. Я был совершенно уверен, что способен найти его код. Я не ошибался. Это сегодня... сегодня мне как-то не по себе».

Он покрутил головой, хрустя шейными позвонками, вздохнул и поплёлся на кухню — пить чай в десятый раз за день. «Ладно, — повторял он про себя, как заведённый, — ладно. Хорошо, что я неделю попросил. До субботы ещё времени полно».

На кухне, соорудив бутерброд с маслом и колбасой и заев его шоколадом, Алей мало-мальски пришёл в себя и оценил ситуацию трезво.

Ничего из ряда вон выходящего не случилось.

Во-первых, ему отчаянно не хотелось прикасаться к жизни Воронова, а через «не могу» предельный поиск не делается. Во-вторых, с утра у него случился трудный разговор с матерью, выбивший из колеи на весь день. После этого сложная и морально тяжёлая задача показалась нерешаемой. Чему удивляться? «Не удивляться тут надо, а спать ложиться, — заключил Алей, допивая чай. — Утро вечера мудренее».

Он поставил чашку в мойку и собрался чистить зубы, когда в комнате запел мобильник. «Родительский дом, начало начал...»: звонила мать.

Гадая, о чём может быть поздний звонок, Алей прошёл в комнату и взял трубку.

Птица за окном замолчала.





В трубке тяжело дышали.

Мама? — осторожно спросил Алей.

Алик! — сказала мать; голос её был страшным, надтреснутым, незнакомым. — Алик, приезжай немедленно!

Что? — прошептал он.

Алик! Сейчас!

Что случилось? — крикнул он в трубку, завертев головой в поисках штанов. Сердце бешено заколотилось, ладони вспотели.

Иней... — прохрипела мать, — пропал. Не можем... найти. Алик, ты искать умеешь. Алик, ты его найдёшь.

Мама! Мама, я сейчас приеду. Я его найду. Мама, держись, — он заклинал её, удерживая телефон плечом, и завязывал шнурки, согнувшись в три погибели, путаясь в собственных пальцах. Нервы звенели.

Алик, — повторила она, и он пошатнулся и ушибся головой о полку книжного шкафа. Голос матери стал низким, медленным, где-то глубоко в нём выло и металось подступающее безумие.

Мама, что случилось? — выдохнул он. — Куда пошёл Инька? Когда? С кем?!

С отцом, — тихо сказала мать.

С Шишовым?

Нет. С отцом.

Мама, с каким отцом?! О чём ты говоришь?!

С Ясенем.

Алей остановился. Он уже схватил со столика ключи, готовый рвануть на улицу, уже отпер дверь, и с лестничной клетки дохнуло холодом. Холод оледенил его, заставив замереть на месте.

Мама, — почти спокойно сказал Алей. — Папа умер. Давно.

Алик, — так же спокойно ответила та, — папа вернулся. Забрал Иню и ушёл. Мы кинулись за ними, их нигде нет. Приезжай, ты их найдёшь.

Связь прервалась.

Алей медленно положил мобильник в карман. Постоял немного у двери. Вышел в коридор, аккуратно провернул ключ в замке.

И в четыре прыжка слетел вниз по лестнице.

«Мама сошла с ума», — эта единственная мысль крутилась у него в голове, когда он сломя голову бежал по сумрачным улицам из Старого Пухово в Новое, к дому, где жил Шишов.





Мать и отчим стояли на улице перед подъездом.

Уже совсем стемнело. Горели фонари. Со стоянки у супермаркета, бархатисто шурша шинами, отъезжали автомобили. Под стеной магазина прямо на асфальте устроилась полупьяная компания — парни басили, девушки разражались грубым хохотом. По тротуарам вдоль жидких газонов собачники выгуливали собак. Весела и Шишов стояли под фонарём, в жёлтом конусе света, и смотрели прямо перед собой — одинаковыми остановившимися глазами. Мать была тиха, бледна и печальна, Шишов трясся всем своим толстым телом, но смотрели они одинаково.

Завидев их, Алей сбавил шаг. Добежал, задыхаясь, вдавил руки в горящее подреберье. Сердце колотилось в горле.

Что случилось?

Папа вернулся, — повторила мама ровно, будто загипнотизированная. — Забрал Иню и ушёл. Мы кинулись за ними, а их нигде нет.

Она не шевельнулась, даже не перевела взгляда — так и смотрела во тьму, помертвевшая, белая как полотно.

Мама, кто вернулся? Как вернулся?!

Папа вернулся.

Алей крепко взял мать за плечи, попытался заглянуть в глаза, но не мог поймать её взгляда: глаза её казались искусственными.

Мама, — с расстановкой, пытаясь выровнять дыхание, проговорил он, — наш папа давно умер. Погиб в горах. Мёртвые не возвращаются. Кого вы видели? Что случилось?

Папа вернулся. Забрал Иню и ушёл.

Какой папа?! — выкрикнул Алей. — Живой? Призрак? Что за чёрт...

Папа вернулся, — безучастно повторила мать, глядя в пустоту. Казалось, она способна была повторить это ещё тысячу раз, с тем же безумным спокойствием.

Алей застонал.

Ладно, — сквозь зубы процедил он. — Как он забрал Иню? Через плечо перекинул? Насильно утащил?

Забрал Иню и ушёл.

Ты знаешь другие слова?! — рявкнул он; волосы стали дыбом. Какой-то... какой-то маньяк, подонок уволок Инея, брата надо было спасать, счёт шёл на минуты, а мать стояла куклой и талдычила одно и то же, как заведённая.

Весела не шелохнулась. Не сложила оскорбленно губы, не возмутилась, не прикрикнула на сына в ответ. Только механически повторила:

Мы кинулись за ними, а их нигде нет.

Мертвенный холод потёк по спине Алея. Ночная тьма чернилами вливалась в глаза, жёлтые огни плавали в ней, как рыбины.

Да, — пробормотал Алей. — Я уже понял. Папа вернулся.

Папа вернулся, — сказала мать. — Забрал Иню и ушёл.

Это было так страшно, что страх пропал. Алея охватило какое-то оцепенение чувств, остался только разум и логические умозаключения.

Лев Ночин, — он повысил голос, — что случилось?

Тот молчал.

Алей шагнул к отчиму, потряс его за плечо. Потряс сильнее. Ударил кулаком. Шишов не реагировал. «О Господи», — подумал Алей отрешённо, без ужаса и мольбы; всего лишь досадно было, что не работают простые и очевидные способы действий, надо искать неочевидные и терять время... Он подошёл к матери вплотную, пощёлкал пальцами перед её лицом. Та моргнула, но зрачки не дрогнули. Теперь Алею показалось, что взгляд её не столько отрешённый, сколько внимательный — очень внимательный. «Господи, что она видит?» — пронеслось в голове.

Мама, что он говорил?

Она не услышала вопроса.

Алей отступил. Поразмыслив, отвернулся и отошёл на несколько шагов.

Надо было собраться.

От матери с отчимом адекватного поведения ждать не приходилось, а значит, он мог рассчитывать только на себя.

«Они в тяжёлом шоке, — думал Алей. — Их надо увести с улицы. Нужен психолог, специалист...» На последней мысли он споткнулся, но не стал искать, что не так, а переключился на другую проблему. «Кого они видели? Не представляю. Этот... тип, должно быть, действительно похож на папу. Поэтому мама в таком состоянии. Она увидела мертвеца. Но Шишов тоже не в себе! Ему-то что с того? Он никогда папу не видел. Любой нормальный человек заподозрил бы обман. И почему Шишов позволил увести Инея? Мама говорит, что их нигде нет. Может, Иньку запихнули в машину... почему он не сопротивлялся? Неужели поверил, что к нему пришёл живой папа? Безумие какое-то...»

Алей взялся за голову. Сделал глубокий вдох.

Ещё шаг, и он угодит в ловушку.

От того, что он тысячу раз повторит «это невозможно», Иней не вернётся.

Абсурдность происходящего грозила затянуть в себя, как зыбучий песок. Да, случилось что-то страшное и необъяснимое, но в любом случае надо было включать разум. Мыслить абстракциями, коли уж практическая сметка не годилась. Действовать осознанно, а не метаться в панике.

В конце концов, он лайфхакер.

Человек, имеющий дело с запредельным.

...Алею точно в ухо дали. Он отчаянно замотал головой, судорожно вдохнул через рот и сел на низкую оградку подоконного палисадника. Металлическое ребро врезалось в зад. «Я и сам в шоке, — подумал он. — Поэтому не сообразил сразу. Господи, даже мама... мама даже в таком состоянии вспомнила, что я умею искать. Я идиот».

Всё просто.

Всё очевидно.

Оставался только вопрос приоритета. Что искать раньше — способ вывести из ступора маму или место, куда увезли Инея?

Между ушами замерцали быстрые искры. «Есть попадание», — машинально определил Алей, но только через пару секунд понял, в чём дело. Оставленная им до поры мысль о специалисте была неудачной. Любой специалист попытался бы узнать, что случилось, а узнав — решил бы, что имеет дело со странным бредом, ещё чего доброго, наркотиками или органическим поражением. Алей даже предположить не мог, что случилось на самом деле, но такого рода внимание к его семье определённо находил лишним. «Кроме того, — решил он, — мне нужна информация. Чем больше я узнаю, тем быстрее Иню найду. Значит, сначала мама, потом Иня, а потом — бежать в милицию».

Он сжал пальцами переносицу и закрыл глаза.

Папа умер...

Папа — альпинист.

...Оказалось проще, чем он ожидал.





Он встал с ограды палисадника, подошёл к матери и положил руку ей на плечо.

Ясень, — сказал Алей.

Мама вздрогнула и едва заметно повернула голову.

Мама, папа ушёл в горы, — отчётливо произнёс Алей. — Я теперь мужик в доме.

На миг все звуки исчезли; немо затрепетали в вышине огромные крылья, исказилось огнистое лицо ночи, и Алей испугался, что сейчас помимо его воли начнётся новое поисковое видение — но нет, обошлось.

Алик... — ускользающе прошептала мама, но тотчас повторила отчётливей: — Алик?

Мама, я здесь. Я с тобой.

Откуда ты... взялся...

Ты мне позвонила. Ты сказала, что Иня пропал.

Да... его забрал папа... Алик, — она растерянно заглянула ему в лицо, — я не помню, что я тебе звонила.

Алей прерывисто вздохнул.

Это неважно, — мягко сказал он. — Мама, пожалуйста, соберись. Времени очень мало. Давай, сядь на скамейку. — Он взял её за руку и повёл. Через пару шагов мама судорожно зевнула, помотав головой, убрала волосы со лба и заметила, наконец, Шишова, стоящего как соляной столб.

Лёва? — испуганно пролепетала она и дотронулась до его руки. — Алик, что с Лёвой?

Ступор. Я тебя из такого же вытащил. Я его тоже вытащу, но потом. Сейчас нужно Иньку найти.

Иня... — мама захлопала глазами, лоб её пошёл морщинами, — Иня... Господи! Алик, он... он... — её рот искривился, на лице выразился ужас. — Алик, его... О Господи, спаси и помилуй!

Она выкрикнула эти слова и застыла, оцепенела, вперившись в темноту так же, как минуту назад, но теперь глаза её были живыми — и страшная, смертная боль текла в них чёрной смолой. Алей стиснул её руки, наклонился к её лицу.

Мама, — прошептал он, — прости меня, но нужно Иньку найти. Соберись. Расскажи мне, что случилось.

Она заговорила сразу, избавив его от необходимости новых мучительных расспросов. Она сбивалась, захлёбывалась словами, дрожала; Алей обнимал её, сжимал тёплые влажные пальцы и думал, что обязательно отведёт её домой, напоит корвалолом и уложит спать — только сначала найдёт, куда увезли Иньку.

Иня пришёл со школы весёлый, довольный, — всхлипывала мать, — я подумала, вот счастье-то, успокоился. Он всё равно со мной разговаривать не стал, ушёл к себе в комнату, стал там шебуршиться... в шкафу рыться, таскать чего-то... я и не знала, к чему это он, думала, играет сам с собой... Думала, ну ладно, пускай, хорошо, что повеселел, ещё отойдёт, оттает... маленький... Потом Лёва с работы пришёл, всё тихо, мирно... Сидим, телевизор смотрим. Тут звонок в дверь...

Она содрогнулась. Алей обнял маму крепче. Та не смотрела на него, взгляд её устремлялся куда-то вверх, будто там невидимый телевизор заново показывал всё, что случилось.

Звонок в дверь, — повторила Весела. — Иня сразу к двери метнулся, и рюкзак... Господи, он рюкзак собирал! Огромный, тяжёлый. В школу с таким не ходил... рюкзак... схватил, и к двери. Он готовился. Господи, помилуй нас. Лёва выскочил, кричит — ты чего дверь открываешь! Ты же не знаешь, кто там! Вдруг воры! А Иня улыбнулся и отвечает — знаю.

То есть он знал, — одними губами сказал Алей.

Он ждал. И... дверь... открылась... — по лицу матери побежали слёзы. — И... Яся вошёл.

Алей закрыл глаза.

Мама, — сказал он. — Ты же знаешь, что папа умер. Ты как-то зациклилась. Может, этот тип очень на него похож, но это не папа! Соберись, вспомни, как он выглядел?

Алик, — ответила Весела тихо и очень спокойно, — я сначала тоже подумала то, о чём ты подумал. Я решила, что с ума схожу. Но... понимаешь, он постарел. На десять лет. Виски седые, на левой руке шрам вот тут, — она провела пальцами по костяшкам, — не было шрама раньше... Если бы я его вообразила, он бы молодой был. И потом, Лёва ведь тоже его видел.

Что он сказал? — сухо спросил Алей.

Сказал... — мать закрыла лицо руками. — Сказал, что заберёт сына и будет его сам воспитывать. И ушёл.

И всё?

Нет... не в этом дело... Мы же за ним кинулись. Лифт упустили, потому что... как-то странно... не знаю, почему, остолбенели как-то... но мы его нагнали на углу, они с Иней за руку шли, Яся рюкзак его нёс... они за угол завернули и пропали. И всё. Нигде нет.

За какой угол?

За супермаркет. Там ничего такого нет, ты же видел. Спрятаться негде. На машине тоже за миг не уедешь. Я ничего не поняла. Бегала туда-сюда, потом встала... Стою как пыльным мешком ударенная и только думаю, что ты можешь их найти, потому что искать умеешь... а потом всё, — она подняла взгляд на сына. — Ты меня хватаешь и... будишь. А я не помню, как тебе звонила. Алик, что нам делать? Что же теперь делать? Где же Иня?

Алей молчал.

Но ведь это не мог быть папа, — сказал он, наконец. — Ни старый, ни молодой. Папа погиб.

Но ведь тела так и не нашли, — просто сказала мать.

Что?! — Алей вскинулся, потрясённый. — Мама, ты об этом не говорила!

Тела не нашли, — подтвердила она. — Поиски прекратили. Было очень холодно... четверо суток искали. Решили, что замёрз. Судебным решением признали погибшим.

«Этого не может быть, — Алей отпустил мать, ссутулился и закусил пальцы левой руки. — В любом случае, этого не может быть. Даже если папа чудом выжил — почему он пропал на десять лет? Почему пришёл сейчас? Почему забрал Иню как вор, не объявившись, никому не назвавшись? Разве я меньше хотел бы его увидеть? И... и ещё — куда они делись теперь?..»

Ответов не было. Но было всё, что нужно для старта поисковой цепочки.

Мама, — сказал Алей, встав. — Я сейчас буду искать Иню. По-своему. Не трогай меня и не мешай, пожалуйста.

Она посмотрела благоговейно.

Хорошо.

Он провёл ладонью по лицу, запрокинул голову, сцепил руки за спиной. Уходили вверх белые стены двадцатидвухэтажной башни, пронзённые светящимися окнами квартир. Мерцал кафель облицовки, над крышей сгущался мрак. Звёзд не было. Одинокая Луна висела в небе, похожая на теннисный мячик. Алым глазком подмигивал возле неё бортовой огонёк далёкого самолёта.

Ясень Лазурин Обережь.

Отец.

Живой.

Жизнь, изменившаяся навсегда. Поиск Предела. Выход к Старице. Хакер Улаан-тайджи, один из лучших в Листве и во всей Росе, не знающий неудач. Лесное изумрудное пламя, тихий переплеск тёмной воды, лодка-ялик, ждущая в заводи. Небо, затянутое облаками.

«Опять», — Алей сцепил зубы. Финальная ассоциация ещё не вспыхнула в мозгу, а он уже понял, к чему идёт дело. Совсем недавно он получил подобный ответ на другой вопрос.

Закольцованный мирок Старицы, отрезанный от Реки, — символ недостижимой цели и безнадёжного поиска. Не удастся настроить формулу: в выдаче нет релевантного ответа...

«Нет, — упрямо сказал себе Алей. — Я не сдамся. Если нельзя начинать поиск с отца, я начну его с другой точки».

Шишов, Лев Ночин.

Шишова, Весела Искрина.

Вечер, телевизор, звонок в дверь.

И накрыло, как накрывает океанской волной и взрывной волной: Алей болезненно выгнулся, схватился за голову. Точно раскалённая спица пронзила череп — от виска до виска. Свело судорогой мышцы пресса. Началось видение, яркое и страшное, одуряющее, мучительное.

Теперь в нём был звук.

...Ясень, суровый и тёмный лицом, стоял в коридоре бок о бок с младшим сыном. Иней смотрел на него — преданно, с обожанием, — а он смотрел на двух взрослых, истуканами замерших перед ними.

В комнате орал нелепицы телевизор.

Вот, значит, как, — тяжело уронил Ясень.

Алей закусил губу: он узнавал голос. Голос нельзя подделать, нельзя, точно нельзя... значит, это папа. На самом деле. Папа вернулся. Папа вернулся живой.

Папа стоял перед мамой и маминым новым мужем.

Я тебя не виню, Веся, — сказал он. — Мёртвых не ждут.

Ясик, — беззвучно прошептала та. — Ясик...

Мне здесь места нет, — глухо продолжал он. — Я пойду. Будь счастлива.

Ясень! — она рванулась вперёд и застыла, натолкнувшись на его взгляд. — Ясень, я люблю тебя!

Ты чужая жена теперь, — возразил он печально, — венчанная. Прости, Веся. Прощай.

Я твоя жена перед Богом! — выкрикнула она и всё же кинулась к нему — как на нож. Схватила за руки, заглянула в холодные чёрные глаза, отпрянула, помертвев... Ясень не шелохнулся.

Но сына я заберу, — сказал он. — Пошли, Инька.

Иней с готовностью ухватил рюкзак.

Погодите-погодите! — очнулся Шишов. — Это что, похищение? Я на вас в суд подам! Вас посадят!

Я забираю своего сына, — спокойно ответил Ясень.

Нет, — сказал Шишов с ненавистью. — Вы уходите. Сейчас. Иней остаётся.

Иней вздрогнул и испуганно уставился на папу, тронул его за рукав. Ясень улыбнулся сыну.

Алей помертвел. «Как же Иньке там было плохо! — с ужасом понял он. — Я и представить не мог. Думал, просто проблемы. Он же готов куда угодно уйти, даже от мамы уйти, только бы уйти... Он и просто из дому сбежать мог бы, наверно... Господи, почему я не понял этого раньше, я бы его раньше забрал. Какой же я идиот!»

Ну да, конечно, — насмешливо сказал Ясень. — Пошли, Инь, — и распахнул дверь.

А ну стой! — рявкнул отчим.

Ясень выпихнул Инея за дверь, себе за спину, и встал в проёме, нехорошо улыбаясь.

Алей заскулил, как брошенный щенок. Он узнавал эту улыбку, этот оценивающий взгляд, эту расслабленную позу. Сейчас папа скрестит на груди руки... скрестил. А теперь привалится плечом к косяку. Точно, привалился. «Не на того напал», — говорит его взгляд, весь он как скрученная пружина, и такой силой от него веет, такой он отчаянный и отважный, умелый, опасный противник, что никто не рискнёт соперничать с ним...

И что? — спросил папа, задрав брови.

Высокий, толстый, усатый, Шишов надвинулся на Ясеня — и отшатнулся, словно умалившись, спал с лица. Ясень сузил глаза; и в глазах Алея мир дрогнул.

Видение исказилось. Молния взрыла оштукатуренный потолок, песком осыпались стены, дунул ветер и развеял их. Звёздное небо распахнулось над головами, ничего не было больше, ничего, только летящие ковыли и ледяная луна над ними да свод созвездий... Перед бедным глупым Шишовым встал узкоглазый идол, мрачный воин-степняк.

Картина мелькнула и скрылась в одно мгновение, но дыхание перехватило и отчаянно заколотилось сердце: неведомое чувство подсказало Алею, что туда, в ковыльную степь, и ему открыта дорога — только шагни...

А Ясень стоял в дверях и смотрел на хозяина дома.

Шишов, крупный, физически сильный человек, рядом с худым и угловатым Обережем был как тюк ваты рядом с винтовкой.

Господипомилуй... господипомилуй... — шептала Весела.





Алей вынырнул из грёзы как из воды — воздух кончился в лёгких. Окатил холодом обыденный, здешний ветер, разноголосица ударила по ушам. Шум колёс и гудки машин, пролетающих по далёкой магистрали, отголоски дискотечных песен, дыхание остывающего воздуха: приглушённые звуки городской ночи казались нестерпимым грохотом. Степное безмолвие отлетало как душа — к звёздам...

Мать сидела рядом, сгорбившись, сплетя пальцы в замочек у губ, и шептала молитву.

Мама? — выговорил Алей.

Алик? — она подняла глаза, и Алей содрогнулся: мама почернела от горя. — Где Иня?

Алей сглотнул.

Сейчас. Ещё секунду.

Мама смирно кивнула, положив руки на колени. Алей отвёл взгляд: невыносимо было видеть её лицо. Он понимал. Утром этого дня мама плакала от любви к тому, кто десять лет как был мёртв, а вечером...

Алей торопливо начал рассуждать, гоня лишние мысли.

«Я увидел, что случилось, очень чётко увидел, потому что стоял рядом с мамой и ощущал её память. Значит, они с папой поссорились... Неважно. Мне нужно увидеть, что было потом! — и он опомнился, — нет, не увидеть, найти! Блик! Проклятые картинки, они мне сейчас меньше всего нужны! Цепочка, только цепочка, пожалуйста, больше никаких видений!»

Иней Обережь.

Рюкзак.

Дверь.

Знакомая, родная молния хакерской догадки сверкнула позади глаз; Алей встрепенулся. В лихорадке надежды он потянулся за следующим звеном цепочки, едва видным, но по крайней мере точно существующим. «Дверь, — на всякий случай запомнил он. — Это ключевая точка».

Исчезновение, дверь в никуда.

Пустота. Бесконечность.

Вселенная.

Звёзды.

Солнце, солнце за вечной пеленой облаков, над поющими соснами, над тёмной речной водой. Тихо дремлет на зыби зелёная лодка, мягкий мох стелется по корням, пахнет грибами... «Нет! — почти вслух выкрикнул Алей, — только не это!..» Неимоверным усилием он заставил себя отбросить мысли о Старице и переключиться на реальность.

Ясень Обережь.

Степняк, что явился за данью. Как морской царь из сказки, он забрал самое дорогое.

Море.

Алей судорожно втянул воздух сквозь зубы. По коже подрал мороз. Море было второй ключевой точкой, даже более близкой к истине, чем дверь. «Но при чём тут море? — изумлялся Алей, чувствуя всё же некоторое облегчение. — Какое море? Чёрное, Белое? Мы же в Листве. Или это вообще в переносном смысле?» Одинокое слово влекло за собой слишком много метафор.

Целое море вариантов.

Алей выругался. Он был до предела измотан, нервы сдавали, мысли путались, но всё же с таким сложным поиском он действительно не встречался никогда в жизни. Ни один код Предела не был упрятан так надёжно, как элементарная точка на карте, место, куда отец увёз брата... «Да что это за чертовщина!» — в отчаянии подумал он.

Мать взяла его за руку; выпав из сосредоточения, Алей болезненно дёрнулся.

Алик, — жалобно сказала она, — может, всё-таки в милицию пойдём?

Что?

Ты уже двадцать минут стоишь в прострации, — горько сказала Весела. — Смотреть страшно.

Что? — еле выдавил Алей.

Он никогда раньше не терял чувства времени!

То есть терял, единожды, когда плёл Великую сеть — но это было очень давно, почти в детстве, и это была колоссальная, всеохватная Великая сеть, а не простой территориальный поиск!

Скорбно сдвинув брови, снизу вверх смотрела на него мама.

Да, конечно, — через силу выговорил он, опомнившись, — идём в милицию.





Утром на работе Алей сидел квёлый, как филин на солнце.

Полночи он провёл в отделении вместе с мамой и отчимом. Шишов почти всё время молчал. Он был где-то не здесь. Алей всё-таки провёл ещё один результативный поиск и выдернул отчима из транса, но если маму у врат сознания ждала нестерпимая боль, то его — невыносимый ужас. Шишов держался на удивление стойко. Боковым зрением Алей замечал, как он дёргается, заслышав малейший шум, как сжимает пальцы до синевы. На вопросы уполномоченного он отвечал односложно. «Что он видел, когда стоял под фонарём? — гадал Алей, поздно ночью шагая к дому. — Не то же, что мама...» Озноб пробирал до костей. Это был холод нервного истощения, а не летней ночи; ночь выдалась всего лишь свежей, но трясло Алея как в крещенский мороз.

«Стекло разбито, — там, у подъезда говорил он Шишову, глядя мимо искажённого страхом лица, — степь распахана, теперь там сады и поля. Стоит город, обнесённый стеной. По асфальту едут машины. Дымят заводы. По орбите летит спутник».

Алей обхватил себя руками за плечи и нахохлился. «Маму заклинило на образе папы, — подумал он, — нужно было сказать ей, что он ушёл. Шишова, похоже, заклинило на ковыльной степи, поэтому нужно было распахать степь... и что такого страшного он в ней видел?»

Алей знал, что.

Но ему самому слишком страшно было об этом думать.

О том, каким образом можно загнать человека в подобный транс, он тоже думать боялся.

И без этого хватало бед.

...В переговорке «Аквариум», совершенно прозрачной и оттого действительно похожей на аквариум, стояли фикусы в кадках и лежали надувные мешки вместо кресел. С самого утра переговорку оккупировали двое дедушек. Забавно они смотрелись вместе — старый франт и старый хиппи. На одном мешке, умудряясь даже на таком сиденье оставаться элегантным, устроился Светел Тишин в пиджаке и при галстуке. На втором мешке валялся Мир Сиренин в вышитом балахоне и драных джинсах; седые его патлы падали по плечам из-под хайратника. Умудрённые старцы о чём-то оживлённо беседовали — не иначе о настройках семантического фильтра.

Прошла по коридору Осень, мимолётно кивнула Алею и нырнула в «Аквариум». Дедушки встали, дружно её поприветствовав, Осень закрыла дверь, разговор продолжился...

Вздохнув, Алей уткнулся в код — не предельный, а обычный.

Код не компилировался. Он уже четвёртый час искал, в чём дело. Даже раздражаться устал, только тупо смотрел в монитор, перебирая в голове варианты правок. Варианты были одни и те же, все — опробованные, ни один не помогал. «Не могу найти ошибку в собственном коде, — тоскливо думал Алей. — Не могу найти точку в пространстве. Господи, что со мной...»

Он сходил за кофе, а вернувшись, закрыл окно кода и открыл Горностай.

На форуме кипела привычная жизнь. Муха-на-мотоцикле давала ссылки на статьи по психологии, тесная компания врачей обсуждала влияние гормонального фона на успешность поиска, в разделе «Полигон» Сержант и Азазель азартно ругались с кем-то пришлым. Потихоньку прибавлялось информации в статистике поисков. Мюмзик выложил новую главу своей книги про методики обучения лайфхакеров и методики лайфхакеров в обучении. В миру добрейший Мюмзик был коррекционный педагог, да такой, что все подозревали в нём переступившего Предел, а когда он клятвенно это отрицал, умоляли его Предел себе взломать...

Алей прикрыл глаза.

Ещё никто ничего не знал, а он уже чувствовал себя изгоем.

Брат пропал. Его нужно было найти. Казалось, чего и ждать от хакера Улаана, одного из лучших, как не оперативного поиска. Прежде Алей находил самые немыслимые вещи, почти без вводной информации, за несколько мгновений, максимум — за несколько часов. Он считал себя профессионалом, да что там — он и был профессионалом, он взламывал судьбы, дотягивался до потолка Господня... А сейчас? Он беспомощен. Может только ждать и надеяться на милицию.

Что с ним случилось?

«Я ведь сам собирался прекратить всё это, — вспомнил Алей; сунул в зубы карандаш и прикусил так, что дерево хрустнуло. — Я думал, что не буду заходить на форум, не буду никому ничего ломать и даже с предельным поиском завяжу. Вот оно, пожалуйста. Прежде чем мечтать, подумай, вдруг сбудется. Господи, почему именно сейчас? Почему так не вовремя? Когда Инька пропал, когда Воронов...»

Шабаш, мужики! — бодро заорал Джипег, — пошли обедать!

Пошли, — Тифф поднялся с места и растолкал Гифа. — Алик, проснись и пой!

Сладко, с подвыванием зевнул над ухом Ави, а Экзе был на совещании.

Я попозже пойду, — сказал Алей, выплюнув карандаш. — Не хочу есть.

Забудешь, — проницательно заметил Джипег. — Вот поэтому тебя ветром и сдувает. Ну сиди, сиди, яйцо высидишь.

И они ушли, смеясь.

Алей забрался на кресло с ногами.

«Ладно, — он повертел несчастный карандаш в пальцах. — Если практическая сметка не работает — мысли абстракциями. Если не работает предельный поиск — подключай логику».

Когда всё это началось?

Первое, что он не смог найти — кодовая цепочка Летена Воронова. Это было в понедельник вечером. За два дня до этого, в субботу, он с лёгкостью нашёл суть его Предела и несколько случаев из его прошлого — значит, в субботу всё ещё было в порядке. Что случилось потом?

Ничего особенного. В воскресенье Алей писал курсовую, утром понедельника разговаривал с мамой, разговор был неприятный, но отнюдь не из ряда вон выходящий и далеко не первый такой...

А если способности утрачиваются не сразу? Если есть какой-то инкубационный период у этого процесса, словно у вируса, и на самом деле всё началось раньше?

У Алея волосы стали дыбом.

Видения.

В субботу утром у него было первое видение.

...И разрозненные данные сложились в ясную картину происходящего — слишком уж ясную. В последнее время Алей занимался семантическими ловушками. Осень говорила, что ловушки опасны: застревают в памяти и открывают доступы, которые по умолчанию закрыты. Не потому ли он начал видеть картины, что какая-то подлая ловушка, словно вирус, встроилась в сознание? А визионеры быстро уходили с форума и бросали лайфхакинг. Прежде Алей думал, что из-за общего недоверия и ненадёжности метода, потом решил, что видения — это просто слишком тяжело, мало кто выдержит, да и чего ради?

Но если визионеры уходили вовсе не потому, что дар их мучил? Если дар просто исчезал? Пылал слишком ярким пламенем и выгорал слишком быстро?

Живот подвело от страха. Алей стиснул кулаки. Да, он сам, вполне осознанно собирался отказаться от дара, но одно дело, когда человек решает больше не бегать марафонский кросс, и совсем другое — когда ему отрезают ноги... особенно если от его рекордов зависит жизнь близких. «Пусть бы это случилось в другое время, — в отчаянии взмолился Алей. — Через год, через месяц... Господи, через час! Господи, дай мне ещё час силы, я хочу только найти Инея, больше ничего!..»

В офисе было тихо и пустынно. Одни ушли на обед, другие — на совещание в большой зал. Только далеко за перегородками маячили чьи-то тени.

Алей вздохнул, осторожно потёр веки и огляделся. «Вот ещё один день потерян, — угрюмо определил он. — Хорошо, что меня не дёргают сегодня. Много я наработаю... А в понедельник первый экзамен. Привет, Алей Обережь, готовься пересдавать осенью. Оленев будет в шоке. Впрочем, у него память дырявая, забудет».

На всякий случай Алей влез на форум и робко спросил у врачей, как влияет на поиск повышенный уровень кортизола. Немного подумав, дописал: «...и адреналина». Врачи, кажется, удивились, но Сакура ответила ему почти сразу. «Привет! В стрессовых ситуациях точность поиска обычно повышается, скорость увеличивается. Мы тут как-то удивлялись, что кортизол и адреналин дают почти одинаковый положительный эффект. А убийца лайфхакера, если интересно — пролактин. Но тебе это не грозит», — и Сакура рассыпалась смайликами...

Алей тяжело вздохнул.

В прострации, обняв колени, он просидел несколько минут. Потом чуть одаль послышались мягкие шаги. Алей встрепенулся и спустил ноги на пол: он узнал походку Осени.

Золотисто-прохладная, по-всегдашнему безмятежная, она мелькнула меж стен нарисованного папоротника и миг спустя вошла в ячейку Экзе. Алей грустновато улыбнулся, поворачиваясь к ней на кресле. Несмотря ни на что, с её появлением на душе стало спокойнее. «Осень, осень, — в голове будто плеер включили, — мокрый ветер листья носит...» Глаза у неё были цвета дождя.

Привет, Алик, — сказала она. — Ты один?

Все ушли на фронт, — Алей развёл руками, — в столовую.

Я тебе от Ворона распечатки принесла, — Осень положила папку на стол. — Вычитай сегодня, пожалуйста.

И она ласково, по-домашнему сощурилась, глядя на него сверху вниз; Осень в офисе не целовалась принципиально, взгляд этот заменял прикосновение губ.

Алей его не заметил.

Ему стало совсем тоскливо.

...Его брали на работу как лайфхакера. Пусть обучение затянулось, но от него ожидают большего, через какое-то время ему поручат новые, специфические обязанности. Ворон Вежин даже надеялся, что Алей сможет понять интерфейс Старицы. А теперь окажется, что он профнепригоден. Да, программист он неплохой, но стоит ли того, чтобы держать его здесь только как программиста?

Алик?

Сень, — он опомнился, — да, конечно... это срочно? День терпит?..

В принципе, терпит, — Осень пожала плечами. — Алик, ты в порядке? Если не в порядке, скажи прямо, потому что я плохо умею догадываться. Ты не простыл?

Нет, — он замотал головой, — нет, всё в порядке...

На сердце точно камень лёг. В надежде отвлечься Алей попытался заговорить о том, что волновало его меньше всего.

Сеня, — спросил он, — а почему мы всё-таки пользуемся распечатками, а не почтой?

Осень глянула искоса, с недоумением.

Ты так и не догадался? Мы постоянно онлайн. Интернет — слишком широкое информационное поле. Ты поработал с ловушками, неосознанно запомнил несколько рассечений сети, а потом открыл браузер и увидел где-нибудь в новостях ключевое слово. И всё. В твоём сознании одно сплавлено с другим, ты запутался и рискуешь пропасть. А переключаясь с бумаги на монитор, ты как бы пересекаешь границу сред. Получается своего рода изоляция. Это не очень надёжное средство, но лучшего мы не знаем.

«Рискуешь пропасть, — машинально повторил про себя Алей. — Рискуешь пропасть...»

По спине побежали мурашки. Что-то словно сверкнуло перед глазами.

Распечатки, Старица, Ворон Вежин.

Материальный тоннель.

Исчезновения.

История о великом лайфхакере и парне, угодившем в другую параллель. Тогда предельный поиск не дал результата, потому что цель поиска находилась в иной Вселенной.

Да! — тихо вскрикнул Алей и вскочил с кресла. — Господи, как я не догадался?! Поиск не работает, потому что релевантного ответа нет!

Это же очевидно, — проворчала Осень, поглядев на него с подозрением. — Алик, у тебя точно всё в порядке?

Осень, — жарко выдохнул он и схватил её за плечи, — мне нужно знать всё о точках перехода.

Осень подняла брови.

Алик, собственно, тебе действительно нужно это знать... но информации очень мало. Я думала, Ворон Вежин тебе всё рассказал.

Мне нужно знать, как их можно найти. И как проходить через них.

Алик, ты с ума сошёл. — Осень покачала головой. — Можно, конечно, спросить у Дня Вьюгина. Но что бы ты ни придумал, идея это безумная.

Нет, — сказал Алей. — Осень, пойдём в переговорку. Я тебе всё расскажу.





Она слушала молча, внимательно, не шевелясь и словно бы даже не моргая. Алей смотрел на неё — на белые пальцы, ровные ключицы, красивое спокойное лицо, — и волнение отпускало, выравнивалось дыхание. По мере того, как рассказ близился к концу, лицо Осени становилось всё менее выразительным. Будто ИскИн, обитавший в этом прекрасном теле, отключал имитацию мимики, все ресурсы перебрасывая на обсчёт важных данных.

Алей рассказал ей о видениях, о невероятном возвращении отца спустя десять лет, о том, как Ясень снова исчез, просто завернув за угол, и о жутковатом трансе, в котором Алей нашёл маму и отчима. Рассказал прямо, ничего не пытаясь объяснить обыденными причинами. Осень не была лайфхакером, но она, научившая его ходить к Старице, тоже знала, что такое дотянуться до потолка Господня.

Когда он закончил, она надолго задумалась, обхватив подбородок ладонью.

Свободной в этот час оказалась только переговорка «Ян», та самая, из которой Алей когда-то отправился в первый рейд. Меж разомкнутых белых реек жалюзи сквозили лиственно-зелёные перегородки этажа и высокие, сверкающие солнечными бликами окна. Туда-сюда беззвучно проходили люди. Мерно качался маятник больших чёрно-белых часов. В многоугольной маленькой комнате стояла плотная тишина.

Подожди, — наконец, сказала Осень, хотя он и так вот уже минут пять терпеливо ждал. — Давай по порядку. Твой отец исчез на десять лет. Потом вернулся и забрал у матери сына, которого до этого ни разу не видел. Они завернули за угол и пропали, как в воду канули. В это время твои мама и отчим, то есть те люди, которые их преследовали, оказались парализованы шоком. Но это был не обычный стрессовый шок. Их как будто загипнотизировали. Насильно замкнули их внимание на образах, причинявших им боль и страх. Так? — она подняла глаза на Алея.

Так.

Ты не смог найти отца и брата предельным поиском.

Так.

Сначала ты решил, что утратил свои способности, — продолжала Осень. — Кстати, почему? Из-за одной неудачи?

Алей открыл рот — и поперхнулся словами.

От усталости и недосыпа он потерял способность помнить сразу о нескольких вещах. Он нашёл объяснение странному исчезновению отца и брата — и забыл о Воронове. Первым, что не поддалось его лайфхакерским способностям, стала кодовая цепочка Летена Истина.

Осень ждала ответа.

Алей замялся. У неё был такой вид, будто она видела и понимала тут нечто, чего сам он не понимал. Если так, стоило ей всё выложить как на духу, чтобы не запутывать могучий мозг ИскИна ложными предпосылками. Но Воронов... До сих пор Алей не упомянул Осени о нём; впутывать её в это он совсем не хотел.

Нет, — морщась, Алей помотал головой, — нет.

Что ты ещё не нашёл?

Сегодня утром я не нашёл ошибку в собственном коде.

Но вчера ты нашёл ключевые слова, выводившие мать и отчима из транса. Это нетривиальная задача, поверь.

Ты знаешь, что это было? — Алей подался вперёд. Руки похолодели.

Осень потёрла лоб.

Догадываюсь. Но должно быть что-то ещё. Ещё один кусочек головоломки. Тогда я буду уверена.

«Рассказать?» — Алей заколебался. Осень могла бы пролить свет на происходящее... Он уставился на собственные пальцы и уточнил:

Что-то ещё? Где?

В истории с твоим братом. В том, что ты чувствовал, когда искал его.

Алей скрыл облегчённый вздох. Всё-таки Осень имела в виду вполне конкретные вещи. «Чем меньше она будет знать, тем для неё же безопасней», — подумал он. Раньше он оценил бы риски с помощью предельного поиска, но теперь... Он не мог доверять себе. Лучше было перестраховаться.

Зато, по крайней мере, мысли прояснились. Всё благодаря Осени. Алей внутренне улыбнулся. Она как-то шутила: система охлаждения её процессоров настолько мощная, что хватает ещё на пару человек...

Ассоциативный поток, — сказал Алей, — представляется как нечто... текущее. Как то, что продолжается во времени. То ли река, то ли нить, которую прядут, то ли мелодия... Мой поток как будто наткнулся на преграду. Я в нём запутался. Я всё время возвращался к одному образу.

Какому?

К Старице. Она была символом безвыходности. Тупиком.

Осень нахмурилась.

А вообще? Что с тобой происходило?

Алей помолчал.

Это было похоже на болезнь, — сказал он. — Я подумал, что это... эта штука может иметь инкубационный период. В субботу вместо нормальных ассоциаций у меня начали появляться видения, в понедельник вечером начали пропадать способности. Я вспомнил, что визионеры, приходившие на наш форум, быстро бросали лайфхакинг, и предположил, что у них происходило выгорание.

И это тебя напугало?

Да.

Непохоже на тебя, — честно сказала Осень.

Я был весь на нервах, — жалобно ответил Алей.

Ладно, — сказала она. — А кто-нибудь ещё, не визионер, на вашем форуме выгорал? Такие случаи известны?

Нет. Бывало, люди уходили, но не поэтому.

Ты решил, что ты первый?

Да. На форуме никто, кроме меня, не работал с семантическими ловушками. Они же расшатывают защиты. Я предположил, что видения могли начаться из-за какой-нибудь ловушки.

Осень задумалась. Алей смотрел на неё в тревоге.

Ладно, — сказала она. И вдруг сощурилась: — Алик, когда я пришла, ты попросил меня рассказать про распечатки. А потом вскочил как ошпаренный и закричал, что релевантного ответа нет. Что случилось? Я имею в виду — о чём ты подумал?

Припоминая, Алей растерянно заморгал.

Ты сказала, что я могу пропасть, — неуверенно выговорил он, наконец. — И я... и у меня возникла ассоциация. Как морозом по коже подрало. Я вспомнил, что можно пропасть из нашей параллели вообще, так, что предельным поиском не найдёшь. Об этом ещё Ворон Вежин рассказывал. Я предположил, что поэтому и не могу найти Иньку и папу. Они угодили в точку перехода. Это невероятно, но другого объяснения я не вижу. И потом, с папой связана бездна... нетривиальных смыслов. Он же практически с того света вернулся. Если говорить о рассечении семантической сети, может ли быть рассечение глубже? Вот я и подумал, что он мог провалиться в другую параллель и Иньку за собой утащить.

Осень легко вздохнула.

И как всё это называется? — поинтересовалась она. — Алик, то, что ты сейчас мне пересказываешь, и есть ассоциативный поиск.

Сень, нет. Это просто логика. Цепь умозаключений.

Но с чего она началась?

Алей озадаченно уткнул палец в середину лба.

За несколько часов он успел свыкнуться с мыслью, что способности утрачены навсегда: где-то в мозгу сгорели предохранители и механизм поиска вышел из строя. Он даже сумел логически обосновать это, понял причину, связал между собой разрозненные настораживающие факты. Целую картину выстроил...

Эта твоя ассоциация, — деловито говорила Осень, — которая возникла непонятно отчего, почти без всякой смысловой связи, но привела к верной догадке — разве это не предельный поиск?

Алей уставился на неё как кролик на удава.

Сладкий холодок окатил его плечи. Углы губ сами собой поползли в стороны. Алей приподнялся; озарение было почти физическим, почудилось, что в комнатке стало светлее. Солнечные зайчики проскакали по белым стенам «Ян», зелень перегородок снаружи заколыхалась, как тени Старицы.

О Господи! — выдохнул Алей, сияющими глазами глядя на Осень. — Это же и есть...

Я и говорю, — Осень поглядела на него с шутливой укоризной. — Не вздумай отлынивать и иди вычитывать распечатку. Всё ты можешь.

Голова пошла кругом от невыразимого облегчения. «Мастерство не пропьёшь», — сам себе со смехом заметил Алей. Он уже поверил, что кончился как лайфхакер, а поиск его всё равно работал — на автомате, в фоновом режиме.

И он найдёт Инея! Лайфхакер из истории Ворона Вежина сумел отыскать человека в другой параллели, значит, это возможно. Пусть это окажется сколь угодно сложно и тяжело, но то, что сделал один, способен повторить другой. Он найдёт брата.

И увидит отца.

И спросит.

Ему о многом нужно спросить.

...Вот только кодовую цепочку Воронова Алей тоже найти не смог. А Воронов, к сожалению, никуда не проваливался.

Но рядом сидела спокойная Осень, и вместо того, чтобы заново впасть в панику, Алей задумался. Поначалу он решил, что не нашёл код просто потому, что не хотел его искать. Может, стоило воспользоваться бритвой Оккама и вернуться к самому простому объяснению? «Я могу попытаться ещё раз, — подумал Алей. — Найду Иньку, потом этим займусь. Вот и всё».

Осень недолго последила за ним глазами и улыбнулась.

Ну хорошо, — сказала она, поднимаясь с кресла. — Пойду-ка я пообедаю.

Алей опомнился.

Подожди! — горячо сказал он. — Осень, времени нет, их нужно спасать!

Кого?

Обоих, папу и Иньку!

Осень остановилась у двери. С лица её исчезла улыбка, она снова стала бесстрастной, будто ИскИн; помолчала немного и спросила:

Уверен?





Алей, поднявшийся за ней следом, так и сел.

Уверен?! — переспросил он в крайнем изумлении. — Осень, да я готов вскочить и побежать!

Куда?

Туда! В Пухово, туда, где точка перехода!

Осень покачала головой. Опустила ресницы и стала почти мрачной.

Алик, остынь. Ты со страху всё забыл.

Что забыл?

Сам вспоминай, — лицо её было холодным. — Подключи голову, предельный поиск подключи. Я не получила всех необходимых данных, возможно, о чём-то мы узнаем позже, но я уже вижу, что ты пропустил одну очень серьёзную ошибку. Глубинный баг. Из него растут все остальные.

Алей хлопал глазами: Осень, бесстрастная и величественная, была ни дать ни взять пифия.

Рот закрой, — после паузы сказала пифия и улыбнулась снова. — А я обедать пойду. See you!

С тем она вышла из переговорки и пропала в офисной толчее.

Алей остался сидеть дурак дураком перед закрывшейся дверью.

На стекле двери надпись «ЯН», вывернутая, превращалась в «HR». Мимо прошёл по коридору из антиспама в веб-поиск Ручей Любовин, эйчар-менеджер: посмотрел на Алея с недоумением и помахал ему рукой. Алей едва заметил его. «Вот те раз, — ошарашенно думал он. — Дорвей мою релевантность, как говорит Ворон Вежин... кстати, а что говорил Ворон Вежин?»

И тут Алей испытал острое желание побиться головой об стену.

Тайное начало становиться явным.

...Во-первых, точка перехода в каждый момент времени существует только для тех, кто в неё проваливается. Пройти след в след за пропавшими — задача для мастера, это поиск не проще, чем поиск Предела. Нужно по крайней мере знать, с чего начинать. Лайфхакер из истории Ворона Вежина отыскал стартовую точку в компьютере пропавшего парня. Нетрудно понять, что навело его на цель: за тем компьютером бедняга проводил большую часть жизни.

Но где искать такую точку для Ясеня? Для Инея?

«Не зная броду, не суйся в воду», — подумал Алей, досадуя. Хорош бы он был, в мыле примчавшись к новопуховскому супермаркету! Тут и День Вьюгин не помог бы: ягуару известно об алеевых родичах куда меньше, чем Алею.

А во-вторых — и в этом заключался тот самый глубинный баг, с лёту обнаруженный Осенью — Старица не могла быть символом тупика!

У Алея мурашки побежали по коже, когда он понял, как глупо и прочно запутал сам себя, поддавшись эмоциям.

Старица.

Бездна знаков, кипящий котёл смыслов, узорчатая вязь загадок. Заблокированный интерфейс вселенских админов, место, куда вхожи достигшие Предела. Очарованный берег, вызов аналитическому разуму, ступень к порогу высшего мира.

И её Алей назвал тупиком?

Огромное поле значений он свёл к одному-единственному символу, к одному качеству — и качество это, если подумать немного, вовсе не принадлежало полю. Мир Старицы не был закольцован: тот, кто вступал в него по праву, мог выйти и к Реке Имён. Возможности, доступ к которым давал чит-код, даже демо-версией назвать было трудно; это больше напоминало принтскрин окна работающей программы...

«Нет, — поправился Алей. — Не совсем принтскрин».

Таинственные админы, выдавшие код, открыли только одну функцию Старицы.

Самую нужную.

Жизненно необходимую.

Алей встал и перевёл дух. Он чувствовал себя странно лёгким, точно кто-то подбросил его ввысь. Так бывает в скоростном лифте после остановки. «И об этом я умудрился забыть? — удивлялся он. — Какой же я дурак! Самое важное из головы вылетело. Хорошо, что у меня Осень есть! Кто знает, сколько я бы ещё метался и с ума сходил...»

Он искал то, что невероятно трудно было найти — и то, чего вовсе не существовало в этой вселенной. Он получал один и тот же ответ — и принимал его за отказ. Раз за разом течение ассоциативного поиска возвращало его на берега Старицы. «Да, — подумал Алей и бледновато улыбнулся, берясь за ручку двери. — И это объясняется очень просто».

Из Старицы можно найти всё, что угодно.





Половина всех разговоров на форуме велась о том, как развить лайфхакерские способности и что делать, если предельный поиск не приводит к ответу. Алей знал, что проблема актуальнее некуда. Всеми любимый Мюмзик на эту тему целое исследование писал и даже, кажется, ставил эксперименты на добровольцах. Но до сих пор «проблема неответов» ассоциировалась у Алея с двумя явлениями: «молчащими страницами» в базах Ялика и бесконечными жалобами девочек-поисковичек на форуме.

Времяделу частенько поругивал последних. Но переживания посетительниц, которые не нашли предельным поиском какой-нибудь жизненно необходимый им крем (или пуще того — жениха), оффтопиком не были, а значит, модерированию не подлежали.

Алей свой последний полноценный неответ получил лет в двенадцать и с тех пор вовсе забыл о такой беде. Даже в условиях фатальной нехватки стартовых данных он рисковал только заработать при поиске головную боль — вместе со смутным, расплывчатым, но всё же верным ответом. В семнадцать, впервые посягая на коды Предела, он, случалось, промахивался. Но это были иные неудачи: он получал нечёткие или нерелевантные данные, а не «ошибку 404». Сейчас он запрашивал то, что находилось вне досягаемости ассоциативного поиска. И то, что он принял за неответ, на самом деле было редиректом, пересылкой. Поиск указывал ему на точку, откуда следовало начинать путь.

Алей подумал, что успеет застать Осень за обедом. Время шло, нужно было действовать. Понимание — дело большое, но само по себе проблему не решает. Где-то в неведомом ином мире блуждали, потерявшиеся, папа и Инька, не могли понять, куда они угодили и что делать... «Я их найду», — заново поклялся Алей. Он испытывал настоящее счастье от мысли, что всё-таки может — найти.

Не хватало сущей мелочи.

Алей знал, как попасть в Старицу, но не знал, как из неё выбраться.

В первый раз его вывела Осень, оставив урок по выходу на потом. Во второй — он просто заснул у Старицы и проснулся у себя дома. Впору было бы рассмеяться, не будь каждая минута так дорога.

Тьфу ты, горе луковое! — вслух сказал Алей и ринулся на цокольный этаж, в столовую.

У дверей этажа он чуть не налетел на Джипега с компанией: сотоварищи возвращались на рабочие места. Вид у них был сытый и добродушный, и только Гиф, завидев Алея, коварно, по-лисьи захихикал.

Обедать идёшь? — спросил он.

Ага! — крикнул Алей, ссыпаясь по лестнице.

Эх ты, — укоризненно сказал Джипег ему вслед. — Не компанейский ты человек, Алик.

Тифф и Ави расхохотались.

Проспорил ты, Джипег, — бодро объявил Гиф. — Щелбан тебе!





Осень ела медленно и красиво: аккуратно резала мясо, изящно свинчивала крышку с бутылочки соуса, точными движениями нанизывала на вилку листья салата. В толкотне и суете Алей издалека заметил её. Она сидела одна и будто бы медитировала над тарелкой — так медитируют, осознавая каждое мелкое обыденное движение.

Но ИскИны не предаются углублённому созерцанию — ИскИны производят расчёты. Лицо Осени было настолько невыразительным, что Алей затревожился за неё. В присутствии других людей она никогда не выключала имитацию обычного человеческого поведения: знала, что её природная холодность выглядит непривлекательно, а в беседе невежливо. Алей ценил её доверие: наедине с ним она порой позволяла себе экономить ресурсы.

Но сейчас, в офисной столовой...

«Это что-то очень важное, — понял Алей. — Ужасающе важное». Осень расставила приоритеты и решила некоторое время не следить за тем, какое впечатление производит. Алей вообразил, насколько сложная система умозаключений, допущений и взаимозависимостей поглощает все ресурсы ИскИна и поёжился.

На миг он даже засомневался, стоит ли тревожить Осень сейчас. Но у него тоже было дело ужасающей важности. Возможно, речь шла о двух жизнях — и о бесконечно дорогих жизнях.

Алик? — Осень подняла глаза.

Осень, — он сел напротив, сплёл пальцы в узел и сжал до боли, — пожалуйста, удели мне полчаса. Пятнадцать минут. Десять. Это очень важно.

Я могу уделить тебе несколько суток, — сказала она, и смысл слов противоречил равнодушию, с которым они были произнесены. — Что случилось?

Мне нужен рейд. Третий учебный рейд. Мне нужно научиться выходить из Старицы. Потом... потом я всё смогу делать сам.

Ты хочешь искать отца из Старицы?

Да.

Ты можешь попробовать.

Возле кухни отворили дверь на улицу. В столовую ворвался ветер, принёс шорох листьев и шум машин.

Что? — тише выговорил Алей после паузы.

Осень помолчала немного и аккуратно съела кусочек жаркого.

Я отведу тебя в рейд, — сказала она. — Прямо сейчас. Только возьми что-нибудь поесть. Я подозреваю, что ты начнёшь метаться в Старицу и обратно, а это требует очень много энергии. Потерять сознание в Старице не то чтобы смертельно опасно, но крайне нежелательно. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя вытаскивал Стародубцев?

Алей покивал и покорно поплёлся за обедом. Суп и котлеты уже остыли, но разогревать их в микроволновке показалось ему слишком долгим делом, и он решил съесть холодные. Осень ждала за столиком, глядя в окно прямо перед собой. Она походила на статую: даже губы побледнели, и только золотые волосы оставались живыми. Зрелище было жутковатое.

Будь готов к тому, что получится не сразу, — сказала она.

Я готов.

Осень кивнула и замолчала. Алей торопливо хлебал едва тёплый суп.

Осень, — осторожно спросил он, наконец, — о чём ты думаешь?

О тебе.

«Романтичный ответ», — подумал Алей, уныло усмехнувшись; будучи абсолютно честным ответом компьютера, он звучал совсем не лирически.

И... что?

Алик, что ты сказал в милиции, когда снимали показания? Что отец просто исчез?

Нет, конечно. Мы сказали, что они уехали на машине.

Ясно. Хорошо.

Лицо Осени не менялось ни в единой черте. Она будто превратилась в фотографию самой себя. Алей ждал-ждал новых вопросов, потом решил заговорить сам. Заледеневшая в своих мыслях Осень его пугала.

Сеня, — понизив голос, окликнул он, — что случилось? Там, наверху, ты не была такая. Что ты... придумала?

Она медленно перевела на него взгляд — механический, пустой, страшноватый. Потом вздохнула. Лицо её утратило бесстрастие и стало печальным. У Алея мурашки побежали по спине; только когда напряжение отпустило, он понял, до какой степени был напуган и скован.

Возле кухни подсобные рабочие громогласно спорили, закрывать дверь или оставить так.

Ты переоцениваешь меня, Алик, — грустно сказала Осень. — Я мало что знаю и ещё меньше могу. Но транс, в котором находились твоя мать и отчим — он очень странный. Я подумала о нём. Он напомнил мне кое-что, о чём я слышала. Так называемый временный якорь. Помнишь, или заново рассказать?

Алей упёр палец в середину лба.

Всё, что помню, — признался он, — то, что ты обещала рассказать о якорях. Когда у меня будет полный допуск.

Осень приподняла краешки губ, но смотрела по-прежнему грустно.

Я думаю, что можно пренебречь допуском, — сказала она. — Речь идёт о жизнях людей. Но ты не беспокойся слишком, Алик. Папа твой альпинист, один в горах выжил, сам не пропадёт и сына в обиду не даст. Я о другом.

Алей медленно осознавал сказанное.

О другом? — наконец, переспросил он. — О чём? О жизнях других людей?!

Да.

Господи... — только и выдохнул он.

Мне не хватает данных, — снова сказала Осень. — Если бы нашлось что-то ещё, я бы сказала точно. Но и сейчас вполне достаточно для того единственного, что я, в сущности, могу сделать.

Для чего?! — Алей смотрел на неё расширенными глазами.

Осень покачала головой. Она улыбалась — смущённо, грустно и с лёгким сожалением. Алей успел достаточно хорошо узнать её, чтобы понимать — в действительности такое выражение на её лице было куда более странным и страшным, чем механическое бесстрастие... «Что случилось? — он впился пальцами в колено. — Жизни людей, транс, временный якорь... Господи, это что-то гораздо большее, чем папа и Иня. Да что же это?!»

Осень, не томи, — выговорил он. — Я и так на нервах.

Алик, — попросила Осень, — ты только не удивляйся. На самом деле я почти ничего не могу. Просто я немного подумала и теперь уверена, что к этой проблеме нужно подключить Васю.

Возле кухонных столов кто-то с грохотом разбил чашку. Алей открыл рот и закрыл, как рыба.

Какого Васю?! — наконец, ошарашенно сказал он.

Осень выпила соку из высокого стакана, помолчала.

Помнишь, мы говорили о вселенских админах?







Глава 5. Прокси-сервер





Они сидели на брёвнах у маленькой заводи. Возле берега дремал Ялик. Неподвижное солнце смотрело на сокровенный край из-за облачной пелены. Вода тихо плескалась, бурая ряска липла к облупившейся зелени лодочных бортов. Ветер пошевелил волосы Осени; легко коснувшись виска, она убрала за ухо золотую прядку.

Отсюда нельзя найти только одну вещь, — сказала она. — Вернее, не то чтобы найти... Отсюда нельзя сплести Великую Сеть. По крайней мере, этого не может сделать человек.

Почему?

Вода течёт, — ответила она, — видишь?

Алей перевёл взгляд на тёмную зыбь.

Её течение символизирует появление в мире новых смыслов, — сказала Осень. — То есть является им. То есть... я не знаю, как это передать словами.

Я понял, — ответил Алей. — Поле смыслов разомкнуто, и Великая Сеть в принципе бесконечна. Кстати, похоже на нашу главную страницу. Там лодка течёт по реке из поисковых запросов.

Да. — Осень поразмыслила. — Возможно, поэтому Ялик и существует здесь.

А Мириада здесь существует? Инфокот?

Скорей всего, — Осень пожала плечами и поднялась с бревна. — Но мы их не видим. Ладно, Алик, я пойду. У меня ещё дела сегодня. Разлогиниваешься ты вполне технично, моя помощь не нужна.

Погоди! — Алей подался в её сторону. — Я здесь долго собираюсь сидеть. Меня может застать кто-нибудь ещё?

Может. Если специально поставит себе такую цель и будет достаточно опытным юзером. Так что не беспокойся.

Алей кивнул.

Спасибо, Осень. Ты... я тебе очень благодарен. — Осень смотрела на него сверху вниз, чуть сощурив прохладные серые глаза, и слова будто терялись, уплывали по сокровенной реке Имён... — Ты очень хорошая.

Я рада тебе помочь, Алик. И я тоже беспокоюсь за Инея.

Алей встал и обнял её. Она успела уже ступить на пригорок, стояла выше Алея, и он уткнулся лицом в голубые лацканы её офисного пиджака, прерывисто вздохнул, чувствуя запах духов. Осень погладила его по голове и поцеловала в макушку.

Я позвоню Васе, — сказала она, отстранившись.

Алей промолчал.

Но я не знаю, что он ответит. — Осень нахмурилась; это она тоже говорила не впервые. — Он сложный человек. Я думаю, что ты прав, Алик.

Алей бледно улыбнулся.

Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, — продолжала Осень, — поработать со Старицей. Искать их отсюда.

Я знаю, — сказал Алей.

Осень поцеловала его.

Не паникуй, — сказала она на прощание и улыбнулась.

Потом пошла в лес. До сих пор каблуки её утопали в белом песке, а теперь погружались в зелёный мох, и там, где она проходила, на мху оставались песчинки. Качались ветви, клонился кустарник, шумел ветер в соснах, пахло смолой. Алей смотрел, как уходит Осень. Шаг, ещё шаг, вот она скрылась за купой молодых елей, вот вновь мелькнул её голубой костюм, а вот она затерялась в листве и тумане и не показалась больше... Так уходят из Старицы: ни шума, ни дыма, никаких фокусов, только шаг в сторону, за угол, в тень. Главное, пропади с виду: с глаз долой — из мира вон...

Делом это оказалось несложным. Собственно, иначе и быть не могло. Ходили же сюда офисные сотрудники безо всякой лайфхакерской подготовки. Часа два ушло на тренировки, ушло бы и меньше, но Осень хотела убедиться, что всё будет в порядке. «Ты нервничаешь и торопишься, — говорила она. — Нервничать ты не перестанешь, я знаю. Поэтому нужно добиться автоматизма».

Он быстро вызубрил последовательность действий, перестал задумываться над ней, но всё равно каждый раз, когда он выныривал из лиственного сияния, то ощущал подобие лёгкой обиды — словно потерял что-то.

В Старице же Алей, чтобы не терять время и заодно попрактиковаться, вычитал распечатку Ворона. Ловушки отыскались мгновенно, и на сердце стало легче. Кажется, и поиск из Старицы был не такой трудной задачей...

Они с Осенью обсудили работу семантического фильтра: эффективность выросла впятеро. В конце квартала собирались выложить бета-версию на большой поиск, а рабочую группу — премировать. Алей пришёл в бодрое расположение духа и был готов к подвигу.

Затем Осень собралась уходить, а он — приступать к настоящему делу.

Она ещё раз предупредила его, что сразу может не получиться. Она редко повторяла дважды, но уж если повторяла... «Теоретически искать что-либо из Старицы проще, — припоминал Алей, — потому что исчезают любые преграды. Практически — намного сложнее, по той же причине». Насколько интернет как область поиска был обширнее, нежели личное ассоциативное поле лайфхакера, настолько же Старица превосходила Сеть. Она содержала все смыслы, когда-либо существовавшие. Алей представил, какие же тайны тогда заключает в себе недостижимая Река Имён: голова закружилась. Воды тайн; великий незнаемый мир за зелёной дверью...

Алей кинул последний взгляд в ту сторону, где исчезла Осень, вздохнул и вернулся к насиженному месту на брёвнах.

«Пока на тебя кто-то смотрит, выйти из Старицы нельзя, — повторил он про себя слова Осени, — потому что люди не могут исчезать как выключенные. Нда... А вот пропасть как Инька, завернув за угол, запросто можно... Ладно. Начнём. Иней Обережь, вечер, звонок в дверь».





У него ничего не вышло.

Всё здесь было иначе.

Он захлёбывался в ассоциативном потоке, тонул в нём, как в штормовом море. Ветвей-идей было слишком много, они делились слишком часто и уводили невесть куда. Старица, река... озёра и степи, глухие нездешние леса, колодезная тьма, которая вдруг оборачивалась тьмой небесной и приводила Алея к супермаркету в Новом Пухово, где под фонарём стояли мама и отчим. Теснившие супермаркет высотки сверкали огнями окон. Ржавые старопуховские гаражи, заросли пыльных акаций, проулки и тупички сплетались в фантасмагорический лабиринт, многомерное кружево дорог и пространств. Немедля возникали огромные внедорожники на этих дорогах и крупные хмурые мужики возле машин, сонные, но сторожкие, как рептилии...

...дощатые причалы у берегов малых рек. Людные вокзалы и забытые полустанки, дачные посёлки и ветхие деревеньки старше городов. Тропинки в берёзовых рощах, пронизанных светом. Духмяные грибные поляны, шумные летние ливни, листва, играющая на ветру... Шумливая Листва, столица Росы, и прохладный Ливень, северная столица.

Одно за другим воскресали видения прошедших дней. Летен Воронов. Электричка за рекой в лесополосе. Самолёты, рассекающие поднебесье. Старая видеозапись, на которой отец бродил по комнате и что-то искал под столом... Молния разбивала в пыль бетонные стены, а папа стоял посреди ковыля под звёздами и улыбался странной недоброй улыбкой.

Опоры линий электропередачи — и тонкий, тонкий, зудящий звук, который издают провода... Захоронения токсичных отходов, умершая земля под брошенными заводами. Четыре цвета в логотипе Windows, символизирующие четыре стихии...

Алей забывал дышать, в глазах мутилось, и к горлу подкатывала тошнота. Казалось, что он ошибся на старте, неправильно задал цель и теперь вместо того, чтобы заниматься конкретным предельным поиском, зачем-то плетёт Великую сеть. Ещё небольшое усилие воли — и весь мир станет единым нераспутываемым клубком связей и взаимозависимостей...

«Чертовщина», — бормотал Алей и пытался начать всё заново.

Изумляло то, что в этом бешеном шквале все образы оставались раздельными и распознаваемыми. Благодарить за это стоило, пожалуй, не собственный ясный разум, а админов Старицы. «Раз уж они открыли доступ, — думал Алей, — то должны были и позаботиться о юзабилити... максимально возможном для нечеловеческих интерфейсов».

Или всё-таки интерфейсы были человеческими?

Теоретически к Старице мог попасть любой. Больше того — любой мог выйти к Реке. Вопрос заключался лишь в том, насколько гость готов к этому. Была минута, когда Алей пожалел, что его собственный Предел не взломан. Может, так было бы легче.

Ежесекундно он готов был признать, что потерял нить поиска. Ежесекундно он получал подтверждения тому, что находится на верном пути.

Путей было слишком много.

Вместо одной нити — тысяча. Любая из нитей приведёт к цели, но слишком плотно они перепутаны, клубок становится лабиринтом, и блуждать в нём можно до скончания века...

Алей не мог взять в толк, как же пользуются Старицей его коллеги, обычные менеджеры, аналитики, программисты, если даже для лайфхакера это немыслимо сложная задача. Может, всё дело в опыте? Несколько дней тренировок, и он в Старице будет как рыба в воде? Или сотоварищи задают Старице вопросы попроще? С распечаткой Ворона Вежина он разобрался быстро, но найти десяток ключевых слов среди данных тысяч — не то, что найти человека в огромном, постоянно обновляющемся мире...

Под конец он уже еле сидел; стволы деревьев плыли перед глазами, листва превращалась в зелёный дым. Пора было дать себе отдых. «Тренировки, — решил Алей, сдаваясь, — нужны тренировки. Я знал, что получится не сразу. Завтра продвинусь дальше».

Но это значило, что один день он уже потерял.





Над городом плыл пронизанный огнями мрак. Уже покинув Старицу, Алей долго сидел в офисе — в тихой белой переговорке, в предполуночной пустоте. Приходил в себя.

Удивительно, как легко оказалось выпасть из привычного времени. Алей физически чувствовал, как оно пульсирует — растягивается и сжимается, вздрагивает и замирает. Осень говорила, что в Старице время иное, но о таком побочном эффекте не предупреждала. Вряд ли она забыла, скорее не знала сама. В первые минуты после выхода Алей шевельнуться боялся. На границе зрения вспыхивали и гасли зелёные блики, стрелка часов ползла по циферблату то быстрее, то медленнее, и слышалось в отдалении журчание тёмной воды.

Но галлюцинации неуклонно меркли и вскоре сошли на нет. Алей даже успел на последний поезд метро.

...Ночной автобус скрылся за поворотом. Алей перешёл пустую дорогу. Было так темно, что в небе причудливой полосой очертился Млечный Путь. Редкие освещённые окна словно висели над землёй.

Подул ветер. Деревья зашелестели, перекликаясь, — скромные, запылённые, они были точно тени прекрасных деревьев Старицы.

«Осень меня предупреждала, — думал Алей, шагая по тротуару. — Я не паникую. К тому же результат уже есть. Маленький, но результат». Он нашёл ещё одно ключевое слово в придачу к «двери» и «морю». Поиск вывел его на собственные воспоминания, на первое видение — лес и туманное озеро, за которым шёл поезд. «Поезд» и был новой опорной точкой. Стало быть, придётся куда-то ехать за Инеем на поезде: намечалась некая определённость, и оттого на душе полегчало.

Ещё была «дача», вернее «дачный посёлок», но её Алей считал скорее промежуточной ассоциацией. Папа когда-то купил участок на Волоколамском направлении и построил там дачу, только она вот уж пять лет как сгорела. Зимой забрались бродяги, растопили печь и, должно быть, перепились... У мамы на дачу не хватало ни сил, ни времени. Алей вспоминал, что участок с остатками дома хотели продать, но сразу покупателя не нашлось, а потом мама махнула рукой.

В бурлящем потоке ассоциаций последним смутно вырисовывался «дождь», вернее, «ливень». Его Алей тоже не решался обозначить как следующую вешку. Слишком легко было спутать просто дождь как промежуточное звено и город Ливень, а потом вывести, что на поезде надо ехать как раз туда. «Я научусь, — поклялся себе Алей. — Буду пахать как проклятый, но научусь. И найду».

Иней, Инька, тихий маленький мальчик бродит где-то далеко от дома, один. Верней, не один — и от этой мысли становилось ещё страшнее. Что за человек Ясень Обережь? Десять лет прошло со дня его смерти. Алей сумел прикоснуться к маминому видению, и там Ясень выглядел настоящим, живым. Но как ни крути, его признали погибшим очень, очень давно, а теперь он вернулся и просто так, в одночасье забрал ребёнка, которого никогда в жизни не видел. Забрал, оставив маму в страшном оцепенении, скрылся с глаз, будто по собственной воле...

«Где ж они спать-то будут сегодня?» — подумал Алей, и ему стало дурно от тревоги. Инька даже в походе никогда не был. Никогда не спал под чужой крышей, тем более — без крыши вовсе. Папа, конечно, человек бывалый, в случае чего сможет постоять за сына, но папа ведь и сам не знает, где они очутились.

Или знает?

Куда можно попасть через точку перехода? Что может случиться — там?

«Завтра же подойду к Стародубцеву, — торопливо решил Алей. — Будь что будет. Я даже предположить ничего не могу. А он может. В конце концов, это же несчастный случай, так бывает. К нам же обращаются, полевая команда есть...» Но немедля он вспомнил, что отдел информационной безопасности вряд ли чем-то сумеет помочь: этот материальный тоннель образовался безо всякого участия Яликовой выдачи... Даже сам великий День Стародубцев сможет только поднять трубку и сообщить по инстанциям.

«Вселенским админам сообщить, в галактическую техподдержку», — Алей остановился посреди дороги и беззвучно сплюнул. Как ни крути, это была главная надежда, и она Алею не нравилась.

Если судить по итогам сегодняшнего дня — пройдёт по крайней мере неделя, прежде чем он начнёт хоть как-то ориентироваться в Старице. То есть, чтобы только найти Инея, ему потребуется неделя или две. А найти Инея физически — задача вообще другого уровня сложности, она требует знаний и умений, которых у Алея и близко нет. За несколько месяцев с потерявшимся ребёнком может случиться что угодно. Даже самое худшее.

Времени в обрез.

Что Осень рассказывала про Васю?

Сложный человек, непредсказуемый и непонятный. Полохов его фамилия. Василёк Криницын Полохов. «Нет гарантии, что он поможет, — повторяла Осень. — Есть вероятность, что он вообще не возьмёт трубку. Он не любит, когда его просят. И работать тоже не любит». «Интересно, — подумал тогда Алей, — это ему звонят из отдела безопасности? Если так, значит, он в некотором роде должностное лицо. Выполняет обязанности. Как он тогда может отказаться?» Мутна была эта вода, ой мутна... Чутьё лайфхакера говорило Алею, что никакое Вася не должностное лицо, нет у него обязанностей, да и человек ли он вообще — тоже под большим вопросом... Сказать по чести, вообразить не получалось человека — обычного, с квартирой и паспортом, друзьями и соседями человека, который занят тем, что управляет Старицей. Не могли управлять Старицей какие-то люди. Она была слишком... природная, изначальная. Админить её — всё равно что админить горы или грозу.

«Вася, — сказал Алей про себя, — что же... Если Вася не поможет, у меня останется один выход: научиться. И найти самому».

Наваливалась усталость. Голова тяжелела и тяжелела, с каждым шагом идти становилось трудней. Дальние дома колыхнулись в глазах, заволоклись дымкой; светлые пятна окон и фонарей расплылись, потекли куда-то, вернулись на свои места... Алей понял, что засыпает на ходу.

Он ускорил шаг.

Вначале он хотел по пути домой проведать маму, но было уже слишком поздно. Выходя из офиса, Алей позвонил Шишову — тот ответил, что она уже спит. Уполномоченный долго расспрашивал её, и она совершенно измучилась, а новостей никаких нет. «Немудрено», — подумал Алей, опуская телефон в сумку. У милиции зацепок ещё меньше, чем у него. Не милицейское это дело...

Молочная щека луны плыла в небе. Качались невидимые в темноте ветви, мерцали далёкие и близкие огоньки, а над головой, яркая и незыблемая, стояла Полярная звезда. Улицы были пусты и странно живы: они обезлюдели, но просыпались деревья, отдавали дневное тепло дома, дышал мрак.

У старой школы бегали бродячие псы. Сонному Алею вспомнились школьные годы: толстая Поляна с косичками, мальчишки в спортзале, директриса Вера Зарницына, похожая на императрицу Софию-Августу с парадного портрета... У директрисы были две афганские борзые, высокие и тонкие, как супермодели. Когда она гуляла с ними по вечерам, Медь Морошина говаривала «загляденье!» Вера Зарницына погибла, её сбила машина, все очень жалели её тогда, и Весела за ужином качала головой: такая молодая, жить бы да жить, да что же это умирают молодыми хорошие люди... Собак забрала дочь, которая жила в другом районе.

Собака.

Алей заморгал, помотал головой.

Собака Луша, рыжая как апельсин.

Клён Комаров, верный друг.

...это был кусок поисковой цепочки, протянувшейся неведомо куда и откуда; Алей спал на ходу, а предельный поиск работал в фоновом режиме, почти без участия сознания. «Клён, — повторил Алей. — Чем-то важен Лёнька. Надо запомнить. Завтра подумать».

Как бы то ни было, он продвигался вперёд. Медленно, оступаясь, спотыкаясь на каждом шагу, но продвигался.

Это радовало.

«Ну и чёрт с ним, с Васей, — подумал Алей, уже совершенно на автопилоте вваливаясь в подъезд. — Я сам... я сам всё смогу».





С вечера Алей не проверял мобильного. Он даже зубов не чистил — из последних сил сбросил ботинки и повалился на подушку. Осень не стала беспокоить его звонком, написала СМС. Алей увидел сообщение, когда отключал поутру будильник на телефоне.

«Алик, всё в порядке, — писала Осень. — Я договорилась. К Васе сегодня в пять. Он сказал, чтобы ты не волновался».

Тьфу ты, блик! — бросил Алей. Он сел рывком, промахнулся ступнями мимо тапок. Мигом слетели остатки сна. Алей пришёл в скверное расположение духа.

Он слишком хорошо знал Осень. Последняя её фраза была лишней. И подозрительной.

Осень умела помогать и советовать. Сочувствовать и успокаивать она не умела. Если она писала «не волнуйся», значит, во-первых, админ Вася действительно так сказал, а во-вторых, это было важно.

«Отсюда следует, — думал Алей, умываясь в лихорадочной спешке, — что Вася хорошо информирован. И вполне возможно, заочно со мной знаком. Вот блик!» Он вспомнил, что речь о Васе у них с Осенью заходила ещё в Старице, и выругался.

Головой надо было думать! — процедил он своему отражению в зеркале. — Раз есть админы, то должны быть и логи сервера... И один Вася знает, что в них содержится.

...Вчера днём, в столовой, слова Осени взбудоражили его до невероятности. Он вскочил и начал метаться вокруг стола, как псих со справкой. Изумлённая Осень ловила его за рукав и уговаривала сесть. «Алик, что ты! — с улыбкой повторяла она. — Здесь же народу полно». Она укоризненно качала головой, Алей дико озирался и грыз пальцы, — но народ в столовой был сплошь местный, из Ялика, и программист, внезапно застигнутый озарением, никого особенно не удивил. Алей плюхнулся наконец на стул рядом с Осенью, наклонился поближе к ней и потрясённо выдохнул:

Ты знакома со вселенским админом?!

Да, — сказала Осень, — но это секрет. Мой личный.

Алей моргнул.

То есть как?

Это внерабочий контакт.

А как же Стародубцев? — удивился Алей. — Он же кому-то звонит? Он разве не...

Нет, — ответила Осень. — День Вьюгин звонит другому админу. С которым совершенно невозможно общаться. А с Васей мы учились в одном потоке.

Что?!

Это уже ни в какие ворота не лезло. Алей не нашёлся со словами и сидел, разинув рот.

Осень улыбнулась.

Алик, — поинтересовалась она, — ты представляешь себе мальчика-филолога?

Э-э-э... — только и сказал Алей.

Осень подняла палец.

Вася — не такой.

Что она имела в виду, Алей не понял. Переспрашивать не было ни времени, ни желания. Осень решительно встала, он кинулся убирать недоеденный обед, а потом они пошли искать место для тренировок: переговорку, свободную до вечера. Там, за работой, вселенский админ Вася почти что вылетел у Алея из памяти. Алей вспомнил о нём, только когда Осень сказала, что админ может и не взять трубку.

Тогда Алей подумал: если для обращения в техподдержку нужны какие-то особые дипломатические умения, то их нет ни у Осени, ни у него. И напомнил Осени, что есть отличный инструмент, называется «предельный поиск». Самое то, когда требуется нетривиальное решение. Может, и метод общения с Васей так поискать? Но Осень мягко усмехнулась и переменила тему.

...Теперь Алей смотрел на себя в зеркало и беззвучно обзывал идиотом.

Разговор шёл на берегу Старицы. Несомненное, админ всё слышал. И что теперь? «Барин велели не волноваться», — мрачно подумал Алей и сказал вслух:

Ч-чертовщина.





На работу он пришёл к полудню и часа три не находил себе места. Мысли не подчинялись. Проекты стояли, Алей не узнавал собственного кода. Он скачал учебник и попытался почитать что-то к экзамену — буквы не складывались в слова, формулы казались китайской грамотой. Джипег подозрительно косился на Алея, но ничего не говорил. Эль-хакерское чутьё воспитывало в людях деликатность.

Думал Алей не о Васе.

«Вторые сутки. Вторые сутки идут», — неотвязно крутилось у него в голове. Это было первое, что он подумал, выдернутый звонком будильника из тягостного, мутного сна — и явь мало от него отличалась. Вторые сутки, как Инька бродит невесть где с невесть откуда взявшимся папой... Хорошо, если с папой. Хорошо, если это действительно папа, вернувшийся вдруг спустя десять лет.

А если нет?

Осень сидела на совещании в большом зале. Дверь у зала была стеклянная, Алей раза три ходил к ней маячить. На третий раз Осень его заметила и коротко отмахнулась. «Рано, — прочитал Алей по её губам, — не торопись», — и он с силой провёл по лицу ладонью. Осень сжала губы и отвернулась.

В зале вместе с ней сидели Стародубцев, Иволга, Светел Тишин, ещё какие-то полузнакомые менеджеры и оба директора Ялика, технический и генеральный.

Алей вернулся к себе, сел, тяжело вздохнул и лёг лицом на клавиатуру.

Джипег не выдержал.

Эй, чувак, — окликнул он, — морда кубиками пойдёт. Что случилось? Не выспался?

Брат пропал. Младший. Ушёл из дома и не вернулся.

О, ё, — растерянно пробормотал Джипег после паузы. — Так ты это, поищи его, что ли...

Ищу, — подняв голову, ответил Алей таким голосом, что Джипег подавился словами и молча уткнулся в монитор.

Тифф и Гиф переглянулись и одинаково покачали головами.

«А если тогда, десять лет назад, — думал Алей, — папа тоже провалился в другую параллель? Ведь тело не нашли. Но как он тогда вернулся? И, собственно, что это меняет? Нет, только Вася может что-то сказать... Где же Осень, сколько они ещё там будут трепаться?!»

Наконец, дверь открылась. Алей вскочил.

Не торопясь, Осень подошла к нему. Безмятежно улыбнулась, посмотрела в глаза, позволяя прикоснуться к своему спокойствию. Алей прерывисто выдохнул и закусил губу. Осень глянула на Джипега и прочих и сказала:

Алик, пойдём поговорим.

Алей покорно поплёлся следом.





Если быть совершенно точной, — говорила Осень, — то Вася сказал «приходите с утра». Но он живёт ночью и раньше четырёх не просыпается. Поэтому я и решила, что пойдём к пяти. Будить Васю — последнее дело. Но я смотрю на тебя и думаю, что лучше пойти сейчас. Можно будет погулять там возле дома и поговорить, в конце концов.

Хорошо, — выдохнул Алей. Он сидел на диванчике в офисной библиотеке, свесив голову и вцепившись пальцами в волосы. — Спасибо.

Осень помолчала.

Я должна попросить у тебя прощения. Я не всегда точно просчитываю, насколько сильно люди могут беспокоиться.

Ничего, — ответил Алей. — Это я нервный слишком... Осень, а ты что, вообще никогда не беспокоишься?

Постоянно беспокоюсь. Прямо сейчас беспокоюсь за тебя и за Инея. Я многозадачное устройство, Алик. Задача выполняется, но другим не мешает.

Вот как, — пробормотал Алей. — А я торможу и подвисаю...

Ладно, — Осень встала. — Идём.

Когда они вышли из офиса, хлынул дождь — упругий и хлёсткий летний ливень. Зонта Алей не припас. Предусмотрительная Осень дала ему свой, бледно-голубой с серебристым отливом, и Алей раскрыл его над ними обоими.

Тебе нужно успокоиться, — говорила Осень, обходя по краю пузырящуюся лужу. В луже плавали сбитые с ветвей листья. — Иначе Вася тоже начнёт дёргаться. Он потому и не любит с людьми работать. Он подхватывает эмоции как вирусы. Но это тоже секрет. Он страшно обижается, если ему об этом сказать.

Осень, как это вышло, что вы учились вместе? Кто это вообще — Вася?

Осень нахмурилась.

Проще некуда, учились, и всё. Вася как Вася, Полохов. Любит пиво и девушек. Имел тройку по старославу. Это с одной стороны. Но я понимаю, что тебя интересует другая.

Да. Другая.

Я не знаю, как он стал админом. Может, он всегда был админом, но зачем-то решил выучиться на филолога, — она усмехнулась. — Когда-то он за мной ухаживал. Я была у него в гостях. Мы пили пиво. Он разгорячился, стал болтать и в конце концов начал показывать, что умеет.

А что он умеет? — напряжённо спросил Алей.

Увидишь.

Они вошли в метро, и беседа прервалась. Осень погрузилась в свои мысли, а Алей перестал думать вовсе. Грохотали поезда. Толклись люди, занятые каждый своим, они не видели друг друга, даже когда наступали кому-то на ногу или задевали плечом. Здесь легко было отключиться и дать мозгу несколько минут отдыха.

Вселенский админ жил в районе метро Тимирязевская, возле конечной станции монорельса. Север Листвы дождь обошёл стороной, и асфальт остался сухим. Алей и Осень миновали палаточный рынок, обогнули красные кирпичные здания торгового центра и вышли к линии монорельса. Высоко над их головами проехал, неслышно шурша, маленький бело-голубой поезд.

Нам через дорогу налево, — Осень посмотрела на часы. — Рано, конечно. Васе звонить просто опасно. Со сна озвереет. Давай погуляем вокруг дома.

Ярко синело небо, всё в россыпи кудрявых сияющих облаков. Ничто не говорило о том, что где-то идёт дождь. Огромен город Листва, больше иной страны... Дом, в котором жил Вася, тоже был громаден, под стать городу — целый микрорайон под одной крышей. Он стоял квадратом, точно замок, отгораживая от шумных проспектов тихий внутренний двор со сквером и детским садом. Ещё во дворе ютилась пара продуктовых лавочек, чей-то сервисный центр, металлоремонт — и зоомагазин.

Невдалеке по опушке крохотной берёзовой рощицы метался толстый мужичок. Весело орал: «Ах ты воробей крашеный!» За мужичком сторожко шарахались жена и дочка, а по ветвям берёз над ними неуклюже прыгал изумрудно-зелёный волнистый попугайчик. Алей и Осень поглядели на них и улыбнулись друг другу. Потом Осень перевела взгляд на сверкающие белые стены высотного замка и задумалась снова.

Вася — странный, — предупредила она, не глядя на Алея. — Но ты не обращай внимания. Всё дело в том, что он вынужден знать массу вещей, которые ему знать совершенно не хочется. А с живыми людьми он общается всё реже. Ему нужно выговариваться. Будет говорить чушь — не перебивай его. Чем больше он болтает, тем лучше у него настроение.

Она помедлила и добавила:

Обратное тоже верно. Если бы он решил, что помогать не станет, то просто не взял бы трубку. А он позвал нас в гости. Это хорошо.

Понятно, — кивнул Алей.

Донёсся шум. Осень встрепенулась. Алей проследил за её взглядом и заметил толкотню у дальнего подъезда.

Нам как раз туда, — сказала Осень. — Подойдём?

Ражие подростки с ухарской руганью выволакивали из дверей обшарпанное старенькое пианино. Струны гремели. Пианино плакало навзрыд от беспомощности и горькой обиды.

Надо же, — сказала Осень, — оно даже не расстроено. Жалко его.

«По-моему, до слёз расстроено», — собрался грустно пошутить Алей, но не успел.

У меня абсолютный слух, — сказала Осень.

Здорово, — растерянно проговорил Алей.

Вовсе нет. Абсолютный слух — это как жить в одном-единственном мире. Едва мир чуть смещается, тебе становится больно.

Алей промолчал.

Осень тоже умолкла и долго смотрела, как подростки тащат пианино к мусорным бакам. Они радостно перекрикивались и вопили. Из воплей следовало, что какая-то подруга закончила музыкальную школу и избавляется теперь от орудия пытки. За это предполагалось выпить.

Дождь подойдёт сюда к ночи, — сказала Осень, когда подростки скрылись. — И конец пианино. Нельзя всё-таки выбрасывать инструменты. Может, кто-то до вечера его заберёт... Алик.

Что?

Время — полчетвёртого. И теперь я думаю, что стоит использовать предельный поиск. Я уже сама как не в своей тарелке. Отыщи, можно ли позвонить Васе.

Алей прикрыл глаза. Осени не потребовалось просить дважды.

Хорошо.





На третьем этаже пахло кошками. Запах доносился из-за тощей деревянной двери, обклеенной шпоном, — такие вешают в новостройках перед продажей. От кошкиного дома направо вглубь этажа вёл узкий извилистый коридор: разномастные двери, пёстрые коврики перед ними, велосипед, коляска, ящики под картошку. С левой стороны громоздилась мощная металлическая перегородка, от пола до потолка обитая кожей. Дверь в ней едва различалась — идеально пригнанная, спрятанная в квадратах обивки. Только на тяжёлой стальной ручке задерживался глаз.

Это Васины соседи поставили, — сказала Осень, — заодно и его замуровали.

И она подняла руку к кнопке звонка.

Позвонить Осень не успела: массивная дверь отворилась. Из-за неё высунулся молодой парень с двухцветными волосами. От корней на ладонь длины волосы были русые, ниже — вытравленные до прозрачности.

Алей напрягся. Вася? Это — Василёк Полохов, вселенский админ?

Представитель галактической техподдержки носил серую майку и спортивные штаны, вид имел помятый и неприветливый. Убитые краской нечёсаные лохмы падали ему на плечи и лезли в глаза. Странно смотрели эти глаза — усталые и цепкие, хмурые, какие-то старые, много повидавшие, уж точно не глаза человека, который красит волосы перекисью... «Он вынужден знать много вещей, которые ему знать совершенно не хочется...» — вспомнил Алей. «А впрочем, — неожиданно пришло ему в голову, — у меня с недосыпу тоже такие глаза. Нечего умножать сущности».

Админ смерил его равнодушным взглядом и упёрся локтем в косяк двери. «Не дёргаться», — напомнил себе Алей и вежливо улыбнулся.

Привет, Вася, — добродушно сказала Осень.

Тот высунулся дальше, чтобы видеть её, и вдруг разулыбался.

Святое пиво! — бодро провозгласил он. — Это же Сеня! Тыщу лет же! Ну заходи... заходите.

Ты не спал? — спросила Осень, переступая порог.

Да я давно проснулся! — воскликнул Вася, лучась приветливостью. — Я даже пыль вытер!

Вот как.

Вас ждал!

Алей шагнул вслед за Осенью и незаметно оглядывался. Квартира у Полохова была улучшенной планировки — двухкомнатная, с просторным холлом и высокими потолками, — но захламленная до последней степени. Неизвестно, где Вася вытирал пыль, потому что свободных поверхностей тут просто не было. Но пахло у него приятно — новенькими комплектующими. Пустые коробки из-под них стояли на полу. Алей рассмотрел надписи на коробках и отметил, что компьютер у Васи завидный.

А хлам у админа водился загадочный и богатый. На стеллажах и комодах громоздились связки каких-то перьев, россыпи погон и нашивок неведомых армий, японские статуэтки всех стилей — от деревянных раскрашенных гейш до грудастых девиц из пластика. По стенам висели африканские маски, египетские пергаменты и советские ковры. Были тут бесчисленные кабели и гарнитуры, заросшие пылью компакт-диски и вовсе седые от древности дискеты, старые календари и ежедневники, декоративные кинжалы и веера, невероятное количество книг — и старых, почтенных томов в обложках с крупицами позолоты, и дешёвой цветастой макулатуры. На шкафу рядком сидели плюшевые игрушки. На диванчике валялись грязные майки, груды исчёрканных бумажек, куртка с оторванным рукавом и кружевной бюстгальтер.

Хищным движением Вася скрал и спрятал лифчик, после чего спросил:

Чай будете?

Вася, — ненавязчиво заметила Осень, — я тебе не представила моего друга.

А чего его представлять? — удивился Вася и посмотрел сквозь Алея. — Я его знаю.

Осень выгнула бровь.

Вася, — велела она, — веди себя прилично, пожалуйста.

Тот состроил унылую рожу.

Хорошо, раз ты так просишь. — Он скосил глаза в сторону и протянул руку. — Полохов. Василёк.

Алей Обережь.

Рука у админа была как змея — сухая, подвижная и неухватистая. Он быстро отнял ладонь и снова оглядел Алея с головы до ног, на этот раз — насмешливо.

Обережь? — переспросил он. — А с виду не похож. Нерусский, — и улыбнулся неласково, во все зубы — по-волчьи.

Алей подавил вздох: «Началось. Ну, меня предупреждали, я вооружён».

Если вы меня знаете, — ровно сказал он, — почему это вас удивляет?

Вася захихикал и сел на журнальный столик. Положил ногу на ногу, сунул руки в карманы. Лицо его сделалось каким-то нелепым, натянутым, словно некто злоумышленный оттаскивал Васю назад за щёки.

Да меня-то не удивляет, — осклабясь, пояснил админ. — Это я тебя сейчас удивлять буду. Вот ты, скажем, знаешь фамилию своего дедушки?

Ромашук. Аист Лисицын Ромашук.

Это по матушке, — скалился Вася. — Аист, хе-хе, надо же... Второй твой дедушка, Алик, происходит из славного рода Борджигинов. В курсе, что это значит?

«Дожили», — равнодушно подумал Алей. Он не ответил, но Васе ответ и не требовался.

Когда я узнал, что мою девушку увёл не кто-нибудь, а прямой потомок Чингисхана, я испытал смешанные чувства, — продекламировал он.

Вася, — поправила пунктуальная Осень, — я ушла от тебя сама. Много лет назад.

Они набегают! — трагически продолжал Вася, закатывая глаза и делая пассы руками, — Ордой! И похищают наших блондинок! И смотрят на нас как на говно! Ну что ты смотришь на меня своими глазами косыми, чингизид? Умыкнул блондинку-то? В юрту. Кобыл доить.

Безропотно выслушивая всё это, Алей мрачнел и мрачнел. Меньше всего его сейчас интересовали тайны собственного происхождения, но если между ним и вселенским админом действительно значилось яблоко раздора по имени Осень... «Это плохо, — думал он, сцепляя зубы, — совсем плохо. И попал же я в переделку! Всё оттого, что Осень не понимает таких вещей. Она не всегда правильно просчитывает чувства. Но если Вася был влюблён... не могла она настолько промахнуться! Блик! Сейчас Вася меня пошлёт. Так я и знал».

Ну идол же, как есть идол, — восхищённо заметил админ и замолчал, наконец. Вид у него сделался удовлетворённый и чуть ли не лоснящийся, щёки порозовели. Казалось, он сейчас похлопает себя по пузу, точно с голода вкусно наелся.

Вася встал со столика, томно потянулся и совершенно другим голосом спросил:

Так чай-то будете?

Не откажемся, — мягко сказала Осень.

Полохов протанцевал на кухню, кинув через плечо: «Не разувайтесь, пол грязный». Алей проводил его оторопелым взглядом. На кухне зашумел чайник.

Осень сжала пальцы Алея и посмотрела ободряюще.

Но ободрений Алею уже не требовалось. Он разобрался, наконец, в Васином нехитром устройстве и перестал удивляться. «Да ведь Полохов с самого начала предупредил, — вспомнил он и улыбнулся с долей досады. — Не волноваться... Он-то себя знает. И Осень говорила, что ему нужно сбрасывать напряжение. Ладно. Хотя наш великий предок велел бы сломать ему позвоночник».

Я всё слышу! — проорал Вася. — Щас как в лоб дам!

Что? — удивилась Осень.

Алей только засмеялся, проходя на кухню.

Вы и мысли читаете? — спросил он, остановившись в дверях.

Не все, — ответил Вася совершенно спокойно. — Выборочно.

Алей понимающе кивнул.

Не то что бы ему стало ясно всё до конца, но уже включилось лайфхакерское чутьё, и в числе прочего оно говорило, что хамское шутовство админа выполняет ещё одну функцию. Он пытается отвлечься. В действительности он решает сейчас какую-то очень сложную и опасную задачу, а всё остальное для него намного менее важно. «Что же, — подумал Алей, — он взял трубку, стало быть, взял на себя ещё одну задачу. Пар он спустил, остаётся только перейти к делу. Сообразить бы, как».

За окнами плавно проходили игрушечные вагончики монорельса. («Футуристично, правда?» — полюбовавшись, сказал Вася.) Васин холодильник был сплошь, без просвета залеплен магнитами. На холодильнике красовался почти настоящий древнерусский шлем с бармицей, а рядом у стены высился чудовищный артефакт — покрашенная в кроваво-красный цвет коса-литовка с тремя параллельными лезвиями. Лезвия выглядели угрожающе.

Алей покосился на косу, поколебался и сказал:

Вася, а вы...

Давай на «ты», что ли, — великодушно предложил Вася. Он стоял к Алею спиной и показывал Осени, где чай, где сахар.

Вася, ты что, смерть?

Админ обернулся. На лице его заиграла ухмылка, брови вскинулись, в бесцветных глазах блеснул огонёк интереса. «Есть попадание», — отметил Алей. Вася смерил взглядом свою косу так, будто видел её впервые, и ответил:

Нет. Да. Почти, — помедлил и резюмировал: — Я хуже.

Да, — подтвердила Осень, заваривая чай, — он хуже.

Алей улыбнулся.

Осень, в отличие от Васи, ничего не говорила просто так. «Молодец, Алик», — вот что это значило.

Ты администратор Старицы, — продолжал Алей. — Я не знаю, что это значит. О тебе даже легенд толком не ходит.

Только легенд мне не хватало.

У меня есть проблема, — прямо сказал Алей. — И есть надежда, что ты можешь помочь с решением.





Админ переменился в лице. Теперь он был смертельно серьёзным.

Вася выдвинул из-под стола табуретку и оседлал её; Алей опустился на жёсткий диванчик напротив. Осень молча оглядела их. Поставила на стол чашки с чаем, вазочку печенья — и отступила, застыла в стороне, опершись о тумбу кухонного гарнитура и скрестив руки на груди. Глаза её стали фарфорово-холодными, утратили всякое выражение, и была она — точно телохранительница, прекрасный и грозный киборг. «Вечно меня женщины защищают, — мелькнуло в голове у Алея, — нелепо как-то...» Но он выкинул из мыслей лишнее, сосредоточился и взглянул Полохову в лицо.

Вася щурился.

По некоторым причинам, — сказал он, — я знаю о тебе больше, чем ты сам. Но эффективные менеджеры считают, что чётко сформулировать проблему — значит наполовину решить её. А я чужую работу не работаю. Так что формулируй.

Алей задумался. Уставился на квадраты старой, изрезанной клеёнки, застилавшей кухонный стол. В порезы набились крошки, клеёнке явно шёл не первый год. «Что он хочет услышать? — искал Алей. — Не пересказ событий — он всё знает. Не сетования. Так значит, чужую работу он не работает?..» Админ не торопил его, ждал.

Внезапно заговорила Осень.

Вася, — заметила она, — по твоему тоннелю ходит человек, направо и налево раскидывающий временные якоря. Если я не путаюсь в вашей терминологии. А ты в игры играешь.

Тот поморщился, но не обиделся.

Сень, — объяснил он, махнув рукой, — проблема не в этом. Вот сейчас Алик скажет.

Алей, наконец, решился.

Вася, — отчеканил он, — я должен уметь то, что умеет мой отец. Или человек, выдающий себя за моего отца. Уметь прямо сейчас. Десяти лет на тренировки у меня нет. Тем более что и тренеров таких я не знаю.

Админ улыбнулся и отхлебнул чаю.

Вот такой подход мне нравится. А то приходят и ноют — спасайте, Вася, я обосрался. А Вася не всемогущ. Хотя и демиург. У меня вон даже девушку увели. Ну, хватит лирики. Теперь давай с самого начала. Сначала ты, потом я.

Алей покусал губу.

Десять лет назад, — сказал он, — мой отец был признан погибшим. Но тело не нашли. Он попал под лавину в горах...

Нет, — прервал Вася. — Ясень — другая статья. О себе рассказывай.

Алей озадачился.

«О себе? Что?..»

Мне двадцать лет, — неуверенно проговорил он. — Заканчиваю институт. Работаю в Ялике программистом. Я лайфхакер, пять лет этим занимаюсь, хотел бросить, но пока не выходит.

Вася усмехнулся.

Пределы взламываешь?

Есть такое.

А мой Предел взломать можешь?

Алей помолчал. Окинул Полохова медленным взглядом — от русой макушки до гибких, как змеи, рук с развитыми длинными пальцами. Админ Старицы небрежно улыбался и пил чай, но из взгляда его не уходило мрачное напряжение, сосредоточенность человека, занятого делом. «Тоннели, — вспомнил вдруг Алей, — временные якоря. Это сказала Васе Осень, но мне она не стала рассказывать о якорях, почему? И тоннель — это не просто материальный тоннель, что-то другое?» Загадочный тоннель представился круглым в сечении, со светящимися зеленоватыми стенами. Из этой случайной ассоциации ровным счётом ничего не следовало, но Алею отчего-то сделалось неуютно. В тот же миг он понял, что неуютно на самом деле тут Васе, потому что это его, Васин тоннель. «При чём здесь Предел?» — удивился Алей, а слова уже звучали, будто сами собой, без Алеевой воли:

Вероятно, могу. Но сомневаюсь, что тебе это надо.

Вася сверкнул зубами в улыбке.

Может, и так. Так вот, о чём бишь я: почему ты хочешь бросить?

Потому что нашёл хорошую работу.

А серьёзно?

Суеверия.

Вася снова сощурился.

Расскажи про суеверия.

Алей вздохнул.

Ладно, не суеверия, — сказал он. — Умозаключения. Насильственное вмешательство в естественное течение вещей рано или поздно приводит к неприятным последствиям. Хакеров становится всё больше. Никто не знает, во что выльется массированная коррекция судеб. Это первое. Второе. Лайфхакеры видят перспективу в масштабе судьбы одного человека. Этого недостаточно. Да, многие люди просто проживают жизнь счастливыми. Приятно дарить счастье. Но есть люди, счастье которых... требует...

Он запнулся. «Летен, — вспомнил он. — Летен Воронов», — и закончил:

Требует чужого горя.

Бывает, — согласился админ и покивал, напуская на себя удручённый вид. — Хотел бы я знать, баг это или фича, и если так задумано, то зачем. Но это не к тебе вопрос, не к тебе, — он тихо засмеялся, отмахиваясь. — А-лей О-бе-режь... Ты сам-то знаешь, какой у тебя Предел?

Нет. Я не искал.

А почему?

Мне и так хорошо.

Вася снова засмеялся, на этот раз без малейшего веселья.

Знаю, есть такое, — сказал он. — Тебе хорошо. Ты на вершине, Алик. У тебя прекрасная работа, ослепительная девушка, впереди красный диплом, любая карьера, какую захочешь, все тебя любят, и все пути тебе открыты...

Алей потемнел лицом.

У меня брат пропал.

Это не твоя проблема. Это его проблема.

Иней мой брат.

Каждый одинок перед вечностью.

Он ещё маленький, — сухо сказал Алей, — и плевать я хотел на вечность.

Вася вскинул брови. Луч вечернего солнца упал в окно, скользнул по его встрёпанным, сожжённым волосам, и они окрасились странным химическим цветом.

Это здорово, — пробормотал админ после недолгого молчания, — когда кто-то может плюнуть на вечность... А мне вот по должности нельзя. У меня тоннель, я — якорь.

Что это значит?

Админ посмотрел на Алея вкось и скривился так, будто его кормили недозрелым лимоном.

Ты же кодер, — сказал Вася с отвращением, — должен понимать. Якорь. Ну?

Якорь, — растерянно повторил Алей.

Ну?!

Алей моргнул. В голове что-то перевернулось, сверкнуло, кинуло блик.

Анкор, — сказал Обережь. — Текстовое описание ссылки.

Вася выдохнул.

Дошло, — брюзгливо отметил он.

Ссылки на что?.. — полушепотом спросил Алей.

Это в данном случае неважно. Потом поймёшь. Или не поймёшь, если не надо будет. Тут вот в чём загвоздка, Алик, — и лицо Васи стало спокойным. — По моему дому ходит посторонний человек и хлопает дверьми. Я могу его выгнать, это не проблема. Он может вернуться, и это для него тоже не проблема. Волнует меня другое. Я не знаю, откуда у него ключ.

Вася помолчал, отпил чаю. Алей знал, что продолжение будет, и не задавал вопросов.

Это действительно Ясень, — сказал админ. — Твой отец. Десять лет назад он действительно попал под лавину. Но никто не знает, чем он занимался перед этим. Ты — знаешь?

Я был ребёнком. Я хорошо его помню, но тебя вряд ли интересует то, что помню я.

Вася молча согласился.

Что случилось после? — спросил Алей. — После лавины?

Ясень ушёл, — ответил админ. — Опустив технические подробности и детали, скажу, что он ушёл в Старицу. И всё вроде бы он сделал правильно, он спасался, использовал свой единственный шанс вернуться. Но он не вернулся. Точнее, вернулся только сейчас. И я не знаю, почему это так. Не знаю, что ему нужно. Зачем ему Иней. Откуда у него такие возможности. Я смотрел старые логи сервера, десятилетней давности. Там ничего особенного нет. В общем, Алик, у меня тоже есть проблема. И есть подозрение, что ты можешь помочь с решением.

Вася умолк и со стуком опустил чашку на стол. Лицо его стало хмурым.

Мы можем помочь друг другу, — сказал Алей. — Я готов.

Вася подался к нему, облокотившись о столешницу.

Хорошо, — выдохнул он. Глаза его загорелись вдруг в непонятном азарте: — Как по нотам. Значит, всё правильно.

Что? — недоумённо спросил Алей.

И наткнулся на взгляд Осени — твёрдый и светлый.

Осень смотрела на него с гордостью.





На самом деле реальность одна. Она огромна, как Мировой океан, и точно так же состоит из множества океанов и морей. Есть реки, ручьи и озёра, источники, подземные воды, морские течения, лужи и облака реальности. Везде обитают мириады живых существ. Каждое из них видит только свою часть Вселенной. Углы зрения могут совпадать или не совпадать, видимые области — полностью пересекаться или совершенно не соприкасаться друг с другом.

Главная техническая проблема бытия, — сказал админ, — в том, что его фрагменты склонны к утрате пластичности и не склонны к самоорганизации. Тут ассоциация с водой заканчивается и начинается ассоциация с жизнью. Когда-то на Земле жили только одноклеточные. Прошли миллионы лет, прежде чем они начали соединяться в колонии. Ещё эпоху спустя возникли многоклеточные организмы. Для того чтобы клетки реальности соединились в организм — то есть для того, чтобы их обитатели жили более-менее в одном мире, — существуют привязки. Так называемые Якоря. Якорей тоже довольно много, но они организованы иерархично. Как домены в интернете.

Здесь начинается ассоциация с интернетом, — сказал Алей.

Вася кивнул:

И то, что ты и так знаешь. Скажи то, что хочешь сейчас сказать.

Домен первого уровня, — раздумчиво проговорил Алей, — это страна. Или сфера деятельности, как .edu.

Якорь первого уровня — это параллель. Знаешь о параллелях?

Да, — растерянно сказал Алей. — Собственно, я...

Позже, — велел Вася. — У деревьев имён не так уж много уровней иерархии. У Якорей их намного больше. В сущности, Якорем может стать любой. Первый якорь новорожденного — это его мать. Некоторые ухитряются делать своими якорями каких-нибудь кошек или вообще неодушевлённые предметы... но это скучно и не надо. Вот, я вижу, что ты уже кое-что понял.

Осень подошла и села, пристроив подбородок на сложенные пальцы. В глазах её светился глубокий интерес: она обсчитывала новые данные. Алей медлил, подбирая формулировку.

Если я правильно понял, — сказал он, — то Якорь — это не идея и не комплекс качеств. Якорь воплощается в человеке.

Для человечества — да.

Алей сморгнул.

А что, есть ещё... что-то?

Вася улыбнулся.

Это другая статья, — сказал он. — Реальность же одна. Она всеохватна. Но не будем уходить от темы. На самом деле в понятие Якоря входят и идеи, и комплексы качеств — но они могут и поменяться, а Якорь останется. Они для функциональности Якорей непринципиальны. Якорь может даже не быть их источником. Его основная функция чисто техническая — он генерирует тоннель.

Админ помолчал, покрутил на столе пустую чашку. Осень плавно встала и поставила ещё чайник чаю. Алей молча ждал продолжения.

Ты куришь? — спросил Вася.

Нет.

Не возражаешь?

Пожалуйста.

Вася выудил из кармана пачку сигарет, достал с холодильника пепельницу и зажигалку.

Доменом второго уровня применительно к реальности, — сказал он, — будет не страна и не народ, а язык. Вот филологи это понимают. Сень, помоги, а? Я цитату забыл.

Язык инсталлирует в социум образ мироздания, — чётко, раздельно проговорила Осень. — Язык выступает в качестве кода физической реальности.

Вот! — вскинулся админ. — Разные языки, разные коды и разные реальности. А внутри идёт новое деление.

То, что нельзя назвать, — пояснила Осень Алею, — как бы не существует вовсе. Люди не замечают того, что не имеет имени, даже когда смотрят впрямую на него. Это психический феномен, доказан экспериментами.

Это называется «информационное сопротивление», — сказал Вася. — В психологии известно.

А что такое тоннель? — вернулся к теме Алей.

Вася запалил, наконец, сигарету и затянулся. Осень открыла форточку и притворила её, когда с улицы донёсся шум машин.

Тоннель, — сказал Вася, с каждым словом выпуская клуб дыма, — это главная техническая проблема индивидуального бытия. Это обманка. Ограниченная, заведомо несовершенная модель мира, которая воспринимается её обитателем как полная и подлинная Вселенная.

Говорил он со вкусом, формулировка явно доставляла ему удовольствие. Алей поразмыслил, укладывая всё это в голове. «Временный якорь, — вспоминал он, — стало быть, эта штука создаёт временный тоннель. Очередную декорацию, которая выдаёт себя за целый мир... Шишова заякорило на образе Дикой Степи! А маму... маму тоже на чём-то очень страшном заякорило... Это сделали специально. Получается, сознание человека можно выбить в другую реальность. Ну да, Ворон Вежин же рассказывал...». Он прикусил губу, посмотрел в сторону. Сами собой сжались кулаки. Не отпускала тяжёлая, жуткая мысль: «Это было сделано специально».

Алей, — окликнул Вася, — ты уже много чего понял... Понял теперь, что ты делал, когда взламывал людям судьбы?

Алей вскинул на админа глаза и озадаченно нахмурился. Эта тема сейчас занимала его разве что в третью очередь, но он не стал возражать. Он прикинул аналогии, дополняя в уме теорию лайфхакинга, и сказал:

Кодовая цепочка на тридцать процентов состоит из сущностей и идей, которые противоречат привычным представлениям. Вероятно, она частично разрушает внутреннюю модель мира. Или, по крайней мере, расшатывает.

Вася улыбнулся.

Технически, — сказал он, — ты выбиваешь человека в тоннель другого порядка. В домен уровнем выше, так сказать.

И у Алея мурашки сбежали по спине. Ассоциация продолжилась, вырастая сама в себя, и казалось, ничего не было проще... Алей невольно привстал. Дыхание перехватило, напряглись все мышцы, дрожь пробежала по телу. Осень тревожно подняла взгляд.

Вася, — тихо спросил Алей, — сколько у человека Пределов?





Админ молчал. Он затянулся ещё раз и раздавил бычок в пепельнице, посмотрел в сторону, потёр лоб.

Да не знаю я, — сказал он, вмиг утратив апломб. — Кто ж его знает-то. Я, откровенно говоря, не очень большой Якорь. Если совсем откровенно, то скорей маленький. Ладно, давай к делу, что ли...

Подожди, — сказал Алей. — Как это — быть Якорем?

Прикольно. Иногда, — сказал Вася и отчего-то совсем посмурнел.

Чем занимаются Якоря?

Да ну тебя, — беззлобно сказал админ, доставая вторую сигарету. — Ни черта я не ангелическая сущность, если тебя это интересует. Человек как человек. Просто среднестатический, в некотором смысле. Максимально полно воплощаю в себе комплекс качеств, характерный для моего тоннеля. Оно всё чуть сложнее на самом деле, но технические подробности опустим. Ну их совсем. А чем занимаются... Если самое прикольное — то я могу безвременье сделать.

Как это?

Э-э... вот представь: артиллерия ударит, стекла вылетят повсюду. Начнется, короче, какой-нибудь катаклизм. А я раз — и включаю безвременье. И время в моём тоннеле как бы замирает. То есть хуже не становится. Все питаются мёрзлой картошкой, но никто не умирает от голода. Каждый день бомбят, но никого не убило.

Алей молчал.

Не впечатляет, да? — усмехнулся админ. — Мелкая опция. Но полезная, если вдуматься... Тьфу, блик, чего-то я заболтался.

Ничего, — сказал Алей. — Это по делу.

Вася вздохнул, поразмыслил.

Старица, — сказал он, — это интерфейс. Ну ты знаешь. И то, что она только часть интерфейса, тоже знаешь. Вообще-то это пространство гораздо больше. Им пользуются на всех уровнях.

Можно выйти к Реке Имён, — кивнул Алей. — И пойти дальше.

Да. Но для тебя сейчас актуально не это, — Вася повертел головой, хрустя позвонками, и приободрился. — Тебе нужна способность искать в других параллелях. И перемещаться физически. Первая задача решается просто. Ты её, считай, уже решил. Тут и Реки не нужно, достаточно Старицы и некоторого количества практики. Я помню, помню, что у тебя времени нет! — отмахнулся он, заметив, как помрачнел Алей. — Дай мысль закончить.

Физическое перемещение, — произнёс Алей с нажимом.

Да, — рассеянно пробормотал Вася, — да... Про временные якоря ты уже понял. Так это тоже делается через временный якорь. Якорь запускается и генерирует мини-модель альтернативной Вселенной, в которой перемещения между параллельными мирами реальны как табуретка. Собственно, этой функцией Вселенная и ограничивается, больше не нужно...

Но точки перехода могут возникать самопроизвольно, — напомнила Осень. — В них попадают случайные люди.

Так в интернете же, — объяснил Вася, поморщившись. — Это баг интернета как явления. Кто-то должен его пофиксить, но на тех уровнях, где это делается, работа занимает столетия. Пока это единичные случаи и дырки можно латать на местах.

Занятно, — сказал Алей. — Вася, как генерировать временный якорь?

Вася усмехнулся и потянул дым носом.

Для этого много всяких опций иметь нужно,— поучительно сказал он. — И в целом быть мощным парнем. Я в курсе, что ты мощный парень и вообще чингизид, — он смеялся. — У тебя тоже не вдруг получится. Но выход есть! — и админ торжествующе сверкнул зубами, откинув голову.

Алей выжидающе смотрел на него. Осень подняла бесстрастное лицо.

Вася сделал страшные глаза и сказал:

Прокси!





Интересная аналогия, — сказал Алей.

Ты даже не представляешь, насколько интересная, — Вася снова ухмыльнулся с видом человека, которому не терпится выболтать тайну. — Пошли, посмотрим.

Это здесь? — поднимаясь, поинтересовался Алей. — Я уже подумал, что твой прокси-сервер живёт по адресу улица-дом-квартира.

Так и есть, почти, — фыркнул админ из коридора, — это моя квартира. — И он пропел лирическим тенором: — Сервера, сервера, не будите админов, пусть админы немного поспят...

Вася открыл дверь в комнату и вдруг развернулся — так резко, что Алей едва не налетел на него. Алей насторожился.

Это не сервер, — сказал Вася, буравя его взглядом.

А что?

Туннелирующая сервис-программа. — Админ сделал паузу. Осень нахмурилась, глядя на него, Вася усмехнулся и закончил: — Проксидемон.

Хлам в комнате высился утёсами; впору было решить, что Вася сваливает сюда ненужные вещи сразу из нескольких параллелей. Проходя по узкой тропке к окну, Алей увидел две палатки, спальник, огромные рыбацкие бахилы и гусарский ментик с доломаном. На стенах висели бубны — один с шаманским узором, второй с логотипом Windows. «Четыре цвета, — вспомнил Алей, — четыре стихии...» Возле окна стояла круглая высокая клетка, а в клетке сидел попугай — изумрудно-зелёный, почти такой же, как тот, которого ловило во дворе дружное семейство. Вася отворил дверцу и принял торжественную позу.

Ты готов увидеть нечто, выходящее за рамки обыденности? — сурово вопросил он.

Алей хмыкнул.

А ты точно знаешь, где рамки моей обыденности?

Админ уставился на него, моргнул и рассмеялся.

Уел, — сказал он. — Вообще-то знаю, но всё равно уел.

Он сунул руку в клетку. Попугай без возражений прыгнул ему в ладонь.

Вот, — провозгласил админ. — Это Эн, проксидемон. С попугаем, наверно, неудобно будет. Смотри! — он поднёс попугая к лицу и что-то тихо прошипел.

И Алей отступил на шаг. По спине пробежал морозец. То, что происходило у Васи в ладонях, легко отрисовал бы аниматор в программе для трёхмерного моделирования, но экранный спецэффект, перенесенный в реальность, выглядел отталкивающе.

Перья осыпались с попугая, как листья с дерев по осени. Не долетая до пола, они меркли и превращались в пыль. Птица нахохлилась и сжалась в комок — а потом и действительно превратилась в комок шевелящейся плоти, который под Васиными пальцами подавался, как глина.

Вася пошуровал ладонями, аккуратно вытянул комок в колбаску и вполголоса чётко произнёс: «Уж!»

Один из концов колбаски сузился в хвост, из второго выползла змеиная голова. Быстрым переливом прорезалась чешуя, колбаска вытянулась, утончилась и медленно оплела руку Полохова.

То-то же, — назидательно сказал админ ужу, — металлом оборачивайся, металлом, а то как тебя таскать.

И уж немедля стал неживым. Руку Васи оплетал теперь то ли браслет, то ли цепочка, выполненная в виде змеи.

Функции свои он выполняет, я проверял, — сообщил админ, поглаживая чешую, — багов нет. Но технику безопасности соблюдать нужно.

Он развернул металлическую змейку и без лишних слов сунул её Алею в руки. Алей вздрогнул от неожиданности. Холодный металл в ладонях не таил ни намёка на жизнь, круглая цепочка внутри была полой. Алей растянул её перед собой, чтобы рассмотреть получше. Приблизилась Осень, аккуратно провела пальцем по чешуе — от головы с гематитовыми глазами до твёрдого кончика хвоста.

И где читать мануалы? — пробормотал Алей.

Вася сдвинул в сторону гору одежды, освободив краешек дивана, и сел.

А нету мануалов, — сообщил он. — Вместо них философская концепция. Технически в данном случае то же самое.

Занятно.

Готов воспринять?

Я уже готов идти работать, — сказал Алей. — Извини за прямоту, но время — вечер уже. Мне брата искать надо. Два дня прошло.

Да понимаю я, — ответил Вася, понурившись, — что уж ты... Я и так старался мыслию не растекаться, по возможности. Только без инструктажа не обойтись. А то так попадёшь, что даже я не вытащу.

Понял.

Вася вздохнул и опустил глаза, пальцами расчесал обесцвеченную паклю волос.

Проксидемон, — сказал он, — живая программа, наделённая разумом и характером. Отвратительным характером, надо сказать. Этого конкретного зовут Эн. Как неизвестную в уравнении. Он будет отрицать, но ты ему не верь. Эн, и всё. У него два основных состояния, сон и бодрствование. Во сне он удобный. Всё понимает, ничего не говорит. Носи его на руке или на шее, как нравится. Он помогает искать из Старицы, выводит на цель. Фоновый эффект в данном случае используется, короче. Если опыт есть, он не очень-то и нужен, я им не пользовался давно, но у тебя опыта нет, для тебя опция полезная... Ах да, ещё в Старицу выходить без кода — это тоже он. Я и забыл уже, — Вася хихикнул. — Телепортатор, в некотором роде. Входишь откуда угодно, выходишь тоже куда угодно.

Алей молча кивнул, закрепляя металлическую змею на шее.

Но чтобы сгенерировать тоннель, демона надо разбудить, — админ скривился. — Разбудить — не проблема, он голосовые команды понимает. Говори «просыпайся» или там чего-то подобное, вот и всё. Тут проблемы и начнутся.

А в чём суть?

Вася мрачновато хихикнул, покосился на Алея, потом на безмятежную, как всегда, Осень.

А он разговаривает.

И что? — поторопил его Алей. Он чувствовал, что визит подходит к концу, и не хотел затягивать. Пора было приниматься за дело. Он потерял два дня.

А он примерно как я, — признался админ, кося на Алея бледным глазом. — Видит тебя насквозь. То бишь своего носителя он видит. Ты же в момент перехода как раз оказываешься в его тоннеле. Он включает рентген и начинает болтать. Короче: он может врать, может говорить правду, но всё, что он говорит — он говорит с самыми худшими намерениями... Я, даже мыслей не читая, знаю, что ты сейчас подумал. Ты подумал, что просто не будешь его слушать, верно?

Алей сдержал вздох.

Примерно так, — терпеливо признал он.

А это не так просто, — Вася покачал головой. — Даже мне, хотя я привык. Проксидемон, конечно, не человек, он существо специализированное, но именно поэтому... Такой вот побочный эффект. Его дело какое? Принять тебя из одной модели Вселенной и перенести в другую. Но попутно он некоторое время придерживает тебя в своей собственной модели, ему это нравится, и он стремится тебя там оставить. Его мир — не по человеческому размеру, неадекватно тесный, по сути — служебный. Но там тоже можно застрять. И превратиться в бонсай.

Каким образом? — коротко спросил Алей.

Вся пригорюнился и улёгся на гору тряпья.

Я всех его хитростей не знаю, потому что со мной не проходит... В общем, Эн пытается оторвать тебя от всего, за что ты держишься здесь. Заставить сомневаться в том, во что ты веришь. В тех, кому ты веришь. Подлость в том, что он ориентируется в памяти и чувствах носителя обычно лучше, чем сам носитель. Не хватает людям осознанности. А аргументы демон подбирать умеет. — И Вася сплюнул в сердцах: — С-сволочь мелкая.

Алей молчал. Он прислушивался к интуиции, пытался лайфхакерским чутьём угадать, насколько опасна его затея, но шестое чувство молчало. Казалось, угрозы нет.

Ладно, — сказал Алей. — Как его выключить?

А точно так же. Команда «спать».

Итак, — медленно проговорил Алей, — я иду в Старицу и ищу человека... Определяю параллель. Потом бужу демона и приказываю ему открывать путь. Так?

Вася уставился на него и недоумённо заморгал, а потом с досадой хлопнул себя по лбу.

Совсем я обалдел на старости лет, — воскликнул он, — пардон! Не вздумай его в Старице будить. Старица не для таких, как он, писана. Я толком не знаю, что из этого выйдет, но что эпическая дрянь, говорю точно. Пожалеем все.

Ясно, — сказал Алей. — Возвращаюсь из Старицы и бужу демона. Так?

Так.

Спасибо. Я понял. Можно приступать?

Админ вздохнул и встал. Алей выжидающе смотрел на него.

Алик, — проговорил Вася, глядя куда-то наискосок, — я бы тебе помог. Честно. Но... ты Ясеню сын, ты его знаешь более-менее, а он к тебе вроде хорошо относится. А я его, если честно, боюсь. Не понимаю я его. Что он делает, чего хочет, во что это выльется — всё мраком покрыто. Так что ты тоже, того... осторожнее. Не лети сломя голову. Мало ли.

Алей прикрыл глаза, дотронулся пальцами до холодного бока прокси-змеи.

Спасибо.

Вася протянул руку. На этот раз рукопожатие вселенского админа было настоящим, мужским.

Они вышли в холл. Хозяин дома отпер дверь, привалился плечом к стене, дружелюбно щурясь. Осень улыбнулась ему.

До встречи, — сказала она. Шагнула к Полохову и аккуратно поцеловала его в щёку. — Спасибо, Вася.

Тот разулыбался и растаял.

Да ладно, я-то что, я всегда готов хорошему человеку, обращайтесь...

Осень скрылась за металлической дверью.

И вдруг Васю снова перекосило. Жутковато оскалившись, он ухватил Алея за рукав и дёрнул к себе. Алей не противился, только недоумённо поднял брови. Сейчас Полохова ему было почти жалко. Неудобная комплектация у вселенского админа, конфликтуют устройства...

Хочешь, тайну открою? — жарко, азартно выдохнул Вася и, не дожидаясь согласия, поведал: — На самом деле она — человек.





Глава 6. Дорвей





Иней шёл торопливо и путался в собственных ногах, потому что всё время выворачивал голову — смотрел на папу. Крепко, как маленький, он держался за папину руку, но совсем этого не стеснялся. Пусть все видят, что у этого мальчика есть папа! Самый потрясающий на свете папа, настоящий! Щеки болели от улыбки. И папа тоже улыбался, нет-нет, да и поглядывал на Инея весёлым раскосым глазом. На плече у него, как влитой, сидел Инеев рюкзак. Папа быстро понял, что рюкзак тяжёлый, и отобрал его у Инея. «Ого! — нахмурился он, взвесив рюкзак на руке. — Ну ты даёшь, парень. Даже мне тяжело! Что ж ты туда напихал-то? Ну нет, я тебя научу, как рюкзак в поход собирать. Пойдём в поход, а, Инька?»

Иней счастливо кивал. За папой он пошёл бы на край света.

Вечерние огни разливались вокруг золотым морем. Гудели автомобили, шины шуршали по асфальту, неслась музыка из магнитол. Иней жмурился и глубоко вздыхал: дыхание перехватывало от радости.

Казалось, они с папой и собираются на край света.

Автобус! — воскликнул вдруг папа. — Наш! Инька, побежали ловить!

И они сломя голову ринулись к стеклянному домику остановки. Влетели в распахнутые двери, и двери сомкнулись позади, автобус двинулся с места. Поздним вечером он шёл к метро полупустым. Папа уселся, поставил Инеев рюкзак на колени, а Инею отдал держать свою сумку.

Пап, — спросил Иней, забравшись на сиденье с ногами, — а куда мы едем?

Сейчас — на вокзал, — ответил Ясень. — А там за город поедем, на дачу. Лето ж наступило! В городе ловить нечего. Будем на даче жить, в лесу. Научу тебя рыбу ловить, а захочешь — стрелять научу, на охоту пойдём вместе. Жизнь!

Вроде бы шире улыбаться было невозможно, но Иней сумел.

Автобус шёл-шёл, не торопясь, дышал железным брюхом, как зверь. Спустя пару остановок Иней чуть успокоился и сел нормально.

Пап, — сказал он, — а мы Алю к нам позовём?

Ясень зыркнул на него через плечо и состроил рожу.

Какой он тебе Аля? — сказал с шутливым укором. — Тоже мне, девочку нашёл. Алик он! Позовём, конечно, куда ж без него-то. Соскучился я по нему, Инька, если б ты знал, как.

А маму позовём?

Ясень помолчал, двинул бровью, покосился в окно.

Позовём, — ответил, — если захочет... Знаешь, чего? Твоего, как его... Клёна тоже позовём. Большим собакам надо на природе бегать.

Иней засмеялся, сморщив нос.

Да Лушка убежит, — сказал он, — дурочка она совсем! Она и тут убегала уже.

Папа подумал.

Она кто, Лушка-то? — спросил он. — Колли? Колли — пастухи, Иньк. Там рядом фермер живёт. Лушка будет за его овцами следить и не убежит от них никуда. Инстинкт!

Овцы? — трепетно спросил Иней. — Там настоящие овцы есть?

Ясень фыркнул.

Ну не пластмассовые же. И овцы, и коровы, и лошадки. Парного молочка попьёшь, поздоровеешь. А то совсем ты бледный у меня, как в шкафу рос. Ты на море был хоть когда-нибудь?

Неа, — робко ответил Иней и подумал: «Неужели мы и к морю поедем?!»

Всё это было так необыкновенно, так прекрасно. Как в мечтах. Именно так, как должно быть, когда случается чудо и возвращается папа.

На море тоже повезу тебя, — решительно сказал папа. — Но это уж на следующий год, извиняй. Как-то я не сообразил.

Ничего, — прошептал Иней. Счастье подступало к горлу, как слёзы. Он начинал уже бояться, что счастья станет ещё больше, потому что оно не помещалось внутри, и он не знал, что с ним делать.

А в этом году, — продолжал папа, — научишься на лошади ездить. Сидел когда-нибудь на лошади?

Инею вспомнилось, как однажды к супермаркету рядом с домом две девчонки привели лошадь. Иней возвращался с мамой из поликлиники, увидел лошадь и даже дышать перестал. Она была коричневая (вроде, правильно — каряя?) и грустная. Девчонки предлагали прохожим покататься, за деньги. Лошадь притягивала Инея как магнитом, и он решился подёргать маму за рукав. «Инечка, у нас денег нет», — устало сказала мама. Иней хотел погладить лошадь, раз уж покататься нельзя, но мама крепче перехватила его руку и увела.

Неа, — повторил он и поднял на папу неверящий взгляд.

Ну, что за дела, — улыбнулся папа как ни в чём не бывало. — Какой ты монгол, без лошади?

У Инея поплыло в глазах. Он не смог ничего ответить. Он уставился на собственные колени, крепко обнял папину сумку и замер, зажмурившись, баюкая своё счастье.

Приехали на вокзал, купили билеты, сели в электричку. В будний день поздно вечером электричка, идущая в дачный край, оказалась совсем пустой. В вагоне их было двое. Стемнело. Лампы в вагоне горели тускло, а когда электричка покинула городскую черту, за окнами воцарилась тьма. От непривычного нервного возбуждения Иней дрожал, как в ознобе, но всё же его начало клонить в сон. Он не подавал виду, потому что очень хотелось поговорить с папой. Папа расспрашивал про Алика и Лёньку, обещал, что научит Инея косить траву косой, стругать доски и сажать деревья, потом стал рассказывать про восхождения на горы, про охоту и лошадей; Иней слушал, слушал уже не слова, а только папин голос, улыбался сквозь дрёму.

Эх ты, — проговорил вдруг папа тихо и ласково, — да ты спишь у меня, Инька... Ложись давай, ехать долго.

Он пристроил на коленях сумку, снял куртку и потянул Инея к себе. Иней улёгся папе на колени, на сумку головой, а папа укрыл его курткой. Стало тепло и так спокойно-спокойно, как никогда в жизни, кажется, не было. Папа положил руку Инею на плечо и откинулся на спинку скамьи. Ровно стучали колёса. Иней уснул почти мгновенно, и снился ему папа — верхом на лошади, посреди табуна, над движущимися, как волны, гривами и спинами — карими, рыжими, вороными...





Вставай, приехали! — сказал папа.

Иней очнулся и заморгал.

Вроде ничего не поменялось — стучали колёса, за окнами неслась прежняя темень, в пустом вагоне стоял бледный жёлтый свет. Папа хлопнул Инея по плечу и повторил:

Просыпайся, просыпайся. Наша станция следующая.

Иней протёр глаза кулаками и выпрямился. Папа с усилием развёл руки в стороны, потянулся, хрустнув позвонками, и крякнул.

Ну, как там моя дача... — пробормотал он. — Поглядим.

Он сгрёб в охапку сына, рюкзак и сумку и потащил в тамбур, поясняя:

Полустанок маленький, стоянка — полминуты, а сейчас, ночью, машинист двери откроет, закроет и поедет. Это тебе не автобус. Надо успеть выпрыгнуть.

Так они и выпрыгнули — ловко. Будто на соревнованиях по выпрыгиванию.

Идти к дальнему концу платформы, откуда спускалась лестница, папа не стал — с лихим кличем сиганул с края во тьму, в заросли пижмы, а потом принял Инея на руки. Вместе они пошли по тропинке в лес. Куртку папа оставил Инею, потому что похолодало. Иней шагал твёрдо, поматывал головой, стряхивая сон, и думал, что тьма тьмущая кругом, лес, чащоба, а ему совсем не страшно. А почему? Потому что папа рядом. Папа храбрый и сильный, от всего защитит. Вот как от Шишова. Никакие Шишовы теперь не страшны, никто не посмеет на Инея кричать, и фамилия у него останется — его фамилия, настоящая, Обережь. Теперь всё будет хорошо.

Тропинка вильнула и раздвоилась, они свернули. Вдали показался одинокий огонёк.

Близко уже, — сказал Ясень. — Это на ферме фонарь горит.

Тропа поднялась на всхолмие и влилась, как ручей в реку, в просёлочную дорогу. По обеим сторонам дороги, разделённые островками леса, стояли дачи — тёмные, пустые.

Иней узнал дома и недоумённо подумал: «Ой, это же наш посёлок. Мы к нашей даче приехали. Мы с мамой по другой тропинке ходили, оттуда, где лестница, поэтому я сразу не узнал. Но она же...»

Тут и папа увидел.

Ах ты ж мать твою за ногу! — зычно разнеслось над спящим посёлком. Ясень взрычал, бросил сумки на землю и поскакал к своему участку.

Забор покосился и обвалился, кое-где его не было вовсе — наверно, разобрали на дрова. Участок порос бурьяном в человеческий рост, сорняк задавил не только ягодные кусты, но даже яблони. Ясень кабаном проламывался сквозь него, громко и смешно ругаясь. Он совсем не матерился, поэтому Иней не испугался.

Кажется, ночевать им было негде. Но это Инея тоже не пугало. Папа же здесь. Он бывалый. Он разберётся.

Ясень вывалился из зарослей бурьяна, угодил ногой в яму, упал на четвереньки и снова зарычал, озираясь, как тигр. Иней выжидал, недоумённо на него посматривая. Ясень наткнулся на сына взглядом и мрачно сообщил:

Вот так всегда. Пока главный герой ищет Шамбалу, изучает кунфу и строит планы по захвату мира, у него сгорает дача. Трагифарс! Катарсис! Сколько труда вложено! Даже печь развалилась. Ты почему мне не сказал, Инька? Ехали мы, ехали, а ты как партизан.

Иней жалобно поднял брови.

Я думал, мы на другую дачу едем, — неловко сказал он. — Я думал, ты знаешь. Она, дача, давно сгорела...

У меня же амнезия была, — укорил Ясень, — откуда бы я знал-то? Ладно, — закончил он и поднялся на ноги, отряхивая ладони. — Как оно ни есть, а спать пора... да и не ужинали мы. Я-то что, а тебе ужинать надо.

Есть Инею не хотелось, он боялся, что среди ночи достать ужин будет сложно, но возражать папе не стал.

Папа выбрался на дорогу и задумался, потирая подбородок.

На дачу мы всё равно доедем, но завтра, — странно сказал он. — А сейчас есть альтернатива. Либо отпираем чью-нибудь чужую дачу и ночуем там, либо идём спать в лес, в палатку. Тебе как больше нравится?

Иней удивился. Папа ходил с маленькой сумкой, в которую палатка никак не могла поместиться. Совершенно непонятно было, откуда он её возьмёт. Но папа мог всё, и Иней даже не стал спрашивать, а сразу начал выбирать. Он немного боялся палатки, потому что не знал, как это, но забираться в чужой дом ему очень не хотелось. Это было похоже на воровство. Поэтому он сказал:

Палатка — это здорово.

Вот! — обрадовался папа, — вот сын мой! Ну, пошли!

Он подхватил сумки, выудил из своей фонарик и направился прямиком в лес. Иней поспешил следом, не переставая удивляться. Если папа не знал, что дача сгорела, откуда он знает, что рядом в лесу есть палатка? И чья это палатка?

Идти оказалось трудно. Тропка скоро кончилась, пропала в малиннике, а за малинником под ногами захлюпало болотце. Папа пёр вперёд как танк или медведь, насвистывал что-то себе под нос, шарил по лесу лучом фонарика и время от времени окликал Инея, спрашивая, не отстал ли он.

Иней не отставал.

Под конец он совсем запыхался. Смотрел только себе под ноги, даже фонарика не видел — шёл по папиному следу. И едва только Инею показалось, что он сейчас упадёт, как они с папой вышли на поляну — широкую, твёрдую и красивую, как нарисованная. Точно стражи, поляну обступали могучие замшелые стволы. Мягкая трава сладко пахла, в сторонке журчал ручей. Подул слабый ветерок, и листва зашумела, на траве покачнулись едва заметные тени. «Посветлело», — отметил Иней и решил, что вышла Луна.

Он поднял голову. Луны не было. Нежно сияли облака, странно светлые в темноте.

Папа прошёл вперёд и зажёг ещё два фонарика — один у входа в палатку, один на краю навеса. Иней поторопился к нему и стал жадно разглядывать их ночное пристанище.

Палатка тоже оказалась очень красивая, серебристо-зелёная. В бледном, волшебном облачном свете она мерцала, как трава на поляне. Под навесом чернело аккуратное кострище, на вкопанных в землю колышках лежала перекладина, на перекладине висел котелок. Папа нырнул в палатку и вытащил пластиковую бутылку с пшеном.

Будем ужин варить, как настоящие походники, — сказал он. — Бери котелок, пойдём воду набирать. Заодно и попьёшь — пить-то хочешь?

Хочу, — признался Иней.

Не бойся, вода чистая, прямо так пить можно. И зубы почистить, если щётку не забыл.

Не забыл, — пропыхтел Иней, сползая к воде.

Маленький ручей прыгал по камням и рассыпался на череду крохотных водопадов. Вода его пахла цветами. Она была вкуснее любого сока, только холодная — зубы ломило... Папа набрал котелок и вернулся, стал разжигать костёр. Каша сварилась быстро. Поужинали. Иней в жизни не ел такой вкусной каши. Если честно, он вообще кашу ненавидел и согласился её есть только потому, что стыдился по-глупому капризничать перед папой. Но оказалось просто здорово.

Вместе они помыли котелок и поставили греться чай. Папа снова полез в палатку, достал оттуда гитару. Он улыбнулся, подмигнул Инею, проверил настройку... Иней заморгал и весь подобрался от предчувствия восторга. Он слышал только одну папину песню, про «не летай низко», а ведь Алик рассказывал, что песен было много-много. Иней всегда страшно жалел, что не слышал их. Алик даже слов не помнил. Теперь Иней тоже услышит папины песни.

Вот они, сын и отец, вдвоём тёмной ночью в лесу у костра. Они пили из ручья, будут спать в палатке. Это точно как поход. Всё по-настоящему. И папа споёт походные песни. Иней глубоко вздохнул, зажмурился и прикусил губу.

Он был в сердце чуда.

Ясень уселся поудобнее, провёл пальцами по струнам и взял аккорд.

Слушай, Инька, — сказал он. — Песня взрослая, но тебе должна понравиться. Я хотел тебе её спеть.

Иней не отвечал, только смотрел на него неотрывно — расширенными, очарованными глазами.

Ясень запел.





Наклей на белый альбомный лист

Алый кленовый лист.

Считал мальчишка, что любит риск -

Всё ещё любит риск.

Гляди, прошло тридцать девять лет,

Горит, не гаснет весёлый свет,

И я считаю, что смерти нет -

Я оптимист.



Тридцать девять лет,

Сорок вьюжных зим

Словно полчаса.

Я добыл ответ,

Я теперь один,

Всё — сам.



Опять весенний ручей звенит

И телефон звонит.

Вместилась вечность в единый миг

и пролетела вмиг.

Оплачен счёт и окончен бой,

Моя дорога ведёт домой,

И до последней травинки — мой

Зелёный мир.



Тридцать девять лет,

Несколько минут,

Всюду миражи.

Я добыл ответ,

Я останусь тут.

Я — жив.



Наклей на белый альбомный лист

Алый кленовый лист...





Иней сидел, закрыв глаза. Голова кружилась. «Папа жив, — повторял он про себя, — папа останется тут. Со мной...»

Ясень фыркнул чему-то, отложил гитару и поднялся.

Давай, — сказал он, — Инька, разувайся, снимай джинсы и лезь в спальник. В тот лезь, который слева, он теплее.





Когда Иней проснулся, было уже совсем светло. Из-за полога тянуло вкусным. Папа, насвистывая, жарил на костре сосиски. Протирая глаза, Иней разнеженно улыбнулся — всё осталось как было, папа с ним, это не сон, чудеса продолжаются... Он сладко зевнул, замяукав, и папа рассмеялся.

С добрым утром, сын! — окликнул он.

С добрым утром, папка.

Собирайся, умывайся, завтракать будем, — сказал папа. — А потом домой поедем. Не всё ж в лесу жить, как медведям. Был бы ты лет на десять постарше, тогда может быть, — Ясень снова засмеялся. — А пока что тебе под крышей жить надо.

Ладно, — не стал спорить Иней, хотя в палатке он отлично выспался и успел прийти к выводу, что это и есть самая правильная мужская жизнь.

«А Шишов дурак, — удовлетворённо подумал он. — Тоже мне! «У парня стрижка должна быть три миллиметра! И ни миллиметром больше! А иначе он девчонка!» Вон у папки моего какой хвост, до ремня достаёт. А ты, гадский Шишов, его забоялся». По пути к ручью Иней всё вспоминал, как Шишов забоялся папку, и злорадно хихикал.

Солнце не выглядывало из-за облаков, но и дождя небо не обещало. Ручей весело бежал по камням. Иней присел на корточки, разложил на мху зубную щётку, мыло, тюбик пасты и стал умываться. Вода была ледяная. Пальцы враз перестали слушаться, а по спине побежали мурашки, но Иней скрепился духом и поблажки себе не дал.

Вернувшись к палатке, он увидел, что папа накидал жареного уже целую плошку с верхом. От мясного запаха Инеевы кишки скрутил волчий голод. Он принял у папы свою долю и начал стремительно уминать завтрак.

Папа смотрел на него и улыбался.

Вкусно?

Вкусно!

То-то же.

Потом он протянул Инею большую чашку горячего чая и пару печений. Печенья были такие же, как дома, и вдруг Иней вспомнил маму.

Пап, — сказал он, — а как там мама? Она волнуется, наверно. Мы вчера так убежали... а она плакала...

Папа достал из нагрудного кармана мобильник и показал Инею.

Отсюда не ловит, — сказал он, — так я утром к платформе ходил, оттуда ловит. Я маме позвонил и предупредил её, что мы лето поживём вместе. Хочешь, попозже сам позвонишь.

Иней кивнул. Звонить, если честно, ему не очень хотелось. Он и так знал, что будет. Мама заплачет, изругает его и велит вернуться немедленно. Чего доброго, вылезет мерзкий Шишов и станет говорить гадости: скажет, что мама неправильно Инея воспитывала, и начнёт указывать ей, как воспитывать детей правильно. Налысо брить и всё такое. «Ну их совсем», — подумал Иней и спросил:

А где мы жить будем?

Как где? — удивился папа. — Я же сказал — на даче.

На чьей.

На нашей, дурья башка, — и Ясень засмеялся. — Сейчас пойдём ловить зелёный поезд. Он нас довезёт куда надо. Я там где-то, кстати, и машину бросил.

Тут у Инея возникли два вопроса, большой и маленький. Но сразу задавать большой вопрос он сробел, поэтому спросил:

Пап, какой зелёный поезд? Они тут всё зелёные...

Папа фыркнул. Потом наклонился вперёд, точно собирался сказать что-то тайное, и звучно прошептал — серьёзно, безо всяких подначек:

Тут ходит волшебный Зелёный Поезд. Он же Нефритовая Электричка. Он же Изумрудный Экспресс. На нём куда хочешь доехать можно.

Иней не поверил. Он верил в то, что папа смог выжить в горах, потерял память, а потом снова всё вспомнил — ведь папа сидел напротив, живой и весёлый. Но Иней был уже не настолько маленький, чтобы верить в волшебные поезда. Он решил, что папа смеётся над ним. Но обижаться не стал — такой уж шутник у него папа! Только сказал солидно:

Ладно. Пошли на поезд.





Посуду они помыли и сложили, а палатку Ясень собирать не стал. Всё оставил — и спальники, и котелок. Взял только гитару в непромокаемом кофре. «Ничего тут палатке не сделается, — сказал он, — а надо будет, мы сюда вернёмся. Пускай стоит, дожидается». Потом он вскинул на плечо Инеев рюкзак и уверенно зашагал в лес — в прозрачный, медный сосновый бор, за которым маячили тёмной стеной еловые пирамиды. Иней направился за ним.

И вдруг понял, что не помнит дороги.

Они пришли сюда ночью, в полной темноте. Папа светил фонариком, но всё равно ничего не было видно. Папа шёл по привычке, у него ноги дорогу помнили. Но Инеевы ноги тоже не всё забыли: они шли по болотцу, а потом по плетёнке подсохших трав, которые цепляли за штаны. И все руки себе Иней расцарапал о неплодоносную малину.

Где эта малина? Где болотце?

Кругом возвышались корабельные сосны. Земля была твёрдая, красноватая, присыпанная хвоей. Ни ягодных кустов, ни мшарника... «Тьфу ты, блик, — строго сказал себе Иней. — Это я просто спал на ходу и поэтому забыл». Но на душе всё равно сделалось неспокойно.

Чтобы успокоиться, Иней стал думать об Алике. «Алик может всё, что хочешь найти, — подумал он. — Алик — он гений, лайфхакер. Он и работает в интернет-поисковике. Алик в жизни нигде не заблудится».

А что сделает Алик, если потеряет в лесу дорогу?

Он закроет глаза и скажет всем «Тихо», и лицо его сделается строгим, словно он решает задачу по математике, а потом прояснится — и это будет значить, что Алик уже всё понял. Вот бы уметь так, как Алик... Иней много раз хотел его попросить, чтоб научил. Но когда Алик работал, то становился чужим и почти жутким. Иней боялся, что если он научится тоже, то брат перестанет с ним возиться, и они будут сами по себе, а не вместе.

Но они и без того стали не вместе. Так уж вышло. Алик повзрослел, нашёл девушку. Когда-нибудь у него родится свой малыш, и зачем ему глупый Инька...

Зато теперь у Инея есть папа.

Замечательный папа, который умеет варить на костре кашу, и поёт песни, и ходит по лесу так, что ни единая веточка не хрустнет. Папа, который Инея любит и никогда не бросит.

Ясень вдруг обернулся и кликнул, приложив рупором ладони ко рту:

Эге-ге-гей! Ине-ей! Не отстава-ай!

Звук раскатился по лесу и отдался дальним эхом. Иней расхохотался и бодро полез на холм, где стоял Ясень.

А я специально заорал, — хулиганисто ухмыляясь, сказал ему папа. — Тут эхо обалденное. Сам попробуй!

И минут пять они вопили на разные лады, прыгая по склону и слушая нелепое, весёлое эхо. Иней позабыл обо всех тревогах. Как маленький щенок, он кидался на папу и повисал у него на плечах, а Ясень хватал сына в охапку и крутил, будто на карусели... Наконец, Иней утихомирился, а Ясень сказал:

Теперь нам только спуститься осталось. Видишь, куда?

Иней приложил ладонь козырьком ко лбу. Взгляд не нащупывал ни единой хоженой тропки, но один из склонов холма был не так крут, как другие. Березняк там расступался, а трава едва пробивалась сквозь песок.

Верно, — одобрил Ясень и предупредил: — Ты там не бегай. Песок под ногами едет. Упадёшь, глаза запорошишь. А видишь внизу рощицу? Через неё рельсы и проложены. Тут путь сильно петляет между холмами, поэтому электричка сбавляет ход. Самое лучшее место, чтобы запрыгнуть.

Иней снова удивился. Зачем запрыгивать на электричку? Может, проще дойти до станции? Но спрашивать он ничего не стал. Как папа сказал, так и будет.

Они потихоньку спустились. Иней даже почти не набрал песку в кроссовки. В рощице было прохладно и тихо, где-то неподалёку бежал ручеёк, и свежая, душистая влажность поднималась от него меж стволов. Ближе к путям вповалку лежали старые деревья. Мох покрыл их, как меховое одеяло, из-под него едва показывались трухлявые комли. Стройные столбы электропередачи казались серебряными, а на проводах чередами алмазов висели росные капли. Папа плюхнулся на дерево, поставил рядом Инеев рюкзак и похлопал рукой по мху, приглашая Инея садиться.

Теперь ждать будем, — сказал он. — Скоро придёт.

Иней послушно сел и стал ждать.

Папа задумался о чём-то, склонив голову. Инею не хотелось его отвлекать. Сначала Иней озирался по сторонам, но всё было одинаковое — обомшелые бугры упавших стволов, тонкая молодая поросль меж ними, а над головой — лиственная пелена, сплетённая дуновениями тумана. Тогда Иней стал разглядывать рельсы.

Рельсы были странные. Иней не очень-то разбирался в железнодорожных путях, но помнил, что обычно их прокладывают по насыпи из камней. Насыпи бывали больше или меньше, поезда шли по высокому искусственному холму или между природных холмов, но вот так, прямо на траву, рельсы не клали... А на камнях и шпалах обычно чернели и воняли пятна мазута. Тут мазута не было. И ещё шпалы были неправильные — не из бетона, не из дерева, а какие-то яркие, будто игрушечные...

Пап, — спросил Иней, — а из чего тут шпалы?

Папа встряхнулся, будто проснулся. Он недоумённо глянул на Инея, а потом рассмеялся с облегчением.

Так я же говорил тебе, — напомнил он. — Это волшебный поезд. Нефритовая Электричка идёт по серебряным рельсам и яшмовым шпалам. Священная одноколейка, тот Путь, который с большой буквы.

Глаза Инея округлились. Ясень улыбнулся и потрепал его по макушке.

Это ничего, — утешил он. — Подрастёшь — поймёшь. Или я расскажу, только попозже, потому что это долго. И сложно. Нам сейчас эту электричку поймать надо, вот и всё. Слушай, Инька, выйди, погляди, не показалась она ещё?

Иней кивнул и с готовностью вскочил с места. Выбежав к рельсам, он сощурился и стал всматриваться в подёрнутую дымкою даль.

На рельсы не заходи! — встревожился папа.

Я не захожу! — Иней отступил и вытянул шею.

Всего несколько секунд минуло перед тем, как сердце его подпрыгнуло и замерло в горле. Иней вытянулся как струна.

Идёт, — просипел он на вдохе: голос перехватило. — Идёт!

Папа соскочил с бревна и встал рядом с Инеем.





Зелёный поезд выходил из-за покрытого березняком холма. Крут был поворот, и поезд шёл не быстрее, чем идёт человек. Колёса его стучали легко и ровно. Певучее гулкое эхо множило этот стук меж холмов.

Иней смотрел, как околдованный.

Нефритовая Электричка была прекрасна.

Она была полупрозрачная, но вовсе не призрачная. Её, вплоть до самого последнего винтика, словно выточили из золотисто-зелёного камня. В тёплом свете плотных высоких облаков этот камень мерцал и лучился, переливал тени, а глубины его пульсировали, как будто там билось множество живых сердец.

Дух захватывало. Иней тихо ахнул. Ясень поглядел на сына и довольно засмеялся, как будто Электричка была его собственной.

А потом вдруг набрал в грудь воздуха и заорал благим матом.

Ген-надь-ич! — орал Ясень. — Семё-он!

Чего-о-о? — донесло эхо.

Помо-ги!

Чего надо-о-о?

Помоги пацана на поезд подсадить!

Мгновение эхо размышляло. Потом ответило:

Я в пер-вом ва-го-не! А ты дальше цепля-айсь!

Понял тебя!

Иней уставился на папу почти испуганно. «Кто это?» — одними губами спросил он.

Поезд приближался.

Это друг мой, — торопливо объяснил Ясень. — Самолучший друг, я с ним в разведку всегда готов. Он на лешего похож, но ты его не бойся. Он добрый.

Иней нахмурился. Отчего-то его пугал неведомый человек, разъезжающий на Нефритовой Электричке. Но раз папа готов с ним в разведку, значит, бояться не надо...

Электричка была уже совсем рядом. Издалека она в своём волшебном мерцании казалась игрушечной, но теперь стало видно, насколько она большая. Ничуть не меньше обычной. Даже больше. Она шла очень медленно — ей предстояло миновать второй крутой поворот. Ветви деревьев скользили по её бокам и по стёклам; казалось, что от их касаний Электричка чуть слышно позванивает, как хрустальная. «Чу-чух-ффф!.. Чу-чух-ффф...» — стучали её колёса, и вздыхало что-то внутри неё. Иней вдруг подумал, что Электричка живая. Отчего-то он решил, что она похожа на лошадь, на смирную добрую кобылу. Папа обещал, что учиться ездить Иней будет на такой...

Дверь первого вагона открылась, и в проём высунулась голова.

Иней сжался. Сердце трепыхнулось в животе.

Это был бомж.

Старый, испитый, до самых колен заросший бородой бомж. Он покрепче ухватился за поручни, крякнул, хекнул, протянул узловатую руку — не руку, а лапу, корягу, всю в расплывшихся синих татуировках. Иней весь застыл внутри от ужаса и чувства протеста. Бомж пугал его. Наверняка от него плохо пахло, к тому же Иней боялся пьяных. Но было уже поздно. Поезд поравнял с ними, Папа подкинул Инея в воздух, и старый дед крепко ухватил мальчика — тютелька-в-тютельку, как мячик.

Руки у него были — крюки.

Инея затрясло.

Нефритовая Электричка начинала набирать ход, Инея держал за курточку жуткий чужой старик, а папа быстро оставался позади.

Не бойся! — гаркнул Ясень. — Я щас!

Иней увидел, что отец на ходу прыгает на подножку. Он запрыгнул — и как камень свалился с Инеевой души. Иней осторожно поглядел на старого бомжа и вежливо пролепетал:

Здравствуйте...





Первый вагон Нефритовой Электрички оказался плацкартным. Изнутри он был такой же красивый, как снаружи. Светлые стены будто дышали, их словно вырезали из мрамора или белых агатов, и в дымчатой глубине тёплого камня плыли задумчивые облака. Рамы окон искристо золотились. Скобки на сиденьях блестели серебром, а обтянуты сидения были синим бархатом. Не поезд — волшебный дворец... Иней уже поверил в то, что он и правда волшебный.

Эх, Яська, — добродушно пробасил дядя Сёма, — как тебя по-вашему, по матушке-то?

Ясень хохотнул.

По матушке посылают. А по матичке я Лазурин.

Вот оно как... — раздумчиво протянул Семён. — Дела... А ты, значит, Иней Ясеневич?

Я Веселин, — поправил Иней и улыбнулся.

...И вовсе дядя Сёма был не страшный и не бомж. Иней сам себя стеснялся, вспоминая, как испугался его поначалу.

Дядя Сёма ехал в поезде один. Он выбрал себе место посередине вагона, узкий столик застелил старой газетой, на газете разложил хлеб и колбасу. У окошка стояла полупустая бутылка водки и банка с солёными огурцами. А напротив, на боковом сиденье, вальяжно развалились два больших холщовых мешка — в них дозревали жёлтые, побитые, кисловатые яблоки, которые одуряюще вкусно пахли, словно уже чувствовали себя вареньем.

Дядю Сёму звали Семён Геннадьич Пархоменко. Иней никак не мог уразуметь, зачем он «Геннадьич». Имя «Семён» он сам произвёл от слова «семена» и дознался, что по матичке дядя Верин. Это было понятно. Но папа упорно называл дядю Сёму Геннадьичем, а тот, похохатывая, время от времени пытался выговорить языколомное папино «отчество» — Бат-Эрденевич...

Пирожки-то я подъел, — опечалился дядя Сёма, — в самый бы раз мальца пирожками покормить.

Ничего, — невнятно пробурчал Иней. Он вгрызался в бутерброд с колбасой. — Вкусный бутерброд.

Хороший у тебя парень, — сказал дядя Сёма Ясеню.

А то ж! — фыркнул тот. — Конечно, хороший. А старшему моему, Алику, двадцатник уже.

Совсем взрослый.

Из наших, — непонятно сказал Ясень. — Уже вырвался. В меня пошёл.

Это хорошо, — одобрил дядя Сёма.

Ясень покосился на сына, который таращил глаза из-за щедрого бутерброда, улыбнулся ему с гордостью. Иней осмелел, прожевал кусок и спросил:

Пап, а куда Электричка едет?

Но ответил ему дядя Сёма:

К морю, сынок, к морю.

«Вот как», — подумал Иней. Он вспомнил папино обещание и сказал:

А мы поедем к морю?

Поедем обязательно, — кивнул папа. — Только не сейчас. Сейчас не получится. — И он добавил тише: — Не так-то это просто, доехать к морю. Геннадьич чёрт-те сколько времени уже едет. А, Геннадьич?

Тридцать лет еду, — подтвердил тот.

Иней поразился. «За тридцать лет вроде можно всю Землю кругом объехать, и не один раз, — подумал он. — А до любого моря несколько дней на поезде или несколько часов самолётом. Может, это другое море? Волшебное? К которому идут только волшебные поезда?.. Но почему так долго?»

Мы раньше сойдём, — успокоил Инея папа. — Нам сейчас только до дачи доехать. Дорога пустячная. Но до моря мы обязательно доберёмся.

Семён Геннадьич пошевелил бородищей, улыбнулся. Вокруг его глаз собрались лучистые добрые морщинки.

Я тоже сойду, попозже, — сказал он. — А там через гору перевалю и заново сяду... Держись папки, Иней. Папка твой доберётся, он такой. Он хваткий.

Я знаю, — важно сказал Иней, и оба взрослых ласково засмеялись.

Потом папа тихо сказал Геннадьичу:

Я тебе помогу. Я тебе должен, Семён.

Ну нет, — ответил Семён Геннадьич так же тихо, но не так серьёзно, — помогать мне не надо. Есть дела, Яська, в которых настоящий друг своему другу под дулом пистолета помогать не станет.

Например? — Ясень заломил бровь.

Например — детей делать.

Ясень расхохотался, потом скривился и едва заметно кивнул в сторону Инея.

А что? — не согласился Геннадьич. — Здоровый мужик, не в люльке лежит. Пусть понимает. Дружба — дело большое. Если друг оказался вдруг... — тут он умолк, словно прислушиваясь к чему-то, и вдруг вскинулся, выставил бороду вперёд, заговорил торопливо и горячо: — Слушай, Яська! Спой, а? Очень я Высоцкого хочу послушать, стосковался прямо.

Иней широко улыбнулся, поглядел на папу выжидающе. «Пускай песня чужая, — подумалось ему, — папка всё равно так здорово поёт и играет. Слушать бы и слушать его...» А Ясень только руками развёл. Потупил смеющиеся глаза, сдаваясь, и полез за гитарой.

И он пел Высоцкого, много всяких песен: про друга и про скалолазку, про то, что лучше гор могут быть только горы, и про заколдованный лес, откуда уйти невозможно, потом ещё — и с чувством, со сладкой яростью выводил «ми-и-ир-р-р вашему дому!..» Дядя Сёма слушал его, уронив кудлатую голову на руку и закрыв глаза. Всё лицо его мелко вздрагивало — так жадно он ловил каждый звук. Высоцкого сменил Городницкий, затем Визбор и ещё кто-то, Ясень перестал называть имена, а Иней этих песен никогда прежде не слышал.

Наконец, дядя Сёма с силой провёл ладонями по лицу — как-то странно, словно умывался.

Папа отпустил гриф гитары и глянул на друга с тревогой.

Иней заморгал.

Что-то переменилось. Иней почувствовал это, как дыхание ветра. Мелькнуло мимо что-то не страшное, но страшно грустное.

Ладно, — глухо сказал дядя Сёма, — Яська, растравил ты душу. Пожалей, сил нет терпеть. Расскажи, как дела-то в мире? Чего творится? Войны нет? Одолели разруху? Кто наверху сидит сейчас, что за человек?

Иней испуганно сжался. Какая война? Какая разруха?..

Геннадьич, — покачав головой, сказал папа, — на что тебе мои новости? Я же из другой параллели.

Давай выпьем, — непоследовательно предложил Геннадьич и плеснул мутной водки в пластиковые стаканчики. — Другая, не другая, а всё равно... Ох, Яська, никогда не знаешь, за что душа твоя зацепится. Тридцать лет еду. Зацепилась душа, прикипела, на цепь посадила сама себя и сама себя не пускает к Морю...

Он болезненно зажмурился. Ясень покачал головой.

Геннадьич в восьмидесятом году поехал, после Олимпиады, — вполголоса сказал он Инею. — Тогда вас с Аликом ещё и в проекте не было.

Тихо и мелодично, как литавры оркестра, стучали колёса Нефритовой Электрички; Инею показалось, что она, живая, прислушивается к разговору. Тогда он тоже притих и стал слушать.

Олимпиада, — повторил дядя Сёма и улыбнулся, как пьяный, хотя ни глотка ещё не выпил. — До свиданья, наш ласковый Миша... Душу рвёт, Яська, сил моих нет. Тридцать лет еду, а каждый день думаю: как там, в России? Поэтому и доехать не могу. Тебе-то что, ты космополит безродный... ты доедешь... Бат-Эрденевич...

Он поднёс стаканчик к губам. Ясень нехотя сделал то же, покосился на Инея и пить не стал. У Инея чуть-чуть отлегло от сердца. Он ужасно не хотел, чтобы папа пил водку. Папа с дядей Семёном говорили о непонятном и пугающем, и оттого папа становился чуть-чуть чужим. Пьяный он бы сделался совсем чужим. Тогда Иней остался бы один-одинёшенек в волшебном поезде посреди волшебной страны...

Я русский, — негромко сказал Ясень. — Маму мою Лазурь звали. Только страна моя не Россией называется, Геннадьич, а Росой, и столица у неё — Листва.

Яська, но ведь Олимпиада была! Общая! — дядя Сёма вскинул глаза, стукнул кулаком по столу. — И Союз Советский был! И Победа! И Гагарин!

Было, — согласился Ясень. — А города называются по-другому, и имена у людей другие. Нашего Гагарина Бураном звали. И Победа у нас не девятого мая.

Лицо Семёна Геннадьича горько искривилось. Секунду Инею казалось, что он сейчас швырнёт недопитый стаканчик в стену, и Иней осторожно отодвинулся, но дядя Сёма, наоборот, поставил стаканчик на стол очень медленно и осторожно. Иней пригляделся к пожелтевшей газетке, постланной вместо скатерти — «Труд», 1980 год...

Ещё тридцать лет ехать буду и не доеду... — пробормотал Семён Геннадьич. — Как ты мне сказал тогда, что Союз развалился, я трое суток спать не мог. Думал, не сойти ли с поезда. Только куда идти-то, в чужую параллель? В прошлое? На кой оно сдалось, когда знаешь, чем всё закончится... Был я молодой, был я дурак, думал, я кремень-человек, пешком до Моря дойду. А вышло? Душа моя слабая и привязчивая, оттого все у меня наперекосяк и наискосок...

Геннадьич, — предостерегающе сказал Ясень, — зря ты это. Хочешь — верь мне, хочешь — не верь. Это ты сам от себя отговариваешься. В том всё и зло. Как перестанешь — доедешь. Отговариваться перестанешь, а не Родину любить. Ты не обижайся, но, по-моему, ты Моря боишься. Потому и ищешь себе якорь, чтобы тысячу лет ехать и не доехать. А Море — оно светлое.

А ты почём знаешь? — зыркнул на него дядя Сёма. — Ты его видел?

Во сне видел, — серьёзно сказал Ясень.

Странно, но дядя Сёма ему сразу поверил, согласился и успокоился.

У Инея глаза лезли на лоб от этого разговора. Он совсем оробел и поэтому понемножку ел, чтобы не пялиться на папу и Геннадьича и не привлекать лишнего внимания. Сначала доел бутерброд, потом выпил чай, потом стал грызть, протерев рукавом, жёлтое яблоко... Всё это напоминало фантастический фильм. Небывальщина, красота нарисованная, сон сном. Но в живой Нефритовой Электричке стояла на столике дяди-Сёмина мутная водка и невкусные огурцы, да и сам волшебный поезд был абсолютно, непререкаемо настоящим — хочешь, нацарапай что-нибудь на облачной стене, хочешь, расковыряй пальцем синий бархат... Таинственная Электричка не казалась очень уж жуткой, гораздо жутче были сейчас дядя Сёма и папа, а вернее, то, как по-взрослому, просто и горячо они обсуждали волшебные дела, и какими невесёлыми эти дела были. «В сказку попал», — подумал Иней и тяжело вздохнул.

Он понял, что дядя Сёма Геннадьич происходит из другого мира. Он вспоминал, как играл в другие миры с Лёнькой, и начинал запоздало бояться за себя и друга. Что, если бы они в самом деле попали в другие миры? Плохо бы им пришлось.

«Хорошо, что папа рядом, — подумал он. — Папа всё может». Иней незаметно потрогал папин рукав и опустил голову.

А папа вдруг обнял его крепко-крепко и прижался носом к макушке.





Где сходить будете? — спросил дядя Сёма.

Давай на станции, — ответил Ясень.

Иней уже устал удивляться и только спросил мысленно: «Почему же мы на станции не садились?»

Папа положил гитару в кофр и встал.

Геннадьич, — сказал он громко, — не последний раз видимся.

Может, что и последний.

Нет, — улыбнулся Ясень, — я тебя ещё на берегу подожду.

И дядя Сёма тоже улыбнулся, снова собрал лицо в лучики морщинок:

Ну, держись, раз слово дал... А ты, Иней, не бойся ничего. Всё будет хорошо.

Иней молча кивнул.

Они с папой вышли в тамбур. За окном нёсся прозрачный зелёный лес. Уже не такой чудесно светлый, как там, где они шли пешком, обычный лес, но всё равно красивый. Только с мусором.

Вдали показался полустанок. Нефритовая Электричка замедлила ход, остановилась, отворила двери. Они вышли и подождали, пока она проедет — помахали руками дяде Сёме, высунувшемуся из окна. Потом направились к лестнице, спускавшейся с края платформы...

«Это ведь наша платформа, — настороженно примечал Иней. — Та самая. Зачем мы на неё обратно приехали? Столько ехали и обратно вернулись. Опять в палатке жить будем?» Он ничего не имел против палатки, просто странно всё было. Но к папе с вопросами он не лез. Папа сутулился и вздыхал, и понятно было, что думает он о дяде Сёме и всякой печали.

Прошли по лесной тропе, свернули в положенном месте, увидели просторное поле и далеко-далеко на высоком шесте фонарь фермера. Вскоре показалась и знакомая просёлочная дорога, под ногами захрустели камешки обочины. Иней крутил головой, узнавал места. Вот тропинка к пруду. Вот покрашенный жёлтой краской дом соседа с цветниками, теплицами и резной беседкой. Вот голубой дом другого соседа, а дальше третий сосед, дом каменный с красной крышей...

А за каменным домом стояла их дача.

Целая. Целёхонькая.

Ой, — сказал Иней и остановился.

Папа потрепал его по волосам.

Чего — ой? — поинтересовался он.

Это же наша дача.

Ну да. Я ж говорил — жить на даче будем.

Она же сгорела!

Где-то сгорела, где-то не сгорела, — Ясень рассмеялся. — Инька! Да ну что ты жмёшься, валенком прикидываешься. Ты парень умный, дошёл умом-то, я ещё в поезде заметил. Дача класс! Всю своими руками построил! И печь сам положил. А ты как думал? Твой папа через десять лет с того света вернулся — думаешь, у тебя обычный папа? У тебя волшебный папа! Ты чего, испугался? Инька! Щелбан за испуг!





Смерклось. Осень зажгла лампу. Жёлтый электрический свет казался мертвенным и словно бы душным, как туман. В белёсом плафоне лежали дохлые мухи.

Алик, — ровно повторила Осень, — приди в себя.

Алей взглянул на неё исподлобья.

Они сидели на Алеевой кухне, и перед обоими уже остыл чай. Алей нервно теребил хвост металлической змеи, обвивавшей его шею. Пальцы точно приклеились к чешуе.

Несколько минут назад ему звонила мать, спрашивала, нет ли новостей. У него не было новостей. Весела кротко ответила: «В милиции тоже говорят, что глухо. Лёва говорит — надо искать частного сыщика, а я уж и не знаю...». Мама ни словом, ни вздохом не укорила его, но у Алея не было для неё новостей! Он взвинтил себя до дрожи и без посторонней помощи. Чуть ли не проклял себя, самодовольного идиота, прославленного на всю Росу лайфхакера.

Надо было работать. Действовать.

Осень, — в который раз процедил он, — не держи меня. Я пойду. Надо найти Иньку. С ним может случиться что-то плохое.

От админа Алей с Осенью уехали вместе. Держались за руки. Её прикосновение не было прикосновением девушки к парню — наоборот, оно остужало... Осень бы добилась успеха, заставила бы Алея в конце концов мыслить рационально, но позвонила Весела, и её усилия пошли прахом.

Осень не сдалась. Алей надеялся, что она дорасскажет ещё какие-нибудь важные вещи, выпьет чаю и поедет по своим делам. Но она заявила, что в таком состоянии его не оставит.

Теперь его девушка сидела перед ним спокойно-внимательная, будто врач или какой-то куратор, и демонстрировала своё нечеловеческое упорство.

Успокойся, — безжалостно сказала она. — Если что-то плохое случится с тобой, Алик, Инею не поможет никто. У нас нет второго тебя в резерве.

Хорошо, — Алей рывком поднялся, прошёл к окну, вцепился пальцами в распущенные волосы, — хорошо. Что я, по-твоему, должен сейчас делать?

Этот вопрос он тоже задавал не впервые.

Он устал повторять. Ему хотелось, чтобы Осень встала и ушла, просто встала и ушла, оставила его в покое наедине с проксидемоном и интерфейсом Старицы. Драгоценное время утекало минута за минутой. Ещё пара часов, и пойдут третьи сутки, как Иней не дома.

Перед тем, как начинать работу, — говорила позади Осень, терпеливая как машина, — надо изучить рабочую программу. Иначе неизбежны ошибки.

Я изучу программу в процессе работы. Осень, не держи меня.

Я никуда тебя не пущу.

Алей обернулся. Прерывисто выдохнул и вдохнул, подбирая слова. Он искренне не хотел обижать Осень, он был ей бесконечно благодарен за всё, но сейчас ему нужно было, чтобы она ушла.

Осень смотрела на него — холодная и безмятежная.

Киборг. Инопланетянка. Искусственный интеллект.

Алик, слушай меня, — велела она как ни в чём не бывало. — Бери блокнот, ручку и пиши план. Я диктую.

И внезапно для себя Алей вызверился.

Осень, — рявкнул он, — не приказывай мне!

Он не вполне сознавал, что говорит. Сузились невольно глаза, кулаки сжались, бешенство ударило от сердца в мозг — и тут же пропало. Пар вышел. Алей вздрогнул, будто от озноба, и неловко умолк. Ему стало стыдно. Но слово — не воробей.

Осень медленно подняла подбородок. Дымчатые глаза её похолодели и сделались цвета светлой стали.

Я — твой руководитель, — размеренно проговорила она. — Я ставлю тебе задачи.

Алей с усилием провёл по лицу ладонью и закрыл глаза.

Прошла минута, за которую он успел встревожиться. Осень бесценна — и как помощник, и как возлюбленная. Что теперь?.. Всё ещё глядя в пол, Алей напряжённо выпрямил спину, подыскивая слова извинений — и услышал, как Осень вздохнула.

Прости меня, — печально сказала она. — Я не должна была так реагировать. Я обдумываю слишком много задач и, кажется, слишком волнуюсь.

Алей поднял на неё глаза. Осень грустно улыбалась краешками губ.

Вот, — проговорила она, — теперь ты знаешь, как бывает, когда я волнуюсь. Не обижайся, пожалуйста.

Алей шагнул вперёд и крепко обнял её. Встал на колени возле стула. Осень погладила его по голове, пальцами расчесала волосы.

И ты меня прости, — глухо сказал Алей. — Проехали.

Осень с сожалением прищёлкнула языком.

Алик, я же менеджер, — сказала она, чуть отстранив его. — Знаешь, что ты собираешься сделать? Стартовать проект, требующий огромного количества человеко-часов работы, не имея никаких предварительных данных, не проведя исследований и не составив плана. Как минимум это глупо, как максимум — недопустимо. А я даже не учла фактор опасности для жизни. Проще говоря: ты уверен, что сможешь уйти в другую параллель. А ты уверен, что сумеешь вернуться в эту? Вася, кажется, ясно сказал, что проксидемон опасен.

Вася... — с досадой пробормотал Алей, поднимаясь. — Почему бы ему самому этим не заняться... Отца моего он, видите ли, боится...

Вася информирован лучше нас всех, вместе взятых, — Осень притронулась к его руке. — Не говоря уже о том, что он может намного больше. Я советую тебе опасаться того, чего опасается он. В том числе поэтому я хочу, чтобы ты хорошо подготовился к рейду. Прощупай дно, прежде чем прыгать головой вниз.

Алей передёрнул плечами и ничего не сказал. Осень снова вздохнула, встала и обняла его, прижавшись щекой к груди. Сквозь тонкую футболку Алей почувствовал её тепло. «На самом деле она человек», — вспомнил он и опустил голову.

Я сделаю всё возможное, — тихо сказала Осень. — Я уже поговорила с Иволгой, с Миром Сирениным и Светелом Тишиным. Я собрала все данные, которые у нас есть по другим мирам, и все инструкции по тоннельным перемещениям. Мне удалось выбить час времени у Дня Вьюгина, но только на завтра.

Спасибо.

На завтра, Алик. — Осень отпустила его и со строгим видом подняла палец. — Я надеюсь, ты понимаешь, как ценна консультация Стародубцева.

Понимаю, — Алей закатил глаза.

Я надеюсь, что ты ничего не будешь делать, пока не посоветуешься с ним. А теперь, действительно, не будем тянуть резину. Пойдём в комнату.





Алей прошёл за Осенью в комнату и уселся на тахту. Осень опустилась в его высокое компьютерное кресло, покрутилась туда-сюда.

Я уже рассказывала тебе кое-что о контактных параллелях, — начала она. — До сих пор у нас были данные по трём. Но их больше. Сейчас уже можно утверждать, что мы зафиксировали четвёртую. Конечно, этого всё равно мало для статистики. Но есть любопытные наблюдения.

О каком?

Осень поразмыслила.

Мы знаем, что в одной из параллелей всё ещё существует рабство, — сказала она. — Во второй — там, где сохранился Союз, — несколько лет назад случилась экологическая катастрофа. Причины нам неизвестны. По этой параллели у нас есть пара официальных отчётов, небольшая фотогалерея, несколько популярных статей и форумных тредов... Катастрофа планетарного масштаба — серьёзные проблемы с самовосстановлением флоры и почв. Животный мир практически исчез, запасы пищи заканчиваются. Целые страны вымирают. Соединённые Штаты перешли на пайковую систему, а Африка пуста, как Луна.

Алей молчал, задумчиво пощипывая ворс пледа. Он понимал, что Осень рассказывает всё это не ради праздного интереса. Она шла к какому-то выводу.

В третьей параллели политическая карта мира совершенно иная. По некоторым данным, там и география другая. Сравнивать трудно. Но информация интересная. Алик, мы вышли туда, когда индексер Ялика обнаружил несколько документов в домене .dec. В нашем мире этот домен...

...давно закрыт, — закончил Алей. — Это старинный домен военной сети.

Гражданского интернета в параллели нет, — кивнула Осень. — Но некоторые институты выпущены в сеть. Думаю, ты уже представляешь себе ситуацию.

Не представляю. Но не могу отделаться от мысли, что там идёт война.

Да. Вряд ли её можно назвать Третьей Мировой, мы не знаем, были ли там предыдущие. Но применяется химическое и ядерное оружие.

Алей выругался без слов.

Что касается четвёртой известной параллели, — продолжала Осень, — то данные по ней у нас довольно специфические. Школьные рефераты. Есть рефераты по новейшей истории, они наиболее любопытны.

Например? — Алей прикусил пальцы.

Осень помолчала.

Например... У нас фашистская Германия капитулировала двадцать седьмого августа сорок четвёртого года. У них — девятого мая сорок пятого. У нас блокада Ливня продолжалась двести пятнадцать дней. У них город называется по-другому, но блокада тоже была и продолжалась восемьсот семьдесят два дня. Был страшный голод, несравнимый с голодом в нашей параллели.

И что это значит? — в задумчивости уронил Алей.

Он уже догадался, к чему клонит Осень, и догадка ему не нравилась.

Алик, есть основания утверждать, что мы живём в лучшем из миров.





Алей ссутулился. Засунул в рот прядь волос, подёргал за хвост металлическую змею. «Бедный Инька, — думал он, — маленький... Если наш мир и правда лучший, то в каком же он оказался? Каково ему там? А папа? Не знаю, чего он хочет, да какая разница, чего! Чем он думал, когда тащил Иньку отсюда?! Нельзя же так. Нельзя».

Спустилась ночь, на улице окончательно стемнело. В оконном стекле отражались огоньки люстры, ковры и шкафы комнаты — тёмные, блёклые, будто призрачные. За окном различались только ближние ветки деревьев да фонари внизу. «Фонарь», — зачем-то мысленно сказал Алей — и вздрогнул. Холодок прокатился по спине. Фонарь был ключевой точкой. Как, к чему её нужно было приложить, чтобы получить ответ? «Чёрт с ним, — решил Алей. — У меня есть Старица и проксидемон. Я пойду к Старице и со всем разберусь там».

Поэтому я так за тебя боюсь, Алик, — тихо сказала Осень. Она глядела тревожно и грустно. — Куда ты угодишь, когда выйдешь в другой параллели?

Алей подавил вздох.

Не знаю, — ответил он сквозь зубы. — Мне там не жить. Заберу Иньку и вернусь. Чем думал мой папаша, хотел бы я знать!

Осень нахмурилась.

Алик, погоди. Параллелей намного больше, чем нам известно. Я рассказала об этой гипотезе только для того, чтобы ты был осторожнее. Я не думаю, что Ясень Лазурин отправился в один из этих миров. Если он любит сына, то будет избегать опасностей. Ты рассказывал, что он был хорошим отцом.

Алей сжал зубы. В горле встал ком.

Да, — нехотя бросил он. — Был.

Осень помолчала.

Молчание текло, словно ручей — словно чёрные воды Старицы под зелёным бортом лодки. Алей поднял голову, встретил прохладный взгляд Осени.

Мне пора, Алик, — сказала она спокойно и безмятежно, как всегда. — Ещё полчаса, и я поеду. Тебе сейчас стоит лечь спать, потому что завтра в девять ты должен как штык стоять перед Стародубцевым. Но я знаю, что спать ты не будешь. Пообещай мне, что сегодня ты станешь заниматься только поиском. Никаких материальных тоннелей и параллельных миров.

Алей прерывисто выдохнул.

Обещаю, Осень. Спасибо... спасибо, что ты обо мне заботишься.

Поклянись, — сказала Осень тихо и твёрдо.

Алей покусал губу. Он смотрел Осени в глаза и понимал, что его видят насквозь. Осень едва заметно кивнула. Тогда он собрался с духом и выговорил:

Клянусь.

Осень опустила ресницы. Помедлив немного, она встала с кресла и подошла к компьютерному столу.

Ещё кое-что. Переключимся на ближний прицел. Алик, скажи, как ты оцениваешь сам — ты будешь сдавать эту сессию?

Алей поперхнулся смешком. Меньше всего он сейчас думал об институтских делах. Но Осень держалась совершенно серьёзно. «Многозадачной системе, — подумалось ему, — нет необходимости жёстко выставлять приоритеты».

Осень...

С работой решить проще, — сказала дорогая ему антропоморфная многозадачная система. — Завтра после консультации иди в отдел кадров и бери отпуск на время сессии. Что касается экзаменов, думаю, тебе надо купить больничный.

Что? — Алей не выдержал и рассмеялся вслух. — Осень! Купить? Больничный?!

Ты же не будешь их сдавать, — удивлённо пояснила Осень. — Тебе нужны астения, хроническое переутомление, депрессия и упадок сил. В связи с тяжёлой ситуацией в семье. Психоневролог даёт такие больничные. У тебя будут законные двадцать дней, и никаких проблем после.

Алей невесело фыркнул. «Иногда компьютеры говорят сущие глупости...» — подумалось ему.

Ты всё просчитала.

Да, — просто ответила она и взглянула на него с вопросом: — Что не так?

Осень, у меня по профильным предметам ни одной четвёрки за всё время... Без ложной скромности: думаешь, таких много? Меня знают. Я могу себе позволить просто забить, а потом восстановиться.

Осень помолчала.

Как хочешь.





Алей поцеловал Осень на прощание и проводил её до лифта. Потом вернулся, закрыл дверь и привалился к ней спиной. Задрал голову, уставился на блёклую лампочку, на автомате выключил свет и окунулся в сумрак. Кожей шеи он чувствовал согревшийся, но по-прежнему, вне сомнений, неживой металл.

Проксидемон Эн. Неизвестная в уравнении.

Мысли о клятве, данной Осени, Алей тотчас отодвинул. Он не собирался её немедленно нарушать, просто выбросил тот разговор из оперативной памяти. Сейчас это не было важно. «Буду действовать по обстоятельствам, — думал он. — Если всё пойдёт гладко... почему бы и нет. Стародубцев вряд ли пользуется проксидемонами. Или пользуется? Это-не-важ-но...»

Отбросить всё лишнее. Всё ненужное.

Уже несколько суток почти без передышек Алей мучила нервная дрожь. Сегодня он имел сразу два тяжёлых разговора. Но странным образом он не чувствовал ни малейшей усталости. Мысли были ясны и свободны. Осень оказалась права: в сон его не клонило, он бы и не уснул сейчас.

Проксидемон понимает голосовые команды, — зачем-то сказал Алей вслух. Потом глубоко вздохнул, накрыл ладонью голову змеи и велел: — Пусти меня в Старицу.

...В роще-интерфейсе по-прежнему царил тихий день. Шумел ветерок, вкусно пахло грибами. Алей не пошёл к берегу — сел на ближайший поваленный ствол и, не теряя времени, запустил поиск.

Предельный поиск, осуществляемый с помощью сервис-программы, мало отличался от обычного, но всё же отличался — это Алей отметил сразу. Первым, что пришло ему, были не видения и не воспоминания о видениях, а собственные недавние мысли. Он ведь уже искал Инея и искал из Старицы, он уже нашёл ключевые точки: дверь, море, поезд, дачный посёлок... ливень.

«Что это значит?» — спросил Алей, и сам себе немедля ответил: «Открыть временный тоннель — то же самое, что открыть дверь между мирами. Полохов говорил о морях и океанах реальности. А поезд идёт на дачу...»

Тут он встал и озадаченно взялся за подбородок. Поисковая цепочка оказывалась слишком короткой, странно простой. В сущности, её итог Алей уже видел раньше, но промахнулся, не увидел ответа, потому что это — в его личном тоннеле — никак не могло быть ответом.

Дача. Та самая, которую всю своими руками построил Ясень Обережь. Предельный поиск со всей ясностью говорил: Иней сейчас на даче.

Она же сгорела, — пробормотал Алей. — Там же одни головёшки...

И осознал, что пропустил одну из ключевых точек. Даже две.

Безбрежны моря и океаны реальности. Бесчисленны параллели. Стоит на реке Неве город Ливень, а рядом, безмерно далеко, в другом мире на той же реке стоит тот же город с другим названием, с теми же музеями и площадями, но с другой историей. Если возможно подобное, то почему невозможно существование двух дачных посёлков, которые на самом деле — один и тот же? Только в соседнем посёлке уже полвека не случалось пожаров...

И адрес параллели тоже искать недолго: предельно короткая поисковая цепочка в то же время имеет предельную смыслоёмкость.

Алей зажмурился и помотал головой: он не мог поверить, что всё оказалось так просто. Только что Осень рассказывала ему, что команда семантического фильтра зафиксировала четвёртую контактную реальность — ту, в которой Ливень называется по-другому. Оказывается, это и была вешка, маркер, отгадка — так поразительно близко, под самым носом...

Теперь оставалось только открыть тоннель.

Открыть, пройти через него, полюбоваться на дачный домик и немедленно возвращаться, забрав Иньку, маленького мальчишку.

Подлистовье, окрестности железной дороги на полпути от Листвы до Волоколамска, станция «Девяносто первый километр».





Алей покинул рощу Старицы и попал из полудня в полночь. Свет по всей квартире был выключен, с отвычки Алей ослеп, споткнулся о собственные ботинки и пребольно вписался лбом в угол. «Тьфу ты, блик!» — злобно прошипел он, нашаривая на стене выключатель. Вокруг прыгали искры.

Он по-прежнему не чувствовал усталости. Ему только казалось, что он простудился. Глаза воспалились, трудно было смотреть прямо, всё время хотелось зажмуриться. Раздражала слабость в руках и пальцах, неприятная тяжесть гудела в голове. Но неутихающая тревога трясла Алея, как электрические разряды, и ему даже на ум не приходило, что он устал.

«Я нашёл», — торжествующе думал он, и вслух повторял, гордо и почти зло, почти выкрикивая:

Я нашёл!

Оставалось только прорезать материальный тоннель. На волне лихорадочного торжества, внезапного успеха это представлялось совсем простой, элементарной задачей. Ждать завтрашнего дня? Зачем терять время? На кой чёрт сдался ему Стародубцев со своими консультациями, если в руках у Алея проксидемон?

О предупреждениях Осени Алей уже забыл напрочь. Как и о самой Осени. Он снял с шеи змею и вытянул руку. Рука дрожала. Пришлось напрячься, чтобы усмирить дрожь. Потом Алей приказал демону:

Выходи!

Змея дрогнула в руке.

«Он будет болтать», — вспомнил Алей и подумал, что это получится какая-то совершенная чертовщина дурного вкуса — разговаривать со змеями.

Эн, прими форму попугая.

Второй рукой Алей подхватил болтавшийся хвост и так же, как Вася, слепил из змеи ком живого теста. Сейчас происходящее уже не казалось сверхъестественным. Оно даже не удивляло. Все чувства уступали одному порыву, приказу воли.

На ощупь тесто оказалось довольно приятным — не склизким, не холодным. Алею вспомнилось, как мама замешивала тесто для плюшек. Таким и был бесформенный Эн — мягким, чуть текучим, припорошенным мучицей. Ком повозился у Алея в ладонях, отрастил крылья и больно царапнул кожу когтями. Когда на тонкой кожице попугая повылезли зелёные перья, он тяжело прыгнул вверх и запорхал под люстрой. Алей следил за ним с весёлым оскалом, не позволяя себе щурить глаза.

Ну что пялишься? — нервным скрипучим голосом осведомился попугай. — Попить дай!

Алей фыркнул и сходил на кухню за блюдцем воды.

Он поставил блюдце на стол и опустился в кресло рядом. Попугай спланировал к воде, но не рассчитал траекторию и ударился о край стола. Он бы упал на пол, если бы Алей его не поймал.

Убившийся попугай застонал в его ладонях, задрав лапы. Это был какой-то совершенно мультяшный комический попугай, вроде блудного Кеши. Сам демон, похоже, предпочитал другой образ, потому что сквозь стоны ясно послышалось:

Это я, почтальон Печкин... Принёс заметку про вашего мальчика...

Спасибо, заметку уже читали, — сказал Алей, выкладывая демона на стол. — В путь-дорогу пора.

Щас! — рявкнул попугай и перекатился на лапы, превратившись в нахохленный и озлобленный комок перьев. — Сволочи! Ненавижу вас! Никуда не пойду!

Что?..

Что слышал! Жрать неси. И подушку дай. Я спать буду. Потом срать буду. И ссать буду. Потом опять пить, жрать и спать. И так — пока не надоест. А мне долго не надоест! Думаешь, приятно, когда тебя в металл загоняют?!

Алей растерянно помотал головой. Полохов предупреждал его, что демон будет болтать и болтать с самыми дурными намерениями, но он как-то иначе себе это представлял. Серьёзнее, что ли...

Думаю, неприятно, — примирительно сказал он. — Но давай поговорим как деловые... попугаи. Я достал тебя из металла. Мне нужно, что ты поработал. Меняй ай-пи, режь тоннель, что там тебе положено делать как прокси-серверу...

Вот! — вскричал попугай и взвился. — Вот что я ненавижу больше всего!

Алей поморщился. Чепуха, которую нёс Эн, начала ему надоедать.

Ты прокси-сервер, в этом твоя природа, — устало бросил он. — Мне тебя Полохов выдал для работы. Заткнись и работай.

А больше всего я ненавижу твоего Полохова, — свистящим шёпотом сказал попугай и крылья расправил, как орёл.

С чего же?

Я демон! — выкрикнул Эн и взвился над монитором, отчаянно хлопая крыльями. — Я Эрниксиан, Демон Врат! А мерзостный Полохов сделал из меня прокси-сервер. Как я должен к нему относиться?..

Вероятно, плохо, — согласился Алей. — Но это не снимает с тебя твоих обязанностей.

И логика, и чутьё согласно подсказывали ему, что чем меньше сочувствия проявлять к демону, тем легче заставить его работать, и тем он безопасней.

Обязанностей? — переспросил Эн и гаденько захихикал.

Режь тоннель. Координаты параллели определишь сам, ты их знаешь.

Ах, Алик, — сказал попугай и лицемерно вздохнул. — Ты, кажется, не осознал. Кто Вася, а кто ты? Вася, впрочем, этого тоже не осознаёт. Тем хуже для вас обоих.

Это не твоя печаль. За работу.

Попугай сел на монитор и обиженно повернулся к Алею хвостом. Хвост оказался куцый, кем-то подранный. Не исключено, что самим Васей. «Или демонической кошкой какой-нибудь... — подумалось Алею. — Кто его знает, Полохова, каких он ещё демонов оприходовал».

Это всё Вася виноват, — печально сказал Эн. — Я ненавижу Васю. Он отвратителен. Записал меня в прокси-сервера. Он меня спрашивал? Мне это надо? Я честный бес! Искуситель.

Только что ты был Демоном Врат, — заметил Алей.

Одно другому не мешает, — с достоинством сказал Эн.

Бесов не бывает, — хладнокровно сказал Алей. — Ты туннелирующая сервис-программа с богатой фантазией.

Повисло молчание. Попугай смотрел в стену за монитором, напряжённо подрагивая хвостом. Алей смотрел попугаю в зелёную спину, уронив голову на руку. Он не испытывал ни малейшего сочувствия и понимал, что это правильно. Ещё минута, другая, и Эн должен был сдаться.

Ненавижу Васю, — жалобно повторил Эн. И вдруг расправил крылья: — Алик, ты хоть догадался, что он твой Якорь и есть? И все твои неприятности из-за него? Ты ему веришь? Он тебя не любит. Из-за Осени. Он за Осень кого угодно порвёт, я-то знаю. А ты её даже не любишь. Ты клятву ей дал и нарушил. И наорал на неё к тому же. Алик, ты любишь кого-нибудь вообще? Ты ведь даже Инея не любишь. Тебе не найти его надо, а доказать всем, какой ты крутой. Ты очень крутой, Алик! Ты собственную мать презираешь...

А тут мы замолчим, — мягко сказал Алей. — Это было грубо, неаккуратно. Можно сказать, в молоко. Пальцем в небо.

Ну да, да, конечно, — легко согласился демон. — С этим Васей же всю квалификацию потеряешь. Ладно, что там у нас? Какие ключевые точки?

Алей улыбнулся. «Вот и ладушки, — подумал он. — Не так-то это сложно оказалось».

Дверь, море, поезд, Ливень, — с расстановкой перечислял он. — Фонарь. Дача. Мне нужно туда, где наша дача цела.

А здесь что с ней случилось?

Сгорела.

Эн развернулся к нему и засмеялся.

Эх, ты, — добродушно сказал он, — дырявая голова. Второе-то толкование цепочки пропустил.

Какое ещё второе?

Огонь, Подлистовье, дачный посёлок в лесу. Там мусор ещё валяется везде, помнишь? Полиэтилен. Ни о чём не говорит?

Нет.

Так я тебе растолкую. — Попугай перепорхнул с монитора на стол и задрал головёнку. — Алик, ты забыл об одном человеке.

То есть? — Алей нахмурился.

Тоже мне, лайфхакер... — хохотнув, пропел демон-попугай и поиграл перьями на тонкой шейке. — Эх, Алик! Я предрекаю тебе массу неприятностей, надо сказать, не без удовольствия. Твои сожжённые останки найдут, или не найдут спустя годы в Подлистовье в полиэтиленовых пакетах. В нескольких. Возле железной дороги Листва-Ливень. Я даже могу уточнить, что под Бологим.

Почему в нескольких? — рассеянно спросил Алей, глядя в окно.

Эн опять промахивался мимо цели: он нёс уже совершеннейшую чушь.

По частям, — ласково объяснил демон. — Потому что Летен Воронов — очень суровый человек. А ты его обманул.

И Алей подавился воздухом.

Завтра, — радостно пищал демон, понимая, что попал в цель. — Он велел тебе позвонить ему завтра. Ты обещал взломать ему Предел? Обещал. Взломал? Хрен там! Ты его обманул, Алик, обманул, он тебя не простит!

Алей судорожно сглотнул.

Он забыл о Воронове, бандите, чудовищном госте. Но не могло быть надежды, что Воронов забыл о нём. «А если и забыл — Поляна напомнит, — подумал Алей в ужасе. — Осень, Осень, почему ты всегда права? Если я не позвоню завтра Воронову, он позвонит мне. А у меня — ничего. Для него у меня тоже нет новостей, и я не знаю, как он на это отреагирует... Нет у меня второго меня в запасе! Если Воронов разозлится, что тогда станет с Инькой? Если я не смогу ему помочь?..»

Воронов, — пел демон, — сейчас для тебя куда более актуален. Папу твоего я уважаю, уважаю! Он тоже суровый человек! Ничего с его сыном не случится плохого, с младшим сыном, я разумею! А вот с тобой может случиться. Не успеет тебя выручить грозный папа, и будущее твоё — в полиэтиленовых пакетах!.. А-лечка, А-леч-ка!.. сладкая девочка!..

Заткнись! — прошипел Алей, опомнившись. — Дрянь! В металл, сейчас же!..

Две секунды спустя на столе перед ним стоял металлический попугай.





Утро застало Обережа за компьютером. Он спал на столе, уронив голову на руки. Статуэтка попугая валялась, опрокинутая, в стороне. Давным-давно Алей отключил скринсейвер, и монитор перед ним бледно светился. На мониторе плыл по морю запросов Ялик — зелёная лодка.

История запросов Алея обогатилась за ночь на пару-тройку килобайт, но последний запрос не имел отношения к Летену Воронову.

В поисковой строке значилось «якорь», а под нею лилась по странице выдача:

«Словари: перевод «anchor» (англ.) — якорь, якорь спасения, символ надежды, железная связь, спортсмен, бегущий на последнем этапе».







Глава 7. SEO





SEO — англ. search engine optimization, рус.

поисковая оптимизация. Приёмы для улучшения

позиции сайта в выдаче поисковика.







Алей опоздал на полчаса, но День Вьюгин не оскорбился. Как и Осень, ягуар был многозадачной системой и обычно решал пару-тройку проблем одновременно.

Сам у себя время отнял, — только и сказал он Алею, когда тот, опухший и полубольной со сна, пробирался вдоль стены. — Сам на себя и обижайся.

Сидевшая у окна Осень ожгла Алея холодным взглядом. Алей старался на неё не смотреть, но всё равно почувствовал и поёжился.

Главная переговорка офиса казалась непомерно велика для компании в шесть человек. Половину её заполнял стеклянный стол с рядами стульев, а вторая половина пустовала. Переговорку можно было при надобности разгородить ширмой, и потому она имела сразу два названия: справа значилась Правь, а слева — Навь. Со стены Прави смотрел тканевый экран для проектора, белый и пустой, а в Нави рядком висели доски для рисования маркерами. Сейчас на них одним синим маркером был написан прекраснейший триптих, изображавший церковь Покрова на Нерли.

В светлых огромных окнах сияло небо, затянутое облаками, лучистыми и недвижными, точно в Старице. Над подоконниками клонились деревья сада, волновались под ветром, шумели зелёным прибоем.

Алей стал на встрече шестым: Осень молча наблюдала за тем, как Стародубцев наставляет троих новичков. Новички выглядели серьёзно — напряжённые, сосредоточенные, но ничуть не растерянные. Вчетвером они устроились за дальним концом стола, под экраном: День Вьюгин — вольно откинувшись в кресле, неофиты — одинаково подавшись вперёд и облокотившись о колени.

Вид у ягуара был сытый и довольный.

Ещё одна наша проблема, — говорил он, окидывая компанию беглым взглядом, — это зеркальный демон. У сайтов бывают полные зеркала, бывают полузеркала, бывают и вовсе сателлиты. Это понятно. Но чем выше сходство интернетов в разных параллелях, тем выше риск, что наш сайт будет склеен с почти таким же — чужим. И тогда шанс пользователя попасть туда, куда ему совсем не нужно, становится... более десяти процентов, если мне не изменяет память. Это катастрофа. Что делать?

Зеркальный демон со сна представился Алею тоже какой-то птицей, возможно, галкой. Только минуту спустя он вспомнил, что это просто сервисная программа, склейщик зеркал сайтов в базе Ялика. «Впрочем, — подумалось ему, — Эн тоже сервисная программа...»

Проверить базу зеркал, — сказал один из новичков, стриженый «ёжиком» тощий блондин.

Ты представляешь себе объём работ? Их миллионы!

Не вручную! — вскинулся «ёжик». — Прогнать через семантический фильтр...

Ягуар добродушно фыркнул.

Осень, казал он, — поправь меня, если я ошибаюсь, но фильтр отлавливает от силы два процента чужих зеркал. Хорошее качество он сейчас даёт только на больших текстах.

Необязательно больших, — сказала Осень, — но обязательно связных. Мы сейчас работаем над запросным спамом, то есть над бессвязными текстами, и качество фильтрации там по-прежнему заметно ниже. А морды сайтов и порталов вообще довольно редко содержат массивы текста.

Морды? — переспросил другой новичок.

Главные страницы, — пояснил День Вьюгин. — Ладно, я не требую от вас мгновенного решения. Задача такая: нам нужен дополнительный фактор в наш фильтр, так сказать, ещё одно щупальце, выкидывающее из индекса чужие зеркала. Кто-то из вас будет этим заниматься под руководством Осени. Кто возьмётся? Задач несколько, делить будете сами, кому какая больше нравится.

А-а, э-э, — протянул кто-то, — огласите, пожалуйста, весь список, — и ягуар снова расфыркался:

Оглашаю.

Алея мучительно клонило в сон. Это его злило. Одно дело проспать в институте лекцию, которую можно потом и перекатать у кого-нибудь. Совсем другое — проспать встречу, на которой знаменитый Стародубцев ставит задачи. Осень, конечно, потом перескажет, но всё-таки... К тому же, ягуару можно задать вопросы, на которые Осень не ответит.

Алей плотно зажмурился, скрутил внутреннюю пружину и постарался принудить голову работать.

К нам пришёл с проблемой сервис «Погода», — говорил Стародубцев. — Они сами не понимают, как это происходит, но у них путаются города. Хорошо, что у них страницы малоконтентные — температура, давление, сила ветра и прочее подобное. Синоптики ошибаются. Если к нам пролезает чужая погода, этого даже не замечает никто. Но к нам пролезают чужие города. И погода для населённых пунктов, не существующих в нашем мире.

Ягуар зыркнул на новичков жёлтым глазом и умолк.

Можно с большой долей уверенности утверждать, — продолжила Осень из своего угла, — что во Вселенной существует множество Яликов. Я думаю, что проблема Погоды аналогична проблеме с зеркалами. Склеиваются страницы нескольких Яликов. Но это только гипотеза. Возможно, дело в другом. Возможно, потребуется ещё один фактор для фильтра. Это вторая задача.

Бритый наголо и оттого похожий на бандита новичок понимающе помотал головой, ложась животом на колени и складываясь чуть не вдвое. В глубокой сосредоточенности он начал дёргать себя за шнурки кроссовок и тут же перестал напоминать бандита.

И последнее, — сказал ягуар, — самое смешное. Смешное потому, что в данном случае мы точно знаем: у Мириады та же проблема. Но информация по Мириаде просочилась даже в официальные СМИ, а мы стоим все в белом. Почему же, спросите вы? А потому, что в сервисе «Карты мира» у нас работают несколько бывших эль-хакеров, которые такие штуки быстро вылавливают. Тем не менее, мы хотели бы снять с них эту работу, у них и без того хватает... В общем, это тоже история о чужих городах. Только на Картах контента намного больше. Начиная собственно с карт, заканчивая «жёлтыми страницами» этих городов и вакансиями в них. Это очень много и потому очень опасно для юзеров... Что касается Мириады, то вы должны были слышать о фантомном городе Арглтон в Британии.

Да, — в один голос сказали двое, «бандит» и третий новичок, маленький сгорбленный парнишка. Потом парнишка добавил: — Мириада попыталась выдать его за ошибку фирмы, у которой купила карты. Неудачно как-то вышло.

Вот я и говорю, что смешно, — назидательно отметил День Вьюгин. — Ладно, сейчас решайте, кто чем займётся, а я вам представлю коллегу. Из вашей рабочей группы. Алей Обережь, бывший эль-хакер... или даже настоящий.

Алей, успевший всё-таки прикорнуть на подоконнике, вздёрнулся с места и беспокойно заморгал. Ягуар сощурился, но комментировать не стал. В стороне едва приметно покачала головой Осень.

Бывший, — невпопад сказал Алей. Почему-то у него сильно стучало сердце. — Бывший...

Он опомнился и прошёл вперёд, к Стародубцеву. Новички дружно поднялись с мест.

Арзамасцев, — представился светловолосый. — Зовут Диск.

Надо же... — выговорил Алей и осторожно уточнил: — Жёсткий, флоппи, дивиди?

Диск поднял брови.

Когда меня называли, — сказал он печально и умудрённо, — это было в честь спорта и Древней Греции.

Прошу прощения...

Ладно, мир, — Арзамасцев протянул узкую ладонь, и они обменялись рукопожатием.

Лог Хмыра, — сказал «бандит» почему-то угрожающе. — Хмыра фамилия, Лог — имя. И только попробуй пошутить про сервер.

А что будет? — поинтересовался сутулый парнишка.

Я запишу тебя в блокнотик, — вполголоса недоброжелательно пояснил Лог. Парнишка, не смутившись, понимающе покивал. Глаза его весело блестели.

Я Металл Майоров, — сказал он, протягивая Алею руку. — Можно просто Митя.

Митька тут уже прославился, — усмехнулся Диск, опускаясь в кресло.

Да?

Умение гадать по графикам метрик, — Стародубцев многозначительно поднял палец, — в жизни бесценно.

Я ещё по факторам формулы умею, — улыбнулся Металл, — но надо карточки вырезать, чтобы раскладывать, как Таро.

Младшие факторы и Старшие факторы, — сказал Стародубцев. — Я был поражён.

Металл, смеясь, в притворном смущении опустил длинные ресницы, пожал тем плечом, которое было ниже.

«Лайфхакер», — с дрожью внезапного узнавания подумал Алей. Профессиональное чутьё пробудилось и окатило его, будто кипятком. Он смотрел в весёлое и умное лицо малорослого паренька и видел до боли знакомое: бесчисленные ассоциативные поиски, узлы и ячеи Великой Сети, взломанные Пределы.

Ещё он понял, что Металл не сутулый, а просто горбатый, и его стало жалко, и грустно стало оттого, что так не повезло человеку.

«Лайфхакер, — напряжённо проговорил Алей в мыслях. — Из первой десятки. По меньшей мере в Росе, а может, и больше... Я могу его знать по форуму. Как бы выяснить, ходит он на наш форум или нет? Я как-нибудь подойду, надо не забыть. Да мы же вместе работать будем. Здорово...»

Ладно, — сказал ягуар и посмотрел на часы. — Иволга уже пришла или вот-вот придёт. Идите к ней, она вас отведёт в рейд.

Куда? — вскинулся «бандит» Лог.

Увидишь, — хмыкнул День Вьюгин и внезапно развернулся на кресле к Алею. — А ты, студент, что, сессию сдаёшь?

С-сдаю, — ответил Алей, запнувшись.

Он настолько одурел от недосыпа и волнения, что только задним числом понял: соврал. Алей замялся, но Стародубцев понял его по-своему и только фыркнул.

Отпуск берёшь?

Беру.

Заявление отнёс уже?

Нет, сегодня собирался.

Ясно, — сказал Стародубцев, вперившись Алею в глаза. — Жаль, что ты опоздал, мы тут интересные вещи обсуждали. Но не беда, сейчас обсудим ещё более интересные. Парни, — он кинул взгляд на новичков, — свободны, к Иволге.

Те закивали и гуськом направились к двери.

Алей ждал.

Да ты садись, садись, — сказал ягуар. — Осень, иди, что ли, поближе.

Осень перебралась на место Диска.

Стародубцев помолчал, пожевал тонкие губы. Жёлтый огонь его глаз притих и будто бы ушёл вовнутрь.

Админ выдал тебе проксидемона, — произнёс, наконец, День Вьюгин. — Осень сказала, что твой брат угодил в материальный тоннель. И тоннель возник независимо от Ялика.

Да.

Ягуар вздохнул и поднялся с кресла. Отошёл к окну, гибко по-кошачьи потянулся, прогнув поясницу.

Сурово, — пробормотал он, — сурово и мощно... Алей, ты когда-нибудь плёл Великую Сеть?

Плёл, День Вьюгин.

Хорошо. Задача у тебя стоит близкая по сложности. Через прокси по реальностям ходить опасно.

Я уже понял, — хмуро ответил Алей.

Умный, стало быть... Я ходил через прокси несколько раз, и каждый раз оказывался на волосок от того, чтобы застрять. На самом деле проблема не в нас, а в админах. Они демонами не пользуются, поэтому толком не знают, как с ними обращаться.

«Вот уж точно, — подумал Алей с досадой. — Философские концепции вместо мануалов — это оригинально».

Кроме того, у админов допуски другие, возможности другие... — вслух размышлял ягуар. — Для них вызвать демона действительно то же самое, что для нас запустить приложение.

День Вьюгин, — начала Осень, — пожалуйста...

Тот поднял руку, точно отодвигая слова Осени, вернулся к креслу и сел.

Слушай, — вполголоса спросил он Алея, — ты уже пробовал работать? Только честно.

Алей покосился на Осень и прикусил губу. Но врать было себе дороже, и он ответил честно:

Пробовал.

Осень медленно подняла золотую бровь. Глаза её на миг подёрнулись ледком, а потом утратили выражение и превратились в сенсорные камеры киборга.

Пробовал спорить? Молчать? Отбрехиваться? — допытывался Стародубцев.

Алей поперхнулся.

Скорее последнее, — признался он с кривой усмешкой.

Ну-ну, — ягуар покачал головой. — И как результат?

Ну как сказать... — Алей поморщился и уставился в пол. — Нулевой по сути. Э-э... Отрицательный.

Вот само собой, — кивнул День Вьюгин и подался вперёд, глянул исподлобья. Жёлтые кошачьи глаза бледно блеснули. — Как ни удивительно это прозвучит, но его надо переспорить.

То есть? — Алей моргнул.

Стародубцев понимающе скосил рот.

Да, верно, совсем переспорить его нельзя. Но можно загнать в угол. Загнанный в угол демон начинает выполнять команды. Не дёргайся так, Алей, — ягуар белозубо улыбнулся, — это правда возможно. Интеллект у них по стандартной шкале примерно сотня, не выше. У нас, я так скромно прикидываю, посущественней. Не надо стремиться поставить мат, достаточно патовой ситуации. Покидайся парадоксами, почаще отвечай «ну и что?» Есть ещё приёмчик: не обращаться к нему прямо, выражаться назывными и инфинитивами. «Резать тоннель», «открывать путь». Приказы демона раздражают, не бери пример с админа, ему можно.

Алей выпрямился и перевёл дух.

Понял свою ошибку.

Умный, — одобрительно сказал ягуар.

День Вьюгин, я пойду, — вмешалась Осень, подчёркнуто обращаясь только к Стародубцеву. Алея в её поле зрения не существовало. — У меня скоро совещание.

Удачи, — кивнул ягуар ей вслед и снова глянул на Алея ласково и жёстко, будто упёр ему в лоб острый палец. — И ещё, Алей: никогда не теряй присутствия духа.

Алей улыбнулся. Стародубцев зафыркал в ответ, сощуриваясь, в глазах его метнулись две молнии, и почудилось: пятнистый хвост встал трубой над чёрным офисным креслом.





Вчерашней ночью, несмотря на все усилия, код для Летена Алей так и не дописал. Ключевых точек оказалось слишком много — необычайно много, как бы не больше тысячи. Того, что Алей успел отыскать, не хватало даже для урезанной цепочки. Собирайся он отдавать Воронову цепочку подлинную, сейчас как раз сравнялось бы полработы.

И все его точки были абстрактны, почти все — однословны: не образы, не метафоры — простые понятия. Чем дальше продвигался Алей, тем яснее он понимал, какая великая перед ним бездна и мощь. «Невообразимый масштаб личности», — думалось ему. Но стоило с этим согласиться, как на следующем звене ассоциативного ряда Алей видел Летена обыкновенным бандитом.

Сначала двойственность казалась естественной, как любая двойственность, но потом начала пугать. Одно состояние сменяло другое в произвольном ритме. Непредсказуемость всё портила, она словно прорубала ухабы на торжественном царском пути. Потихоньку Алей начал проверять гипотезу о том, что Запредельное для Воронова — это прежде всего запредельный самоконтроль...

Возможно, в Старице он бы поработал успешнее. Но после беседы с Эном Алей опасался уходить туда. Он не понимал причин тревоги, так диктовало чутьё. Чутью же он привык верить.

Под утро Алей размышлял уже не над тем, как составить цепочку ложного Предела, а над тем, когда Воронову звонить и что ему сказать. По здравому размышлению он решил, что не так всё страшно. Вася предупреждал: Эн может врать. И про полиэтиленовые пакеты он наверняка врал. Алей бы увидел второе толкование, если бы оно у ключей было. Но Эн был прав в том, что Воронов опасен.

«Лучше его не злить», — подумал Алей и сам с собой согласился.

Мысль о возможных вторых толкованиях поисковых цепочек заставила его ещё раз спросить, что имел в виду админ, говоря о Якоре как анкоре, текстовом описании ссылки. Он спросил у Ялика, и Ялик отдал ответ своих Словарей. «Символ надежды, железная связь, — мысленно повторил Алей, — это понятно, а спортсмен? Это тоже неспроста. Что это значит?» Впрочем, вопрос сейчас по срочности находился где-то на десятой позиции в очереди.

...Мимо Алея прошли в бухгалтерию секретарша Тайна и Вера Тишина, начальница секретариата. Обе мило улыбнулись и состроили глазки; Алей поздоровался, но глазок не заметил. Он был занят. Он спал стоя у стены, во сне размышлял о Пределах, смыслах и демонах, искал взглядом кадровичку, а в руках теребил заявление об отпуске и с трудом удерживался, чтобы не начать отгрызать от него уголочки. В зубах, по крайней мере, он этот ценный подписанный листочек уже пару раз зажимал.

«Вася — мой Якорь, — думал он, переминаясь с ноги на ногу. — Якорь создаёт тоннель. Обманку, неполную Вселенную, которая представляется настоящей. Это значит, что я не вижу чего-то в мире, чего-то не понимаю. Может, мне нужно найти собственный Предел? Может, я уже близок к этому? Я взломаю Предел себе, и всё станет проще. А может, и нет... Хорошо бы у Васи спросить».

Тут Алей наконец решился и, отбросив колебания, сел на пол. После такого манёвра кадровичка обязана была выскочить из-за угла и обиженно заявить, что выходила на три минуты. Но она не появилась, и Алей вернулся в полудрёму.

Теперь он думал о брате.

Да, Эн мог врать. Мог говорить правду. С самыми худшими намерениями... Он сказал, что уважает Ясеня, что Ясень грозен не менее чем даже Воронов. Это была ложь или истина? И какое зло в ней крылось? Что, если всё иначе, папа не хочет ничего плохого, братишке грозит иная, неизвестная опасность, а демон заставляет Алея думать о другом и тянуть время?

Что, если это правда?

В кого мог превратиться Ясень за десять лет своего посмертия? Человек, который ушёл в Старицу и остался там? Который сотворяет с живыми и нечужими ему людьми — такое?

Алея терзал вопрос, как вообще отец мог узнать о Старице. Десять лет назад Ялик только появился и не очень-то напоминал теперешний. «Какой админ выдал папе код и зачем? — гадал Алей. — Или не было никакого админа? Теоретически к Старице может попасть любой человек, и любой может выйти к Реке. Папа — из тех, кто сумел? Папа видел Реку Имён? Что случается с тем, кто видит её?» Раньше Алей полагал, что видевший Реку становится кем-то вроде просветлённого, но теперь сомневался и в этом.

Загадки, бесчисленные загадки Старицы...

«Если я взломаю свой Предел, я выйду к Реке?»

Кадровичка вернулась. Алей с облегчением отдал ей листок, автоматически улыбнулся, кивнул и отправился домой.

По дороге его посетила новая идея. Может быть, Эн, подлый демон-попугай добивался только одного: чтобы Алей увяз в рассуждениях о возможных и таинственных реальностях зелёного мира и забыл о реальности мира обычного? «...данного нам в ощущениях, — закончил Алей про себя, спускаясь в метро. — Когда лучше позвонить Воронову, сейчас или к концу рабочего дня? И сколько времени у него просить? Эн мне не подчиняется. Сложновато будет переломить ситуацию. Если даже Дню Вьюгину было сложно, а он... он — ягуар. И мне надо сначала выручить Иньку, в любом случае, только потом заниматься Вороновым. Может, через Поляну его попросить? Поляна мне всегда поможет, а он не откажет Поляне...»

Алей, — донеслось вдруг сквозь шум идущего поезда. — Алей, привет!

Алей открыл глаза и увидел, что перед ним стоит, задрав голову и едва дотягиваясь до его плеча, горбатый Металл Майоров.

Привет, — удивлённо сказал Алей, — а ты не пошёл с Иволгой?

Иволга приболела, плохо себя чувствует. Она отпросилась сегодня. Парни пошли принимать другие дела, а на меня ноутбука не хватило. Завтра только привезут, сказали. Меня же только вчера на работу приняли.

А, понятно.

Здорово, что мы пересеклись, — дружелюбно сказал Металл. — Я сразу понял, что ты лайфхакер.

«Не «эль-хакер», — отметил Алей, — значит, из нового поколения», — и сразу ощутил к Металлу симпатию. У старых специалистов всегда водились какие-нибудь неприятные предубеждения. И высокомерными не по-хорошему они частенько бывали.

Аналогично, — ответил Алей с улыбкой.

Ты на форуме бываешь?

Одно время я там жил. И сейчас захожу.

А кто ты там?

Улаан-тайджи.

Вау! — Металл присвистнул, глаза его округлились, брови полезли на лоб. — Польщён, блик, я польщён! — и он затряс Алееву руку, отмечая второе, настоящее знакомство. — А я Минамото Дейрдре.

Очень приятно, — механически улыбнулся Алей, и только потом до него дошло.

Он разинул рот и уставился на маленького Металла в предельном изумлении.

Дейрдре? Ты?! Блик, да мы давно знакомы!

Ага! — смеялся Металл. — Даже дружим. Вроде как.

Ты мне столько советов хороших дал, я тебе обязан даже, Митька.

Да ну тебя, Алик, чего ж не помочь...

А зачем ты девушкой зарегистрировался?

Играю, — Металл пожал низким плечом. — Она красивая умная девушка, а я маленький страшный пацан. Прикольно...

Алей смущённо опустил взгляд и услышал невозмутимое:

Помнишь Сержанта?

Конечно.

Он женщина.

Что?!

Правда, она капитан милиции, — Металл весь превратился в улыбку. — Так что это не совсем враньё. И она действительно служила на Камчатке.

Круто, — помотал головой Алей. — Ты просто меняешь мою картину мира.

Может, пригодится, — фыркнул Металл, — Предел ломать.

Алея вдруг захватила странная мысль.

А ты?..

Да, — просто ответил Майоров.

И... — Алей растерялся, — как?

Металл прикрыл глаза.

У меня не так здорово вышло, как обычно бывает. Но это, скорее, от человека зависит... Когда над чем-то по жизни напрягаешься, даже за Пределом продолжаешь напрягаться. Всё в голове, Алик.

Понятно,— медленно ответил Алей.

Зато я могу давать ценные указания, — улыбнулся Металл. — Всегда хотел уметь давать советы.

Ты умеешь.

Знаю. По-моему, тебе сейчас выходить.

Чутьё? — с улыбкой уточнил Алей: Металл был прав.

Ага. Счастливо. И... всё будет хорошо. Правда.

Спасибо, — сказал Алей, и, уже выйдя из вагона, через окно ещё раз помахал на прощание своей виртуальной подруге.





«Надо же, блик!.. — хмыкал он. — Блик!» По дороге домой он то и дело встряхивал головой и смеялся. История Сержанта поразила его более всего: Сержант казался поистине брутальным мужчиной. Но в интернете возможно всё, а чем больше параллельных интернетов сходится в одной точке, тем больше возможно... «Наверно, — предположил Алей, — где-нибудь Сержант на самом деле мужчина. А Дейрдре на самом деле женщина. Интересно было бы на них посмотреть».

Облака просыпали пригоршню дождевых капель. Алей вскинул взгляд на небо. «Как там Иней? — подумалось ему. — Какая... погода — там? Может, холодно? Дождь? Вообще зима, а не лето? Папа, ну почему ты приходил — так? Зачем тебе надо было исчезать снова? Я же тоже... я тоже мечтал тебя видеть».

Шумели деревья в скверах Старого Пухово. Здесь и там окна домов отворялись, впуская в тени квартир свежий ветер. В середине дня по дворам бегали только дети, счастливые наступившим летом и каникулами. «Лето пришло, — подумал Алей, — а я не заметил».

Витя! Витя! — надрывалась в окне пятого этажа Витина мама. — Иди обедать!

Ну мам! Ну ещё чуточку!

Витя, иди обедать, суп стынет!

Ну ма-ам!..

Завиток Радостин, немедленно идите домой!

По узкому проулку перед домом Алея медленно двигалась тяжёлая чёрная машина. «Комаровский папа», — определил он, а в следующий миг увидел и Комарова-младшего с собакой Лушей.

Лёнька заметил его раньше и уже мчался наперерез.

Алей улыбнулся, но улыбка его быстро истаяла. «Сейчас спросит, где Инька», — понял он, и на душе стало нехорошо. Надо было быстро изобретать какое-нибудь враньё, как ни противно и тошно врать Клёну...

А-а-алик! — заорал Лёнька издалека. — Привет, Алик! Ты как? Хорошо, что ты тут! А то бы я до вечера тебя ждал!

Что? Лёнь, ты с ума сошёл? — Алей ускорил шаг.

Алик, а когда Иня вернётся?

Алей остановился, и Клён с Лушей налетели на него, как перехватчики на цель: с двух сторон взяли в клещи.

Что? — переспросил он, отстраняя заполошного Лёньку.

Алик, когда Иня вернётся? — требовательно закричал Клён, от волнения подпрыгивая на месте. Колли поскуливала и пыталась встать лапами Алею на грудь, он с трудом от неё отмахивался. — Ну, из лагеря своего?

Из лагеря?

Ну, он же в лагерь летний уехал, тётя Весела сказала. Его насильно услали, да? Он мне ничего не говорил. Это Лев Ночин его услал? В кадетский лагерь, да? Чтоб он был как пацан? А я бы с ним поехал! Мы же друзья! Даже в кадетский поехал, пускай бы меня тоже постригли, потому что друг должен быть рядом! Правда, Алик? Скажи, правда? Друг всегда рядом!.. Зачем его услали без меня?!

Лёнь, замолчи, пожалуйста... — пробормотал Алей. Он чувствовал некоторое облегчение: мама придумала всё за него.

Алик, ну когда Иня вернётся?

Алей глубоко вздохнул.

Я не знал, что его услали в лагерь, — медленно ответил он и заставил себя взглянуть в молящие, потерянные глаза доброго Лёньки. — Я туда позвоню. Если Ине там не понравится, я сразу его заберу.

Ага! — выдохнул Лёнька. На ресницах его вдруг закипели слёзы. Алей пересилил себя и ободряюще улыбнулся, потрепал его по макушке.

А может, — сказал он, присев на корточки, — может, Ине там понравится. Тогда он чуть попозже приедет. Ты не обидишься, если он приедет чуть попозже?

Нет, — тихо ответил Клён, — не обижусь.

«Инька, Инька, — думал Алей, — от Шишова ты сбежал и маму бросил, а как же ты Лёньку-то бросил? Как забыл о нём? Он тут без тебя... как часовой, у которого знамя пропало. Что ж ты так, Иня».

Он выпрямился: подходила мама Лёньки, рыжая, красивая Изморось Надеждина. Она коротко посмотрела на Алея и надменно извинилась перед ним.

Клён, — сказала она сыну, — пойдём домой. Папа очень недоволен. Мы искали тебя четыре часа.

Губы Лёньки сошлись в ниточку. Он обернулся к матери и выпрямил спину.

Мама, — твёрдо и спокойно ответил он, — я гулял с собакой.

Алея Веселина ты доставал, — сухо бросила Изморось.

Нет-нет, — поторопился Алей, — я только возвращался с работы. Изморось Надеждина, Лёня хороший мальчик...

Лёня ушёл гулять и пропал. Мы чуть с ума не сошли, — ответила Изморось устало и зло. — Уже готовы были в больницы и морги звонить. А он мобильник посеял где-то. Лёня, идём.

Хорошо, — чужим, ровным голосом сказал Комаров.

Мать взяла его за руку, и он вдруг порывисто глянул на Алея, вскинул брови, несчастный, одинокий, и попросил:

Алик, а ты когда Ине позвонишь, ты мне позвони, пожалуйста, ладно? Ты мне скажи, когда он вернётся!

Алей сглотнул комок в горле.

Обещаю, Лёня.

Спасибо!

Изморось перехватила его за руку крепче и увела. Алей покачал головой. Он стоял и смотрел им вслед, и ветер донёс негромкий голос Лёнькиной матери:

Что ты к нему прилип, к своему Инею? Ходишь за ним как... верный рыцарь. Лучше бы за девочкой какой ходил.

Да они все дуры! — изумлённо сказал Лёнька.

А Иня твой, значит, умный? Троечник. Не связывайся с ним. И к Алею больше не приставай. Они нищеброды.

Лёнька вырвал у неё руку.

Отстань! — крикнул он. — Что ты пристала! Отстань от меня!

Как ты с матерью разговариваешь? — еще тише процедила та.

Дальше слушать Алей не желал. Он сжал зубы и недобро вздёрнул верхнюю губу. Изморось ему никогда не нравилась. Он подумал, что Лёньке не повезло с родителями, и ещё раз удивился, как у таких родителей мог родиться солнечный человечек Лёнька...

А машина папы-Комарова застряла в проулке.

Навстречу ей двигалась другая машина — ещё больше, ещё тяжелей и, казалось, ещё чернее.





Напротив подъезда кто-то из соседей припарковал старую «Волжанку». Хотя «Волжанка» наполовину стояла на газоне, место на дороге всё равно оставалось только для одной некрупной машины. Два внедорожника здесь никак разъехаться не могли. Один должен был дать задний ход.

Комаровский папа высунулся в окно и выругал нового гостя. Он подъехал раньше, теперь выбирался из двора, и его обязаны были выпустить.

Чтобы попасть домой, Алею пришлось бы пройти мимо них. Алей остановился в стороне. Он предпочитал переждать. В Старом Пухово нечасто разъезжали внедорожники, тем более — такие. Конечно, можно было надеяться, что это незнакомец на похожей машине... Алей помнил её. На такой приезжали к нему Поляна и Летен Истин.

Комаров оглушительно просигналил.

Громада, похожая на чёрный танк, не шелохнулась.

Комаров просигналил снова, и тогда Воронов вышел и хлопнул дверцей.

Что такое? — потребовал он.

Воцарилась тишина. Даже дети на площадке умолкли.

Комаровский папа спал с лица. Голова его скрылась, он быстро поднял стекло и дал задний ход. Изморось, стоявшая на площадке, крепко перехватила руку Клёна повыше кисти. Комарову-старшему пришлось по новой припарковаться на пятачке между гаражами, чтобы пропустить во двор внедорожник Летена. Изморось мгновенно затолкала Лёньку в машину и нырнула за ним сама. Всё рыжее семейство притаилось там, будто в норе. Будто их вовсе не было.

«Вот два волка, — подумалось Алею, — один помельче, второй — матёрый... Хотя тоже вопрос, насчет волков-то. Комаров — бизнесмен, Воронов — бандит. Ну пусть бывший. У него на лице написано, что он бандит. И на капоте тоже написано, некоторым образом. Наверняка в девяностые Комаровы имели дело с этой породой. Господи, с кем я связался, с кем я связал Поляну! Чёрт меня подери...»

Забыв о существовании Комарова, Летен припарковался и вышел из машины. Алей не двинулся с места: уже поздно было скрываться, да и ни к чему. Он только удивился, что Воронов оказался здесь в такой час. «Наверно, Поляну навестить приехал», — догадался он.

Здравствуйте, Алей Веселин, — сказал Воронов. — Хорошо, что я вас застал.

Алей молчал. Летен шёл к нему, и он смотрел на громадного Воронова как завороженный. Как кролик на удава.

Я к Поляне решил наведаться, — сказал Летен Истин, подтверждая Алееву догадку. — С парковкой тут беда, улицы узкие. Я вас, помнится, просил сегодня позвонить.

Алей едва заставил себя ответить. Сила Воронова казалась какой-то огромной, чугунной, чёрной тяжестью, физически реальной, как тяжесть его машины. Только что она наваливалась на злосчастного Комарова, и она ещё не вернулась туда, где Летен придерживал её до надобности. Воронов надвигался, как грозовой фронт. Алей обладал слишком тонким и изощрённым чутьём, чтобы никак не реагировать на подобное. Он не боялся, но близость кого-то настолько могучего всё равно его цепенила.

«Танки, — вспомнились ему найденные ключевые точки. — Идол. Культ армии и культ личности... Гранит — как твёрдость духа и как памятники. Металл... а вот у металла-то два толкования, — неожиданно подумал он. — Есть у меня один знакомый Металл. Может, Дейрдре что-то подскажет?..»

Летен скупо улыбнулся, и ощущение надвигавшейся тьмы ушло — так отступают при отливе океанские воды.

Д-да, — наконец, выговорил Алей. — Я собирался...

Я считаю, личная встреча всегда лучше телефонного разговора.

Д-да.

У вас есть для меня информация?

Алей судорожно сглотнул.

Д-да. То есть...

Летен спокойно кивнул.

Давайте зайдём куда-нибудь. К вам. Или ко мне в машину.

Алей совершенно не хотел снова видеть его у себя дома, но садиться к Воронову в машину хотел ещё меньше. Нет, он не боялся. Просто находиться рядом с Вороновым само по себе становилось для него испытанием. Оказаться на его территории было бы ещё тяжелее.

Да, — повторил Алей, — пожалуйста... Давайте зайдём ко мне.

На этот раз, входя в его маленькую квартирку, Воронов не излучал ни скепсиса, ни насмешки. Только уважение. Алей удивлялся тому, как чётко понимает его чувства. Выражение лица у Воронова менялось редко, мимика его не отличалась богатством. Настолько тонко и ясно Алей чувствовал людей, когда искал их кодовые цепочки в их присутствии, но ни разу — просто так. Возможно, дело было в сокрушающей властности Летена, страшной мощи его духа, которая словно бы превращалась в агрессивный химический агент и прожигала чужие психические защиты...

Алей незаметно сделал глубокий вдох. Приходилось справляться.

Летен сел в кресло, сложил на коленях большие руки. На миг Алей увидел в его ладонях револьвер — маленький, словно игрушечный. Сморгнул, мотнул головой — видение исчезло.

Он встал перед Летеном, немедля ощутил себя неловко и сел на тахту.

Летен Истин, — начал он сбивчиво, — я прошу прощения...

Ничего страшного.

Нет... я прошу прощения, что отнимаю у вас время... то есть, я хотел сказать, что затягиваю с ответом. Не ответом, а...

Я понял.

Алей вздрогнул. Летен наклонил голову к плечу, глянул пытливо.

Вы не нашли мой код, — докончил он.

Алей напряжённо выпрямил спину.

Нашёл, не целиком. Понимаете... цепочка должна быть полной, чтобы ей воспользоваться. Я закончу работу, обязательно... мне не хватило времени...

Он осёкся. Выражение лица Летена не менялось. Воронов поразмыслил, едва заметно сощурился и спросил:

Алей Веселин, у вас проблемы?

Что?! — в растерянности выронил Алей. — Да, то есть нет... то есть я хочу сказать...

Взгляд его сам собой приклеился к железному попугаю: проксидемон, задрав лапки, валялся на углу компьютерного стола. Алей понимал, что Летен не хочет давить. Нервы взыгрывали сейчас вовсе не из-за Воронова. «Эн? — в ужасе спросил Алей кого-то невидимого. — Подлая тварь не спит?»

У вас проблемы, — Летен медленно кивнул. — Серьёзные?

Да, — беспомощно ответил Алей. Дыхание сбивалось. Он опустил взгляд, выламывая пальцы, потом поднял, словно повинуясь чужой воле, и посмотрел Летену в глаза.

Незлые глаза.

Голубые, глубоко посаженные глаза Воронова, казалось, выражали заботу.

Расскажите, — велел Летен.

Алей стиснул зубы, пытаясь совладать с нервами, — и вдруг ощутил бессилие. «Его нельзя обмануть, — понял он, глядя в лицо Воронову. — От него ничего нельзя скрыть. Он и без взлома Предела многое может».

Я... — Алей глубоко вдохнул, выдохнул и признался, точно бросился головой вниз в штормовую волну: — У меня пропал брат. Младший. Маленький.

Не вернулся домой?

Да.

Сколько времени прошло?

С вечера понедельника.

Вы обзвонили больницы и морги?

Алей подавился воздухом, но ответил:

Оперуполномоченный проверил.

Объявили в розыск, — утвердительно сказал Летен.

Да.

Летен задумался. Алей беспокойно смотрел на него. Он будто ждал от Воронова какого-то важного ответа. «Что это со мной?» — смутно удивился он, но додумать мысль не успел.

Вы, — медленно сказал Летен, — поисковик-профессионал. Человек, который может найти что угодно. И вы не знаете, где сейчас находится ваш брат.

Алей ссутулился и заслонил ладонью глаза.

Он знал. Но он совершенно не знал, как рассказать об этом Воронову. Посвящать его в полуфантастические подробности тоннельных перемещений и работы с проксидемонами он никак не мог, да Летен бы и не поверил. Но обмануть Летена не сумел бы никто. По крайней мере, в этой параллели.

Я знаю, — сказал, наконец, Алей. — Но у меня проблемы... Очень большие проблемы, Летен Истин.

А Воронов понял его на свой лад.

Он помолчал. В его взгляде не было ни разочарования, ни гнева, ни пренебрежения. Не знай Алей, что перед ним тот самый Воронов, решил бы, что видит сочувствие. Или то и было сочувствие своего рода, растворённое в спокойной жестокости и стальной воле к власти.

Если возникнут проблемы с милицией, — сказал Воронов, — или нужно будет собрать выкуп, обратитесь ко мне. Я всё решу.





И Алей растерялся.

Вы...

Воронов кивнул.

Я понимаю, что вы не можете сосредоточиться на моей задаче, пока не выручите брата. Не тревожьтесь из-за меня. Брат важнее. Если я могу чем-то помочь, обращайтесь смело.

Алей туповато смотрел на него. Он ждал чего угодно, но не этого.

Казалось, чутьё под конец всё-таки изменило ему. Но немедля Алей понял: всё точно наоборот. Интуиция только начала раскручивать свой маховик, разведывать глубинные пласты смыслов. Ситуация гораздо сложнее, чем кажется. Он, Алей, на пороге того, чтобы увидеть нечто важное, намного важнее даже внезапной Летеновой человечности.

Летен помедлил.

Я не хочу обращаться к другому лайфхакеру, — сказал он. — Я помню впечатление, которое произвёл на вас мой Предел. Я хочу, чтобы его характер остался тайной. Вы понимаете?

Разумеется! — поторопился Алей. — Существует профессиональная этика. Я мог бы раскрыть сущность вашего Предела после взлома...

Не стоит.

...перед коллегами и клиентами, как свидетельство качества моей работы. Но конфиденциальность важнее. Достаточно одного вашего желания, чтобы всё, в том числе факт вашего обращения ко мне, осталось в тайне. А до взлома я просто не могу ни о чём говорить.

Это хорошо. Ни о чём не говорите.

Да, — Алей неслышно перевёл дух.

Всё-таки он очень устал и давно не спал нормально... Силы и выдержка заканчивались слишком быстро. Говорить с Летеном было тяжело, а говорить одновременно с ним и с собственными предчувствиями — задача не для человека, вымотавшегося вконец, сонного и, кажется, голодного. «Блик! — вдруг вспомнил Алей. — Я же второй день не ем! Я только у Васи пустой чай пил. Блик, да вот в чём всё дело! Конечно, меня ветром сдувает».

Летен сдержанно улыбнулся.

Я подожду, — сказал он. — Вы сейчас не можете заниматься моим делом. Это нормально. Но я хочу, чтобы вы как можно скорее решили проблему с братом. Поэтому я предлагаю вам помощь. Насколько я понял, вы его уже нашли, препятствие в другом. Нужны деньги? Сила, в том числе вооружённая? Нужно обойти закон или беззаконие? Алей Веселин, скажите прямо. Так будет гораздо проще. Никаких дополнительных проблем я вам не создам.

Алей прикрыл глаза. Сердце ёкало. Летен говорил правду: он мог всё. Уже сейчас. Главной ключевой точкой в его коде значилось — «хозяин»...

Нет, — сказал Алей. — Спасибо вам, Летен Истин. Пока что... помощь не нужна. Но если станет нужна, я... позвоню вам.

Хорошо, — сказал Воронов. — Тогда до свидания, Алей Веселин. Я передам Поляне привет.

И он ушёл, мягко прикрыв за собой дверь.

Когда Алей запер за ним и привалился спиной к дерматину обивки, его одолело жестокое головокружение. Слабость, как вода, подтапливала колени и поднималась к кистям рук. «Нужно поспать, — подумал Алей, чувствуя, что сейчас сползёт на половичок у двери и заснёт прямо на нём. — Только сначала поесть. А то опять забуду. Ещё хуже станет...» Его хватило только на то, чтобы вскипятить чайник и намазать маслом зачерствевшую булку. Дожевав её, он прошатался к тахте, завернулся в плед и вмиг свалился в глубокий, тяжёлый сон без сновидений.





Проснулся он спустя четыре часа. Было без двух минут семь. Кинув взгляд на циферблат, Алей вспомнил, что назавтра в институте значилась какая-то консультация, и немедленно об этом забыл.

На столе ждал проклятый железный попугай. Для вещи по сути живой он выглядел слишком грубо сделанным; тем не менее, нутро его было устроено чрезвычайно хитро... «Ничего, — решительно пообещал себе Алей, — справимся». Он постоял немного над столом: разглядывал попугая, но руками не трогал. Потом отправился в ванную.

Он принял душ и переоделся, перекусил, напился кофе. Включил компьютер, проверил почту и минут двадцать почитал форум. За последние дни он много раз кидался действовать, очертя голову, и ничего хорошего, кроме плохого, из этого не получилось. Надо было менять метод.

Алей откинулся на спинку кресла и взял попугая в ладони. Ощутил холод металла, остроту клюва и зазубрин, схематично изображавших перья, — и запустил предельный поиск.

Проксидемон.

Эн.

Эрниксиан, Демон Врат, бес-искуситель, туннелирующая сервис-программа Васи Полохова.

Вася-администратор, Якорь Алея и неведомого множества других людей и существ. Якорь надежды, железная связь...

Связь. Цепь, которую можно порвать, которую нужно порвать, выходя за Предел. Спортсмен, бегущий на последнем этапе, раньше или позже рвёт грудью финишную ленточку.

Ленточка, лента, синяя, тёмная, искрящаяся, текучая... река. Таинственная, легендарная Река Имён.

Старица.

«Надо всё-таки идти в Старицу. Без Эна, — предположил Алей. — Там я быстрее найду, как с ним совладать».

Но он уже однажды выходил в Старицу с помощью проксидемона, сейчас попугай был рядом и следил за Алеем сквозь свой металлический сон, капризничал, морочил голову, заплетал в узелок путеводную нить... путеводную ленту Реки Имён.

«Вот оно как, — понял Обережь. — Действительно, сначала надо разобраться с Эном, но лучше обойтись без помощи, потому что это будет помощь самого Эна. Что ж! Раз нельзя в Старицу, примемся работать по старинке». Он отложил в сторону тяжёлую литую фигурку, опустил пальцы на мышь и открыл главную страницу Ялика, вечно плывущего по реке запросов.

...И поиск не потребовался. Образ вьющейся ленты-реки вмиг, будто собственной волей перетёк в бесконечно далёкую ассоциацию. Ялик плыл по реке: по пользовательским запросам к системе.

Вопрос.

Решение заключалось в вопросе, точнее, вопросах, и это был первый ответ. Алей откинулся на спинку кресла, терзая нижнюю губу. «В Одессе все отвечают вопросом на вопрос», — мелькнула не то поговорка, не то старая шутка; так и следовало поступать, беседуя с демоном. Ни с чем не соглашаться, ничего не отрицать, только спрашивать, спрашивать, спрашивать... «Почаще интересуйся: «ну и что?» — вспомнил Алей советы Стародубцева и фыркнул, невольно подражая ягуару.

Нет, — резюмировал он вслух, — ну-и-чтокать мы будем только в крайнем случае. Обойдёмся чем поинтереснее...

«Эн станет болтать, — закончил он про себя. — Может, скажет что-нибудь важное. Или многозначительно соврёт. А я лайфхакер, в конце концов, или нет? Я пойму. Если не пойму — поиграю с ассоциациями». Пару раз Алей и экзамены таким образом сдавал: ловил халяву, предельным поиском находя ответы. Не только с задачами удавалось справиться так, но даже с теоретическими вопросами. А разобраться в словесном мельтешении проксидемона должно быть проще, чем составить ответ по билету, который первый раз в жизни видишь.

Алей покрутил в пальцах статуэтку птицы, отодвинул клавиатуру к монитору и поставил попугая на стол перед собой.

Проснуться и петь, — доброжелательно сказал Алей, — выходить на работу.

Эн отозвался мерзким скрипом и свистом. Так могло бы скрежетать нутро механизма. Птица оставалась металлической, но Алей почувствовал взгляд и улыбнулся.

Ну же, — окликнул он, — выходи... Эрниксиан.

Вот это другое дело, — немедленно отозвался тот.

«Ага, — с внутренним смешком подумал Алей, — попался!» Недаром титулы и звания самопровозглашённого демона стали первой ассоциацией с его именем. Сервис-программа страдала склонностью к самолюбованию.

Волна бриллиантовой зелени прокатилась по тельцу попугая от лап до макушки. На минуту перья его обрёли цвет старой меди, а потом металлическая скорлупка посыпалась с проксидемона тёмной, пачкающей графитовой пылью. Пыль повеяла по Алееву столу, быстро истаяла и пропала в разводах шпона.

Эн нахохлился и стал чистить пёрышки на шее. Переступил лапками, скосил на Алея желтоватый глаз и вновь предался своему занятию.

Пора резать тоннель, — сообщил ему Алей. — Подлистовье, платформа «Девяносто первый километр», соседняя параллель, та, где стоит наша дача целая.

Зачем тебе туда? — немедленно отозвался Эн.

А почему ты спрашиваешь?

Эн прекратил чиститься и уставился на Алея. Некоторое время он пялился на него сначала одним, потом вторым круглым глазом; поняв, что реакции не последует, пренебрежительно свистнул и сказал:

Такой умный парень, а собираешься сделать такую глупость. Интересуюсь, с какого перепуга.

Перепуга? — Алей нарочито вскинул брови. — Какое тебе до этого дело? Я же тебе не нравлюсь.

Эн радостно захихикал.

Не нравишься, ой не нравишься, — подтвердил он. — Я, может, даже позволю тебе сглупить, это будет весело. Мне, понимаешь, в твоих мыслях покопаться хочется — они смешные. Вася тоже смешной, но он мерзостный. А ты просто смешной. Ты думаешь, раз Осень Васю на тебя променяла, так ты уже ему и равен? А то и круче? Чингизид, надо же, — и он рассмеялся, каркая, как ворона.

Замучил тебя Вася, — в тон демону продолжил Алей, — в клетке держал, кормить-поить забывал, вот у тебя характер и испортился. Ты, Эн, устроен просто, как валенок. Ткнут — верещишь. Не верещать тут нужно, а работать. Тоннель прокладывать отсюда-туда.

Демон взъерошил перья, растопырил крылья и раздражённо свистнул.

Дался тебе этот тоннель, — проворчал он. — Думаешь, это приятно — по параллелям летать? Тебя на выходе рвать будет минимум три минуты. А ты поужинал, как нарочно. Бутерброд со шпротами съел. Вот это зря! Чем блевать шпротами, хуже нету, я-то знаю!

Тебя Вася шпротами кормил? Нехороший человек, у-у-у.

Дался тебе твой Вася! — заорал попугай, подпрыгнул и вторым рывком порхнул под люстру. Алей, сощурившись, смотрел, как он под ней летает кругами, задевая стеклянные подвески. — Вася! Вася! Здесь и там! Меня от него тошнит!

Шпротами?

Сука ты! — Эн уже визжал, насколько позволяло птичье горло. — Ненавижу вас всех! Гады, гады! Алей, ты же гад и подонок! Ты у Осени даже прощения не попросил! А она тебя любит. Она на тебя обиделась. А ты её не любишь, тебе всё равно, ты о ней даже не вспомнил. Ты её не заслуживаешь. Её даже Вася не заслуживает. Демиург в масштабе административного округа!..

«Ого, — подумал Алей. — Интересно. Это, похоже, правда. Кто же тогда над Васей? Админ столицы?»

Подвески люстры позванивали. Эн быстро запыхался летать и сел на спинку Алеева кресла. Крылья его нервно дрожали.

А ты, — отрубил он, — а ты мелок. И жалок.

Ты хочешь об этом поговорить?

Да, я хочу об этом поговорить! — выдохнул Эн.

Хочешь надо мной посмеяться?

Ты смешон!

И жалок?

Жалок!

По сравнению с тобой?

По сравнению со мно... — начал демон и осёкся.

Тоннель, — быстро сказал Алей, — провешен из Старого Пухова, улица Ленина, дом сорок, квартира восемь, в параллель к целой, негоревшей даче семьи Обережь, на платформу «Девяносто первый километр».

Повисло молчание.

Алей пристально смотрел на Эна.

Тот прятал глаза.

Алей выжидающе склонил голову к плечу.

Провешен тоннель? — беспомощно переспросил наконец попугай. — Провешен? Провешен? Прове... ве-ве... Ах ты ж мать твою налево!..

Он перелетел со спинки кресла на стол и начал нарезать круги по нему. «Крылья тебя не особо держат», — подумал Алей, улыбаясь, и пальцем поставил Эну подножку. Эн споткнулся, но на врага даже не посмотрел. Взъерошенный и растревоженный, попугай бешено прыгал по полкам с дисками и монитору, оттоптался по модему и в конце концов с протяжным писком перелетел на самый верх, на левую аудиоколонку. Алей проводил его насмешливым взглядом.

Попугай определил его нецензурно и помолчал. Потом уныло спросил:

Доволен?

Чем? — Алей на всякий случай выдержал линию.

Провешен твой тоннель. Вот прямо туда и провешен. Сволочь.

«Попался! — торжествующе повторил Алей про себя. — Так я и знал. Этот метод мы запомним».

На самом деле толкового предварительного плана у него не имелось. Заранее Алей знал одно: ни в коем случае нельзя становиться в позицию обороны. И ещё он помнил, что сервис-программу только развлекают попытки говорить с ней серьёзно и по-человечески. Но стоило пару раз ответить демону в духе демона же, как Алея понесло. Более или менее осмысленные остроты посыпались с языка сами, и неожиданно оказалось, что для Эна этого вполне достаточно. «Блик! Стародубцев прав, — с этого часа Алей уважал ягуара ещё больше, чем прежде. — Прокси хорошо осведомлён, но мозгов у него не так много... Что же, попугай — он попугай и есть».

Тревожило Алея другое: он всё ещё не знал, как воспользоваться провешенным тоннелем.

Но у Эна он спрашивать не собирался.





В металл, — без лишних слов велел он, шмыгнул на кухню и бросил статуэтку в сумку. Потом стал торопливо одеваться в дорогу. «Тоннель провешен, — гудело в голове, — провешен». Материальный тоннель — это значит, что где-то появилась ещё одна точка соприкосновения миров, ещё один прокол в пузыре Вселенной... Тут Алей осёкся. Так говорил о тоннелях Ворон Вежин, но Вася Полохов говорил иначе. А Вася знал лучше. Он всё это держал в руках.

Проксидемон создаёт дополнительную Вселенную, служебное пространство. Во время перехода человек попадает в его полную власть. «Это значит, — задался вопросом Алей, — что демон может растянуть время перехода? На сколько? Или не может, время ему неподвластно? Блик! Мне оно точно неподвластно, а я его тяну без толку! Мне к Иньке нужно, и быстро. Прямо сейчас».

Запустить предельный поиск.

Чужое пространство, иная параллель. Впервые о параллелях рассказал Алею Ворон Вежин. Что он рассказал?

Он начал с безымянного парня, оболтуса-игромана, который познакомился в интернете с девушкой и отправился на свидание.

Девушки, бывает, опаздывают на свидания...

Осень никогда никуда не опаздывает.

Алей нахмурил брови: ассоциативный поток прервался. Но смысла в его случайной ошибке не нашлось, и Алей вернулся в поиск, логически выстроив, что парень-оболтус на то свидание не опоздал.

Он не опоздал. Он даже не заметил, как миновал случайно возникший тоннель. Это значило, во-первых, что соседняя параллель до идентичности походила на эту, возможно, парень угодил в тот самый мир, куда направлялся сейчас Алей Обережь... А во-вторых это значило, что переход был мгновенен.

«Обнадёживает», — подумал Алей.

Уже в уличной обуви он стоял над кухонным столом, упёршись в столешницу кулаками. На него смотрела тёмным нутром раскрытая сумка, полупустая: что может понадобиться в ином мире? Одно дело, если удастся уйти и вернуться, а если придётся подзадержаться? Если нужно будет ждать, искать, спрашивать? Алей додумался взять зонтик и плащ, деньги и паспорт были при нём всегда, а больше ничего в голову не приходило. Вон Эн-попугай валяется между паспортом и кошельком... «Ладно, — решил Алей. — В крайнем случае вернусь».

А где находится собственно точка перехода, он уже знал.

Он не прерывал поиска, тот шёл в фоновом режиме. Как только понадобилось, Алей понял, почему в его мысли так неотступно возвращалась Старица.

«С этими переходами всё как в Старице, — думал он. — Можно войти в неё вместе с кем-то, но нельзя — если тебя видит посторонний. И уйти из неё нельзя, пока кто-то за тобой наблюдает. Но достаточно скрыться с глаз, спрятаться в зарослях, завернуть за угол...» Вход в служебное пространство окажется там, где Алей этого пожелает. За ближайшим углом, скрытым от чужих глаз.

Алей улыбнулся.

В квартире он был один.

Он обогнул полуотворенную дверь кухни и шагнул в коридор.





Ветер ударил ему в лицо.

Электричка уходила. С платформы виднелся её толстый обрубленный хвост. Но никто в этом поезде не смотрел назад, а может, платформу оттуда было уже не различить. «Вечер четверга, — подумал Алей, — это завтра здесь будет полно народу». Из переполненных дачных электричек посыплются люди с корзинами и рюкзаками, лопатами и саженцами, граблями и прочим садовым инвентарём... здесь, в чужом мире, точно так же, как в мире покинутом. Зимы и лета, будни и выходные, срубы, вагонка, грузовики... «Интересно, — пришло Алею в голову, — тут папа успел обшить дом вагонкой? Он собирался. И покрасить собирался — в синий цвет. Ещё про духовность шутил: синий, говорил, цвет духовности, и будет у нас духовная дача. А потом он погиб, дача его сгорела... И всё не так».

Асфальт платформы был тёмным от влаги, в ложбинах и выбоинах блестели лужи. Должно быть, Алей угодил в недолгое «окно», пару часов или пару минут между двумя дождями.

Ветер набирал силу. Надвигалась гроза. Лес застонал, клонясь, тучи над ним темнели, и даль застилали сумерки. Алей почувствовал, наконец, что озяб и ругнулся, торопливо натягивая свой готический чёрный плащ.

Он плохо помнил, куда идти. От обеих платформ в лес убегали тропинки, все они вели к дачным посёлкам, но в них заблудиться было проще, чем в лесу. Разномастные дома рассыпались там в беспорядке, почти без улиц, каждый из горожан-дачников знался от силы с полудюжиной здешних соседей и дороги указать не мог.

Алей попытался вспомнить, как они добирались с матерью, а потом махнул рукой и положился на лайфхакерское чутьё. Чутьё указало на ближайшую тропку — тёмный провал в лиственных зарослях, за стеной мощной пижмы. С высокой платформы вниз вела только одна лестница, была она на другом, дальнем краю, Алей туда не пошёл. Его гнало прямо вперёд, точно кто-то давил в спину огромной ладонью. Буквально несколько сотен метров, наконец, отделяли его от Инея, — и Алей припустил с места так, будто за ним гнались. Слетел с платформы в траву, разом вымок, затрясся от холода и как мог быстро побежал в лес, намеренный высохнуть по дороге.

«Наврал Эн про тошноту», — пришло ему в голову, когда над головой зашумели ветви. Алей чувствовал себя превосходно, разве что мёрз всё сильней. Температура быстро падала. Скоро должно было ливануть.

Он ещё ускорил бег и начал задыхаться. Но так он мог немного согреться, а дорога была короткой. Тропинка вилась, огибала стены старого ельника, обомшелые поваленные стволы. Чем-то путь на Ясеневу «духовную дачу» напоминал тропки в Старице, и только света свежести, ворожейного очарования не хватало лесу ближнего Подлистовья.

«Тут Ливень называется по-другому, — вспомнил Алей. — Интересно, Листва — тоже по-другому?..»

Тропинка пустила влево узкий рукавчик. Чуть в стороне его пересекал трухлявый берёзовый ствол. Алей смутно помнил, что в ту сторону они с матерью тоже ходили, то ли в местный магазинчик, то ли ещё куда, но дача была направо.

Алей рванул вправо. «Сотня метров, — почти вслух выдохнул он. — От силы полторы сотни. Инька!»

И хлынул дождь.

Словно тысяча водопадов разом обрушилась на землю. Они били сильно, как град, ледяные и плотные небесные струи. Деревья над тропой смыкались вершинами, но от дождя не спасали. Воздух наполнился звуками упругого топота капель, трепета листвы, по которой хлестала вода. Громыхнуло. Где-то впереди мигнул электрический разряд, и громыхнуло снова. Потом молнии начали бить часто и ритмично, точно сверялись с секундной стрелкой. Дождь на мгновение прервался — и полил стеной.

Мокрый до нитки Алей, сорвав дыхание, вылетел на дорогу.

Здесь, на открытом месте, до конца ясно стало, какая могучая пришла гроза. Пелена вод скрывала горизонт, как туман. Алей открыл зонтик, и его едва не вырвало из рук напором ледяного, почти зимнего ветра. «Сейчас град полетит», — думал Алей, сражаясь со стихией. Бежать больше не получалось, но шагал он быстро, как мог. По ту сторону водяной завесы уже поднимался кирпичный, с красной крышей соседский дом. Он бывал там в гостях подростком — приглашала соседская дочка Юность, худая и гибкая, как кошка, девочка, поэтому дом он помнил...

Пальцы немели от холода. Била крупная нутряная дрожь. «Инька с папой дома сидят, — сказал себе Алей. — Печку, наверно, топят. В грозу хорошо сидеть у печки...»

Шаг, другой — и он наконец увидал дом. Точно такой, каким его помнил.

Необшитый, некрашеный дом под железной крышей стоял на месте, будто ничего не случалось... «Папа так и не покрасил, — подумал Алей, переходя на рысцу. — Времени не было, или забросил всё? Или не стал на другую параллель силы тратить?» Слепо смотрело завешенное оконце мансарды. На высоком фундаменте поднималась большая застеклённая веранда. Раскачивались под ударами ливня ветви молодых яблонь, по каменной дорожке струился бурливый ручей. Калитка была закрыта на проволочную петлю, только для вида: откинь да войди...

Алей вошёл на участок и запрыгал к дому по большим камням, которыми отец обкладывал дорожку уже на его памяти. «Меня, наверно, увидели, — думал он. — Встретят? Что скажут?..»

Веранда оказалась не заперта. Он ввалился внутрь, ошалелый, дурной от холода и резкой усталости, сладко замурчал, ощутив тепло: папа действительно растопил печку. На веранде пахло свежим деревом, пушистым ковром лежали опилки: папа что-то мастерил. В углу стояла лопата, а на ручке её висела старая, продранная тёплая куртка, тоже папина. Всё тут хранило отпечатки отцовских рук, след его мысли, отзвуки его смеха, и сердце Алея сделалось детским.

Он словно вернулся на десять лет назад. Сейчас он войдёт в дом, а там мама и папа. Мама готовит что-нибудь на маленькой электроплитке. Она заохает, заругается и велит Алику немедленно переодеться в сухое. Папа вырезает доску для наличника или сколачивает скамейку. Он засмеётся и скажет сыну: «Привет, мужик!..»

Нет, прошли годы. Алею двадцать. В доме окажется Иней, его маленький младший брат, глупыш, за которым Алею пришлось отправиться так далеко. Но папа там тоже будет, наполовину седой, по-прежнему весёлый, и он скажет...

Алей распахнул дверь.





Ключи висели рядом с ней на гвозде. В печке потрескивало пламя, и по маленьким, тесно заставленным комнаткам плыло тепло, настоящая жара сгущалась в них. Штепсель электроплитки выдернули из сети, но на ней всё ещё дымилась побитая советская кастрюля. Алей подошёл, заглянул — сосиски, горячие... И чайник тоже стоял горячий, полупустой.

«Со стола не убрали, — увидел Алей. — А это, вот это Толстый насвинячил». В расписном блюдце с трещинкой красовалась кашица из наломанного печенья, залитая чаем. Так любил делать братишка. Потом он честно всё поедал, но мама каждый раз ругалась... Полупустая пачка печенья лежала на краю стола, а рядом стояла вторая чашка — большая, керамическая. Папа такие чашки уважал. Алей протянул руку и замер, не решаясь прикоснуться. Пять минут, пятнадцать минут назад из этой чашки пил отец, которого он десять лет считал мёртвым...

Он наведался в соседнюю комнату, улыбнулся двум застеленным постелям. На всякий случай поднялся в мансарду, хотя знал, что там тоже никого не найдёт. Спустился, вернулся на кухоньку и сел на папин стул.

По всему выходило, что его здесь ждали. Знали, что он придёт. «Сосисок вот сварили на мою долю», — подумал Алей, с этой мыслью немедленно подхватился со стула и выложил горячие сосиски на тарелку. Смены одежды он не захватил, так хотя бы поесть и погреться чаем было сейчас в самый раз.

«Печка топится, — продолжал он рассуждать за едой. — Дверь не закрыта. И куда папку понесло в такую погоду? Да ещё с Инькой? Может, они в гостях? Поели и сразу в гости пошли, а мне еды оставили? Странно как-то... А, понял! Папка в садово-огородное товарищество сорвался. Ещё до дождя, дождь-то пять минут назад пошёл. И Иньку с собой взял. Он и меня по делам с собой часто брал. Ему позвонили оттуда, наверное. Ну так они, может, через час придут. Я подожду».

От жаркого тепла и сытости его снова начало клонить в сон. Дождь поутих, гром больше не гремел, капли ровно стучали по стеклам, выводя колыбельную.

Я подожду, — вслух повторил Алей.

Он напился чаю и прошёл в комнату. Одежду надо было подсушить. Он стянул штаны, футболку и повесил их поближе к печке. Огляделся: ага, на старой кровати с железной сеткой спал Инька, а на продавленном диване — папка... Алей улёгся на диван, накрылся одеялом и задремал.

Он уснул крепко и надолго. Снились ему сияющие деревья Старицы под вечно полуденным небом, зелёные озёрца хвощей и тёмная вода. На песчаном берегу, на брёвнах сидел почему-то Летен Истин, но ничего плохого в этом не было. Воронов задумчиво смотрел на речную зыбь и зелёную лодку. О чём-то они с Алеем разговаривали, но о чём — Алей не запомнил.

...Алей проснулся рано утром. Дождь стих, но облака не разошлись, и в доме было ещё темно. Дрова в печи прогорели, кастрюля и чайник остыли, одежда высохла. Некоторое время Алей в растерянности слонялся по домику. Если папа и брат возвращались, не могли же они не разбудить его. Сами-то они спали где? Он ничего не понимал. Если они уехали отсюда, если не собирались возвращаться, как папа оставил в печке огонь? И дверь не запер?

Алей тихо выругался.

Ему отчаянно не хотело верить в то, что он уже понял. Зубы свело от тоскливого этого осознания, до горечи, до ломоты. Неужели ничего не вышло? Всё зря? Но они же были здесь, Инька был здесь, накрошил печенья в блюдце и не доел!

Они не вернутся.

Они были тут и ушли насовсем.

Алей рухнул на стул и обхватил голову руками.





Обратно он прошёл из дома в дом: открыл дверь на веранду и шагнул в коридор своей квартиры. Вытащил из сумки железного попугая, поставил на стол в кухне. Попугай смотрел металлическими глазами, приоткрыв клюв, будто ухмылялся Алею — ты промахнулся, Алей, не успел, не нашёл, сделал глупость.

Алей сел и уставился на проксидемона. «Я позволю тебе сглупить, — сказала ему подлая тварь, — это будет весело». «Стало быть, — подумал Алей, — он что-то знал. Ещё до того, как я рванулся на дачу, Эн знал, что я там никого не найду? Надо разобраться. Я с тобой разберусь, Демон Врат».

Он упёр палец в середину лба.

Стародубцев говорил, что проксидемоны опасны, но он же обнадёжил Алея, прибавив, что человеческий интеллект сильнее программного. Ягуар считал, что демона всегда можно загнать в угол. Алей хорошо запомнил второе, но не удержал в голове первого. В этом была его ошибка, причина его неудачи. «Он может говорить правду, — медленно проговорил Алей про себя. — С самыми худшими намерениями. И он сказал мне правду. Ладно, Эрниксиан. Ты даже не виноват, в этом твоя природа. Второй раз ты меня не подставишь».

В живое тело, — негромко велел он.

На этот раз демон не стал верещать и кривляться. Не было никаких спецэффектов, даже графитовая пыль не сыпалась. Алей только моргнул — и перед ним на столе уже стоял живой попугай. Маленькая птица с осмысленным нехорошим взглядом, персонаж злого мультфильма. Не говоря лишнего, Эн задрал хвост и нагадил Алею на кухонный стол. «Понял твоё послание», — без раздражения подумал Алей.

Эн был только функцией, сервисной программой, средством. Алей хотел знать, куда и почему пропали отец с братом, и как их найти. Для этого ему приходилось ломать упрямство мультяшного попугая. Вот и всё. Алей догадывался: Эн хотел бы, чтобы победа в дурацком поединке стала для него самоцелью. Но тут уж попугая ждал неуспех.

Что, — ласково спросил Эн, — побегал? Ну, хоть размялся. Спортом надо заниматься, Алик. Тогда, может, и догнал бы.

Алей помолчал. Потом спросил:

Я сделал глупость?

Ты и так не особо умный. Но когда тебя переклинит на чём-нибудь, ты вообще удручающее зрелище начинаешь собою являть.

А меня переклинило?

Ещё как переклинило, — Эн подпрыгнул, весело зачирикав. — Приятно смотреть. Про мать забыл, на девушку забил, работу бросил, на учёбу наплевал, даже Воронова, и того перестал бояться. В башке одна мысль и полторы извилины. Найти Иньку! Найти Иньку!

Попугай захлопал крыльями и изобразил фуэте. Алей медлил с ответом: он сосредоточился и вслушивался в ехидные Эновы реплики, пытаясь найти зацепку.