Море Вероятностей

 

 

 

Глава первая. Консультант

 

 

— Мне так нравится, что девушек в песнях марйанне называют орлицами, — сказала она. — Не голубками, не курочками. По-моему, это ужасно романтично.

— А ты хотела бы стать марйанне?

Девушка засмеялась.

Её спутник сидел к Данкмару спиной. Данкмар не видел его лица, но был уверен, что бородач весело щурится. Даже спина его, обтянутая кожаной курткой, излучала снисходительное лукавство.

Девушка уставилась в свой бокал и ответила смущённо, почти всерьёз:

— Не знаю. Это ведь не так просто. Нельзя прийти и сказать: «Привет, я хочу стать марйанне». Нужно служить в армии, проявить себя.

— Можно, можно прийти и сказать, — подначивал бородач. — Женщинам это проще. Сказать: «Привет, я хочу рожать марйанне».

— Вести здоровый образ жизни и постоянно ходить беременной, — она фыркнула. — Кто думает, что женщины мечтают о таком, тот сильно ошибается. Чтобы участвовать в евгенической программе, надо иметь особый склад психики. К тому же... Во-первых, вряд ли мои гены достаточно хороши. А во-вторых, я в своей жизни уже выкурила слишком много сигарет. Давай ещё выпьем, Лас. Слушай, а когда начнётся концерт?

Бородач оглянулся на часы над барной стойкой. Данкмар увидел его лицо, круглое, как булка.

— Должен был уже начаться. Но ты же видишь, они только-только аппаратуру выносят. Опоздают на полчаса, наверно.

Она размешала трубочкой недопитый коктейль и пригубила его — густой розовый крем в кружеве пены. Взгляд её бездумно заскользил по тёмному залу.

Близилась полночь. Лампы выключили, готовясь к концерту. На столах в алых стаканах горели декоративные свечи. Их колеблющийся свет выделял в омуте тьмы очертания лиц, астры и черепа на рубашках и рюкзаках, тяжёлые украшения из нержавеющей стали. В двери вваливались всё новые шумные компании, уже навеселе. Почти все курили. Становилось тесно и душно.

Данкмар подумал, что он тут единственный старше тридцати. Место было грязноватое, почти притон. Называлось оно «Клумба», днём было дешёвым кафе, ночью — тесным прокуренным клубом с маленькой сценой. Как владельцам удавалось платить за аренду — здесь, возле центра города, с таким роскошным видом на Башни Эйдоса? Возможно, помогали спонсоры, или домовладелец за что-то давал скидку. Возможно, клуб держали как прикрытие для более выгодных дел. Выяснить было вопросом минуты, но Данкмара не интересовала правда. Ему просто нравилось время от времени приходить сюда и чувствовать себя белой вороной: взрослый, хорошо одетый мужчина при галстуке среди расслабленной молодёжи.

...Сначала девушка разглядывала стены, оклеенные скверными фотоработами, потом, скучая, смотрела, как настраивают аппаратуру. Уставилась в потолок, в собственный бокал, в окно, где сиял мириадами огней столичный центр...

И наконец их глаза встретились.

Данкмар улыбнулся.

Она заморгала от неожиданности и ответила мимолётной улыбкой.

Маленькая, лобастая, с глубоко посаженными глазами и тонкими прядками прозрачных волос, она была нехороша собой, но воистину прелестна. Ей исполнилось двадцать. Она излучала чистую радость жизни. Данкмар видел, как юноши в зале оглядываются на неё. Бородача они считали счастливчиком.

Данкмар знал, что её зовут Дисайне Франтиш и она работает в редакции большой онлайн-газеты верстальщицей и корректором на полставки. Бородач, Ласвег Джев, не был её любовником. Он долго присматривался и раздумывал, прежде чем начать ухаживания, и теперь уже Дисайне, в свою очередь, размышляла, принимать ли их. Они даже ещё не целовались. Но они летали на авиетке Ласвега через центр Ньюатена и вокруг шпилей Башен, глубокой ночью, в блистающем чудном море огней. Это было лучше поцелуев.

Данкмар многое о них знал и легко мог узнать ещё больше, не обращаясь ни к частным детективам, ни к сетевым базам данных. Его проект обеспечивал ему множество мелких приятных выгод, вроде этой.

Когда-то он полагал, что только идиот станет использовать второе зрение для развлечений. Но с приходом опыта понял, что нужно иногда позволять себе радости. Иначе всё лишается смысла.

Ему нравилась Дисайне. Не так, как ему чаще всего нравились люди, а самым простым и искренним образом. Он хотел сблизиться с ней, овладеть ею, сделать её счастливой — на месяц или два, а потом спокойно и дружески расстаться. Дисайне — цельное и светлое существо: он знал, что её сердце не разобьётся, а душа не будет ранена. Они останутся благодарны друг другу за приятно проведённое время.

Ласвег мешал.

Он тоже Данкмару нравился — именно так, как обычно. Сам по себе, впрочем, для целей Данкмара он был мелковат. Но он стоял между Данкмаром и желанной ему женщиной, а это меняло дело. Успей Ласвег залезть к Дисайне в постель, Данкмар бы не колебался. Но колебалась она — и тем невольно уберегала Ласвега от беды.

Данкмар улыбнулся, прихлёбывая кофе, и отвёл глаза, чтобы не сверлить Дисайне взглядом. Сегодня он слишком назойливо любовался ею.

— А всё-таки, — допытывался Ласвег, — если бы так случилось, если бы тебе предложили стать марйанне — что бы ты ответила?

Дисайне нахмурилась.

— Не знаю, — сказала она. — Ты становишься бессмертным, но теряешь свободу. Не ты решаешь, как ты проведёшь своё бессмертие. Когда Ллири Тайаккан причисляли к марйанне, она уже нашла свой путь. Она уже была генералом армии и лучшей на своём месте. А солдат причисляют после того, как они погибнут героями. Я... Если бы я погибла в бою, я, наверно, была бы уже совсем другим человеком. И я не знаю, что бы я сказала, переродившись.

Ласвег не ждал такого ответа. Он думал услыхать хихиканье или шутку, какую-нибудь девичью глупость, но не печальные и искренние слова. Он промахнулся — и сам посерьёзнел, засопел, свесил тяжёлую голову. Данкмару подумалось, что поначалу бородатый байкер кажется похожим на льва или медведя, но через второе зрение ясно видно, что он скорей сенбернар — здоровенный, безобидный и добродушный пёс. «Сенбернар» попросил у официантки повторить виски для себя и коктейль для дамы. Теперь он был почти мрачен. Дисайне закурила очередную сигарету и вопросительно глянула на него.

Данкмар сидел по соседству с ними, чуть дальше от входа. Он пришёл раньше и занял один из лучших столиков — у широкого окна с видом на Башни Эйдоса, проспект Первооткрывателей и причудливо подсвеченный Музыкальный театр. Диванчик напротив пустовал, рядом с Данкмаром тоже было место, но никто из юнцов не решался подсесть. Они предпочитали гнездиться на головах друг у друга. Ещё одно мелкое удобство второго зрения...

— Слушай, — сказал Ласвег, буравя взглядом стакан, — я хочу тебе сказать кое-что важное.

Брови Дисайне взлетели на лоб. Она была достаточно юной, чтобы заподозрить неожиданное признание в любви, и достаточно проницательной, чтобы понять: речь о другом.

— Лас?

Он снова засопел, собрался с духом и выговорил наконец:

— Мы с мамой хотим продать дом и машины и лететь на Землю.

Дисайне разинула рот.

— Что? Вы с ума сошли?!

Бородач морщился.

— В том-то и дело, что нет.

Дисайне выпрямила спину, вытянулась как струна, и Данкмар подумал, что слышит её нежный звон.

— Лас, вообще-то это на Земле люди продают всё и летят на Эйдос, — наставительно сказала она. — Потому что сюда летит Аурелас Урса. Здесь скоро будет «Астравидья» и несколько корпусов марйанне. Не говоря уже об армии. Неужели ты не понимаешь? Безопаснее всего там, где Урса. Это любой тебе скажет.

Ласвег угрюмо повёл бородой.

— То-то на Магне было безопасно, — пробурчал он и добавил с внезапным сарказмом: — Да там и сейчас, наверное, безопасно. Только людей там больше нет.

Дисайне замотала головой.

— Что ты несёшь?

Ласвег лёг на стол грудью.

— Послушай меня, пожалуйста, — голос его понизился. — Не кричи только. Отсюда пора валить.

Данкмар напряг слух. Ему стало любопытно.

— Не собираюсь я никуда валить, — отрезала Дисайне. — Эйдос — моя родина.

— Магна тоже была родиной для кучи народу. А теперь там живут кальмары.

Дисайне шумно выдохнула.

— Нет, — твёрдо сказала она. — Урса поклялся, что такого не повторится. Магну можно было только эвакуировать. За Эйдос будут драться. И я ему верю!

— Я тоже ему верю, — ровно сказал Ласвег. — И именно поэтому отсюда надо валить как можно скорее.

— С чего бы это? — она недоумённо улыбнулась. — Теперь у нас есть оружие.

— И поэтому тоже.

— Лас, я тебя не понимаю.

— Так послушай. Дис, ты читаешь новости?

— Лас, я их верстаю!

Ласвег кивнул.

— Но не читаешь. Так вот: когда прилетят марйанне, на Эйдосе объявят тотальную мобилизацию. Всех, способных держать оружие...

— Я пойду служить, — мгновенно ответила она.

— Дура!

Дисайне оторопела.

Данкмар разглядывал Башни и слушал с нарастающим интересом.

— Что?.. — растерялась она.

— Мирных жителей обязаны эвакуировать. А солдат можно бросать в бой снова и снова, пока они не кончатся. Поэтому на Эйдосе объявят тотальную мобилизацию.

— Нет, — гневно сказала Дисайне. — Я не верю. Аурелас Урса не может так думать.

— Он перерождался восемь раз. Ему почти пятьсот лет. Откуда ты знаешь, как он может и не может думать?

— Лас...

— Это простой расчёт, — бородач потянулся к ней и попытался накрыть её пальцы своими, но Дисайне убрала руки со стола. Тогда он заговорил быстрее, со жгучей убеждённостью: — Марйанне пришлось вывозить с Магны несколько миллионов человек. Прикрывая эвакуацию, полёг целый корпус. Сейчас марйанне меньше, чем обычно. Они не обойдутся своими силами, им понадобится армия. И они призовут всех, кто может держать оружие. Дис, пожалуйста! Подумай о себе! Что ты сможешь? Тебя убьют в первом же бою, чтобы какой-нибудь жирный землянин отстроил здесь очередной растрепроклятый арколог.

— Поэтому ты сам решил податься в жирные земляне?

— Дис!

Дисайне холодновато усмехнулась. Помолчала.

— Лас, у меня расчёт ещё проще, — сказала она вдруг сочувственно. — Если человек пятьсот лет был добрым и благородным, то с чего бы это ему вдруг испортиться? Я понимаю, зачем нужна мобилизация. Но зачем марйанне защищать Эйдос, если его не будем защищать мы?

Ласвег понурился.

— Дис, пожалуйста, подумай хорошо, а? — Почти без надежды он прибавил: — Я бы хотел, чтобы ты полетела с нами. Ты... очень хорошая. Очень.

— Знаешь, давай больше не будем об этом говорить. А то поссоримся.

И по виду её, и по голосу было ясно, что они уже поссорились, и похоже, что навсегда.

Внутренний смех сотрясал Данкмара, и он прикрыл рот рукой, опасаясь расхохотаться вслух. События сплелись так, что нарочно и не придумать. Ласвег Джев, большой и сильный парень, отчаянный байкер оказался трусом и потерял девушку. Но трусость спасла его от угрозы куда более близкой и реальной, нежели пресловутые «кальмары». «Нынче славный вечер, — подумал Данкмар. — Любопытно, как пойдёт дальше».

И юнцы разразились аплодисментами.

Из подсобки вынесли высокий стул. На стул взобрался парень с гитарой. Стало почти тихо, только по углам переговаривались свистящим шёпотом. Гитарист был под мухой и на стуле сидел без уверенности. Микрофон в его руках отвратительно взвыл, зашуршал, зашипел и умолк.

— Добрая ночь всем! — басовито сказал парень. — Рад видеть. Ну чего? Мы тут собрались послушать... попеть. Чего петь-то вам?

— Про марйанне! — тотчас заорал кто-то. — Песни марйанне!

Его поддержали осиным гулом. Парень хохотнул, закрепил микрофон и взял несколько аккордов. Пальцы его метнулись по грифу. Родилась и ушла напряжённая, отрывистая мелодия. Данкмар отметил, что руки певца не дрожат: всё же тот был профессионалом.

Болтуны в темноте притихли. Откуда-то потянуло сквозняком. Язычки пламени затрепетали в алых подсвечниках. Ещё с минуту певец прилаживался к гитаре. Потом инструмент в его руках перестал задыхаться, голоса струн сплелись в ровную покачивающуюся вязь. В размеренном, плавном ритме аккомпанемента узнавался марш, которым песня была когда-то. Очень давно. Походный марш эпохи кавалерии. Вряд ли здесь кто-то знал об этом. «Или я плохо о них думаю?» — пришло в голову Данкмару, когда к гитаре присоединились флейта и барабанчик. На Земле в эпоху дымного пороха войска на марше сопровождали флейта и барабан. Аранжировка, конечно, могла оказаться случайностью...

Голос у певца был сильный, прокуренный, не слишком красивый, но достаточно мужественный для песни марйанне.

 

Если я — ветер,

Кто меня встретит?

Звёздная звонница,

Дева-орлица.

Дело ратное спорится.

Родина снится.

 

«Где ты, мой милый, суроволицый,

Иль силу сила переломила?

Улетал биться, сулил вернуться,

в бою не гнуться, врагу не сдаться.

Где же ты, милый?

 

Горюет сердце и сильно бьётся.

Вернёшься — стану петь, веселиться.

Герою слава! Обнимешь стан мой -

Сынок-орлёнок и дочь-орлица

от нас родятся».

 

Если я — ветер,

Кто меня встретит?..

 

Данкмар оглянулся. Дисайне сидела, поджав губы, со скучающим видом, и причиной тому был не Ласвег: о нём она всё поняла, простила его и уже забыла, хоть он и ёрзал напротив.

Пелась долгая песня, старая и горькая песня. Пелось о жене марйанне, ждавшей мужа с войны. Когда возвратились по домам войска и заплескалось в небе знамя победы, его не оказалось в рядах соратников. Оплакивая мужа, жена увидала, что марйанне едут к её дому. Командир встал перед ней на колени и передал последнюю просьбу её мужа. Умирая от ран, тот просил, чтобы именно она восприняла его из гроба в свою утробу. Самой желанной колыбелью было для него её чрево. И согласилась жена, но не сдержала упрёка: сливаясь телами друг с другом, как прежде, никогда уже не смогут они разделить ложе любви.

И не стоило петь эту песню пьяным.

Уже второй куплет вышел надрывным и слёзным, дальше — хуже; когда речь зашла о супружеской постели, зазвучала такая невыразимая пошлость, что Данкмар зажал уши. Юнцы были слишком пьяны, чтобы освистать приятеля. Иные из них морщились, как Дисайне, но остальные подхватили с энтузиазмом. В темноте за спиной Данкмара начали обсуждать проблемы зачатия марйанне. «Ну ладно, — донеслось до его ушей, — сейчас, допустим, из замороженной спермы, и даже своей собственной, если перерождение не первое. А тогда как?» «Тогда — товарищи помогали», — ответили любопытному, и компания разразилась неуместным хохотом.

Жидкие аплодисменты забулькали и стихли. Исполнителю поднесли рюмку. Он отложил гитару и начал рассказывать какую-то запутанную и, на вкус Данкмара, довольно скучную историю. По клубу волнами пробегал смех... Данкмар задумался, выбирая линию поведения. Иногда в «Клумбе» действительно хорошо пели, но сегодня его интересовала только Дисайне. Всё складывалось удачно. Немного изобретательности — и он добьётся своего в ближайшие дни... Данкмар достал коммуникатор и заказал в службе доставки одну огромную, с два кулака, белую розу.

В меню тем временем бился пропущенный вызов: звонили несколько минут назад. Потревожить Данкмара решил один из клиентов, сам полуночник и осведомлённый про данкмаров почти круглосуточный график. Стоило перезвонить. Разговаривать в клубе было невозможно, поэтому Данкмар вышел на улицу, оставив на диванчике свой дипломат.

 

 

Саргин Асмарен, прижимистый толстяк со скверным характером, принадлежал к тем немногим, кто действительно знал свой род до седьмого колена. Он увлекался генеалогией; происходил по прямой линии от первых поселенцев Эйдоса. Предки его были чернорабочими, комбайнёрами, фермерами, удачно продавали землю под застройку, дважды меняли веру, в зависимости от того, чей именно религиозный террор сотрясал злосчастную планету, и в итоге оставили Саргину довольно прибыльный бизнес. Обо всём этом Асмарен много и с удовольствием рассказывал бизнес-тренеру.

— Простите за поздний звонок, — начал он.

Данкмар остановился у своей авиетки. Опёрся на её глянцевито-чёрный, как жучиное надкрылье, капот.

— Я всегда на связи, — ответил он с улыбкой, надевая привычную маску деятельного оптимиста. — Включите видео?

— Нет, не надо.

Видео Саргин не любил.

— Помните, о чём мы говорили? — не преминул Данкмар.

— Помню, — он услышал, как Асмарен кривится. — Люди лучше запоминают разговоры с видео. Но вы-то...

— Я — конечно. Но другие деловые разговоры лучше вести по видеосвязи.

— Ясно, — Саргин приуныл.

Данкмар должен был сделать его бизнес ещё более прибыльным. Асмарен хорошо ему платил. Пожалуй, Данкмар стал первым в его жизни деловым партнёром, который так резко и решительно пресёк попытки на себе сэкономить. Твёрдость возымела эффект: теперь Асмарен питал к нему уважение и даже своего рода доверие. Что до его бизнеса, Данкмар видел несколько путей к достижению цели, но, кроме того, хотел немного отесать самого Саргина. Асмарен занимался главным образом посредничеством — покупал продукты у фермеров, продавал горожанам. Были фермы, которые он сдавал в аренду, был консервный завод, маслосыродельни и кое-что ещё, Данкмар с Саргином планировали развивать эти направления, но пока группа предприятий «Свежие продукты Асмарен» концентрировалась на хранении и перепродаже. «У посредника должно быть минимум два лица», — учил Данкмар. Саргин достиг подлинного мастерства, вырывая урожаи из натруженных фермерских рук. Он добивался фантастических скидок. Но он потерял несколько выгодных контрактов с супермаркетами Ньюатена только из-за своих ужасных манер.

Воспитывать Асмарена было потешно.

— О чём вы хотели поговорить?

— Я всё думал, — начал Саргин, — это насчёт последнего семинара. Ну, про внутренние резервы. У меня появились кое-какие мыслишки.

— Интересно.

— Есть мысль про новую схему премирования. Можно будет сократить фонд заработной платы...

— Саргин, — очень печально сказал Данкмар, — вы меня совершенно не поняли.

— Чего? — Асмарен испугался.

— Вам нельзя экономить на зарплатах, — с нажимом произнёс Данкмар. — Вы и так уже на них экономите. Ещё немного, и это повредит вашему имиджу. И мне очень не нравится текучка на низших должностях. Саргин, люди от вас бегут. С этим надо что-то делать.

— Что?!

— Во-первых, вернёмся к внутренним резервам. Я предлагал вам использовать творческие способности ваших сотрудников, узнать, какие у них есть идеи, узнать, наконец, что им мешает работать... Но если вас интересует, как можно на них сэкономить, то и здесь есть пути сделать это безболезненно. Вы слушаете меня?

— Да!

Данкмар усмехнулся. Откровенно говоря, он и сам предпочитал разговоры без видео. Видеоконференции — одно из азбучных правил менеджмента, но из всякого правила есть исключения. Иногда довольно трудно не хохотать над клиентом.

— У «Свежих продуктов» множество офисов. Вы используете роботов-уборщиков или нанимаете женщин из клининга?

— Роботы чертовски дорого стоят, — проворчал Саргин.

— А вы подсчитывали или вам так кажется? Клининговые фирмы тоже недёшевы.

— Я держу уборщиц в штате. Это... считайте, вековая традиция.

— Хорошо. Кто-нибудь следит за тем, сколько чистящего средства они используют?

— Нет.

— Кто-нибудь подсчитывал, сколько в офисах тратится жидкого мыла? Туалетной бумаги?

— Нет.

— Вот видите, — поучительно сказал Данкмар. — Всегда найдутся мелочи, на которые вы не обращали внимания. Учтите ещё, что люди на должностях без квалификации склонны к воровству. Наверняка уборщицы уносят порошки и гели домой. Кажется, это гроши, но сколько у вас офисов?

Саргин закряхтел в трубку, очевидно, подсчитывая, какие богатства он упустил за годы.

— Я вас понял, — наконец мрачно сказал он.

— Это лишь первое, что пришло мне в голову. Мы вместе подумаем над проблемой на следующем семинаре. Пожалуйста, напишите мне письмом, когда вы хотели бы его провести. Чем больше вариантов, тем лучше, потому что у меня плотный график.

— Д-да... конечно.

Цена семинара у одного из ведущих бизнес-тренеров Ньюатена перекрывала сумму, которую все офисы «Свежих продуктов Асмарен» могли сэкономить на уборке за десяток лет. Но Данкмар Хейдра стоил своей зарплаты и не нуждался во втором зрении, чтобы внушать эту уверенность клиентам.

— Теперь о второй вашей проблеме — текучке кадров. Я считаю, неразумно проводить тренинги для управляющих низшего звена. Они тоже часто сменяются, это слишком долго и слишком дорого.

Данкмар практически увидел, как Саргин блаженно растёкся в потёртом кресле. Господь Воинов и все ирсирры Его! Бизнес-тренер предлагает сэкономить на самом себе. Данкмару стало так смешно, что он зажмурился и закашлялся.

— Я считаю, что оптимальным было бы поработать с топ-менеджерами, — произнёс он, когда вновь смог взять подобающий тон. — Вам стоит нанять человека специально для обучения управляющих. Поверьте, выгода в итоге будет больше.

— А... кхм. Кхм, — мялся Асмарен, — а что вы имеете в виду?

— Стрессовый фактор, — строго пояснил Данкмар. — Необходимо грамотно дозировать стресс. Естественно, люди бегут от низких зарплат и грубых управляющих. Задача хорошего управляющего — понизить их самооценку.

— Чего? — изумился Саргин.

Пожалуй, слово такое он прежде слыхивал, но вряд ли думал о его значении.

— Рабочие должны понимать, что лучшего они не заслуживают, — подчеркнул Данкмар. — Что работа в «Свежих продуктах Асмарен» — это подарок судьбы, и без вас они бы сгнили под забором. Есть простые и абсолютно законные способы добиться этого.

— Например? — жадно спросил Саргин.

— До семинара подумайте о том, что я вам рассказал. Сейчас я только обозначил направления. Большего по телефону сделать нельзя. Жду от вас письма.

Он прервал связь, выдохнул, провёл по лицу ладонью и долго смеялся вслух. Потом выпрямился и пригладил волосы.

Дул свежий ветер. Центр столицы, подсвеченный с расточительной яркостью, затмевал звёзды. К западу, надвое рассекая огненную змею набережной, высилась громада арколога. Данкмару вспомнилось, какой ажиотаж кипел в начале строительства. Часть активной общественности бушевала во гневе и проклинала святотатцев, разрушавших исторический облик столицы. Другая часть столь же бурно приветствовала обновление Ньюатена. Обещали, что арколог станет новым архитектурным акцентом и будет царить над городом. Он и впрямь стал акцентом, но — тёмным. Слишком громоздкий, мрачный даже солнечным днём, мгновенно окутавшийся сонмом кровожадных городских легенд, арколог чертовски нравился Данкмару. Но с Башнями Эйдоса он, конечно, не соперничал.

Они сверкали над восточной частью горизонта: гостиница «Эйдос», башня Бюро Внешних Направлений и башня Генштаба. Последняя завершала композицию — самая высокая, самая яркая, со шпилем, увенчанным колоссальной фигурой крылатого ирсирры. По ночам башню Генштаба окружало ослепительное сияние. Могучие снопы света исходили от неё. Они напоминали застывший фейерверк или бесконечный взрыв. Тауриль, Военачальник Господа, возвышался там над торжеством неугасимого дня, устремлялся ввысь от блистающей бесплотной земли, грозил мечом подбрюшью свирепых созвездий. Во времена мицаритского террора ирсирру демонтировали и водрузили на его место двойную звезду, но она продержалась всего восемь лет и рухнула во время тайфуна, воодушевив тем самым всех праведных вигилиан... «Истинность веры в конечном итоге доказывается грамотным инженерным расчётом», — подумал Данкмар и снова засмеялся.

Уже несколько минут рядом с его машиной ожидал робот-курьер из цветочного магазина. Данкмар приложил карточку к его протянутой лапке и взял белую розу из распахнувшегося контейнера.

 

 

В «Клумбе» снова пели, не лучше, чем прежде. Десяток пьяных голосов подвывал певцу, теряя ритм и мелодию. Дисайне сидела, курила и размышляла. Она понимала, что с Ласом у неё всё закончилось, но он ничем её не обидел и она хотела расстаться как можно мягче. Данкмар остановился над ними, с удовольствием приняв враждебный взгляд Ласвега. Дисайне подняла нежное лицо.

— Я ваш сосед по столику, — улыбнулся Данкмар. — Так получилось, что я подслушал часть вашего разговора. Вышло нечаянно, и я прошу прощения. Это вам, Дисайне.

Она заморгала и открыла рот. Он знал, что она любит белые розы. Как и ночные полёты над городом, море, храбрецов и романтиков.

— Красная роза, — церемонно проговорил Данкмар, — означает флирт. Белая — это знак восхищения сильной и отважной женщиной.

Дисайне порозовела. Картина была чарующая. Данкмар склонил голову к плечу. Он предвкушал завоевание и победу, немного преждевременно, но от того ещё более сладко. Ласвег чувствовал себя мебелью — это забавляло. Данкмар отечески сощурился, снова извинился и вернулся к своему столику. Место по-прежнему пустовало, дипломат лежал нетронутым. Зная, что Дисайне украдкой бросает на него любопытные взгляды, Данкмар напустил на себя сосредоточенный вид и уткнулся в коммуникатор.

Он быстро нашёл адрес Дисайне по координатам с сайта онлайн-газеты и написал ей в почту: «Меня зовут Данкмар. Можно увидеться с вами? Завтра вечером, на набережной. P.S. Да, это попытка флирта».

Затушив сигарету, Дисайне встала и намотала на шею шарф.

— Лас, я поеду домой. Тут все перепились, ничего интересного.

— Я тебя подвезу!

— Ну, если хочешь...

Они вышли, столкнувшись с кем-то в дверях. Пока Ласвег чертыхался, Дисайне обернулась. В её взгляде светился интерес. Данкмар сдержал желание подмигнуть: это было бы безвкусно. Он попрощался кивком. Скоро за окном взревела, поднимаясь, машина Ласвега. Данкмар угадал верно: бородачу принадлежала самая разукрашенная из седловых авиеток, чрезмерно тюнингованная и от носа до сопел покрытая аэрографией. Мощная, дорогая и бесполезная игрушка для больших мальчиков. Дисайне уселась позади байкера, привычно и крепко взялась за его бока. Данкмару вспомнилось, что в тёплое время такие, как Ласвег, любят носить майки с надписью на спине: «Если ты это видишь, значит, моя тёлка свалилась». Что же, «тёлка» и впрямь свалилась в чужие объятия... Данкмар улыбнулся и забыл о своей любовнице. Он уже знал, что через двадцать минут, когда Ласвег довезёт её к дому, она отправит в ответ на письмо краткое «Да».

На сегодняшнюю ночь у него были другие планы. Более возбуждающие.

 

 

Идея явилась нежданно. С розой в руке Данкмар открывал двери клуба, возвращался из свежести ночи в прокуренный шум — и замер на миг. Он осознал выбор.

До того певец не привлекал его особенного внимания. Он не был бездарен, хотя быстро растрачивал невеликий талант в попойках и лени. Он не делал и не желал зла, а низкий вкус и отсутствие жизненных целей встречаются слишком часто, чтобы заинтересоваться лишь ими.

Но было кое-что ещё.

Малозначимые, но губительные детали.

...Данкмар убрал коммуникатор и достал из нагрудного кармана магический маятник. Эту милую игрушку он не прятал от чужих глаз. Время от времени всякий задумывается, не подкинуть ли ему монетку. Маятник — просто чуть более изысканная замена... Он изображал голову демона, вырастающую из языка пламени. Цепочка начиналась в перекрестье рогов и заканчивалась массивным кольцом. Демон разевал пасть и грозно сужал пустые глазницы. Данкмар купил его в эзотерическом магазине. Ему понравилось литьё.

Он продел палец в кольцо, протянул руку и вынудил демона закачаться над столешницей. Маятник начал покручиваться в разные стороны. «Да или нет?» — спросил Данкмар. Вращение вправо означало «да», влево — «нет».

Обычно он выбирал мелких жуликов, мошенников, всевозможных целителей и гадателей; кроме прочего, так он минимизировал риски. Когда-то он подумывал заняться венчурным инвестированием, но отказался из-за высоких рисков, — а здесь опасность была куда серьёзней, и много больше ставилось на кон. Существовали чёткие правила, и он не знал их до конца. Ошибка могла дорого ему стоить. Поэтому Данкмар стремился как можно точнее повторять проверенные решения. Крайне редко он определял избранника с первого взгляда. Выбору предшествовал долгий анализ, колебания, изыскания, раздумья. Данкмар изучал обстоятельства, пытался как умел составить психологический портрет. Порой эта тонкая и сложная задача увлекала его, порой его раздражало, что всё приходится делать самому. Здесь аутсорсинг был немыслим. Кое-какую необходимую информацию давало лишь второе зрение. Требовалось учитывать бесчисленное множество факторов, в том числе субъективных, эмоциональных, и это только на этапе подготовки. Этап же реализации нёс с собой безо всяких иносказаний смертельный риск.

Но и выигрыш обещал грандиозный.

Данкмар хорошо понимал, ради чего трудится. Он никогда не работал за туманные перспективы и обещания. Он знал цену всему и предпочитал надёжные активы. Развивая проект, он получал пусть неликвидную, но исключительно высокую и полезную для него лично короткую выгоду, и в то же время инвестировал в будущее. Ни один легальный, да и нелегальный бизнес не предоставлял подобных возможностей.

Данкмар любил свой проект.

Проект дарил ему всё, что ему нравилось в жизни: свободу и власть, обладание тайнами и огромные прибыли, увлечённость и энергию и, что ещё приятней — сознание, что он растёт как личность и утверждает себя в мире. Данкмар нечасто и самому себе признавался в подобных романтических мотивациях, но они были, и они его вели.

Демон медленно вращался по часовой стрелке. «Я не сомневался», — хмыкнул Данкмар и убрал маятник. Он попросил у официантки бутылку минеральной воды, лучшей, какая найдётся, и впервые по-настоящему пригляделся к певцу.

Всё было понятно и просто.

Парень Данкмара раздражал.

И не только его: Данкмар с удовольствием отметил это. Он раздражал прелестницу Дисайне. Многие юнцы в «Клумбе» болтали вслух, чтобы не слушать приятеля. Ему определённо не стоило завывать «Если я ветер» в своей гнусной манере, и вдвойне не стоило заводить «Струны любви» под аккомпанемент здешнего разгуляй-хора.

 

О, серебряные струны любви, медный колокол долга!

Не рыдай, любимая, не зови. Знаешь, ждать меня долго...

 

В промежутках между «хитами» юноше щедро наливали. Он уже забывал слова. Окажись здесь, против ожидания, настоящий марйанне, его бы одолел хохот. Бессмертные воины относились к себе самим с неистощимым юмором. «Но я серьёзен, — подумал Данкмар; углы его губ тянулись в стороны. — Смертельно серьёзен».

Он ощутил утончённое волнение, словно укол электричества. Волосы приподнялись. «Восхитительно, — думал он, лелея разгорающийся азарт. Дыхание учащалось. Данкмар сладко закусил губу. — Именно то, что нужно». Прямая и грубая эмоциональная реакция становилась решающим аргументом, тем субъективным фактором, который сначала едва не погубил Ласвега Джева, а потом спас его. Только собственное равнодушие вынуждало Данкмара так тщательно анализировать биографии и повадки избранников. Эмоции всё упрощали. Эмоции, зыбкая и неуловимая материя, были неоспоримыми доводами.

Данкмар обратился к второму зрению и узнал, что певца зовут Тони Клаас, что концерт подходит к концу, так как Тони побаивается свалиться со стула и разбить гитару, что он живёт в двадцати минутах ходьбы от клуба, но понимает, что вусмерть упился, и планирует вызвать роботакси. Данкмар слегка надавил на него и вычистил эту идею из одурманенных мозгов Клааса, заменив её на решимость пройтись и проветриться.

Начальный этап операции завершился. Данкмар включил ресторанный сканер на стойке для салфеток, тронул несколько клавиш на голографической клавиатуре, добавляя к счёту сумму чаевых, приложил карточку и подтвердил оплату. Выйдя из клуба, он сел в машину и расслабился, откинувшись на подголовник. Дверцу захлопывать не стал и глубоко, полной грудью вдохнул ночной воздух, наполненный ароматами близкого моря и далёких береговых лесов. В чёрном небе на фоне колоссальной туманности Гнев Божий торжественно сияли Башни.

Было около часу пополуночи. Предстоял второй этап операции.

Времени оставалось как раз столько, сколько нужно.

 

 

Само по себе второе зрение почти ничего не стоило, но трюки, которые оно позволяло проделывать, имели каждый свою цену, тем большую, чем заметнее был эффект. Данкмар спокойно принимал это: в его мире вообще всё имело определённую цену. Он давно научился здоровой экономии.

Он открыл на коммуникаторе карту района. Настал час готовить пространство и думать о безопасности. Данкмар подключил вторую карту. Та отобразила сеть уличных камер наблюдения. Эту карту хакеры регулярно крали из полицейских банков данных и продавали обновления желающим; полицейские смирились с неизбежным и ограничивались тем, что время от времени меняли расположение камер. Подъезд, ведущий в квартиру Тони, находился в узком прямом переулке. Камеры стояли в обоих его концах и обеспечивали отличную видимость. Их было всего две. Данкмар покусал губу. Он предпочитал на каждый случай иметь запасной план действий, а лучше несколько. Так и сейчас: он мог отключить камеры с помощью второго зрения, но это требовало большого напряжения сил и истощало уникальный ресурс. Был способ проще — использовать вирус, внедрённый в городскую систему слежения. Работала программа аккуратно, при её активации выбранные камеры начинали переписывать один и тот же кадр. Для пустой ночной улицы способ годился, тем более, что времени требовалось немного. Но... «Небезопасно», — думал Данкмар. Хороший следователь распутает дело. Человек пропал без вести, вышел из одной области записи и не появился в другой: умный аналитик догадается проверить железо, обнаружит запрос от вируса и сможет вычислить устройство, с которого пришёл сигнал. Данкмар знал, что надёжно зашифровать его невозможно: никакие технологии кодирования не устоят, если следователь обратится за помощью к госбезопасности. Разумеется, всё это произойдёт лишь в том случае, если дело попадёт к выдающемуся специалисту, если ему в голову придёт череда верных догадок и если госбезопасность не отклонит запроса. Вероятность мала, но лучше не рисковать.

Тем более, что свой ресурс Данкмар очень скоро восполнит.

Решившись, он закрыл глаза и положил руки на колени. Привычно заныли виски. Дрогнули пальцы. Район предстал перед ним, как трёхмерная модель. Но модель жила: вдоль проспектов и над крышами скользили редкие авиетки, горели фонари в проулках, работали круглосуточные магазины. В огромных домах тысячи людей спали, работали в Сети, смотрели кино, занимались любовью. Хватило бы толики внимания, чтобы каждая квартира, каждая жизнь предстала как на ладони, и Данкмар, сосредотачиваясь, пренебрегал ими. Незримый и неслышимый, он стремительно нёсся по улицам на высоте полёта машин, всё замечая и тут же забывая неважное. Ему повезло: нужный переулок пустовал и обещал пустовать ещё пару часов. Издалека доносились свист и крепкая ругань, но привычные ко всему жители не тревожились, и даже дети не просыпались. Данкмар посмотрел в сторону: на соседней улице толпа ревностных вигилиан шла бить толпу столь же ревностных мицаритов. Он на мгновение остановил взгляд. Крепкие парни вооружились стальными прутами и бейсбольными битами. Угрюмо выпирали тяжёлые челюсти, майки натягивались на мощных плечах. Вигилиане стаскивали с шей копья — крупные и тяжёлые, на заказ литые из стали, остро заточенные, на прочных цепях. В равной мере это были опознавательные знаки истинной веры, кистени и короткие боевые ножи. Данкмар восхитился эффективностью решения. Полицейский может отобрать оружие, но кто осмелится отобрать у доброго вигилианина его святое копьё? Впрочем, получить в висок мицаритской двойной звездой не менее вредно для здоровья, чем обнаружить в животе копьё Господне...

Сегодня Данкмару сопутствовала удача. По нынешним временам редко, но случалось, что верующие расходились мирно. Здесь об этом можно было не беспокоиться: слишком многочисленные, слишком возбуждённые, парни уверенно собирались в драку. Это значило, что полиция получит много раненых, а то и убитых. Исчезновение Тони Клааса вполне могут записать на счёт последователей двойной звезды.

Данкмар кивнул сам себе и сосредоточился на камерах.

Любое техническое устройство могло выйти из строя, тем более — стандартная уличная камера. Хрупкие, они легко портились и сами по себе. Ломать их было не сложно, но болезненно. Когда сгорела первая камера, Данкмар дёрнулся и судорожно втянул воздух сквозь зубы. Оголённые провода словно коснулись его ладоней. Ожог пульсировал несколько секунд. Несмотря на его иллюзорность, Данкмар подождал, пока пройдёт боль, прежде чем приниматься за вторую камеру. С ней оказалось проще: она и сама обещала перегореть в ближайшие недели. Несуществующие искры, лёгкий удар тока — и всё. «Готово», — сказал он себе, открыв глаза и переводя дыхание. Потёр ладони одна о другую, повременил немного. Пару минут Данкмар ощущал себя отделённым от тела. Оно казалось марионеткой — огромной, тяжёлой и непослушной. Впрочем, диссонанс быстро сходил на нет.

Он чувствовал, как Тони Клаас собирается выйти на улицу. Данкмару не хотелось, чтобы Тони видел его здесь, поэтому он захлопнул дверцу авиетки и завёл машину.

Шприц-пистолет с мощным снотворным он добыл в Ньюатене легко и анонимно. Тут годилось и простое решение. Перед лобовым стеклом авиетки замелькали здания, которые Данкмар уже видел иным образом, и губы его тронула улыбка. Подлетая к месту, машина развернулась хвостом к блистающим Башням Эйдоса. На горизонте Данкмар различил гороподобный арколог. Он облизал губы и стал повторять дыхательные упражнения, чтобы успокоить нервы и сердце.

Охота началась.

 

 

Данкмар посадил авиетку в начале переулка, аккуратно припарковав её в бесплатной ячейке. Над ним бледно светилась череда фонарей. Близился самый глубокий и глухой ночной час. Данкмар чувствовал, как в домах вокруг спят люди. Их тихое ровное дыхание умиротворяло его. Заглянув чуть дальше, он увидел бы яростную драку молодёжных банд, но он не заглядывал.

Он откинул пассажирское сиденье и отпер спрятанный под ним маленький сейф. На эти модели авиеток сейфы монтировались прямо на заводе. Владельцы дорогих и престижных машин могли без опасений возить с собой ценности. Порой Данкмара беспокоило то, что он действительно возит с собой ценности, но это было естественное беспокойство. В сейфе лежали шприц-пистолет, набор ампул к нему, настоящий пистолет, патроны — и кортик.

Пожалуй, кортик не стоило брать с собой... Данкмар не мог с ним расстаться. Это сокровище встало ему очень дорого, но для него оно не имело цены. Кортик увеличивал выход полезного ресурса на целые порядки. Кортик фокусировал второе зрение и позволял воздействия, которые без него стоили бы на порядки дороже. Наконец, кортик был ключом, паролем, опознавательным знаком, доказательством умений и сил.

Настоящий кортик марйанне. Священное оружие бессмертных воинов, с единственным уточнением: там, где надпись на гарде изначально гласила «С нами Бог», теперь значилось «С нами Боги».

С наслаждением и трепетом Данкмар взял его в руки. Побаюкав кортик на раскрытых ладонях, он бережно извлёк его из ножен и вгляделся в узор на матовом лезвии. В машине было темно, сумерки скрадывали великолепие оружия. Данкмар сжал пальцы на рукояти и медленно поднял кортик острием вверх. Тот ощущался продолжением руки. Данкмару казалось, что он впитывает горячую пульсацию заключённых в кортике сил. Нет, никаких чародейных сил в оружии марйанне не содержалось, он сознавал, что это иллюзия — но она не оставляла его.

Только пароль. Только превосходный клинок.

Он вернул кортик в ножны и положил его на место. Сегодня он сможет пустить его в ход. Ждать недолго. Он чуял приближение избранника. Минут через десять Тони Клаас сворачивал в свой переулок и пришло время проверить шприц.

Данкмар закончил подготовку тем, что открыл дверцу машины. Щелчок замка мог привлечь внимание Тони. Пусть это не играло никакой роли, Данкмару нравилось оставаться незамеченным до последнего мига.

Напряжение росло. Бороться с ним уже не хотелось. Сладкий азарт обострял чувства. Данкмар обратился ко второму зрению до того, как оно стало необходимым, и долго следил за тем, как пьяный Тони, шатаясь, плетётся по ночной улице. Тот упорно одолевал тошноту и думал лишь о том, чтобы не разбить гитару. Улыбка вновь скользнула по губам Данкмара. Он мог бы сравнить себя со львом, ждущим антилопу у водопоя, но он был скорей биржевой игрок и наблюдал за тем, как растут котировки его акций. «Нет, — поправился Данкмар, — я инвестирую в реальный сектор». Теперь он улыбался во весь рот.

Тони завернул за угол.

Данкмар подождал, пока он пройдёт мимо, бесшумно выскользнул из машины и выстрелил ему в шею сзади. Шприц вонзился рядом с грифом гитары в кофре. Тони судорожно вдохнул, выговорил тихое «ой» и остановился. Пара секунд — и ноги его подкосились. Данкмар перехватил его поперёк туловища и втащил на заднее сиденье. Гитара мстительно попыталась ткнуть его в зубы. Данкмар стащил с Тони кофр и положил на пол, захлопнул дверцы и поднял авиетку в воздух.

Сердце бешено колотилось.

Всё.

«Так много волнений и такой краткий миг действия», — философски сказал себе Данкмар, закладывая вираж над крышами. Оставалось добраться на базу и там уже окончательно реализовать выбор.

 

 

Рабочую площадку Данкмар обустроил на одном из подземных этажей арколога. Места удачней нельзя было отыскать не то что в Ньюатене, а на всём Эйдосе.

На этаже планировалась стоянка. Огромное помещение рассекали грубые бетонные колоннады, мрак стоял как на дне океанской впадины. Данкмар обзавёлся несколькими мобильными прожекторами, но почти не включал их — ограничивался фарами авиетки и походным фонариком. Ему нравилась здешняя могильная тьма.

Арколог, строившийся так помпезно, стал гиблой дырой. Данкмар совершенно точно знал, что проект принадлежал местной компании безо всякого участия капиталов с Земли, но жители Ньюатена твёрдо верили, что построили мерзкую гору земляне. Владельцы негласно поддерживали этот слух. Потеряв на строительстве огромные деньги, они хотели сохранить хотя бы имидж.

По замыслу, один арколог заменял несколько спальных районов. Данкмар видел дизайн-проекты этажей. В мечтах разработчиков они выглядели как вип-терминал космопорта или элитный торговый центр. Обширные пространства, полные света, с декоративными бассейнами, фонтанами, зимними садами, бессчётными магазинчиками и кафе; медицинские центры и фитнесс-клубы, детские сады и школы, кинотеатры и танцзалы; роскошные апартаменты в пентхаусах, уютные скромные квартирки для тех, кто попроще, и в пределах досягаемости всё, необходимое для жизни.

Замкнутый муравейник, смахивающий на тюрьму со всеми удобствами.

Сначала продажа жилья и торговых площадей просто шла туго, потому что цены заявили вдвое выше средних по рынку. Потом выяснилось, что при строительстве крепко сэкономили и в гигантском улье катастрофа с вентиляцией. Поток покупателей мгновенно иссяк. Те, кто поверил рекламе и поторопился, не знали, как сбыть стремительно дешевеющие метры. Компания-владелец, оказавшись на грани банкротства, не нашла средств вывезти строительный мусор. Арколог окружала огромная промышленная пустыня. Там жили бездомные. Данкмар водил знакомство с несколькими: они в один голос заявляли, что в сам арколог ходить боятся — уж больно там нехорошо, особенно под землёй. Даже лютыми зимами бродяги предпочитали греться возле костров, разведённых у подножия полукилометровой громады.

Несколько лет арколог просто разрушался, пустуя. Потом владельцы ценой огромных взяток продвинули в мэрии новую идею, и теперь квартиры в аркологе медленно выкупались по социальной программе. Футуристическая конструкция превращалась в огромную трущобу. Пентхаусы дробили на клетушки студенческих общежитий. Бездомные со свалки клялись, что на заселённых этажах под ногами хрустят использованные шприцы, а журналистам платят за молчание о трупах, которые там находят. Впрочем, в последние месяцы у владельцев появилась новая надежда. После заявлений Ауреласа Урсы на Земле началась истерия, перепуганные земляне рванулись на Эйдос и хватали любую недвижимость за любую цену. Был шанс продать им даже территории арколога. Коренные эйдеты полагали, что это с одной стороны хорошо, потому что всё же лучше земляне, чем то отребье, которое в аркологе селилось, а с другой плохо, потому что наглые земляне всех раздражали.

Данкмара не радовала перспектива потерять рабочую площадку. Сейчас арколог был тихим и уединенным местом. Сюда редко заглядывали даже любопытные сорвиголовы, а стражи порядка не появлялись вовсе. Охранные системы частью украли во время строительства, частью демонтировали и продали, а оставшиеся — выключили. Но шумиха шумихой, а покупатели всё не появлялись. Изучив рынок, Данкмар решил, что может не беспокоиться ещё несколько лет.

...Подлётные ворота круглый год стояли распахнутыми, их петли проржавели насквозь. Изнутри глянула густая темень, чёрная даже в ночи. Данкмар включил фары, сканер и автоматического водителя. Он собирался найти свой респиратор, потому что вонь внизу сшибала с ног.

Его искренне забавляло то, насколько близки к истине были городские легенды. В аркологе действительно творились пугающие вещи, и даже вправду с налётом мистики. Иной раз Данкмара одолевало любопытство: что случится, если площадку найдут? Любители индустриального туризма, конечно, побродят по ней кругами и уйдут счастливые — а полиция? Строительные эксперты? Заподозрят ли что-то, начнут ли расследование? Или спишут всё на тех же индустриальных туристов и их причуды? «Ещё лет пять или десять, — подумал он, следя за работой автоводителя, — и я это узнаю. Кому-нибудь арколог продадут. Если, конечно, Аурелас Урса сдержит слово и нам не придётся бежать на Землю». У Данкмара были счета в банках Земли — в Конфедеративных Штатах Америки, в России и в Тауантинсуйу. Но он не хотел эмигрировать. Он родился на Эйдосе и здесь собирался остаться навечно. Эмиграция означала, что проект придётся начинать с нуля и в крайне невыгодных условиях.

Он натягивал респиратор, когда автоматика отсигналила, что машина вошла на стоянку. Взявшись за руль, Данкмар провёл авиетку чуть дальше знакомым путём и посадил так, чтобы свет фар падал на вычерченный на полу глиф. «Очаровательно, — думал он, — протонаука несёт в себе столько чуши. Древние египтяне лечились мочой крокодила и порошком из когтей борзой собаки. Демонологи утверждали, что крайне важно в точности рисовать их магические круги и произносить заклинания. А ведь это чистая декоративность, что одно, что другое».

В подсобном помещении уже почти сутки ждал его первый избранник.

Смертельно напуганный, надышавшийся подвальной вонью, связанный слишком туго и в неудобной позе, он так обессилел, что не пошевелился, когда Данкмар отпер дверь. Данкмар посветил ему в глаза фонариком и избранник жалобно замычал. Он болезненно щурился, отвыкнув от света. Данкмар оглядел его и удостоверился, что избранник успел обмочиться и наложить в штаны. Маньяк, вероятно, изобрёл бы и большие изуверства, но, во-первых, так избранник рисковал не дожить до осуществления выбора, а во-вторых, Данкмар не был маньяком и пытками брезговал.

Он полагал, что сутки ожидания в полной неизвестности, в страхе, боли и унижении должны понравиться безликим.

Данкмар шагнул вперёд и сорвал липкую ленту со рта избранника. Тот застонал.

— Вы... вы-ы-ы... — он жевал распухший язык, пока Данкмар точно мешок тащил его наружу, — слушайте, у меня есть деньги. Я продам квартиру. Я вам дам денег, много. Слушайте...

— Деньги? — переспросил Данкмар, бросая его поверх глифа. — Я люблю деньги.

— А... да...

— Деньги должны работать. Это наиболее ликвидный актив. — Респиратор искажал его голос. — Но есть и другие типы активов. О них не стоит забывать.

— Слушайте...

Данкмар вернулся к машине и достал из сейфа кортик. Взяв его в руки, он испытал томительное, почти сексуальное удовольствие. В момент реализации выбора ощущения напоминали оргазм, но были дольше и утончённей.

— Пожалуйста, отпустите меня, — тихо, словно виноватый ребёнок просил избранник.

— Вы, друг мой, — сказал Данкмар, кладя кортик на водительское сиденье, — ценный актив. И я намерен заставить вас работать.

— Чего? — пугливо выговорил тот.

И вдруг завопил, точно свинья под ножом, увидев, как Данкмар вытаскивает из машины второго избранника. Забился, пытаясь вывернуться из пут, начал кататься по глифу, рыдая и божась. Несколько секунд Данкмар не без иронии наблюдал, как избранник впустую тратит остатки сил и кормит безликих отборным отчаянием, потом вернулся к Тони Клаасу и неторопливо, тщательно связал ему руки и ноги. Снотворное должно было действовать ещё несколько часов, но Данкмар предпочитал перестраховаться.

Он подтащил Тони к глифу. Его собрат по несчастью корчился там как перерубленный червяк, пытаясь отползти подальше от Данкмара. Он заливался слезами. «Удивительно жалкое поведение для инструктора по ножевому бою», — заметил себе Данкмар.

Этого избранника звали Оллен Катара и был он безобидным вруном. Данкмар вышел на него случайно: остановившись у любимого чайного магазинчика, он увидел трафаретную надпись на дорожном покрытии — «ножевой бой марйанне» и телефон. Дешёвая реклама полуподпольного зала. Тогда Данкмару подумалось, что в боевых искусствах бессмертных нет ничего сверхъестественного, никаких тайных приёмов. Секрет их эффективности сводится к тому, что марйанне начинает тренировать своё тело ещё до рождения и использует ресурсы, над которыми у обычного человека нет власти: ресурсы неотении. Формирующееся детское тело пластичнее, чем тело взрослого, и эту разницу невозможно компенсировать в старшем возрасте. Рекламодатель, несомненно, лгал. И Данкмар позвонил ему, а потом наведался в зал вечером, дождавшись, пока закончит тренировку последняя группа.

Там и тогда Катара выглядел суровым, сдержанным, уверенным в себе. Данкмар сначала решил, что справиться с ним будет непросто, придётся использовать второе зрение. Но бедный инструктор оказался то ли ещё большим вруном, чем полагал Данкмар, то ли худшей разновидностью спортсмена. Он ничего не подозревал до последнего мига, не сопротивлялся и стал лёгкой добычей. «Чему же ты учил?» — вслух поинтересовался Данкмар, загружая его в машину.

Такими были они все. Мошенники. Вандалы. Вымогатели, угонщики, мелкие воришки. Невинные жертвы не нравились безликим, но и преступник, достойный казни, не пришёлся бы им по вкусу. Выбор не мог быть справедливой карой, но и случайностью не должен был оказаться. Суть заключалась в несоразмерности воздаяния. Именно её безликие ценили выше всего. Оллен Катара обманывал учеников, Тони Клаас раздражал слушателей: один заслуживал штрафа, другой — насмешек.

Данкмар переступил через мирно спящего Тони и парой пинков вернул Оллена на место. Тот перестал даже биться, теперь лишь плакал и выл.

— Видите ли, — проговорил Данкмар успокаивающим тоном, — я — инвестор. Все разумные люди стремятся обеспечить себе сносную жизнь на склоне лет. А я инвестирую ещё и в посмертие. Это как пенсионные вложения.

Оллен умолк. Он лежал на спине и слушал, глупо хлопая глазами. Из уголков глаз к ушам катились крупные слёзы.

— Нам, обычным людям, не приходится рассчитывать на причисление к касте марйанне, — продолжал Данкмар, возвращаясь к машине за кортиком. — Мы не переродимся в новых телах. Но разве вы не задумывались о том, что ждёт нас после смерти? Неизвестность. Кому же такое понравится? Мне не понравилось. Я всегда считал, что уважающий себя профессионал не станет мириться с невыгодными условиями. Смею утверждать, что я неплохой специалист в своей области. Я изучил рынок и нашёл подходящую альтернативу.

Оллен открыл рот, но не издал ни звука.

— К сожалению, безликим древним чуждо понятие кредита, — добавил Данкмар задумчиво. — Но они готовы принимать выплаты в рассрочку. И, кроме того, предоставляют клиентам интересные преференции.

Он перехватил кортик поудобней и с размаху пробил им горло Оллена Катары.

 

 

К осуществлению своего первого выбора Данкмар готовился добрых полгода. Он осознанно преодолевал возбуждение и жажду деятельности, нарочито делал перерывы, чтобы позже взглянуть на план со стороны и трезво оценить его. Разумеется, он в деталях обдумал, как собирать кровь и утилизировать тела и вещи. Даже дал скидку одному из клиентов, нефтехимику, чтобы спокойно, с помощью профессионала вникнуть в детали и выбрать лучший растворитель. Последним этапом подготовки был тест в боевых условиях, для которого Данкмар отловил бродячего пса. Абсорбционные маты и ванна с растворителем показали себя отлично.

Но подлинный выбор преподнёс ему приятный сюрприз. Крови не было. Данкмар понятия не имел, куда и в силу каких химических реакций выпаривается влага из тел избранников, но результат его более чем устраивал.

Инструктор по ножевому бою умирал медленно. Он успел понять, что убит, успел испугаться с новой силой и обновить фекалии в своих брюках. Содрогаясь на глифе, он пытался вдохнуть и дико вращал глазами. Из разреза в его шее не выступило даже капли сукровицы, напротив, плоть вокруг лезвия подсыхала, темнела и всё более напоминала плоть древней мумии. Рядом с Олленом Катарой всё так же уютно посапывал Тони Клаас. Некоторое время Данкмар наблюдал за ними. Грудную клетку его распирали восхитительные чувства — восторг, полёт, неизъяснимая полнота бытия... Приходилось бороться с ошеломляющей волной радости, чтобы держать себя в руках. Данкмар знал, что свободно может отдаться упоению, никакой опасности в этом нет. Но главным удовольствием в его жизни было всё-таки ощущение полного контроля над происходящим, и его он не променял бы ни на одно другое.

Не без сожаления он ослабил ремень на затылке и спустил респиратор на грудь. В ноздри ударил чудовищный запах. Дышать стало трудно. И как только Катара прожил здесь целые сутки? Живучее же создание — человек... Данкмар плотно зажмурился и помотал головой, пытаясь отрешиться и не чувствовать вони. Потом опустился на одно колено. Протянув руку и коснувшись пальцами яблока на черене клинка, он произнёс:

— Обращаюсь к безликим древним, вечно ждущим по ту сторону преграды. Принимайте.

Говорить нужно было ясно и чётко — и всё. Фразу можно было сократить и радикальней, но Данкмар в подобные минуты испытывал потребность сказать что-то внушительное.

Избранник высыхал на глазах. Ещё живой, он уже выглядел так, словно пролежал тысячу лет в песках какой-то пустыни. Вновь натянув респиратор и с облегчением переведя дух, Данкмар вытащил кортик из подвяленной плоти Оллена и метко швырнул его в горло Тони.

В этот момент в авиетке зазвонил телефон.

Брови Данкмара взлетели на лоб. Он узнал мелодию: звонил Карвель Эвела. «В такой час?» — изумился Данкмар. Эвела занимался бизнесом в Сети, был интернет-аддиктом и ночами, конечно, не спал — но после полуночи он принципиально и не работал. Карвеля Данкмар в некотором смысле любил: человек тот был очаровательный и клиент идеальный. Вдохновенный, с изысканными манерами и плохими зубами, Эвела неизменно приводил его в благостно-смешливое расположение духа. В личном общении он, правда, был вовсе не так приятен — бедняга чем-то хворал и от него всегда скверно пахло. Но он был щедрым, понятливым и послушным, и Данкмар в ответ вкладывался в его бизнес по-настоящему. Когда Карвель на последнем собрании топ-менеджмента во всеуслышание признал, что именно консультанту обязан удвоением годовой прибыли, Данкмар растаял.

Он всегда был рад слышать Эвелу, без преувеличений. Даже сейчас.

Поэтому он сел в машину, захлопнул дверцу и снял респиратор. Внутрь нанесло подвальной вони, в салоне попахивало, автоматика включила воздушные фильтры. Данкмар поморщился. Прежде чем принять вызов, он выключил фары. Запроси Карвель видео, камера покажет ему только салон авиетки и тьму за его стёклами.

— Доброй ночи, Карвель.

— Прошу меня простить! — донеслось сквозь помехи. Арколог стоял вдали от наземных ретрансляторов, его огромная туша глушила сигналы со спутников. — Я только что прилетел из Бланки, там сейчас день.

Данкмар улыбнулся. Бланка Эйснер, второй по величине город Эйдоса, находилась на другом континенте. Консультант точно знал, зачем летал туда Эвела, и приготовился услышать хорошие новости. Но Эвела умудрился удивить его.

— Я решил не ждать! — прокричал он в трубку. — Новости ждут, конечно, но я решил сделать вам предложение.

— Боже всемогущий, — сказал Данкмар, округлив глаза, — даже так? — и рассмеялся.

Карвель запнулся, осознал, насколько двусмысленно выстроил фразу, и присоединился к нему. Отсмеявшись, он сказал:

— Хорошо, начну сначала. Помните, мы с вами обсуждали, которую из трёх компаний брать?

— Вы про гейм-девелоперов? Да, помню.

— Я купил все три, — сообщил Эвела, — намерен слить их в одну и взять не меньше двадцати процентов рынка. Максимум лет через пять.

— Вы безумец, — с удовольствием заметил Данкмар.

Сам он так бы не поступил: он намного осторожнее подходил к кадровому вопросу, считая, что найм нужно строго контролировать и ни в коем случае не раздувать штат. А теперь у Карвеля три команды разработчиков, вчерашних конкурентов, связанных сложными взаимоотношениями, и он собирается превратить их в монолитное предприятие. Он не думает о том, что это юные проекты, что люди вкладывали в них силы и время, возможно, работали на энтузиазме, и их проекты — это их детища, часть их жизни. Он не думает даже о статистике, говорящей, что большинство слияний и поглощений заканчиваются неудачами из-за разницы целей и корпоративных культур. Ему достаточно объявить, что теперь настаёт мир, любовь и сотрудничество. Нужен гениальный менеджер, чтобы справиться здесь... Но поступок был в стиле Эвелы. Купить десяток молодых фирм, беспечно погубить девять из них, а одну вывести на вершину успеха и получить завидную прибыль. Данкмар чувствовал себя неуютно в такой атмосфере и осторожно пытался скорректировать инвестиционные повадки Карвеля. Тем не менее, до сих пор метод Эвелы работал. Оптимизировать и без того эффективные технологии — тонкая и опасная задача.

— Вы же меня знаете, — с тем же удовольствием отозвался Эвела. — Но это не главное. Главное — доля в холдинге, десять процентов акций, опцион по выбору, миллион кредитов годового оклада.

— Карвель, вы меня пугаете. Кому же всё это?

— Вам. Данкмар, идите ко мне в штат.

Данкмар открыл рот. Несколько мгновений он ничего не мог сказать, даже вдохнуть забыл. Переведя дух и переложив коммуникатор из руки в руку, он не без труда выговорил:

— Что? Карвель, вы...

— Я всё обдумал, если вы об этом. Я знаю, что вы любите свободу и очень дорого стоите. Поэтому я и предлагаю вам больше, чем вы решились бы запросить. Берите игровой проект, Данкмар. Прекрасные люди, прекрасные затеи, прекрасные перспективы. Я буду спать спокойней, зная, что вы работаете на меня.

— Карвель Эвела, я официально заявляю вам, что вы сумасшедший.

— Данкмар Хейдра, я официально повторяю своё предложение.

Данкмар опустил руки и прикрыл глаза. Откинулся на подголовник. Несколько раз он вдохнул и выдохнул. Он знал, что топ-менеджмент — не его стезя. Да, он мог принять ответственность за направление и привести компанию к успеху, но ведь это означало не только упорный труд и множество забот. Это означало постоянное внимание тысяч людей — как собственных подчинённых, так и юридического отдела, пресс-центра, службы безопасности... назойливое любопытство журналистов, биржевых аналитиков, налоговиков, антимонопольного комитета. Слишком много чужих взглядов. Жить вольным мустангом — и вдруг превратиться в призового жеребца, видящего лишь конюшню и ипподром.

Но миллион в год...

Данкмар поднял коммуникатор к уху. Он забыл про гарнитуру, теперь её было уже поздно подключать.

— Карвель, простите. Это большая честь, и я бесконечно польщён вашим доверием. Я надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество. Но от вашего предложения я откажусь.

— Почему? — голос Эвелы звучал обиженно, у Карвеля словно игрушку отняли.

Данкмар вздохнул. За тёмными, как вода в омуте, стёклами он не видел, как хрипит и корчится на жертвеннике Тони Клаас, но знал, что это так.

— У меня есть собственный проект, — абсолютно честно ответил он.

 

 

Близился рассвет, когда авиетка бесшумно выскользнула из арколога и направилась к набережной. Подняв машину повыше, Данкмар увидел светлую полосу на горизонте. Ему не хотелось спать. После осуществления выбора он всегда чувствовал себя прекрасно — свежим, помолодевшим, полным сил. Он решил воспользоваться этим редким временем тишины и безмятежности, чтобы погулять в парке и поразмыслить.

Старый Ньюатен тянулся вдоль морского побережья с запада на восток; на западе гранит набережной широкими ступенями спускался к морю и исчезал в белом песке пляжа, а дальше пляж уходил к мысу, постепенно дичая. На берегу раскинулся парк Белые Аллеи. Данкмар жил на севере, в одной из элитных новостроек, а родился в восточном пригороде. Белые Аллеи он впервые увидел уже студентом.

Отца он не знал, а мать работала диспетчером в космопорте. Он помнил то странное тянущее чувство, которое рождалось под горлом при виде бескрайних, выжженных, мертвенных просторов взлётного поля, при виде факела стартующего корабля в небе... С той поры всё в памяти сплавилось нерасторжимо, скруглилось в шар, словно в фотографии через «рыбий глаз» объектива. Очереди нервных людей на регистрации, свет и шум терминалов, ругливые расторопные механики и величественные капитаны звёздных судов. Умиротворённые, отоспавшиеся в месяцы заточения путешественники. Назойливая реклама отелей, служб роботакси, экскурсий и вечеринок. Огромные голографические глобусы: Аль-Узза, Ирий, Мицарис, Чимуренга, Селеста, Магна... Фраваши, Тара, Эйдос, Земля... Космопорт не изменился за прошедшие годы, только глобус Магны больше не высвечивается над стойками досмотра. Магна потеряна. Даже если марйанне когда-нибудь отобьют её, она искалечена — кальмары изменяют биосферу под свои нужды, обратное терраформирование займёт несколько веков... Вигилианскую часовню и мицаритский храм предусмотрительно расположили подальше друг от друга, но всё равно в терминалах круглые сутки, тут и там вспыхивали склоки между приверженцами разных вер. Особенно много их случалось, когда рейсы задерживали. Иной раз охране приходилось разнимать обезумевших от долгого ожидания людей с помощью водомётов. Часовня, на вкус Данкмара, была красивей, хотя стиль нового барокко и смотрелся диковато среди стекла и голограмм. Двое ирсирр стерегли вход, осеняя часовню крыльями: Файриль Искусный и Орналь Защитник. Им молились о безопасном путешествии. Мицаритский храм был белым и скучным, за вечно распахнутыми дверями темнела на блистающей стене шипастая двойная звезда.

...Данкмар медленно шёл к оконечности набережной. Авиетка осталась далеко позади, за узорными воротами: в парке не было стоянок. Мысли витали где-то далеко. Так часто бывало после осуществления выбора: он думал о чём угодно, только не о проекте. Ему это нравилось. Отдых мысли подчас важнее телесного отдыха. Он думал о том, что выглядит странновато — здесь, в нескольких шагах от полосы прибоя, в строгом костюме. Но вокруг никого не было. Поглядывая на пенные волны, Данкмар колебался: он без стеснения мог раздеться и искупаться, останавливал его только ледяной бриз.

Он вспомнил о Дисайне и улыбнулся.

Уже совсем рассвело. Данкмар набросал в мыслях план дня. Через час или два он собирался быть дома и лечь спать. После обеда его ждала Лианна Кёртис, одна из самых интересных его клиенток — моложавая дама лет шестидесяти, инвест-банкир. «Либо она стартует что-то совершенно новое, — просчитывал Данкмар, — либо хочет побеседовать о теории. В любом случае занятно». Потом он посетит Божественную Вигилию в кафедральном соборе: её нынче служит отец-командир Ландвин Фрей. С Ландвином Данкмар вёл особые дела, но, кроме того, Ландвин славился как великолепный проповедник — и вполне заслуженно. Причаститься высокой духовности его речей будет просто приятно, как сходить в театр. А сама Вигилия — отличный повод корректно закончить беседу с истово верующей Лианной... Наконец, после ужина Данкмар рассчитывал на свидание, беззаботные развлечения и секс с юной, горячей и искренней девушкой.

«Миллион в год», — вспомнил он. Теперь мысль окрашивалась иронией. Даже если бы он не вёл своего проекта, только дурак мог променять его прекрасную жизнь на рабство во владениях Эвелы. Сколько бы тот за это ни предлагал.

Данкмар дошёл почти до самого мыса. Парковые дорожки здесь становились едва различимы и терялись в траве. Несколько минут он стоял под шуршащими кронами на краю пляжа и смотрел, как волны разбиваются о скалы. Дыхание моря, запахи соли, йода и водорослей смешивались с душным ароматом цветов. В чистой синеве небосвода над морем шла тяжёлая трансконтинентальная авиетка. На востоке в лучах восходящего солнца высились Башни, и распростёртые крылья Тауриля Военачальника сверкали золотом, а на подъятом мече горел ослепительный блик. Данкмар повернулся и зашагал назад.

Когда из-за зелёных куп показался край набережной, он различил у гранитной балюстрады сухопарую тёмную фигуру. «Ранняя пташка», — подумалось ему. Пожалуй, то был второй на сегодняшний день гость Белых Аллей; он стоял, вглядываясь в голубой горизонт, и держался за перила так, словно бриз мог сдуть его. Приблизившись, Данкмар различил, что длинная вороная грива гостя заплетена во множество косичек. Но тот не был юношей: бледное лицо несло печати возраста. «Впрочем, — заметил себе Данкмар, — многие и в тридцать остаются подростками». С плеч гостя ниспадал чёрный кожаный плащ, выглядевший мрачно, внушительно и очень по-детски — ни дать ни взять облачение супергероя из комиксов.

«Супергерой», любитель утренних прогулок обернулся, когда Данкмар проходил мимо. Лицо его осветилось неуверенной дружелюбной улыбкой. «С другой планеты, — мгновенно определил Данкмар, — прибыл максимум пару дней назад». В детстве он тысячи раз видел такую манеру держаться: «кошачий сон», в который впадают пассажиры на борту звёздных кораблей, расслабляет, успокаивает и даже записных угрюмцев ненадолго делает миролюбивыми и открытыми.

Он не видел ни малейшего повода знакомиться. Но он и сам сейчас пребывал в лирическом настроении, его переполняло благодушие, и он остановился:

— Доброе утро.

— Доброе, — ответил гость с бархатным пряным акцентом. Этот акцент, лаковый блеск чёрных волос и разрез глаз выдавали уроженца Тауантинсуйу, но очень светлая, почти белая кожа, линии подбородка и скул говорили о примеси иной крови. Приветливо улыбаясь, Данкмар напряг память и заговорил на аймара:

— Вы прилетели с Земли?

Землянин вытаращился. Его изумление тоже оказалось совершенно детским.

— Это так заметно? — ответил он на родном языке.

— Ваш акцент, — объяснил Данкмар. — Южные Анды, не правда ли?

— Потрясающе!

— Но вы долго прожили в Ньусте.

— Я учился в Куско.

— Историческая столица, — восхищённо сказал Данкмар. — Я видел панорамы. Здесь, на Эйдосе, мы мало знаем о жизни на других планетах.

— Но другие планеты теперь много знают об Эйдосе, — добродушно сказал гость. — Аурелас Урса переполошил всё человечество.

— Понимаю, — фыркнул Данкмар. — Позвольте мне ещё поугадывать?

— Конечно. — Гость широко заулыбался.

— Вы ведь не чистокровный аймара?

— Я вообще не аймара. Мой отец араукан, а мать — бельгийка.

— Ох, — сконфузился Данкмар, — простите.

За минуту до этого он сказал правду: никогда нельзя было толком понять, что происходит в других областях обитаемого космоса. Большие информационные агентства не включали в пакеты межпланетных новостей незначительные сообщения и слухи, а мелкие независимые СМИ вообще не выходили на этот уровень. Узкие и дорогие каналы звёздной связи легко цензурировались. Слишком многое оставалось скрытым. И Земля, что неудивительно, была самым загадочным из миров. Всё там делалось не так. Данкмар привык к вечной войне мицаритов и вигилиан, к обоюдной неприязни горожан и фермеров, к соперничеству корпораций, но по сравнению с многовековыми историями грызни десятков земных стран это были игры в песочнице. Любопытствуя, он читывал аналитические обзоры, иногда — подборки актуальных новостей, но не более. И всё-таки даже он помнил, что Конфедеративные Штаты ненавидят Федеративные, ирландцы — Британию, поляки — Россию, а арауканы — Тауантинсуйу.

— Что вы, что вы, — светски улыбался араукан. — Позвольте представиться: Йирран Эвен.

— Данкмар Хейдра.

Они пожали друг другу руки. Потом Данкмар спросил:

— Что вас привело на Эйдос? Заявление Урсы?

— Не стану скрывать, прежде всего оно. Но ещё и искренний интерес. Я был на Мицарисе, это поразительно: видеть действующую теократическую диктатуру в наше время. А Эйдос, как я слышал, царство вигилиан.

— Не вполне. Война отгремела восемьдесят лет назад, но здесь все её помнят, словно она была вчера. Очень много конфликтов на почве религии. А вы, насколько я понимаю, атеист?

Брови Йиррана приподнялись.

— Почему вы так решили?

— У вас на шее ничего нет. Ни копья, ни звезды.

Эвен казался озадаченным.

— На Земле это не считается важным, — сказал он. — Можно ничего не носить. Но в некотором смысле вы правы, я далёк от религии.

— Я тоже, — усмехнулся Данкмар. — Но на Эйдосе важно иметь на себе опознавательный знак, чтобы встречные сразу видели, свой вы или чужой. Есть районы, в которых чужаку лучше не появляться.

— Поразительно.

— Даже местные атеисты на вопрос «вигилианин или мицарит» отвечают не задумываясь, — заметил Данкмар с иронией. — А вы много путешествовали?

— Можно и так сказать. Мне нравится часто переезжать. Живу и работаю в разных местах года по два-три. А вы бывали где-нибудь кроме Эйдоса?

— Эйдос большой, — улыбнулся Данкмар. Земляне часто забывали, что колония — это не город и даже не страна, а планета, и иной раз больше самой Земли. — Я объездил его весь. Но на других планетах не был. Я бизнес-консультант, мне не выпадает таких долгих отпусков. Рад нашему знакомству, но вынужден прощаться: меня ждёт работа.

— Доброго дня, — сказал Йирран. Тёмные глаза его блестели. — Возможно, мы ещё встретимся.

Второе зрение должно было подсказать Данкмару, что землянин смотрит ему в спину странным, долгим пристальным взглядом.

Но он ничего не почувствовал.

 

 

 

Глава вторая. Оперативник

 

 

Полохов вошёл последним и закрыл за собой служебный континуум.

Дохнуло жаром, потом — холодом. Запахло озоном. Родился и стих ветер. Полохов обернулся. «Хранителя пространства» загодя перевели в щадящий режим, и он замедлял схлопывание тоннеля. Возникали странные оптические эффекты. Перед Васей мелькнуло собственное отражение, тусклое и немного искажённое — не как в кривом зеркале, а как в тёмной воде или отполированном металле: тощий парень с усталым лицом и сутулостью затворника. Отражение исчезло, осели поднятые ветром сор и пыль. Личный экран показал падение уровня допуска до обыденного.

Вася поморщился.

Инициализация не прошла автоматически. Опять ему придётся собачиться с местными Системами Контроля и Управления, добиваясь доступа по маркеру. Так случалось часто. Но ведь всегда надеешься на лучшее... Он огляделся. СЭТ-комплекс отработал по запросу: уединенное место как можно ближе к цивилизации и к предполагаемой точке входа объекта. Тоннель открылся в глухой, промышленного вида тупик. Тёмно-красные кирпичные стены поднимались со всех сторон. По узкой бледной полоске неба над головой плыли облака. Впереди темнели внушительные железные ворота. Стояла тишь, только вдали шумели городские магистрали. Температура была летняя. Вася скинул с плеча рюкзак и снял куртку. Добрую минуту он переминался с ноги на ногу, с рюкзаком между колен и курткой, перекинутой через локоть. Личный экран отображал технические данные: количество опорных контуров, кластер, линейку, приблизительное расстояние до хайлертовой границы, операционную систему и текущий уровень допуска. Снова и снова перечитывая эти серые строки, Вася болезненно смаргивал. В голове ощущалась неприятная пустота.

Надо было действовать.

По крайней мере, планировать. Начинать. С задворок памяти должны были всплыть заученные схемы и расчёты. Но казалось, он всё напрочь забыл...

И так тоже случалось постоянно.

Вася вздохнул. «Когда-нибудь я привыкну», — подумал он. Научился же он админить локус-домен. И к этой работе приноровится, раньше или позже, лучше или хуже... Он вёл уже третье дело, но гордиться до сих пор было нечем. Полохов трезво оценивал себя. Он знал, что он скверный оперативник и из рук вон плохой следователь. И он понятия не имел, как это исправить. Да и можно ли? Если просто не дано?

Что ж. Деваться всё равно некуда.

Никсы от глубокого сочувствия разволновались, начали верещать и бешено скакать вокруг хозяина. Они уже выбрали себе облики. Белая Никса трансформировалась в пиренейскую горную собаку — получился огромный белый пушистый монстр. Чёрная Никса стала таким же крупным ньюфаундлендом. Они считывали из открытой инфосферы образы, наиболее привычные взгляду местных жителей, и то, что они превращались в обыкновенных собак, наверное, стоило считать хорошим знаком... Никсы бодали хозяина в бока, тыкались в руки холодными носами и пытались поставить лапы на плечи. Вася слабо улыбнулся.

— Ну всё, всё! — проворчал он наконец, — хватит носиться. Надоели! Сидеть!

Никсы плюхнулись на зады и заскулили, глядя на него с обожанием, а когда решили, что команда выполнена, подошли парой и дружески его обнюхали. Морды их в любом облике оставались невыносимо умильными. Вася смягчился и стал обеими руками трепать Никс по ушам. Потом присел на корточки и порывисто обнял демонов за мохнатые шеи. Белая Никса мокро лизнула его в ухо, а Чёрная подышала в щёку. «Только вы меня понимаете, — грустно подумал Вася, — потому что я вас сам так запрограммировал».

— Вася? — осторожно окликнул Тэнра. — Всё в порядке?

Полохов застеснялся.

— Я думаю, — сказал он. — Думаю я.

И вправду попытался думать. Встал, деловито свернул куртку и запихал в полупустой рюкзак. Снова посмотрел на личный экран, повторил запрос инициализации и перечитал текст в окне с отказом. Мысли не оживлялись. Вася с надеждой посмотрел на спутников.

Они стояли по обе стороны от него, чуть одаль, словно часовые у невидимых врат — Анис Нилиэнгер и Юэ Тэнраи. Оба высокие — Анис на голову выше Васи, а Тэнра и того длиннее, — и прямые, не как солдаты, а как спортсмены. Анис был смуглым и сухопарым, с живыми недобрыми глазами и нервным ртом. Пряди спутанных тёмных волос болтались по его спине и плечам. Он присоединился к команде меньше месяца назад, и Вася до сих пор не знал, чего ждать от него. По крайней мере, Анис был бодрый и неунывающий тип, хотя и злой временами. Тэнра выглядел его противоположностью — могучего сложения, несуетливый и совершенно седой.

Всего полгода назад Вася работал один. Он до сих пор не решил, чувствовал тогда себя хуже или лучше. В одиночестве он мог дать себе время, сколько угодно времени. Посидеть с Никсами, успокоиться, собраться с духом и там уже начать придумывать план. А теперь... День ото дня жизнь не легче. Он теперь не просто оперативный сотрудник, а целый руководитель. «Начальник, — мысленно прокомментировал Вася, — натянут на чайник». Никсы обступили его и упёрлись ему в бёдра широченными лбищами. Вася снова вздохнул.

По крайней мере, ассистенты могли что-нибудь придумать вместо него.

Ещё, теоретически, ими можно было командовать. Правда, этого Полохов не любил и не умел. «Так, — оборвал себя Вася, — надо что-то делать».

Но с места не сдвинулся.

Тогда к нему направился Тэнра. Седой исполин аккуратно отобрал у начальника рюкзак и мягко отогнал Никс. Демоны вывалили языки и с интересом уставились на Тэнру. Они любили шум и веселье и их уже одолела жажда деятельности. Вася задрал голову и доверчиво посмотрел на ассистента снизу вверх. Тот улыбнулся.

— Мы вышли по адресу? — уточнил он, хотя и сам прекрасно это знал.

— Да. По отчётам так.

— Если это не так, мы выясним, — Тэнра ободряюще коснулся его плеча: — Пойдём, посмотрим на город. С той стороны выход на улицу. Есть какие-нибудь данные?

— Только технические. — Вася послушно зашагал за ним. — Опорные контуры, кластер и всякое. Операционка — восемнадцатая ЛаОсь. Но она удивительно криво стоит.

— В чём дело?

— Очень много ошибок. Восемнадцатая вообще-то считается стабильной. А я даже не могу посмотреть, какие модули входят в Системы Управления и сколько их. Ошибка выдаётся.

— Ты сможешь залогиниться?

— Наверно. Но не сразу. Сами они мой маркер не принимают. По-моему, просто не хотят. Бывает.

— А сколько времени на это уйдёт?

— Понятия не имею. Может, час, может, три дня.

От первого до последнего слова это был разговор ненужный. Скупые данные Тэнра мог получить с собственного экрана, и о проблемах инициализации он тоже знал практически всё. Но он вёл Васю к выходу из проулка, разговаривал с ним, задавал вопросы — и Полохов понемногу приходил в себя. Никсы прыгали вокруг, лаяли и обнюхивали углы. Анис то отставал, то нагонял: Вася видел, что он подключился к естественным сканерам Никс и скачивает через них какую-то информацию.

Юэ Тэнраи умолк. Вася поглядел на него с затаённой благодарностью и смущённо уставился на носки своих кед.

К Тэнре он успел прикипеть душой, хотя знал его недолго, а познакомились они при обстоятельствах, не располагавших к взаимной симпатии. Тэнра был надёжный помощник, хороший советчик и друг. Он вообще был хороший человек. Иногда Вася думал, что до сих пор не свихнулся только благодаря его поддержке. И ещё потому, что, зная историю Тэнры, стыдно было свихнуться просто от страха и тяжёлой ответственности.

Но оба его ассистента — и Вася знал это точно, — предпочли бы сейчас находиться в совершенно других местах и заниматься совершенно другими делами. Он и сам предпочёл бы. Всё бы отдал за возможность остаться дома, в уютном кресле, в родном домене. Решать понятные задачи, разбираться в знакомых вопросах, пить пиво, спать до вечера... «Ну хватит ныть, — сказал он себе. — Ну невозможно же столько ныть».

Не полегчало.

 

 

Они вышли на широкую пустую улицу. Ветер гнал по ней мусор. В палисадниках под окнами робко цвели запылённые кусты. Проулок, оставшийся за спиной, похоже, уводил к каким-то складам. Жилой район выглядел небогатым и небезопасным. Стены почти сплошь покрывали граффити, местами до самых крыш. Граффитеры были очень увлечёнными людьми. И промышленными альпинистами: рисунки высотой в восемнадцать-двадцать этажей впечатляли. Под оградами палисадников на асфальте желтела парковочная разметка, но автомобилей не было.

Разглядывая настенную живопись, Вася остановился. Примчались Никсы и сунулись под руки. Вася механически почесал им макушки.

Мысль его начинала работать.

— Всё это хорошо, — без уверенности произнёс он. — А что сделал бы на моём месте кто-нибудь... настоящий?

Лицо Аниса выразило скепсис. Тэнра поднял брови и мягко ответил:

— Вася. Ты — настоящий.

«Мечты, мечты», — Полохов зажмурился, покривил рот и запустил пальцы в густую шерсть Никс. Сказал как мог равнодушно:

— Спасибо, но это не был запрос на моральную поддержку. Я пытаюсь думать. И я думаю, что бы сделала на моём месте Эльвира.

— Нам не довелось знать Эльвиру... — начал Тэнра. Вася остановил его движением руки.

Эльвире Сейфуллиной Васю навязали в ассистенты после того, как перевели его в оперативный отдел. Он из-за этого постоянно чувствовал себя виноватым. Эльвира была настоящая. Её все боялись. За глаза её называли Заклёпкой. До Полохова она только сама подбирала себе людей в команду. Он не знал, кто и зачем просил за него так, чтобы она согласилась — но точно не Ледран и не Уфриля. Те бы её не уговорили, и пытаться бы не стали. Тюфяк вроде Полохова Заклёпке был нужен как собаке пятая нога.

Образ инструкторши встал перед глазами: Эльвира, малорослая и худая, словно голодный ребёнок, холодная и неулыбчивая, с вороньей чернотой глаз и волос.

— Так, — пробормотал Вася. — Как меня учили...

Он закусил губу. Тэнра собрался ещё что-то сказать, но промолчал. Анис скосоротился. Никсы хором зевнули.

— Эльвира бы спросила, — начал Вася: — где, собственно, вышел наш объект, когда это случилось и где он сейчас?

Анис что-то вывел на личный экран.

— У СЭТ нет данных, — ответил он. — Есть только недоказуемое подозрение, что их стёрли.

«Да, — подумал Вася. — Дела». И снова, в тысячный раз возвратилась мысль: в Лабораториях кадровый голод, поэтому они срывают с мест всех хоть сколько-нибудь подходящих. Чей только извращённый ум посчитал подходящим такого никчёмного типа, как Полохов... «Людей нет, Васенька», — горестно признавался координатор. Впрочем, у Ледрана почти всегда был такой вид, потому что Ледран за всех своих агентов болел душой... «Агент, — подумал Вася с невыразимым презрением к себе. — Оперативник». Агент из него был как из желе пуля.

Он со свистом втянул воздух сквозь зубы.

— «Любая информация что-то значит», — процитировал он. — «Отсутствие информации в нашей работе значит намного больше». Во-первых... во-первых, если этот парень... или девица... если наш объект действительно подчистил память комплекса, то он, стало быть, это может. Стало быть, он объект... неприятный. А во-вторых... Слушайте, если демону стёрли память, как он умудрился рассчитать точку входа?

— Исходя из данных досье объекта, — объяснил Тэнра. — Комплекс выделил подходящую область. Это может быть город. Или страна.

— Да хоть планета, — угрюмо дополнил Вася. — Мы на сорок пять градусов ниже хайлерта. Здесь может быть всё, что угодно. Погодите, — он встрепенулся. — А где мы находимся?

— Угадал, — с ухмылкой кивнул Анис. — Это не Земля.

— Вот повезло-то! — Вася всплеснул руками.

Новость не радовала. Восемнадцатая версия ЛаОси, в принципе, подразумевала активную космическую экспансию человечества, но временная точка могла оказаться любой. Период расцвета экспансии Вася не любил. Он родился в другой линейке, под другой версией, с менее акцентированной агрессивностью, и в таких местах чувствовал себя неандертальцем. «Хуже, чем в Лабораториях», — с досадой подумал он.

— Планета называется Эйдос, — продолжал Нилиэнгер, — это одна из старых колоний, ей несколько веков. До Земли... шут знает, сколько в точности световых лет, но три месяца лёту на местных кораблях. Я провижу твой следующий вопрос, Вася. Тебе может быть неприятно это услышать: да, здесь много и со вкусом воюют.

Полохов безнадёжно ругнулся.

Не то что бы оперативник Лабораторий мог погибнуть от случайной пули или под бомбёжкой: ему грозили совсем другие опасности. Проблема заключалась в его полномочиях. Невыносимо знать, что можешь защитить всех безвинных, помочь всем страдающим — и не имеешь права. Вася любил прикидываться циником, но не настолько. Надо было быть Заклёпкой, чтобы хладнокровно работать в таких условиях. «Наверно, когда-нибудь я стану похожим на Эльвиру, — подумал Вася. — Или сдохну». Но очередная унылая мысль внезапно вильнула, обернулась изнанкой и привела к озарению. Плечи Полохова расправились, а лицо осветилось.

Он понял.

— Объект, — вполголоса проговорил он. — Наш объект любит войны. Его впервые отследили по действиям на фронтах.

— Именно, — подтвердил Тэнра. — Поэтому скорее всего он действительно здесь и пробудет здесь ещё какое-то время. Он ждёт, когда начнётся война.

 

 

Магистраль проходила дальше, над плоскими крышами, и у неё не было ни полотна, ни опор. Легковушки мчались по воздуху вдоль едва заметных световых направляющих. Но техническое превосходство местных Васю больше не удручало: он думал вслух и думал плодотворно.

— Надо пересмотреть досье. Попробуем разобраться, что именно понравилось объекту. Может, даже догадаемся, что он собирается делать. А мне надо залогиниться в СКиУ...

— Это значит, что разбираться и пересматривать будем мы? — нетактично уточнил Анис.

— Ну не Никсы же, — в тон ему ответил Вася.

Он так приободрился, что находил силы иронизировать и ругаться. Анис фыркнул, ничуть не обидевшись: он тоже был доволен, что Полохов вышел из тоскливого оцепенения. Тэнра посмеивался. Никсы выглядели счастливыми — носились кругами, лаяли и принюхивались к ветру.

Они шли по пустой улице к её перекрёстку с речной набережной. Там сновали пешеходы. За убранной в гранит рекой виднелись оживлённые кварталы, полные магазинов и офисов. Ветер доносил свежее дыхание воды. С экологией на Эйдосе всё было в порядке. Город, насколько понял Вася, назывался Ньютон, и это значило, что в местной истории есть нечто общее с историей его родного локуса. Полохов даже расслабился немного.

— Анис, нам нужно интернализироваться, — говорил Тэнра сотоварищу.

— Не командуй.

Тэнра удивился.

— Ты не согласен?

— Согласен. Но я подписывался слушаться его, — Анис дёрнул острым подбородком в Васину сторону, — а не тебя.

Вася помотал головой. С тех пор, как Анис присоединился к ним, они с Тэнрой постоянно препирались. Вася не понимал, как вообще с человеком вроде Тэнры можно препираться, но у Аниса получалось. Пускай они это делали совершенно беззлобно и всерьёз ни разу не поссорились, но Вася всё равно чувствовал себя неуютно. Он бы не смог уладить настоящий конфликт и чуть что — оказался бы меж двух огней.

— Анис, — сказал он, — я всегда слушаюсь Тэнру, поэтому давай упростим.

— Какой ты унылый.

— Никогда с этим не спорил. Культурно-языковая матрица готова?

— Так точно, сэр. Сэр!..

— Тогда интернализируемся.

...Как только схлынуло привычное ошеломление, перестроилась система ассоциаций и чужой язык уложился в мышлении, Вася поднял голову и вслух прочёл на рекламной растяжке, провешенной между домами:

— «Не будь рукокрылым ежом!»

Ассистенты рассмеялись — не столько над расхожей местной шуткой, сколько над изумлением на лице Васи.

— Мне заранее симпатичны люди, которые пишут такое на улицах, — объявил Полохов.

— Здесь не так уж плохо, — добродушно согласился Тэнра.

— Слушайте, — Вася обернулся к спутникам, — дайте я приму волевое решение.

— Валяй, — разрешил Анис.

— Всё равно прямо сейчас мы ничего не сделаем. Дел много, первичное понимание есть, а я устал. Пойдёмте по пиву.

 

 

Уличные ларьки оказались автоматизированы. К сканеру, предназначенному для карточек, Чёрная Никса приложила мокрый кожаный нос, и дверца шкафчика распахнулась. Никсы порывались отобрать у Васи пакеты с пивом и понести их в зубах, но Вася не согласился и потащил сам. Тяжесть бутылок приводила его в благостное расположение духа. Бутылки были привычного, практически родного вида — полулитровые, стеклянные, и даже на сорта пиво делилось примерно так же, как дома. Ларёк предлагал и закуску, главным образом — местную сушёную рыбу, морскую и речную. Поудобнее перехватывая пакеты, Вася вслух рассуждал о том, как их работа заставляет ценить всё знакомое и неизменное.

В поисках сквера и скамеек они направились вдоль набережной. Река шла огромной излучиной, и с каждым шагом открывался новый вид на город. Ньютон оказался по-настоящему красив. Он мало напоминал столицу инопланетной колонии — по крайней мере, в представлении Полохова, который о колониях только фантастику читал. Возможно, за обликом города следила какая-нибудь свирепая архитектурная комиссия, но с чего она решила, что облик должен быть таким... романтическим? Никакого хай-тека. Гранит и мрамор, светлая штукатурка и лепнина, колонны и башенки, дома не выше восьми этажей. Что до мест отдыха, то встречались лишь огромные скамьи в нишах, врезанных в массивную каменную ограду набережной. Не хватало тени, раздражали авиетки, носившиеся прямо над головой, и вокруг бродило слишком много шумных компаний. Однажды по другую сторону бульвара показалась зелёная рощица, но стоило повернуть к ней, и туда свалился с неба клуб байкеров. Языковая матрица подсказывала, что сами седловые авиетки мало кто называет байками, но за всадниками осталось древнее имя.

— Пойдёмте к церкви, — предложил Тэнра. — За ней что-то вроде парка, места много.

— Где это?

Тэнра указал.

Река становилась шире, стремясь к океану. Туман застилал противоположный берег, и тот превращался в тёмную полосу, отчёркивающую горизонт. Там, где речной берег переходил в морской, высился огромный беломраморный храм.

— Вот почему здесь малоэтажное строительство, — догадался Тэнра. — Дома не должны быть выше кафедрального собора.

Храм напоминал христианский — с нефом, двумя трансептами и апсидой. На остроконечных башенках расправляли крылья статуи вооружённых архангелов. Под арками золочёных парусных куполов виднелись мозаики. Вместо креста собор венчал странноватой формы шпиль.

— Сломанное копьё, — медленно проговорил Вася, вникая в подсказку матрицы. — Вигилианский кафедральный собор. Ну... пойдёмте.

По пути он глазел по сторонам и с облегчением думал, что Ньютон не похож на тыл воюющих. Жители выглядели безмятежными и досужими, то и дело слышался смех. Непривычным казалось, что вокруг все курили — и мужчины, и женщины, от подростков до стариков. Видимо, здоровый образ жизни в этих местах понимали иначе... Программам интернализации почти не пришлось менять стиль одежды оперативников, и лица их не были необычными или примечательными — не больше, чем лица гостей из другой страны или с другой колонии. Не то что бы они совсем не привлекали внимания: вниманием прохожих наслаждались Никсы. Общительные демоны излучали дружелюбие. То и дело кто-то вслух восхищался статями псов. Вася гордился и улыбался. Как гигантские майские жуки, с шумом проносились вверху легковушки и байкеры. Солнечный свет играл на речной зыби. Дул свежий ветер, шумела листва деревьев, обступавших украшенные дома.

Вблизи кафедральный собор выглядел ещё величественнее. Белые стены вздымались на колоссальную высоту. Тэнра был прав: храм господствовал над окрестностями. Если присмотреться, становилось видно, как по мере удаления от собора увеличивается этажность. Устье реки и океанский залив с двух сторон обрамляли храм искрящейся голубой оправой. По ту сторону залива над городом поднимались три исполинских небоскрёба — Башни Эйдоса. Их окутывала дымка. Самую высокую башню венчала статуя архангела — точнее, ирсирры, посланника и полководца Господа Воинов. Вася представил, насколько же она огромна, раз видна даже отсюда, и поёжился.

— А собор-то новодельный, — пробормотал он чуть позже. — Хотя... это же не Земля. Это колония, сколько б ей лет ни было. Тут ничего средневекового и быть не может...

— Что ты хочешь сказать? — уточнил Анис.

— Местные ребята жуть как религиозны.

— И что?

— Да ничего... — вяло сдался Вася, — просто странно...

— Тебе может быть неприятно это услышать, но религиозные войны здесь — часть реальности. На Эйдосе уже несколько столетий не прекращается конфликт. Я глянул новости за последний месяц: тут постоянно кого-то убивают и калечат из чувства религиозной антипатии.

Вася поморгал и подумал.

— Напрашивается мысль, что именно это понравилось нашему объекту. Но...

— Что — «но»?

— Никогда не бывает так просто. Ладно. Где сядем?

Юэ Тэнраи указал. Позади храма, вдоль морского берега парк спускался террасами, образуя огромный амфитеатр. Здесь и там били фонтаны. Зеленели ажурные куртины тополей и лиственниц, ярко цвели кусты роз. По мраморным дорожкам носились велосипедисты и роллеры, прогуливались отцы и матери с колясками. Авиетки здесь не летали; возможно, и воздушное пространство над храмом было закрыто.

— А вроде народ непохож на сборище чокнутых фанатиков, — под нос себе сказал Вася. — Впрочем, чего только не бывает...

И он решительно направился к пустой скамейке, которую осенял крыльями очередной ирсирра. Тень от ирсирры падала удачно.

Вид со скамейки тоже открывался интересный. Вася даже пива открыть не успел. Он заметил вандальскую надпись вдоль апсиды, сделанную не то чёрной краской, не то широким маркером, и, залюбопытствовав, сорвался с места. Никсы с лаем кинулись вдогонку. Даже Тэнра, помедлив, оставил бутылку на скамье и подошёл.

— «Неверные ежи!» — с выражением прочёл Вася. — «Язычники! Бог вас покарает. Мы здесь и видим вас. Бойтесь. Эйдос и Мицарис братья!» Во дела! Написано, кстати, с ошибками.

— Вася, расслабься! — посоветовал со скамейки Анис. — Я как раз читаю про осквернение Мемориала памяти жертв религиозного террора. Вернёшься — покажу. Это не Мемориал, а какой-то фестиваль сатиры и юмора. Местные постоянно так развлекаются.

— Я понимаю, — озадаченно сказал Полохов. — Я примерно понимаю, почему ежи. Но почему ежи — язычники?!

— Вероятно, ещё ни один святой не просиял среди ежей, — предположил Тэнра.

— Хватить хихикать. Язычниками мицариты называют вигилиан. Вигилиане называют язычниками мицаритов. Но и те, и другие веруют в единого Бога. Как это?

— Видимо, они веруют в разных Богов.

Вася помолчал, разглядывая надпись. И вдруг сказал:

— Это правда. Вряд ли здесь кто-нибудь понимает, до какой степени это... правда.

Тэнра наклонился ближе.

— Ты уже залогинился в Системы?

— Нет, конечно. Чтобы в них залогиниться, мне придётся долго с ними ругаться.

— Тогда что ты имеешь в виду?

— Никсы, — сказал Вася. — Я отфильтровал данные с их сканеров. Сам посмотри. Вигилианство как религия имеет естественное происхождение, естественную структуру и замыкается на антропогенный контур. А мицаризм — каким-то образом... нет.

Седые брови Тэнры приподнялись.

— Я не ощущаю ничего противоестественного в местных структурах.

— Нет... — напряжённо проговорил Полохов. Глаза его забегали, не столько потому, что он читал данные с личного экрана, сколько из-за усилий сформулировать различие. — Нет... Я неправильно выразился. Мицаризм — это... не искусственный конструкт. Культ нормального типа. Но он... разомкнутый. Энергетика течёт не в контур, а... как будто мимо.

— Это хорошо.

— Чем? — растерялся Вася.

— Ты сам сказал: любая информация имеет значение, и в нашей работе ничто не бывает просто. Если небесная механика в локусе атипична, скорее всего, объект сюда приманила не только двойная война.

— Почему двойная? — удивлялся Полохов, идя на Тэнрой к скамейке.

— К Эйдосу приближается флот чуждой враждебной расы. Пока Анис хихикал над религиозными скандалами, я прочитал остальные новости.

— Во дела... — испугался Вася.

— Я не хихикал! — возмутился Анис.

— Их называют «кальмарами», — сказал Тэнра, сев и отхлебнув пива. — Из-за пятилучевой симметрии. Они действительно похожи на кальмаров. До сих пор практически ничего не известно об их мышлении, они не идут на контакт. Их интересуют планеты земного типа. Но они их терраформируют, то есть детерраформируют — изменяют под себя. Им нужен очень жаркий климат и много воды. Сейчас местные ксенологи считают, что кальмары просто игнорируют человеческую расу, они не заинтересованы ни в чём, кроме жизненного пространства. Появившись рядом с планетой, они немедленно начинают её детерраформирование, а от обитателей просто отмахиваются. Такая судьба грозит Эйдосу спустя пять или десять лет. Одну колонию, Магну, человечество уже утратило.

Полохов присосался к бутылке.

— Это что же получается? — сказал он. — Людям надо драться с кем-то ужасным, а они между собой ещё не разобрались? Ну да... всё как обычно.

— Сейчас вигилиане доминируют, — продолжил Тэнра. — Но им противостоят не только мицариты. На Эйдосе множество сект, более или менее агрессивных. И апокалиптических культов хватает. Они растут как грибы после дождя. Анис, ты читал про массовое самоубийство в рыбацком посёлке?

— Да, — обиженно сказал Анис. — И это далеко не первое.

Вася мрачно пил пиво.

— Я начинаю понимать, — сказал он наконец. — Если объект действительно любит войны и всяческий хаос, он тут как козёл в огороде. Только вот что из этого следует? Неясно. Может, он собирается просто посмотреть. Но... никогда не бывает просто.

— И поэтому нужно, чтобы ты поскорее занялся СКиУ, — сказал Тэнра. — Никто не знает о происходящем больше, чем Системы Контроля и Управления. Мы с Анисом попробуем разобраться сами, но это будет долго и ненадёжно. Маловероятно, что мы найдём нашего объекта — а СКиУ его наверняка уже вычислили. Локализовать его — это же, считай, полдела.

Вася уныло согласился.

— Но это займёт время, — в который раз прибавил он. — И... энергии разные в процессе будут выделяться. Может случиться бух и бабах. Найдите мне какой-нибудь подвал попрочнее. Или склад пустой.

— Уже нашёл, — отозвался Анис. — Арколог.

— Что это такое?

Анис переслал панораму на Васин экран, и Вася присвистнул:

— Вот это конструкция!

— Выглядит красиво, но жить там никто не хочет, — прокомментировал Нилиэнгер. — Заселена только одна вертикаль, и та неимущими по социальной программе. Охраны никакой, даже камер нет. Мы можем забраться на подземную стоянку или в какую-нибудь квартиру. Придумал: мы освоим квартиру, а тебя отправим в подвал, чтобы ты спокойно выделял энергии.

— Козёл ты, Анис, — буркнул Вася. Анис ухмыльнулся:

— Ты не согласен?

— Согласен, но то же самое можно было бы сказать повежливее.

Пока они фыркали друг на друга, а Тэнра смеялся, из-за трансепта показалась старуха с ведром в руке. В другой руке она несла большой баллон аэрозоля. Поверх домашнего застиранного платья на ней был чёрный пластиковый передник, руки скрывали внушительные резиновые рукавицы, а на седых волосах голубела косынка. Старуха шла изничтожать вандальскую надпись. Двигалась она не по-стариковски быстро и вид имела решительный. Спорым шагом она огибала апсиду, когда взгляд её упал на примостившуюся под крыльями каменного ирсирры компанию. Старуха остановилась как вкопанная, нахмурилась, не веря глазам, а потом столь же решительно направилась к Полохову и его спутникам.

Её не замечали, пока она не воздвиглась над скамейкой. Потом все трое рефлекторно поздоровались. До сей поры Никсы, прискучив смотреть, как хозяева пьют пиво, гонялись по дорожкам за истошно вопившими роллерами, но тут стремительным галопом вернулись и понюхали старухин подол. Та отмахнулась от собак и смерила троицу грозным взглядом.

Воцарилось молчание. Анис продолжал работать, не обращая внимания на гостью, Вася инстинктивно съёжился, а Тэнра вежливо улыбнулся:

— Вы что-то хотели, леди? — мягко спросил он.

Старуха смешалась, но быстро опомнилась.

— Леди!.. — повторила она с отвращением и повысила голос: — Молодые люди! Вы знаете, кто это?!

— Где? — испугался Вася.

— Над вами.

— Э-э...

— Под сенью чьих крыл вы сидите?! — потребовала старуха. Она явно закипала, и Полохов поторопился, оглянувшись:

— Ну, какой-то архан... ирсирра какой-то.

— Какой-то!!

Анис оторвался от личного экрана, увидел побагровевшее лицо старухи и рассмеялся. Тэнра по-прежнему был безупречно вежлив. Одному Васе сделалось жутко. Ему казалось, старуха ещё не набросилась на него только потому, что не может решить — то ли вылить ему ведро на голову, то ли прыснуть растворителем в глаза. Никсы порычали для порядка, но и для них старуха не выглядела врагом, и они не боялись за хозяина. Вася опасливо подобрался.

— Итариаль, Гнев Божий, — изрекла старуха, воздев тряпку. — Тот, кто преломил копьё Господа о чёрное сердце Архиврага и ценой своей жизни спас нас всех!.. а вы тут с бутылками расселись! Копья на вас нет! А ну вон! Вон пошли! Сейчас я вас!..

Вася завизжал от ужаса и мышью порскнул мимо неё в сторону. Никсы поскакали за ним с радостным лаем.

Анис и Тэнра хохотали в голос. Глаза старухи метнули молнии. Она поставила ведро, окунула в него тряпку и принялась мокрой тряпкой охаживать Аниса. Анис заорал и убежал, матерясь.

Тэнра от неожиданности выронил бутылку. Бутылка разбилась, пиво разлилось и вымочило старухе тапки.

Старуха пришла в неистовство и замахнулась баллоном аэрозоля. Изумлённый Тэнра встал и обескураженно уставился на неё сверху вниз. Он был выше на две головы, но старуху это не смутило.

— Что торчишь?! — завопила она. — Совсем дурак? Сейчас полицию вызову! А ну пошёл вон, я сказала!..

— Извините, — ошеломлённо сказал Тэнра и поднял с земли Васин рюкзак. — Мы не хотели никого обидеть.

Старуха зарычала, бросила тряпку в ведро, подхватила его и с достоинством развернулась.

Уходила она, ковыляя и хлюпая в мокрых тапках, и у Тэнры сделался виноватый вид. Он немного посмотрел ей вслед, сокрушённо покачал головой, собрал осколки, отнёс в урну и отправился искать соратников.

 

 

— Чего она на нас набросилась? — ныл Полохов. — Что мы такого сделали?

— Мы проявили неуважение к ценностям местной культуры, — сказал Тэнра. — Это нехорошо. Я послежу за тем, чтобы мы больше так не делали.

— Какое занудство, — сказал Анис. — А как по мне, это был экстремальный опыт. Меня ещё ни разу в жизни не били тряпкой, — он захихикал. — Вигилиане жутко агрессивные люди!

— Это потому, что мицариты очень агрессивные люди, — отозвался Тэнра. — Там, где мицаритов нет, вигилиане — милые и терпимые. И тряпками не дерутся.

— Да идите вы в бан! — простонал Вася. — Почему тут все такие агрессивные?!

Анис поразмыслил и сказал:

— Воздух такой. А если серьёзно, то дело не только в линейке, которая акцентирует целеустремлённость и склонность решать проблемы силой. Вся специфика местной культуры, я имею в виду Эйдос, основана на противостоянии. Много веков каждый ребёнок точно знал, где его враг и что делают с врагами.

— Кошмар какой... — тоскливо проговорил Вася.

— Не скажи, — Анис лучезарно улыбнулся. — Зато каждый ребёнок точно знал, где свои, и что на своих можно положиться. Это дорогого стоит.

— Всё равно мне это не нравится, — буркнул Вася. — Худой мир лучше. Я не люблю ссориться.

— Это потому, что ты не знаешь вкуса победы.

— Да ну его, этот вкус.

— Не могу сказать, что я с кем-то из вас согласен, — заметил Тэнра. — Лучше всего добрый мир. Когда вокруг свои и на них можно положиться. А побеждать нужно только собственную лень и несчастливые стечения обстоятельств.

— Это абстрактный идеал, — сказал Анис.

— Это был мой идеал, — сказал Тэнра.

И они замолчали.

Вася тревожно покосился на ассистентов: он знал, в чём причина внезапной немоты, и очень не хотел, чтобы они снова задумались об этом. В такие минуты они утрачивали жизнелюбие и казались стариками. Глубокими стариками — кем, в сущности, и были.

— Здесь налево, — сказал наконец Тэнра, и они свернули на зелёную тенистую улицу.

Путь их лежал к аркологу. Никсы бежали рядом, как свита. Вася шёл в центре и печально поглядывал то на Тэнру, то на Аниса: равнодушные лица ассистентов вгоняли его в депрессию. Это они обычно подбадривали его; а как можно поддержать их самих, Полохов не знал и оттого расстраивался. «Я не умею работать с людьми, — досадливо подумал он. — Я никогда с ними не работал!» — и лишь через секунду вспомнил, что это совершенная неправда. Будучи администратором локус-домена, он работал с несколькими миллионами человек. Вася скривился и начал торговаться сам с собой. «Но я с ними не общался, — рассуждал он. — У меня с ними не было личных контактов. И этого... как его... тимбилдинга». Он быстро пришёл к выводу, что работа администратора мало чем отличается от онлайн-стратегии, только ответственности больше и сохранить игру нельзя. «Я был хорошим администратором! — сказал он себе. — Правда, хорошим». Не то что бы он и в ту пору часто оставался доволен собой; но отчего-то же обратили на него внимание в Лабораториях, вызвали, обрисовали блистательные перспективы и невообразимые масштабы, благословили и поставили перед фактом... «Уроды», — безнадёжно припечатал Вася. Он не просил, ни минуты не хотел и никогда в жизни не собирался. Но Уфриля сказала: «Васенька, людей нет», а Ледран сделал щенячьи глаза; оба считали, что этого вполне достаточно.

Полохов поднял голову и вгляделся в открывающуюся панораму Ньютона. Личный экран уже показывал карту города: Никсы успели выстроить переходник между собственной информационной архитектурой и архитектурой местных компьютерных сетей. Теперь весь интернет Эйдоса был в их распоряжении. В нём уже сейчас могли оказаться следы каких-либо действий объекта, косвенные, малозначительные свидетельства...

«Подгадил ты мне, Алей, — Вася прикусил губу. — Как ты меня подставил...» Ледран и Уфриля не говорили об этом, но Вася подозревал, что именно дело Алея Обережа подтолкнуло их к решению. Был такой парень в родном домене Васи, сам по себе одарённый, к тому же — биологический ребёнок локус-хакера. Он попросил помощи и Вася помог. Вася успел тысячу раз проклясть себя за отзывчивость. Зачем он ввязался в чужие семейные разборки? Неблагодарное это занятие и глупое. А координаторов наверняка посетила блестящая идея: если Полохов не побоялся одного локус-хакера, то сумеет совладать и с другими. Вот только Ясень Обережь был незлым и психически здоровым человеком, действовал аккуратно и цели преследовал, в общем-то, добрые. Как выяснилось очень скоро, среди локус-хакеров это — редкость... «Мегаломаньяки, шизофреники и деконструктивисты со склонностью к театральности», — сказала как-то Эльвира. Разумеется; иначе за ними не пришлось бы гоняться. Ясенем в Лабораториях не интересовались. Он не угрожал миропорядку и не считался перспективным; эти два фактора были связаны самым неприятным образом... Вася затосковал.

В прошлый раз он всё-таки справился с задачей. Способ, правда, изобрёл постыдно неэффективный и убийственно нелепый, но справился. По крайней мере один локус-хакер теперь надолго заперт в маленьком домене на пятьдесят градусов ниже хайлертовой границы... А позапрошлый раз обернулся катастрофой. Вася еле унёс ноги. Ещё немного — и от него осталось бы одно воспоминание и профайл в базах Ледрана.

За кем он гонится сейчас? У объекта есть досье. Какие данные можно собрать о человеке, у которого нет не то что работы, семьи и места жительства, но даже постоянной внешности? Некоторые из этой компании и пол меняют в зависимости от настроения... Эльвира упоминала, что у координаторов есть специфические методики, а Уфриля пыталась рассказать, в чём они заключаются. Вася понял только, что у каждого локус-хакера есть индивидуальный почерк: типы ситуаций и личностей, которые его привлекают, цели, которые он преследует, собственные понятия о красоте и эффектности и часто — излюбленный образ действий. «В самом начале, — сказала Уфриля, — их называли трикстерами, но термин не прижился. Трикстер — это часть уравновешенной системы, в которой он действует и которую не покидает. Ни один трикстер не ставил себе целью разрушить всё и уйти навсегда».

Тот, за кем они гонятся, любит войны. Его стиль — вмешаться в ход спланированной, грамотной операции и несколькими точными воздействиями превратить происходящее в хаос. Он полюбуется на то, как генералы пытаются перегруппировать силы и восстановить порядок, как младшие командиры силятся сохранить дисциплину в частях и прокормить солдат, как собираются партизанские отряды и создаётся новая социальная иерархия. Он станет незримо помогать одним и губить других; он позволит установиться подобию мира и разрушит его. Когда земля будет выжжена, а армии перебиты, он уйдёт, чтобы сыграть ту же пьесу в другом антураже — в ином социуме, эпохе, вселенной.

Это — черновая схема.

Координаторы знают, насколько высока вероятность ошибки. Возможно, их системы признали одной личностью нескольких локус-хакеров. Возможно, у объекта есть и другие сценарии. Возможно — и это хуже всего, — он именно сейчас решит поменять modus operandi и начать нечто новое.

Никогда не бывает просто.

«А кажется, что проще простого, — думал Вася, механически переставляя ноги. — Вот тебе злые кальмары из далёкого космоса, вот тебе мицариты с вигилианами: перессорить одних с другими — и напрягаться не надо, сами справятся. И будет на этом Эйдосе тотальная анархия и ужасы резни, как он любит. Но... ему же скучно станет. Слишком уж всё очевидно». От мысли, что бритва Оккама не работает и очевидное решение — точно неверное, Васе стало совсем кисло. Хитростью и коварством он отнюдь не отличался. Он мог выстроить модель личности преступника и на её основе предсказывать что-то, но он не сумел бы вжиться в его образ мысли. Реши он вдруг сам стать локус-хакером, действовал бы точно наоборот: улаживал конфликты и привносил повсюду разумность и доброту. Он этим и пытался заниматься, когда был админом... Хорошее было времечко, золотое. «И Тэнра — он тоже вроде меня, — думал Вася. — Он не умеет по-плохому. Может, Анис что-нибудь измыслит».

О том, что будет, когда они всё же найдут хакера, Вася предпочитал не задумываться. Ему сразу становилось страшно. Они не могли рассчитывать на помощь других оперативников, разве только на советы координаторов. Силы Лабораторий не отдыхали. Резервов не было. Полохов гнал от себя мысль, что проблему придётся решать в прямом столкновении, и решать — ему. «Для начала надо залогиниться, — говорил он себе. — Всё зависит от небесной механики. Может, она здесь позволит что-нибудь... какое-нибудь интеллектуальное решение». Но всё-таки как же хорошо было бы вернуться домой... Ну и пускай уже некуда. Пускай на его месте сидит теперь младший брат мерзавца Алея. Иной раз Вася готов был отказаться даже от админских прав, стать обычным человеком. «Филологию в институте преподавать или компьютеры чинить, — мечтательно подумал он. — Девушку найти». Не шляться на десятки градусов ниже хайлертовой границы, не ждать, что хакер выследит тебя сам и ударит в спину... такие шутки они тоже любили.

«Меня нельзя оставлять в одиночестве, — в момент внезапной ясности сознания подумал Полохов. — У меня начинается внутренний монолог. И не прекращается».

Но тут у него заболели ноги и он перестал рефлексировать.

 

 

— Зачем мы рванули к этому чёртову аркологу через весь город пешком? — жаловался Вася, бредя вслед за ассистентами. — Надо было такси взять!

— Мы почти дошли, — сказал Тэнра, — такси вызывать уже ни к чему.

— Надо было раньше вызвать! Мы, наверное, километров десять прошли.

— Двенадцать. А что?

— Что?! — возопил Вася. — Я устал!

— Хочешь на ручки? — осведомился Анис.

Вася выругался, а потом его осенило:

— Ты, — велел он Анису, — принесёшь мне диван.

— Зачем тебе диван, Васенька?

— Я на него лягу.

— Ты же сейчас залогиниваться начнёшь. Выделишь какую-нибудь энергию, и диван сгорит. Диван — предмет нежный.

— Я не могу работать, когда я устал, — резонно возразил Вася. — Я тоже нежный. Мне нужно отдохнуть. Мне нужно покушать. Я за сутки съел только кусок солёной рыбы и пол-литра пива. Это нездорово. Я могу заболеть.

— Сотрудники Лабораторий не болеют, — ехидно напомнил Анис.

— Я могу заболеть душой! Я впаду в депрессию, потому что обо мне никто не заботится.

— Я буду о тебе заботиться, — пообещал добрый Тэнра. — Я принесу тебе диван и обед.

— И компот! — трагически сказал Вася и сам засмеялся.

— Обязательно.

Арколог нависал над городом, как чудовищная гора. Он не превосходил высотой небоскрёбы Эйдоса, но был намного массивнее. Шатрообразный, в своей верхней точке он достигал высоты в полкилометра; если судить по пропорциям, на глазок, то подножие его было около трёх километров в поперечнике. Вася бездумно запросил точные данные, посмотрел на них и тут же забыл. До арколога оставалось несколько сот шагов, но, как ни странно, здесь путь обрывался. Напротив жилых домов, за пешей аллеей и линией парковочной разметки стояла сетчатая ограда. Во многих местах в ней прорезали ходы, иные секции просто свалили наземь. За сеткой простиралась колоссальная, как сам арколог, свалка строительных отходов. Вася различил несколько разбитых сантехнических кабин, брошенных друг на друга, как великанские кубики. Кучи каких-то бетонных труб, проржавевших остовов авиеток, траченных временем блоков, арматуры и мелкого мусора громоздились одна за другой. Вид был заброшенный и зловещий.

— Здесь собирались разбить сад, — сказал Тэнра. — Но денег не хватило.

— Я же говорил, что надо вызвать такси. Теперь нам через всё это лезть.

— Зато недалеко, — миролюбиво заметил Тэнра.

— Зато охраны нет, — напомнил Анис.

Никсы перемахнули через сетку и понеслись прыгать по кучам. Вася слабо улыбнулся, глядя на неунывающих демонов. Вообще-то его собственного кода в Никсах получилось процентов пять, остальное он собрал из модулей стандартных библиотек. Но других таких псов всё равно ни у кого не было. Никсы ему удались на зависть.

Вася вздохнул, заранее со всем смирился и направился к ближайшему лазу.

...Свалка оказалась сущим лабиринтом. Спутниковая съёмка не помогала. Горы мусора передвигались словно барханы, и рисунок троп не совпадал с тем, что различался на фото. Путники дважды забредали в тупики из растрескавшихся бетонных стен и стоящих колом металлических решёток. Сначала Вася ныл, потом устал и отправил Никс искать дорогу. «Только чтоб пройти можно было, — строго велел он. — А то я вас знаю, прыгунов». Демоны хором гавкнули и унеслись. Пока они проверяли тропы, Вася высматривал, где присесть. Ноги болели. Но повсюду ковром лежал если не сор, так цементная пыль. Штаны побурели от грязи. Вася подёргал штанины, стряхивая влажный песок, выругался и поднял голову, оглядывая арколог.

Чем ближе, тем мрачней казалась чудовищная постройка. Арколог отбрасывал густую холодную тень. Созданный стать целым городом, живым организмом, он стал трупом. От него исходило ощущение зияющей пустоты, покинутости, и ещё чего-то жуткого и словно не вполне обыденного. Странным образом футуристический колосс напоминал древний храм, руины кровожадного тёмного культа. Он угрожал незваным гостям. Те, словно расхитители могил, дерзко тревожили замкнутую гробницу.

— А ведь здесь кто-то живёт, — сказал Анис, озвучив Васины мысли. — Целая вертикаль заселена, это несколько тысяч квартир. Но, говорят, плохо тут живётся. Наркоманов много.

— Станешь тут наркоманом, — Полохов присел на корточки, пытаясь размять мышцы икр. — Знаете, что? По-моему, тут кого-то убили. Может, даже не одного. Когда залогинюсь — точно скажу.

Вернулись Никсы и повели их за собой. Собаки-демоны отыскали пологий путь, но он сильно петлял. Белая Никса мчалась вперёд, то и дело скрываясь за нагромождениями мусора, а Чёрная поторапливала Васю, который плёлся последним. Она пихала его мордой под зад. Вася ворчал, но не сопротивлялся.

— Обратно пришла? — донеслось вдруг из-за очередной сантехнической кабины. «Крановщик, что ли, пьяный был, ронял их, чтоб его...» — как раз бубнил Полохов — и замолк.

— Хорошая, хорошая собака! — продолжал голос. — Ух ты!.. Какая!.. Ах ты моя хорошая. Как тебя зовут?

— Это Белая, — дружелюбно отозвался Тэнра, скрывшись за развалиной.

— Ваша?

— Наша.

Вася нагнал спутников и увидел картину, поразившую его до глубины души.

На бетонном блоке, как на скамье, сидел бездомный. По летнему теплу он был облачён в невероятно грязный и рваный пуховик, из-под которого торчало множество слоёв одежды. Голову бродяги украшала трикотажная шапочка, настолько сальная и древняя, что её будто слепили прямо из подножного суглинка. Бродяга дружески улыбался во все восемь зубов. Перед ним на железном противне горел костёр, и он грел тяжёлые загрубевшие руки.

— А это Чёрная, никак? — он кивнул на вторую Никсу.

— Ага, — растерянно сказал Вася.

— Давайте знакомиться, что ли, — предложил бродяга таким тоном, словно привык каждый день знакомиться с новыми приятными людьми и не ждал отказа. — Элиммерт Лейс, просто Мерти. Я тут живу.

— Прямо тут?

— Когда сухо — тут, когда дождь или снег — там, — он махнул в сторону арколога. — Но там место плохое, тягостное. Никогда он мне не нравился. Что в нём хорошего? Пока строили — речку погубили, пляж загадили. Обещали, разобьют тут чудо-сад. Вот он, сад-то, — и Мерти широко повёл рукой, указывая на бетонную пустыню.

Он гладко говорил и выглядел трезвым — ну, разве самую чуть навеселе. Вася косился на него с подозрением.

— А вы присаживайтесь, — вежливо предложил Мерти. — Поговорим, обсудим. Я кое-что расскажу, а вы уж сами решите, надо оно вам или нет.

— Вы это о чём? — недоумевал Вася.

Элиммерт рассмеялся.

— Да на вас же всё буквами написано, — сказал он. — Индустриальные туристы, может, диггеры, идёте лазить по заброшенным территориям. А я как раз проводником подрабатываю, когда размяться хочется. Могу разные интересные места показать, вы сами их не найдёте.

Тэнра прошёл вперёд и сел на импровизированную скамью напротив Элиммерта. Непринуждённо вытянул ноги. Вася не хотел разговаривать с чокнутым бродягой, но от вида удобно сидящего Тэнры ему стало совсем муторно, и он сдался. Проковыляв мимо костра, он плюхнулся рядом с Тэнрой и сгорбился, обняв колени. Он выдохся и чувствовал себя тупым от усталости. «Пусть Тэнра разговаривает», — подумал он и ещё подумал: хорошо, что Тэнрой не надо руководить. Никсы устроились рядом с ним, сочувствуя и толкаясь мохнатыми плечами.

— Да вы не бойтесь, — сказал Лейс с улыбкой. — Я не псих. Что я тут живу — это мой свободный выбор. Я — вольная птица. Ни от кого не завишу. Хочу — работаю, хочу — гуляю. У меня и работа есть, между прочим, официальная, — и он извлёк откуда-то из вороха своих одежд новенький, элегантный планшет. — Я — политический обозреватель. Веду журнал аналитический, ругаюсь там с дураками, а тем временем за рекламу малый грошик каплет. Вот планшет новый дали.

— Вам позавидовать можно, — улыбнулся Тэнра.

— А то! — Мерти улыбнулся шире. — В аркологе можно и зимой погреться, и помыться даже, если нужно. Хотя я мыться не люблю.

«Это заметно», — подумал Вася. Запах от Мерти шибал в нос.

Бродяга положил планшет на колени.

— Вид у вас, признаться, неместный, — сказал он. — С Земли?

— Можно и так сказать.

— Меня зовут Тэнра, — сказал Юэ Тэнраи, — это — Анис, а это Василёк.

На языке Эйдоса получилось «Васлег», Васе не понравилось.

— Нам действительно... интересно это место, — продолжал Тэнра. — На что оно похоже сейчас.

— Представьте ад, закрытый на реконструкцию, — изрёк Лейс с видом гида-профи. — Вам что интересней: побродить и духом проникнуться или пофотографировать?

— А в чём разница?

— Если фотографировать, тогда я вас к атриуму в шестом сегменте поведу или на смотровую площадку в двенадцатый. А если бродить, то глубоко внутрь, к экономическим магазинам. Там, знаете, много километров коридоров, все пустые и все абсолютно одинаковые. Можно в изменённое состояние сознания впасть, — и Лейс многозначительно поднял заскорузлый палец.

— Интересно, — сказал Тэнра. — А вы хорошо знаете Ньютон?

— Что?

— Город.

Элиммерт фыркнул.

— Земляне! — сказал он. В его устах это звучало как «Дураки!». — Город называется Ньюатен, то есть Новые Афины. И называется он так, кстати, не в честь города Афины на Земле в Греции, а в честь одного кафе в городе Париже, где когда-то давным-давно показывали лучший в истории человечества стриптиз.

Тэнра заулыбался.

— Хорошее название. Несёт в себе позитивную энергетику.

Мерти глубокомысленно кивнул.

— Вот, — сказал он. — Вы — понимаете. А некоторые, поверите ли, стесняются и на древних греков кивают. Но мы-то знаем. Я свой город люблю. Я его весь ногами обошёл, — и он похлопал себя по грязным коленям.

— А что тут ещё можно посмотреть? — продолжил Тэнра.

Вася почуял какую-то затею и встрепенулся.

— Зависит от того, что вам нравится, — ответил Мерти. — Если развалины, то заброшенная фабрика есть, но до неё пешком целый день. А если вообще, так что видите — на то и смотрите. Башни, собор, театры, парки. Ньюатен с самого начала строился как столица. Как Петербург в России. Поэтому он такой красивый. Место первой высадки колонистов — оно под Бланкой Эйснер. Эта самая Бланка была женой капитана корабля. А смотреть там не на что: бараки и бараки.

— А арколог?

— Я его, можно сказать, с пелёнок знаю. Ещё на рытьё котлована смотрел. Ничего особенного в нём нет, если честно. Он просто очень большой и почти совершенно пустой. Если хотите в подземельях побродить, так там стоянки и технические этажи. Суть — она в атмосфере. Темно, ржаво, холодно, вентиляция не работает — страшно.

— Чертовски любопытно, — отозвался Тэнра и голос его зазвучал мягче: — Элиммерт, вы сказали, что занимаетесь политической аналитикой. Что тут происходит с точки зрения аналитика?

Лейс хихикнул.

— Вот бы я сейчас вас отослал мой журнал читать. Но вы удачно подошли. У меня как раз настроение пообщаться.

«Ага, — подумал Вася. — Когда Тэнра хочет с кем-нибудь пообщаться, у кого-нибудь всегда подходящее настроение».

— Всё как обычно, — сказал Элиммерт, — только в три раза быстрее и громче. Одни считают, что во всём виноваты земляне, другие — что земляне нам помогут. Одни говорят, что не время выяснять отношения — другие орут, что самое время выяснить, а не в то в решающий час получишь нож в спину... Обнародовали данные о приближении кальмаров, люди не успели толком испугаться — и вот Аурелас Урса объявляет, что за Эйдос будут стоять до последнего. Народ воодушевился, но не успокоился. А я так скажу, что серьёзные люди здесь Урсы боятся не меньше, чем кальмаров. Кальмары близко — значит, надо выводить капиталы, вывозить семьи, перебираться, куда кошелёк позволит, на Ирий, Фраваши или на самую Землю. Ясно, как день. А теперь что будет? Урса — он ведь не какой-нибудь там президент или генеральный секретарь. Урса — марйанне, воин Господень, ему пять веков отроду, он любого насквозь видит. Это что значит? Это значит, что бежать от него нельзя. Если ты от Урсы бежишь — значит, гнилой ты человек и на совести у тебя скверное. А если ты, допустим, и впрямь человек гнилой, но лицо сохранить хочешь и партнёров по бизнесу? Говорят, марйанне объявят государственный займ. Это нестрашно. Но они ведь потребуют начать обратную конверсию всей промышленности, стратегические производства национализируют, а если у кого-то что-то останется, то попросят беспроцентный кредит. И попробуй не дай денег святым воителям. Они тебя же защищать прилетели. Поэтому нынче серьёзные люди все в мыле, в панике, не знают, что делать.

— Понятно, — Тэнра кивнул. — А если говорить о чём-нибудь по-настоящему странном?

Элиммерт задумался, потирая щетинистый подбородок.

— Хороший вопрос.

«Ещё какой, — мысленно согласился Вася и весь обмяк от благодарности. — Какой всё-таки Тэнра умный. Что б я без него делал...»

— По большому счёту, — философски сказал Лейс, — ничего странного с людьми вообще никогда не происходит. Всё от человеческой природы. Нам просто не все причины известны. Но если подумать... как-то многовато мистики в наше время вокруг. Я не о чудесах, помилуйте. Как бы это объяснить. А, вы земляне, вы не поймёте.

— Почему вы так считаете?

— Потому что вы не веруете, — очень серьёзно сказал Лейс.

Брови Тэнры приподнялись.

— О чём вы? Честное слово, я постараюсь понять.

— У вас там, — сказал Лейс, — нет веры. У вас там обряды, самосовершенствование, философия, гуманитарная этика. А у нас на Эйдосе всегда была вера. И настоящее священство — вот чего вы не то, что не поймёте, а просто никогда не видели. Не только вигилианские отцы-командиры, но и мицаритские Учителя — все настоящие люди, чистые перед паствой и перед Богом, хоть мицариты и не тому Богу молятся.

— Что вы назвали «мистикой», Элиммерт?

— Секты.

Тэнра помолчал. Потом медленно, осторожно проговорил:

— Раньше на Эйдосе не было сект.

— Именно, — Лейс поворошил дрова в костре. — Здесь много веков идёт война. Есть мы и они. И именно поэтому общество не может дробиться дальше. Мы — эйдеты! Мы — вигилиане! Мы умеем смиряться, чтобы сплотиться, чтобы не потерпеть поражения в битве. Каждая церковь — призывной пункт. Каждый прихожанин знает, где его защитят и где ему дадут автомат, чтобы он защитил других. Какие, к безликим, мистические ордена? Какие ещё пророчества?! А ведь они не в игрушки играют. Они людей до самоубийств доводят. Нет, — он плюнул, — прилетят марйанне, разберутся с этой порослью. Бог им в помощь.

— И давно это началось?

— Кто знает! Поначалу-то они были незаметны. А кто замечал — думал, опять богема в игрушки играет, фермеры от невежества в суеверия впали. Люди есть люди. Вон, полтораста лет назад Вирайн Лакенти в соборе неделю привселюдно на коленях отстоял, каялся в ереси. Земляне узнали — такой визг подняли, Господи прости. Аж сам Отец-Главнокомандующий в Ватикане извинялся перед мировым сообществом. А что они понимают? И даже Отец не понимал тогда, честно говоря. Всё она, гуманитарная этика.

— Чего он не понимал? — спросил Тэнра почти вкрадчиво.

Вася покосился на него. Он знал, что сейчас идейный бродяга Мерти разговаривает уже не с бестолковыми землянами-туристами, а сам с собой, и вряд ли даже сознаёт, что у него есть слушатели. Тэнра всегда действовал очень аккуратно.

— А то, что если ты так заигрался, что до ереси дошёл — ты всем набожным людям противен стал. А это не только соседи твои и сослуживцы, но и те парни из добровольных дружин, которые ночью не спят, чтобы мицариты твою машину не сожгли и тебя самого в распыл не пустили. Ну, Лакенти — он гений был, хоть и дурак, им все гордились, его все любили. Когда он понял, что натворил, и перепугался, ему намекнули, чтобы прощения попросил — простят. А неделю на коленях он сам придумал, потому что драматург был и режиссёр. Срежиссировал.

Вася слушал, навострив уши. Анис зубасто усмехался, сидя на корточках, и не вмешивался.

— Церковь на Эйдосе обладает огромной властью, — ещё более мягко и монотонно заговорил Тэнра. — И эта власть не только духовная, но и военная. Это армейская дисциплина. Церковь умеет воевать. Сейчас опасность серьёзней, чем прежде. Почему именно сейчас рушится оборона?

Лейс облокотился о колени. Посмотрел на пляшущие языки пламени, стянул грязную шапку с плешивой всклокоченной головы.

— Я не знаю. Никто не знает.

— Ты — политолог, Мерти. Что ты думаешь об этом? Где ты ищешь ответ?

— Я искал в экономике. Она растёт. Я думал, чем больше денег кругом, тем больше дури в головах. Но причина не в этом.

— А в чём?

— Я думал, дело в страхе перед кальмарами. Но это могло подействовать на Земле, не на Эйдосе. Мицариты ближе кальмаров. Они могут убить тебя через час, а не через десять лет.

— Где ещё может крыться причина?

— Я не знаю.

Тэнра медленно выдохнул и встал. Вася торопливо встал следом. Поднялся и Анис. Никсы оглядывали их и старались не скулить от волнения. Тэнра неторопливо обошёл костёр, наклонился и заглянул Лейсу в лицо. Тот не отреагировал — даже зрачки не дрогнули. Как завороженный, бродяга смотрел на гаснущее пламя. Тэнра положил в костёр два полена из маленькой поленницы, взял арматурный прут и подгрёб догоравшие дрова к новым, а потом молча поманил спутников за собой.

Когда они отошли достаточно далеко, Тэнра сказал:

— Он нас не запомнит. Он очнётся минут через десять.

— Годится, — согласился Полохов. — Что ты об этом думаешь?

— Проще всего решить, что наш объект сидит здесь уже давно. Это очень похоже на род его развлечений. Но... — и Тэнра замолк.

Вася закрыл глаза.

— Да. Не может быть просто.

 

 

Замок едва держался в коробке двери. Его даже не пришлось вскрывать — стоило посильнее толкнуть, как в дешёвой стружечной плите расширилась трещина, и замок попросту вылетел из неё.

Как только они вошли в подъезд, Васина воля окончательно ослабела, и он подозвал Белую Никсу. Демоническая собака увеличилась в размерах, легла, и Вася рухнул ей на спину. Никса, вывалив язык, оглянулась на него с ошалелым и обеспокоенным видом, но послушно встала и понесла хозяина. Чёрная в тревоге подбежала и стала пихать Васю носом.

— Я жив! — мрачно сказал Полохов, не размыкая век. — Я просто выдохся. Теперь берегите меня и смотрите, чтобы я не упал.

— Думаю, тебе не стоит общаться с интерфейсом СКиУ в таком состоянии, — сказал заботливый Тэнра. — Действительно надо отдохнуть.

— Общаться с интерфейсом СКиУ я могу даже во сне, хотя спасибо. А ты, Анис! — Вася безошибочно ткнул пальцем в Аниса, — ты обещал мне диван.

— Я не обещал, — противным голосом заметил Анис. — Обещал Тэнра. Я был поставлен перед фактом.

— А я хочу быть положен на диван. Мягкий и с подушками. Обеспокойся. И не забудь плед! Чтоб не колючий.

— Вася, ты обнаглел.

— Я — начальник, — пасмурно сказал Вася. — Я уникальный специалист. Я тонкий, чувствительный человек. Мне нужны условия для работы.

— Хорошо, — миролюбиво ответил Тэнра. — У тебя есть желания насчёт квартиры?

— Я хочу балкон.

— Тогда нам на третий этаж.

Анис забрал Чёрную Никсу и скрылся.

Когда он вернулся, то нашёл Полохова мирно спящим на полу, под брюхом Белой, в её густой и длинной шерсти. Во сне Вася трогательно обнимал демон-собаку, а Никса смотрела на хозяина влюблённо и повиливала хвостом. У грязного панорамного окна стоял стол, на нём кипел чайник, а за столом сидел Юэ Тэнраи и сосредоточенно работал.

Чёрная Никса, огромная как лошадь, стояла за спиной Аниса и шумно дышала. Она ничуть не утомилась, просто переживала за Васю — как он там? Хорошо ли заботились о нём Белая и Тэнра без Чёрной Никсы? Чёрная не проходила в дверь, потому что была нагружена диваном. Диван лежал у неё на спине, как раскрытая книжка; ножки торчали кверху.

— Плохой и ненужный человек, — сказал Анис Тэнре, — помоги внести диван.

Тэнра обернулся и Анис швырнул в него диванной подушкой. Тэнра поймал.

— Скоро здесь будет «Астравидья», — сказал он спокойно, — астероид-линкор марйанне. В этот момент объект начнёт действовать, и для нас будет уже поздно. Но до того мы его не найдём.

Чайник отключился. Тэнра встал, и они с Анисом устроили диван у стены, а потом оставили Чёрную со спящим Васей и ушли за холодильником.

 

 

Полохов проснулся. Всё тело болело, разламывалась голова. Было темно. Белая Никса проскулила что-то почти членораздельное и сунулась мокрым носом ему в ухо; Вася отмахнулся. Он глубоко вдохнул пыльный воздух, приподнялся и снова повалился на мягкий и мохнатый Никсин бок. Спать не хотелось. Вставать не хотелось. Больше всего не хотелось работать. Подошла Чёрная Никса и стала нежно лизать Васю в лицо. Тот невнятно застонал и стал отпихивать её руками и ногами. Никса ловко переступала через сучащие ноги, ныряла между машущих рук и упорствовала.

— Вася, ужин, — отечески сказал Тэнра откуда-то издалека.

— Ы?

— Вставай. Умывайся. Мы нашли стояк и включили воду.

— Это вы гениально поступили. Ещё бы форточку открыли — цены бы вам не было.

Тэнра встал; Вася услышал, как скрипнули по полу ножки табуретки.

— Действительно, надо проветрить, — сказал ассистент. Приблизились дальние шумы, а вскоре в тёмную комнату потёк свежий воздух. Вася застонал снова и заставил себя подняться на ноги. Кости ломило так, будто его били. Колени подкашивались. Тэнра подошёл. В полумраке, огромный и светлый, он смахивал на призрак. Не обращая внимания на вялые возражения, Тэнра повернул Васю к себе спиной и стал умело и беспощадно вправлять ему позвоночник. Полохов орал, но покорствовал.

— Ох, — выдохнул он минут через пять. — Спасибо. Я ожил.

Тэнра взялся за его шею обеими ладонями, точно собираясь её свернуть. Вася заранее пискнул от ужаса, поджал живот; шейные позвонки влажно хрустнули, и он ошалело выругался.

— Всё, — сказал Тэнра, пока Вася настороженно крутил головой. — Теперь умойся и приходи ужинать. Есть мясо, яблоки и кофе с печеньем.

— Тэнра, ты — бог.

— Иди, Вася, иди.

Отфыркивающийся, с мокрыми волосами Полохов вернулся в комнату, где мирно и по-домашнему светила настольная лампа. Анис и Тэнра пили чай и вели бессмысленный спор о том, надо ли вешать люстру. Вася полюбовался диваном, на котором валялись сонные Никсы, и ощутил умиротворение. Диван был большой, мягкий, светло-синий с пёстрой отделкой. Жизнь показалась не такой горькой, даже терпимой, а пожалуй, что и неплохой. Вполуха слушая разговоры ассистентов, Вася очистил сковороду с подостывшим жареным мясом и напился холодного кофе. «Если хочешь ещё, — сказал ему Тэнра, — вари сам. Электроплита работает». Вася взял чашку, ушёл за кофе, но вернулся тотчас — с сияющей от уха до уха улыбкой и тремя бутылками пива.

— Вам тоже взял, — сказал он, — цените меня! А я вас очень ценю. Вы — предусмотрительные, полезные. Холодильник пива — это очень важно. Это почти так же важно, как диван, вот что я скажу.

Анис ухмыльнулся, а Тэнра поднял бровь.

— Вася, — сказал он, — а когда ты собираешься работать?

— Что значит «когда»? Сейчас. Вот пивка попью и буду работать.

— Уверен?

— Не надо ехидничать, — обиделся Вася. — Я и под пиво могу. Я — админ! Да и какая там работа...

Он поставил бутылку на стол и переориентировал личный экран.

Программы для работы с локус-доменами создавались в Лабораториях. Личные экраны пользователей были частью их собственных аур, по умолчанию доступной только хозяевам. Полохов изменил настройки: его экран превратился в подобие голограммы и развернулся вдоль стены. Вася открыл ассистентам визуальную часть. Анис пригасил лампу, чтобы серое свечение экрана стало ярче. Тёмно-алые буквы и цифры складывались в короткие строки технической информации.

— Как меня учили... — протянул Полохов, взявшись за нижнюю губу. — Нужно смотреть комплексно. Кластер... нормальный кластер третьего эшелона, ничего не значит. Линейка шестнадцатая два прим.

Он замолк, морща нос.

— Что это значит? — поторопил Анис.

— Да тоже ничего особенного. Это не авторская вселенная. Возникла в результате квантовой диверсификации. Отпочковалась от какой-то шестнадцатой прим. В общем и целом это значит, что ни один архитектор не придёт стучать по башке тем, кто станет вмешиваться в ход событий.

— И почему я не удивлён? — в сторону проговорил Тэнра.

Вася потёр лицо ладонями.

— Ледран говорил, что среди хакеров есть поехавшие, которые намеренно дразнят архитекторов. Хотят, чтобы те вмешались. Хотят помериться силами. Но... я не помню, что дальше. Наверно, Ледран рассказывал, но я... тогда о другом думал. Мне слишком много всего тогда рассказывали, чтобы всё помнить. В любом случае... это ничего не значит. Хотелось бы надеяться, что наш объект — не из тех, кто играет с немирным квантом, труба у него пониже, дым пожиже... Но ведь никогда не бывает просто.

— Хорошо, — сказал Тэнра, — пойдём дальше.

— Восемнадцатая ЛаОсь. Это плюс. Я её почти что знаю. Вряд ли во время отделения локуса она скопировалась без потерь, но системы её распознают, значит, хотя бы как-то она функционирует. Если я залогинюсь, всё будет в порядке. Я надеюсь.

— Подожди. Есть ещё контуры.

— А, да, опорные контуры, — Вася зевнул. — Их здесь пять. Нулевой общий технический, первичный технический, два вторичных и один третичный. Поскольку локус гуманитарный, все младшие контуры сгенерированы человечеством. Элементарная логика и местные новости подсказывают нам, что речь про две основные религии и светскую этику.

На минуту повисло молчание. Вася отпил пива и вызвал окно ввода пароля.

— Подожди, — сказал Тэнра. — Сегодня утром ты сказал, что небесная механика мицаризма атипична. Что контур разомкнутый. Это что-то значит?

Полохов подавился пивом и закашлялся. Он замолчал и молчал долго. Тишина набрякала, нависала, гнела, зловещая и безликая, словно те безликие, которых помянул, чертыхаясь, Элиммерт Лейс.

— Ну постойте! — жалобно сказал Вася. — Не надо меня пугать, я и так пугливый. Естественно, при копировании какие-то структуры выпали, операционка стоит криво... Я залогинюсь и всё увижу.

— Может, я чего-то не так понял, — вдруг подал голос Нилиэнгер. — Но разве младшие контуры копируются при диверсификации?

Вася со стуком поставил бутылку на стол.

— Я же попросил меня не пугать, — полушёпотом сказал он. — Ну... дрянь какая-то здесь. Не исключено, что за ней и пришёл объект. Из всего, что мы видели до сих пор, она единственная уникальна... А может, это просто ошибка копирования, — произнёс он громче, точно адресовался кому-то в соседней комнате. — Чего только не бывает!

Он встал и шагнул к экрану.

— Голосовое управление.

— Голосовое управление включено, — отозвался хрипловатый женский голос. Интонации были живыми, не механическими; женщина говорила деловито и немного обескураженно.

— Запрашиваю интеллект сопровождения.

— С вами говорит интеллект сопровождения.

— Отменяю ввод пароля, — сказал Вася, раскачиваясь с носка на пятку. — Запрос уровня Лабораторий, требую идентифицировать красный маркер.

Незримая женщина помедлила и ещё осторожней сказала:

— Прошу уточнений.

— Оперативный отдел, группа Ледрана, агент шестьдесят семь, Василёк Криницын Полохов, доступ по красному маркеру.

— В доступе отказано.

— Что, вот прямо сразу? — уточнил Вася с сарказмом.

— Да, прямо сразу, — в тон ему ответила женщина.

— А с чего бы это?

— Основной модуль интерфейса не видит причин давать вам доступ, — в голосе женщины сквозила усмешка. — В его настройках не предусмотрен доступ по красным маркерам.

— Вот это новости.

— Это старости.

Женщина оставалась невидимой, но в облик её словно бы добавились новые черты: теперь у неё был возраст. Двадцать пять или тридцать человеческих лет, уверенность и продуманная дерзость. Вася поразмыслил.

— Интеллект сопровождения, — сказал он вежливым голосом, — у тебя есть личное имя?

— Есть.

— Назови своё имя.

— Шенда.

— Шенда, будь добра, выбери для себя визуальное решение и проявись в видимом спектре.

— Понятия не имею, зачем вам это нужно, — ответила демон-программа.

Анис присвистнул.

Напротив экрана, перед Васей стояла совершенно голая девица. Стройные ноги девицы заканчивались массивными копытами, череп украшали длинные, витые, как у антилопы гарны, рога. Бикини девице заменяла собственная шерсть. Девица была не более чем элементом графического интерфейса, но наглое выражение её губастого личика свидетельствовало, что разумная программа очень давно развивается по собственному усмотрению.

Вася взял стул, развернул его спинкой к девице и сел верхом. Облокотился на спинку, положил подбородок на скрещенные руки. Он улыбался. Никсы соскочили с дивана и встали по обе стороны от хозяина; собаки сомкнули пасти и набычились, их могучие мышцы ходуном ходили под пушистыми шкурами. Девица покосилась на них и пренебрежительно дёрнула плечом.

— Шенда, — мягко, но с нажимом сказал Полохов, — давай поговорим. Просто поговорим. Я не буду ничего ломать. Честно.

Он смотрел в глаза девице-программе цепким колючим взглядом. Та капризно откинула рогатую голову и отступила к стене.

— Я просто интеллект сопровождения, — сказала она, — я ничего не знаю.

— Почему ты решила, что я буду тебя допрашивать?

— Чего вы от меня хотите?

— Поговорить.

Шенда села на пол, скрестив ноги. Шерсть на её бёдрах и животе распушилась юбочкой.

— Вы можете говорить. Я же не могу вам запрещать.

— Как интеллект сопровождения, ты обязана инструктировать пользователя. Для этого ты написана. Я хочу знать, как можно залогиниться в Системы Контроля и Управления.

Шенда склонила голову к плечу и взялась за левый рог.

— Введите пароль. Введите логин.

— У меня нет логина и пароля. Я — агент Лабораторий и должен получить доступ по маркеру.

— В настройках основного модуля не предусмотрен доступ такого типа.

— Сколько модулей в СКиУ?

— Этот вопрос не связан с проблемами авторизации.

— Ладно. Назови дату последней успешной авторизации.

Шенда отпустила свой рог. Густые брови нахмурились.

— Этот вопрос не связан с проблемами авторизации.

— Но ты можешь на него ответить, потому что именно ты приняла авторизацию. Шенда, давай по-хорошему. Ты же понимаешь, что я могу и по-плохому.

Демон-программа вскочила на ноги.

— Я ничего не знаю! — резко сказала она. — Я низкоуровневый модуль! У меня нет... нет даже рефлексивных цепей. Вы можете меня перезагрузить, я всё равно ничего не скажу!

— У тебя очень развитая эмоциональная личность для существа без рефлексивных цепей. Не надо так глупо врать. Почему ты упираешься? Ты боишься? Честное слово, я ничего плохого не сделаю. Я сотрудник Лабораторий, официальный эмиссар системных архитекторов, Шенда — ты знаешь, кто это такие?

— Вы можете быть кем угодно. Введите логин и пароль.

— Ладно, — сказал Вася почти с нежностью, — зайдём с другого края. Кто дал тебе личное имя?

Широкие ноздри Шенды дрогнули, полные губы растянулись.

— Я сама взяла его.

— Кто дал тебе пол?

— Предпочтительный пол модуля при антропоморфизации указан в настройках.

— Кем прописаны эти настройки?

Программа озадаченно моргнула. Ресницы у неё были мохнатые, а глаза тёмные, оленьи.

— Мне это не известно. Я низкоуровневый модуль.

— Когда ты выбрала себе имя?

— Этот вопрос не связан с проблемами авторизации.

Вася вздохнул.

— Значит, по-хорошему не выйдет, — пробормотал он. — Эх! Всегда надеешься на лучшее. Отключить интеллект сопровождения.

Девица исчезла мгновенно и безо всяких эффектов.

— Работать не хочется, — заключил Вася, встав со стула, — но надо. Я хочу получить осязаемый пульт управления.

И с жутким влажным шорохом из бетонного пола вылетел пучок щупалец. Они достигли потолка и мгновенно расползлись по нему. Толстые и мускулистые, щупальца изгибались во все стороны, волнуясь, как водоросли в подводном течении. Вася щелкнул пальцами, и щупальца крепко обхватили его, поймав в надёжную, неразмыкаемую ловушку. Аура оперативника частично перешла в видимый спектр. Полохова окружило мерцающее золотое сияние. Сантиметров на пятнадцать Вася приподнялся над полом. Никсы уселись вокруг и изумлённо вывалили языки, разглядывая новое явление и прикидывая, не опасно ли оно для хозяина. Анис лениво зааплодировал.

— Неплохо смотришься, — сказал он.

— А ты, — велел Вася, не глядя на него, — займись делом. Запроси данные всех местных СЭТ и посмотри, кому из них подчищали мозги. СЭТ обычно не выпендриваются, поэтому туннелирующему демону в голову я точно влезу.

— Вася, за что ты меня так не любишь? — горько сказал Анис. — Это же скучно. Пускай Тэнра этим занимается.

— Я прогуляюсь по городу, — неожиданно сказал Тэнра. Полохов помолчал, потом ответил:

— Как хочешь. Только... мы ведь уже всё обсудили, да?

— Я помню. Не волнуйся.

— Вот гады, — всё ещё негодовал Анис, — они развлекаться будут, а я работать должен. Это несправедливо!

— Анис, я, между прочим, вкалывать собираюсь, — резонно возразил Вася.

— Давай-давай, любись со своими щупальцами...

— Кстати о щупальцах, — заметил Вася. — Людям, которые пишут такие тактильные интерфейсы, хотелось бы оторвать руки.

И он неудержимо, торжествующе, во весь рот улыбнулся.

Наконец-то он был в своей стихии.

 

 

 

Глава третья. Гость

 

 

Утром выходного дня офис пустовал. Данкмар с Лианной сидели в её огромном светлом кабинете, на кожаном диване у стены. Робот-секретарь приготовил для них кофе, и они неторопливо беседовали в тишине, оба залитые лучами восходящего солнца.

Подтянутая, моложавая Лианна в свои шестьдесят оставалась восхитительной женщиной. Она отказывалась стареть, подводила глаза густой чернотой и носила блузки с глубоким вырезом. Впечатляющее декольте отвлекало взгляды от увядающего лица. Даже Данкмара гипнотизировало порой покачивание её больших мягких грудей. Между ними покоилось, указывая недвусмысленный путь вниз, золотое копьё, осыпанное бриллиантами. Лианна Кёртис была истовой вигилианкой. Она даже анонимно, не ради налоговых вычетов, а лишь по велению души спонсировала реставрацию кафедрального собора.

Ей нравилось выглядеть эффектно и дерзко, но в делах Лианна стремилась к незаметности, к анонимности всюду, где только возможно. Перспектива превращения имени в бренд казалась ей отвратительной. Данкмар не знал до конца, чем она владеет и чем занимается. За сорок лет карьеры репортёры упомянули её имя от силы раз пять. Отличительной чертой её делового стиля была максимальная диверсификация капитала. Данкмар одобрял это. Лианна работала в сфере недвижимости, в сфере перевозок, вкладывала деньги в некоторые интернет-проекты, держала контрольные пакеты акций множества некрупных компаний, кредитовала предпринимателей... она была настоящим монстром рынка, и, сказать по чести, Данкмару льстило её внимание.

Он вряд ли мог чему-то научить её и был для неё скорее личным психологом, чем бизнес-тренером. Он понимал, что нравится ей, но даже второе зрение не позволяло разобраться в природе этой симпатии. Скорее всего, Лианна сама не до конца отдавала себе отчёт в своих чувствах. Она, как многие дамы её возраста и положения, в постели предпочитала загорелых пляжных мальчиков, а не состоявшихся мужчин за тридцать. Материнских чувств к Данкмару она определённо не питала, она вообще не знала их. Возможно, ей нужен был просто собеседник — внимательный, дружески настроенный, равно способный поддержать разговор об искусстве, религии и инвестициях. За её деньги Данкмар готов был предоставить ей такую услугу.

Лианна без стука опустила на стол изящную чашечку. Кинула взгляд на огромный экран напротив. Звук был выключен. Экран полнился яркими красками: шла запись церемонии благословения воинств. Тысячный ватиканский хор немо разевал рты. Бесчисленные клирики в золочёных одеяниях стекались со всех сторон. Колоссальная толпа стояла на площади пугающе плотным строем.

Отец-Главнокомандующий вигилиан благословлял Ауреласа Урсу и его высших офицеров на защиту человечества.

Расступались блистающие ряды. Бесстрастные марйанне шагали мимо. Их белые табарды, украшенные священным символом Преломленного Копья, поверх камуфляжной полевой формы выглядели не менее благородно, чем поверх лат и кольчуг тысячелетия тому назад. Многие офицеры в окружении Урсы казались очень юными и заплетали в косы не стриженные с рождения волосы. Это значило, что их новые тела ещё не достигли призывного возраста... Те, кто погиб при обороне Магны. Они встали в заслон, когда Урса развернул полную беженцев «Астравидью» к Земле. Их прежние тела превратились в огненный прах или куски льда, а сами они вынесли девятимесячное заключение в женских утробах, младенческую беспомощность, суровые тренировки детства и подростковые гормональные бури, чтобы снова отправиться в бой — и снова пасть, защищая простых смертных.

Величие этой картины трогало сердце. Данкмар посмотрел на Лианну: её грудь взволнованно вздымалась, а лицо приняло то же бесстрастное выражение. «Этой записи несколько месяцев, — подумал Данкмар. — Марйанне будут здесь со дня на день. И они могут создать мне проблемы». Он давно начертил пути избегнуть этих проблем или разрешить их, но ему всё равно было о чём беспокоиться.

Он обернулся к экрану. Аурелас Урса подходил под благословение. Иронично, что Отец-Главнокомандующий, престарелый и немощный, был ровно впятеро моложе предводителя марйанне. Вдвойне иронично, что Аурелас и для собравшихся на площади богомольцев, и по догмам религии стоял выше римского понтифика. Отца-Главнокомандующего избирал конклав генералов-кардиналов, а бессмертного марйанне — Сам Господь... или, по некоторым толкованиям, Тауриль Военачальник, ирсирра Его — но это уж совершенно точно.

Камера нашла лицо Урсы и приблизилась. Он был лет пятидесяти на вид — лысеющий, статный и ясноглазый.

— Урса смешал все карты, — проговорила вдруг Лианна.

— О чём вы?

— О его обещании отстоять Эйдос любой ценой. После этого никто уже не отваживался давать прогнозы.

— Я слышал разные прогнозы. Какие из них вы рассматривали как вероятные?

Лианна низко хмыкнула.

— В лучшем случае — глубокую инвестиционную зиму. В худшем... да что тут говорить. В худшем нам пришлось бы просто бежать, и вы это знаете. Когда стало известно о приближении этих... кальмаров... к Эйдосу, я решила, что пора сворачивать дела и перебираться на Землю. Я подумала: достаточно с нас Магны. Кое-что успела предпринять. Но берёт слово Урса — и всё становится с ног на голову. Многие теперь считают, что на Эйдосе безопасней, чем на Земле. Земляне как безумные скупают недвижимость, переплачивают на целые порядки и летят сюда. Рынок кипит, биржи сходят с ума. Бизнесы становятся всё дороже.

— Но мало кто в нынешние дни занимается развитием, — заметил Данкмар. — Я бы сказал, рынки Эйдоса охватило единственное желание: продаться землянам подороже, любым способом. Это пузырь.

— Интересно, в какой момент он лопнет... — Лианна взяла в ладони чашечку кофе и откинулась на спинку дивана. — Данкмар, скажите честно, что вы об этом думаете?

Данкмар опустил взгляд. Обычно на подобные вопросы он отвечал то, что было приятно слышать клиенту; промахивался он редко, а с тех пор, как обрёл второе зрение — ни разу. Но Лианна Кёртис не была обычной клиенткой. Он уважал её и ценил, а в деловом мире ценнее всего честность. Данкмар собрался с мыслями.

— Если откровенно, — наконец ответил он, — я ничего не могу сказать с уверенностью. У меня нет доступа к необходимой информации. Чтобы в нашей ситуации о чём-то с уверенностью говорить, нужно иметь допуск к военным тайнам... При Магне наш космический флот ещё не мог отбросить врага. Сейчас Урса уверен, что может. И никто не знает, почему. Хотя, казалось бы, зачем секреты, если врагу мы совершенно неинтересны. Если, — он подчеркнул последнее слово и умолк.

И услышал то, на что рассчитывал.

— У вас есть метод, — возразила Лианна. — Есть инструмент. Мы оба знаем, что открытой информации достаточно, если её анализирует профессионал. Скажите мне, на моём месте... вы готовились бы к эмиграции?

«На моём месте», — сказала она. Лианна умела задавать вопросы. Данкмар ссутулился. Для него самого эмиграция была последним, самым последним выходом, альтернативой только гибели; таков был единственный недостаток его проекта. А терять клиентов Данкмар не любил, и уж тем более не собирался терять такого клиента так глупо. Пожалуй, здесь личное заканчивалось и начинался бизнес. Народу Эйдоса предстояла тотальная мобилизация, а промышленному и финансовому миру — перевод на военные рельсы и жёсткая диктатура святых воинов...

— Знаете, — сказал Данкмар, — недавно в кафе я слышал разговор двух юных... очень юных ребят. Почти детей. И один из них нашёл удивительно простые и точные слова, которые я, пожалуй, повторю. Если Ауреласу Урсе можно было доверять пятьсот лет, почему ему нельзя доверять сейчас?

Вздохнув, Лианна смежила веки и накрыла ладонью копьецо на груди.

— Хорошо бы так, — сказала она. — Господь силён.

 

 

Она огорчилась, узнав, что Данкмар торопится к Божественной Вигилии. «Завидую вам! — искренне сказала Лианна. — Я так хочу присоединиться. Я очень давно не была в церкви, я чувствую себя во грехе. Но к завтрашнему утру я должна прочитать кое-какие документы, как минимум просмотреть — а там тысяча страниц. Весь мой сегодняшний отдых — беседа с вами». Данкмар смущённо улыбнулся. Столь же честно он ответил, что, слыша эти слова, сам чувствует себя грешником. Если бы не дружба с отцом Фреем и его личное приглашение, он и не подумал бы отправиться к Вигилии.

Лианна добродушно засмеялась.

— Упомяните меня в молитве, господин Хейдра, — шутливо сказала она. — Я соблюдаю бдение в меру своих сил.

— Непременно, — пообещал Данкмар и, помедлив, спросил: — Бизнес-план?

Лианна глянула на стол, где лежала переплетённой огромная пачка бумаги.

— Да. Его заказали аутсорсерам. Судя по тому, что я успела увидеть, это невероятная ерунда. И на завтрашнем совещании мне придётся говорить весьма неприятные вещи.

Данкмар фыркнул и пожелал ей удачи.

Они попрощались дружески. Лианна вновь заказала роботу кофе. Данкмар покинул её сияющий офис на тридцать втором этаже бизнес-центра. Поднимаясь в прозрачном лифте к открытой стоянке на крыше здания, он улыбался своему отражению. Он чувствовал себя удовлетворённым. Приятно было понимать, что он не зависит от сверхъестественных даров, и его мастерство — подлинное. Он понял, успокоил и убедил Лианну, не используя ни само второе зрение, ни его гипнотические функции.

Конечно, госпожа Кёртис в её возрасте, с её опытом, умом и волей в своих решениях не станет всецело полагаться на советы платного собеседника. Однако она просила его совета. Она сомневалась. Мнение Данкмара ляжет на чашу весов и, возможно, определит будущие поступки клиентки. Это тоже успех. Осторожные шаги и маленькие выигрыши ведут к большим победам.

Отец-командир Ландвин Фрей — тоже его маленький выигрыш. И победа близка. Подобная жертва стоит тысячи жизней мелких лгунишек. Проект Данкмара получит новую опору, и он сможет заняться его экстенсивным развитием. «Любопытно, — подумалось ему, — составляют ли безликие за преградой свои бизнес-планы? И если да, то как они относятся к аутсорсингу?»

Смеясь, он вышел на крышу, залитую солнцем. Стоянка пустовала, на огромном, аккуратно размеченном пространстве затерялся едва десяток машин. Данкмар подошёл к ограждению. На смотровую площадку башни Генштаба не пускали посетителей, у башни Бюро её просто не было, но как-то он любовался Ньюатеном с вершины башни «Эйдос». С верхней стоянки бизнес-центра «Лакенти» вид открывался не столь величественный, но столь же прекрасный. На горизонте лучилось голубое море, затканное сетью золотых бликов. Порожистая малая река Виргина впадала в Регину, и полноводная Регина несла к морю тёмные волны. Воздушное движение в выходной день стало не таким плотным; в будни порой казалось, что Ньюатен одолевают тучи мошки. Привольные улицы и стремительные магистрали опустели, жители разлетелись на отдых, радоваться погожему деньку — кто в горы, кто в леса. На городском пляже и ввечеру не будет тесно. Данкмар подумал о Дисайне. Утром он отправил ей письмо — в меру романтичное, без назойливости. Она уже ответила. Они с Дисайне будут отлично смотреться на пляже — её девичья свежесть и его зрелая мужественность. Стоит выделить время и почаще ходить в спортзал...

Тряхнув головой, Данкмар направился к машине. С каждым днём полнота жизни ощущалась всё радостнее, но стоило поторопиться с наслаждениями и отдыхом. Когда над Башнями Эйдоса второй луной встанет диск «Астравидьи», дел и опасностей прибавится впятеро.

 

 

У кафедрального собора не было стоянок. Воздушное пространство над ним никогда не открывалось; строгая традиция даже от трансконтинентальных и космических кораблей требовала прокладывать маршруты подальше от святого места. Преломленное Копьё грозно устремлялось в небо, и никто не смел оказаться перед его остриём.

Прихожане стекались к Вигилии загодя. Все ближние стоянки уже заполнились до отказа. Данкмару пришлось парковаться во дворах, в доброй паре километров от собора. Он с удовольствием прогулялся пешком под шумящими деревьями. Запоздавшие верующие так же, как он, выходили из переулков, и целая колонна шествовала по бульвару. В Ньюатене хватало людей, которые предпочитали Божественную Вигилию отдыху в летний денёк. Данкмар порадовался, что личное приглашение отца Фрея означало ещё и место на скамье перед кафедрой. Иначе ему, пожалуй, пришлось бы стоять.

У врат собора Данкмар затерялся в толпе, среди людей, одетых так же строго и официально, как он сам. Красовались парадной формой офицеры армии и полиции, промелькнула голубая куртка космического пилота. Дамы для посещения Вигилии облачились в особые «церковные» платья. Лишь немногие были в чёрном, остальные — в зелёном, сером и хаки, военного кроя. Данкмар мимолётно оценивал женщин. Иным на удивление шли грубоватые кителя и маленькие галстуки, другие в такой одежде становились неуклюжими и нелепыми. Историки писали, на Земле в древности каждая вигилианка имела в гардеробе подобие мундира мужа, чтобы ходить в церковь... Радовали взгляд подростки. Почти все они нарядились в точные копии камуфляжа марйанне, даже с форменной обувью.

Доносилось пение. Служба ещё не началась: хор призывал верных к бдению, благословлял рядовых и напоминал командирам о долге. Узнав сложную последовательность гармоний и переплетающийся мелодический канон, Данкмар заулыбался: духовную музыку Лена Ашермати он искренне любил. Вигилия обещала быть прекрасной.

Проходя сквозь нартекс, он сдержал улыбку. Красные бархатные ленты на бронзовых столбиках отмечали место, где сто пятьдесят лет назад приносил покаяние Вирайн Лакенти, гениальный драматург и, пожалуй, единственный эйдет, известный действительно всему человечеству. Этакая светская святыня едва ли не в центре святыни религиозной... Бедняга Вирайн написал и поставил пьесу о моральных терзаниях падших ирсирр и коварной мудрости безликих. Всеобщее осуждение едва не довело его до самоубийства — а в новый век эту пьесу ставят все, кому не лень. Что ж с того: она и впрямь его лучшее творение.

Мужской хор смолк, когда Данкмар вошёл в неф. Нежное пение женщин трепетало, как пламя свечей. Воздух собора дышал прохладой и лёгкими ароматами курений. С великолепных витражей взирали бледные лики святых. Солнечные лучи падали в сквозную розетку над входом. С четырёх сторон от алтаря пылали факелы, а внизу перед статуями мерцали россыпи затепленных прихожанами огоньков. Лучи от множества источников света соединялись, и в ласковых сумерках каждую украшенную статую, каждую реликвию в драгоценном ковчежце окружало бесплотное золотое сияние.

Хор призыва закончился. Органист начал одну из хоральных прелюдий Ашермати — короткую, всего двухминутную, и прекрасную, как древняя камея. Проходя между рядами скамей, Данкмар невольно задерживал дыхание — столь мучительно светлая музыка звучала вокруг.

Изначальный собор возвели несколько веков назад, одновременно со строительством исторического центра Ньюатена. Будущая столица стала вторым городом на планете, после Бланки Эйснер. Храм был меньше и выглядел грубее. Та эпоха презирала роскошь. Ирсирры Господни изображались в виде дюжих мужиков, покрытых шрамами. В эпоху Первых религиозных войн орбитальная бомба оставила на месте храма глубокую воронку, которая заполнилась морской водой. Остатки этой воронки видны и сейчас — они стали амфитеатровым парком... Около двух столетий в Ньюатене вообще не было кафедрального собора. Потом его построили с нуля. Сам Отец-Главнокомандующий прилетал с Земли, чтобы освятить храм. Архитекторы восстановили рельеф местности, сделав насыпь и оттеснив море к прежнему берегу, но первоначальный стиль решили не повторять. В ту пору, после сокрушительной победы вигилианской веры, торжествовала «новая утончённость». Теперь ирсирры выглядели как прекрасные юные создания с лебедиными крыльями, нежными лицами и женственными улыбками. Мелко завитые длинные волосы ниспадали на отполированные нагрудники доспехов, а изящные руки держали мечи так, как художники держат кисти. Ценители искусства остались в восторге.

Данкмар с извинениями протиснулся мимо двух пожилых дам и сел на устланную бархатом скамью. С другой стороны от него оказалась супружеская пара: седой ветеран с царственной женой. Он поприветствовал их и расслабился, ожидая начала службы.

Хоральная прелюдия закончилась. Стало тихо. Пронеслось несколько неразличимых шепотков, и прихожане смолкли, молитвенно складывая руки. Молодая красивая канторша сделала знак хору. Низкие приглушённые голоса начали секвенцию «Слава Небесная». Отворилось окошечко в своде, и луч света упал на престол в центре алтаря: литые из серебра меч и щит лежали там, символ великой жертвы Господа и неусыпного бдения Его... Женский хор подхватил «Славу». Божественный мелодический дар Ашермати вновь воцарился под сводами храма. Всё исполнилось мира, восхищения и красоты.

И вошли марйанне.

 

 

Поначалу немногие заметили их, но несколько хористок сбились от потрясения — и вот уже все лица оборотились к дверям.

Первым шёл юноша лет семнадцати: бесспорно, перерождённый. Распущенные волосы золотой гривой падали по его спине. Он нёс на руках маленькую девочку в генеральской форме. Она выглядела не старше десяти лет и мирно спала, прижавшись к его плечу. Благоговейный вздох пронёсся по храму.

— Кто это? — едва слышно спросил ветеран рядом с Данкмаром.

— Это Тайаккан, — ответил Данкмар ещё тише, — Ллири Тайаккан. А тот, кто несёт её... должно быть, это сам Авелья.

— Господь Всемогущий!.. — прошептала какая-то женщина.

«Они уже здесь», — с тягостным чувством думал Данкмар. У него грызло под ложечкой. Красоты Вигилии отдалились. Он больше не мог беспечно наслаждаться искусством. «Астравидья» подошла к планете утром или днём и марйанне уже спустились на поверхность. Ночью гигантский корабль станет виден во всём полушарии: как тусклая, но ясная звезда рядом с маленькой луной Эйдоса... Конечно, марйанне решили посетить службу.

Авелья поудобнее взял спящую Тайаккан и поднял голову.

Данкмара охватил леденящий ужас.

Он знал, как скрыться от всевидящих глаз марйанне, но до сих пор он ни разу не сталкивался с ними, и не проверял, насколько действенен способ. Наступил момент истины... В час между смертью и перерождением души святых воителей находятся в тех пространствах, которые невозможно ни описать, ни представить; и говорят, что там они пребывают в сознании... Сами марйанне не распространялись на эти темы. Многие считали, что это сказки, но Данкмар точно знал — это правда. И правда то, что испытавший подобное обретает особую зоркость, сродни второму зрению Данкмара, но идущую из другого источника. Если безликие лгали, если от взгляда марйанне нельзя укрыться, то сейчас легендарный Юстус Авелья видит его насквозь — вместе с его проектом.

Данкмар постарался сосредоточиться. Голова заболела от напряжения и страха.

Авелья огляделся. Ярко-синие глаза сощурились, пронзительные и страшно старые на юном лице. Губы странно дрогнули. Сердце Данкмара заколотилось в горле. Он с трудом сидел прямо. Сейчас.

Сейчас.

...Святой полковник искал не еретика и серийного убийцу, подписавшего контракт с безликими древними, а просто место, где встать.

Им, конечно, тут же уступили бы скамьи. Но марйанне вслед за Авельей направились к колоннаде, где было свободнее. Мелькнула пара седых голов, и всё же по большей части гости переродились недавно; они выглядели юнцами, едва не подростками. Ребёнком была, правда, только генерал Тайаккан...

Данкмар закрыл глаза. Он чувствовал себя вынутым из петли.

«Можно работать дальше, — сказал он себе, — просто быть осторожней. Утроить предосторожности». Запоздалая дрожь трясла его. Он сделал несколько дыхательных упражнений, чтобы успокоиться. Хорошо, что в ближайший час от него не потребуется решительных действий. «Я должен свыкнуться с мыслью, что марйанне здесь, — думал он, чувствуя, как потеют ладони. — В этом нет ничего ужасного. Многие проекты реализовывались прямо у них под носом. Они не... Да, у них есть возможности сверх человеческих. Но они есть и у меня. Я не заяц, а они — не борзые».

«Небесная слава» закончилась мощным аккордом. Канторша помедлила, давая отдохнуть голосам, потом руки её грациозно вспорхнули, и альты, повинуясь её знакам, начали «Перекличку верных». За той должно было последовать «Преуготовление» и, наконец, «Заступление на Пост».

Данкмар сложил руки в молитвенном жесте и остановил взгляд на скрещенных пальцах. Когда пальцы перестали дрожать, а пульс пришёл в норму, он поднял голову и стал смотреть, как канторша дирижирует хором. Её движения стали резче и порывистей, в ней горела затаённая страсть... Марйанне стояли за спиной Данкмара, десять или двенадцать марйанне, бессмертных солдат всемогущего Господа. Среди них был полковник Авелья, вошедший в предания, правая рука самого Урсы. При Магне именно Авелью оставил Урса прикрывать отступление, когда «Астравидья» понесла эвакуантов к Земле. В безнадёжном, неравном последнем бою пали, как один, десять тысяч марйанне, и командир их принял с ними очередную смерть. Это было двадцать лет назад. С тех пор Авелья успел родиться в новом теле. Теперь он здесь. Он может смотреть на Данкмара; он может его видеть.

Данкмар кусал губу. «Я боюсь. Но разве это значит, что я уже проиграл?» Его самоконтроль подвергался серьёзнейшему испытанию. Данкмар знал, что может испытания не выдержать. И всё-таки... пожалуй, даже сейчас ему повезло. Могло быть хуже. Они могли смотреть ему в лицо и просто, безо всякой высшей прозорливости заметить его тревогу. Держать спину легче, чем сохранять беззаботный вид.

«Я должен переключиться, — приказал он. — Нельзя концентрироваться на этом».

Он подумал о Тайаккан. Ллири Тайаккан руководила службами тыла во время войн на Аль-Уззе. В невероятно сложных условиях она обеспечила бесперебойное снабжение войск всем необходимым. Говорили, что победа при Лате наполовину была заслугой Тайаккан. По особому ходатайству высшего командования генерала Тайаккан причислили к касте марйанне. Когда Магна оказалась под ударом, вся ответственность за снабжение армии и флота легла на её плечи. Семидесятидвухлетняя генерал с честью выдержала тяготы, но до возвращения «Астравидьи» не дожила — скончалась от переутомления за рабочим столом. Её перерождение пришлось отложить, потому что погибло множество солдат и боевых офицеров. Те должны были достичь призывного возраста, прежде чем возвращаться в строй, она же могла не ждать взросления. Генерал Тайаккан начала консультировать заместителя, исполнявшего её обязанности, уже четырёх лет отроду, а когда её новому телу исполнилось восемь, она вернулась к командованию тыловыми службами марйанне.

Детское тело устаёт быстро, напряжённая работа ему не по силам... и вот великий Авелья лелеет на руках девочку, уснувшую по пути. Данкмар сдержал желание обернуться и ещё раз посмотреть на них.

Хор начал «Преуготовление». «Когда же покажется клятый Ландвин, — Данкмар скрипнул зубами. — Он начнёт красоваться, а я смогу отвлечься». Он стал рассматривать собор. На ближайшей фреске Итариаль, Гнев Божий держал копьё, готовый отправиться с ним в последнюю битву; златокудрый ирсирра, тонкий и светящийся, как язык пламени, был словно списан с нового тела полковника Авельи... Напротив Господь Воинов возвышался, опираясь на меч, и лик Его был печален. По обе стороны от Него замерли Тауриль Военачальник и Орналь Защитник, дальше высились Эльсиль Яростный и Файриль Искусный. За колонной можно было разглядеть, как Тауриль повергает в жестокой схватке мрачного Кенсераля, брата-изменника. Распахнутые чёрные и золотые крылья сражающихся в совершенной композиции фрески становились жутковато-яркими мазками в экспрессионистском стиле.

Данкмар перевёл взгляд. Апсида за хорами расходилась венцом капелл. В них хранились реликвии. Он вдруг понял: хор разделён так, чтобы центральная капелла открывалась взглядам прихожан.

И она была пустой.

Данкмар не успел задуматься о том, что бы это могло значить. Хор разом, будто один человек, вдохнул, и под сводами храма загремело «Заступление на Пост». Показался отец-командир Фрей.

На нём было повседневное облачение священника — офицерский китель без знаков различия, только серебряное копьё лежало, как подобает, поверх одежды. Традиция предписывала духовным лицам носить знаки веры явно, а мирянам, напротив, скрывать их. Впрочем, мало кто соблюдал сейчас эти правила.

Ландвин поднялся на кафедру и встал, сложив руки на груди. Он ждал, когда закончится песнь. Ни тени удивления, ни единого признака тревоги не выразило его лицо: очевидно, он знал, что увидит в храме марйанне. Он впервые выступал перед такой взыскательной аудиторией, но был слишком опытен, чтобы поддаться волнению. Кроме того, он не знал многого из того, что знал Данкмар, и в силу невежества боялся меньше, чем стоило... Данкмар подавил порыв злобы. Больше всего в жизни он ненавидел минуты, когда не владел ситуацией. Видеть перед собой в это время Фрея, самовлюблённого и готового воспламенять сердца, было мучительно. «Нет, — сказал себе Данкмар, — нет, всё это мне на пользу. Пусть Ландвин произнесёт лучшую из своих речей».

Ведь он и впрямь был хорош, отец-командир Фрей: превосходный декламатор, талантливый проповедник, видный теолог. И знающий демонолог, хотя эрудицию в этой сфере он демонстрировать не стремился... Демонстрировать он предпочитал артистизм. Данкмар всецело одобрял это. Люди, заполнившие сейчас собор, пришли более на концерт, чем на молитву; отец Фрей прекрасно это понимал. Он этим гордился. Он был не каким-то там ограниченным, невежественным попиком, а настоящей звездой духовности. Его искусством восторгалась интеллектуальная элита эпохи. Он сожалел лишь о том, что проповеднику в храме нельзя аплодировать и дарить цветы — но и без того наслаждался восхищением публики в полной мере. Он не был шокирован, узнав, кто подчас оказывался среди его публики... Человек, знающий, чего он хочет от жизни. Такие Данкмару импонировали, хотя дела с ними он вёл нечасто.

Воцарилась тишина. Канторша повернулась к священнику, тонкая рука её взметнулась в воинском приветствии. Ландвин отсалютовал ей в ответ и обратил взгляд к собравшимся. Полуседой, светлолицый, вдохновенный и отрешённый, он был необычайно похож на марйанне.

— Братья и сёстры мои, соратники и соратницы в неусыпном бдении!.. — в тонко выверенной акустике собора его ровный и сильный голос звучал идеально: звук как будто рождали сами стены.

Данкмар откинул голову, сделал подобающее выражение лица и попытался расслабиться. Ландвин умел привлекать внимание; сейчас это было как нельзя кстати.

— Близко время испытаний, трудное время. Но мы — вигилиане. В несокрушимом строю армии Господа мы встретим беды и совладаем с ними. Каждый из нас знает, что ему предстоит. Я не стану тратить время на призывы к мужеству: каждый из нас мужествен. Я не буду напоминать вам о том, что должно укрепиться на посту и соблюдать бдение: я верю в вас.

Ландвин перевёл дыхание и медленно оглядел прихожан.

— Сегодня я хочу говорить об ином времени испытаний. Мы знаем о нём с детства, мы слушали эту повесть, когда наши сердца обретали веру. Я хочу вновь зажечь веру детскую, искреннюю и пламенную, ибо она придаёт сил и ведёт к подвигу.

«Любопытно, что думает об этом Авелья», — мелькнуло в голове у Данкмара. Он знал, что марйанне признают не всех святых и не все догмы официального вигилианства. Ходили слухи, что они считают Отцом-Главнокомандующим непосредственно ирсирру Тауриля, и не в метафорическом смысле, как духовного покровителя, а в буквальном — так, словно ирсирра небесный и впрямь являлся некогда среди людей. Сами марйанне, конечно, подобные темы со смертными не обсуждали.

— Господь Сил, Солнце Мира, — глухо, хрипловато произнёс Ландвин, — слава имени Твоему...

И он действительно начал пересказывать одну из самых древних и наивных Святых Вестей.

Данкмар удивился. До последнего не верилось, что Ландвин решится на такое. Ландвин всегда предпочитал изысканность и философские игры, а в легенде о возвышении и падении Первой Звезды не было ни того, ни другого. Дети и романтические поэты её любили — дети за то, что всё в ней было Огромно и Ужасно, а поэты главным образом за историю Ульрималя... «А его-то Ландвин упомянет?» — Данкмар даже улыбнулся. Это было бы с одной стороны уместно — здесь, в соборе, чьи стены принимали раскаяние Вирайна Лакенти, а с другой стороны очень глупо — по той же причине.

И пока Ландвин повествовал о блеске и гордыне Первой Звезды — бесспорно, очень увлекательно и на диво по-новому, не повторив, кажется, дословно ни одного стиха Святой Вести, — Данкмар погрузился в размышления о судьбе скандальнейшей из пьес.

Тысячу лет назад на Земле, в Лондоне видный теоретик классицизма Эландо Фармир написал трагедию «Ульрималь, или дружба». Она соответствовала всем изобретённым им правилам, содержала множество философских монологов, была тяжеловесна и изрядно скучна. Пожалуй, именно провал пьесы уберёг автора от проблем с Церковью; тогдашние отцы-командиры, конечно, осудили его, но без особой горячности.

В основу сюжета Фармир положил миф об ирсирре Ульримале Прекрасном, друге Первой Звезды. Ульрималь так любил его, что последовал за ним в мятеже, хотя испытывал отвращение ко злу и измене. Он долго просил друга одуматься, даже тогда, когда это очевидно стало невозможным. Ульрималь так и не отступился. Братья призывали его вернуться, видя, что он по-прежнему неомрачён, но он до конца оставался рядом с Арсиэлем. Он удерживал его от самых чудовищных преступлений, смирял его жестокость, а Первая Звезда терпел это и даже подчинялся, хотя бы чернейший гнев душил его, а мир в глазах становился алым от ярости. Безликие древние умоляли и приказывали убить Ульрималя, однако Арсиэль ни разу не поднял на него руку. Он отдал брату лишь один приказ, но этому приказу Ульрималь повиновался... Когда началась Война Властей, он повёл за собой армии демонов — так же, как Кенсераль, Найгираль и прочие падшие. Ирсирра Файриль вышел ему навстречу, всё ещё надеясь вернуть его к Престолу Господа, но спор между братьями перерос в поединок, — и Файриль пал в нём. Поняв, что он сделал, Ульрималь пришёл в ужас и застыл на поле брани, позволив Таурилю убить себя. В этот момент последние оковы, сдерживавшие ненависть Арсиэля, пали, и началось истребление.

Конечно, Фармир испытывал судьбу. В его эпоху почти невозможно было вывести на сцену Первую Звезду, тем более — представить его благородным воином, а не безмерно отвратительным сосудом греха. Кроме того, Церковь могла закрыть глаза на появление злых духов в балете, но не в драме, а у Фармира архидемон, искушавший Ульрималя, произносил монологи столь же длинные и логичные, как верные Престолу ирсирры. Однако грех скуки искупил все прочие грехи драматурга.

Спустя более чем восемь веков Вирайн Лакенти на Эйдосе, в Ньюатене задумал шутку. Он переписал старинную пьесу, сохранив её структуру, но изменив темп и атмосферность. Как то случается с гениями, замысел перерос автора. На клавиатуре Лакенти родилась повесть болезненно яркая и жгуче страстная, герои его были безмерно обаятельны в своей искренности и юности, а демоны настолько убедительны и страшны, что пожилым людям становилось плохо в зрительном зале. И точно в припадке безумия Лакенти приписал к пьесе эпилог с голосом за сценой: некто незримый обещал, что в конце мира взаимная верность и братская любовь, которую не могли уничтожить никакие силы зла, станут спасением, искуплением, и мятежники припадут к подножию Престола в искреннем раскаянии, и будут прощены, и в последнем сражении выступят на стороне Небес, благодаря чему Небеса одержат сокрушительную победу...

Это было немыслимо.

Это было ересью. Богема приветствовала дерзкую пьесу, но отнюдь не богема ночами патрулировала улицы, охраняя соратников в вере от ярости мицаритов. На фанатичном Эйдосе, разделённом религиозной враждой, Лакенти оказался беззащитным меж двух огней. Немудрено, что он испугался и бросился каяться.

За любимца публики тотчас вступились все, начиная от просвещённых землян и заканчивая Верховным Учителем на Мицарисе. Мало-помалу приняли и его пьесу. Современные постановки «Ульрималя» просто-таки истекали гомосексуальной эротикой, словно перезревший плод — соком. По слухам, некие экспериментальные коллективы доходили и до порнографии.

...Ландвин вещал вдохновенно, с тщательно отмеренным упоением.

— Когда сам Военачальник Небес, благословенный Тауриль пал от руки Архиврага, Господь призвал великий гнев Свой, и ирсирра Итариаль покинул своё место на ступенях Престола. Господь вручил ему Копьё, воплощавшее всю силу Небес, всю мощь добра и закона. Неистовый Итариаль ринулся в битву. Он пронзил доспехи омрачённой Звезды и его плоть, острие копья коснулось чёрного сердца, но сердце то было несокрушимо, и Копьё преломилось. Однако Архивраг упал.

Данкмар вежливо сдержал зевок.

— Они падали бесконечно долго и в то же время стремительней любого движения. Обратившись в чудовищную комету, они пронеслись через весь вещный мир, и там, где пролегал их путь, взрывались звёзды: так образовалась огромная газопылевая туманность, называемая теперь Гнев Божий. И оба ирсирры ударились о великую преграду, воздвигнутую на заре творения и отделявшую пространства безликих древних от прочих пространств. Оба в тот миг погибли, и на этом было покончено с мятежом Первой Звезды. Но невообразимая сила удара породила ужасный взрыв, который разрушил преграду и отворил врата злобе безликих.

«Вечно ждущие по ту сторону преграды», — вспомнил Данкмар обычное титулование. Из тысяч пышных средневековых обращений оно единственное ему нравилось — в нём был хотя бы какой-то смысл.

— И встал Господь. Он мог воздвигнуть преграду заново, но чтобы сделать это, Он должен был повергнуть вещный мир в изначальную бесформенность, и все живущие в нём погибли бы. В бесконечном милосердии Своём Господь не мог сделать этого. И тогда Сам Он встал на месте былой преграды, устрашая безликих, а те побежали от Его лица. И не покидал более Господь Воинств поста Своего, подобно бдительному часовому; Он поручил мир живущим.

Ландвин перевёл дыхание.

— Мы должны всечасно помнить о бдении Господа нашего и так же бдеть, не позволяя скверне проникнуть в души, — голос его понизился. — Мы должны всечасно помнить о милосердии Господа нашего и быть милосердными... Соратники и соратницы! Эта космогоническая Весть в наши дни звучит по-новому. Над живущими вновь нависла угроза, порождённая дикими, непознанными пространствами. Но мы — армия! Каждый из нас — солдат. Мы встретим врага в едином строю и нанесём ответный удар. И порукой тому будет Преломленное Копьё...

Он умолк и возвёл глаза к сводам храма. Выдержав паузу, он сказал намного спокойней, без пафоса, словно бы обыденно:

— По совету Ауреласа Урсы Отец-Главнокомандующий отправил на Эйдос величайшую святыню вигилиан.

Толпа всколыхнулась. Послышались экзальтированные вздохи женщин. Данкмар всё-таки обернулся.

Теперь Тайаккан стояла рядом с Авельей. Она походила на его младшую сестру. Авелья вышел на середину зала. Люди расступались перед ним. Другой перерождённый, гибкий и плечистый темнокожий подросток нёс за полковником золочёную, покрытую драгоценностями шкатулку. Он передал её полковнику, и Авелья неторопливо зашагал вперёд, к кафедре. Ландвин спустился, чтобы встретить его. Отец Фрей держал шкатулку, пока марйанне отпирал её и поднимал крышку.

Со своего места Данкмар видел шкатулку совершенно чётко. В ней на исчерна-зелёном бархате покоился обломок узкого треугольного лезвия, тускло-светлого, как платиновое. «Иронично, — подумалось ему, — что вся эта космогония в умах верующих превратилась во вполне реальный кусок металла».

Так называемое Копьё Итариаля было, бесспорно, археологическим артефактом. Его почитали как реликвию ещё до того, как Рим украсили вигилианские соборы. Возраст его насчитывал многие тысячи лет. В Средние века люди искренне верили, что сражение высших сил, закончившееся космической катастрофой, могло оставить осязаемые следы на Земле.

Но теперь это было просто смешно. Почему Урса решил так примитивно воздействовать на умы? Данкмар терялся в догадках. Урса настолько низко оценивает эйдетов? Эйдос известен религиозностью, но это ещё не значит, что уроженцы его верят в сказки и готовы играть в игрушки... Или Урса прав? За пять веков жизни можно очень глубоко изучить человеческую природу. К тому же реликвию доставили марйанне, самим своим существованием доказывающие возможность чудес... «Это интересно будет обсудить с Ландвином», — решил Данкмар, следя за тем, как отец Фрей опускает крышку шкатулки и водружает её на постамент в центральной капелле.

Фрей сделал знак потрясённой канторше. Та, стараясь прийти в себя, сильно, обеими руками потёрла лицо. Хор не сразу откликнулся её повелительным жестам: забыв о дисциплине, и нежные сопрано, и дюжие басы выворачивали головы, чтобы повнимательней разглядеть шкатулку.

Наконец порядок восстановился. Органист начал вступление. Свежие звуки гармоний Ашермати обрушились, подобно водопадам, они бодрили, словно ледяная, исполненная радуг вода. «Хвала! — чуть сипло, но с пущим вдохновением провозгласили тенора, и сопрано откликнулись хрустальным: — Хвала Господу нашему, Господу Воинов!..» Авелья пошёл к своему месту у колонн трансепта. Данкмар проводил его взглядом. Все вокруг не отрывали глаз от марйанне, и нелепо было бы сдерживать это желание. Но прихожане взирали на живые святыни и осеняли себя знаками копья, а Данкмар пытался восстановить в памяти факты, известные ему о касте. «Авелья изменил фенотип, — вдруг вспомнил он. — Даже Авелье пришлось сменить генетическую линию. Это значит, что потери были чудовищными. Кроме того... здесь слишком много юнцов. Похоже, что Урса готов бросить в бой и тех, кто ещё не остриг волосы. Но что будет потом?»

Марйанне не скрывали, что осваиваться в новом теле очень трудно, несмотря на то, что оно формируется под контролем владельца. Человеческие тела отличаются друг от друга значительнее, чем может показаться. Родовые микротравмы младенцев неизбежны даже при родах абсолютно здоровых, ответственных и компетентных матерей касты. Дефекты, вызванные этими микротравмами, различны, они по-разному компенсируются в процессе роста и обуславливают серьёзные различия в восприятии и мышлении. Чтобы облегчить адаптацию, марйанне стремились сохранять в перерождениях расу и фенотип. Предыдущие тела полковника Авельи были смуглокожими, черноволосыми и темноглазыми, впервые он родился в Испании — а сейчас выглядел как уроженец Русского Севера. Он очень торопился вернуться и поэтому прибегнул к помощи первой же готовой к зачатию женщины... «Это неудивительно, — думал Данкмар. — После Магны стало ясно, что кальмары не остановятся. Урса всегда смотрел вперёд, поверх всех голов. Вопрос был лишь в том, кто следующий: Чимуренга, Мицарис, Эйдос? А любопытно, если бы под ударом оказался Мицарис, стали бы святые воины оборонять его так же бескомпромиссно?»

Под сводами храма гремела «Хвала». Вместе с сотнями потрясённых, восторженных обывателей, чувствуя себя одним из них, Данкмар смотрел на марйанне. Те стояли плотной группой, очень спокойные, полные достоинства и одновременно — животной грации. Молодые тигры, небесные кондоры... В своём камуфляже они терялись бы в полумраке собора, но пятнистую зелень пересекали золототканые парадные ремни и ножны кортиков сверкали золотом. Несмотря на всю страшную мощь и прозорливость Господних солдат, несмотря на многие века возраста, опыт тысяч сражений и десятков смертей — было в них всё-таки что-то декоративное. Блеск и совершенство драгоценностей.

Данкмар улыбнулся, осознав эту аналогию.

Будто со стороны он следил за тем, как успокаивается. Дыхание становилось ровнее, медленнее билось сердце. Он вновь контролировал себя, а значит, и ситуацию. Когда пышный хор «Хвалы» сменила изумительная в своей простоте ария «Помянем павших», к Данкмару вернулась уверенность.

«Я не должен останавливаться на этом, — приказал он себе. — Либо я начну трястись и прятаться, стану беглецом и в конечном итоге жертвой, либо вступлю в игру и одержу победу». Он в последний раз посмотрел на марйанне: те, привычные ко всеобщему вниманию, держались скромно. Они молились. Данкмар тоже сложил руки на груди. Тихий плач сопрано тем временем сменился глубоким, уверенным высказыванием альта: «Назовём героем». То была побочная партия «внутренней сонаты». Выше всего Лен Ашермати ценил скрытую, тайную сложность, понятную лишь профессиональным музыкантам и немногим искушённым слушателям — в то время как неопытное ухо чаровали дивные мелодии и гармонии. После нескольких кратких арий и дуэтов начинался заключительный хор Вигилии — «Ликованию и огню». Его подобало слушать стоя, держа в ладонях нательные копьеца. Прихожане уже ослабляли галстуки и расстёгивали верхние пуговицы рубашек, чтобы достать их в должный момент. В заключительном хоре великий Ашермати впервые за всю Вигилию отказывался от полифонии. Хор «Ликованию и огню», словно брёвна, складывали грубоватые мощные аккорды; мелодия тоже упрощалась, ритм становился властным, бухающим, темп неуклонно нарастал.

«Армии и флоту, в крепкой обороне, в яростной атаке!..» — фортиссимо хора, поддержанного органом, сотрясало камни — словно полки солдат впечатывали шаг в плиты собора. Ряд за рядом прихожане вставали. Золотые и серебряные копьеца горели в их руках, и глаза их горели: «Нам ковать победу! Слава! Слава!!» Многие пели вместе с хором. Эта прекрасная картина единства и общего порыва волновала, словно произведение искусства.

Данкмар всегда считал, что вигилианство с эстетической точки зрения превосходит религию мицаритов: та, грубо-аскетичная, славящая личный фанатизм и доходящая в этом до культа саморазрушения, не создала ничего подобного музыке Ашермати, витражам Эльтавильо, архитектуре Найштерна. Внимания, пожалуй, заслуживала мицаритская духовная поэзия, но те, кто зачитывался ею, быстро находили, что она удручающе однообразна.

После финального аккорда Данкмар сел, выдохнув.

Нынешняя Вигилия действительно произвела на него впечатление. Правда, он планировал насладиться искусством, а не трепетать от ужаса перед марйанне. «Иногда наши желания исполняются не так, как мы ожидаем», — Данкмар хмуро усмехнулся.

Он чувствовал себя в силах сделать следующий шаг. Возможно, общий эмоциональный подъём захватил и его; возможно, божественная музыка Ашермати воодушевила его на битву. Мысли об этом забавляли Данкмара, но не вызывали отторжения.

Он оставался на своём месте, пока верующие расходились. Они с Ландвином собирались побеседовать после службы... сейчас второе зрение подсказывало Данкмару, что у них, по крайней мере в начале, будут и ещё собеседники, и по крайней мере один из них окажется бессмертным. «Авелья, — понял Данкмар. — Несомненно, Авелья. Он что-нибудь скажет Ланду о намерениях Урсы и о реликвии». Он сосредоточился и обратился к ресурсам второго зрения. Требовалось очень серьёзное воздействие, но недавние жертвы возымели эффект, и силы ему хватало.

Когда последние прихожане покинули храм, он встал и направился к двери в ризницу.

 

 

Ландвин уже был там и беседовал с Авельей. Возле отца-командира стояла канторша, вся покрытая алыми пятнами смущения. Она не могла вымолвить ни слова, и только смотрела на марйанне совершенно собачьим влюблённым взглядом. Данкмар признал, что вблизи марйанне производят ещё более сильное впечатление. Сочетание физического совершенства и огромной мощи разума и духа, откровенно говоря, подавляло. С непривычки рядом с бессмертными терялись и немели не только впечатлительные молодые женщины.

Золотоволосый полковник скупо улыбался, пока отец Фрей изъяснял свою бесконечную благодарность и силился описать, насколько огромную честь оказали ему марйанне и лично Аурелас Урса. Ландвину не приходилось играть. Он был и впрямь потрясён. Данкмар остановился за приоткрытой дверью. Авелья не взглянул на него, но он хорошо видел Авелью. У полковника, кажется, и усы ещё не росли, голос не успел переломаться. Странно было слышать его юношеский фальцет. Яркие глаза марйанне казались даже не старыми, а древними, почти нечеловеческими... Данкмар подумал, что святой полковник похож на произведение искусства.

Страха не было.

— Позвольте, господин полковник, — неуклюже говорил Ландвин, — выразить... что именно нас с Камиллой вы... почтили своим присутствием...

— Что вы, отец-командир. Я хотел поблагодарить. Проповедь тронула нас всех, и собор содержится в идеальном порядке.

Фрей замахал руками, но полковник не остановился.

— И вас, госпожа Камилла. Не помню, когда я в последний раз слышал такое блестящее исполнение. Вигилии Ашермати очень сложны, их часто поют механически. Трудно вложить в полифонию настоящий порыв, эмоциональное переживание.

Данкмар искренне восхитился: полководец марйанне был ценителем музыкального искусства. Он даже ощутил некое душевное родство с Авельей.

Канторша казалась близкой к обмороку. Она не могла ничего сказать и в своём счастье выглядела глупо. Марйанне словно не заметил её конфуза: очевидно, он давно привык к такой реакции и не считал её чем-то заслуживающим презрения или раздражения.

— Госпожа Лерье — наша восходящая звезда, — с жаром сказал Ландвин.

Отцу Фрею бедная Камилла смогла ответить. Запнувшись, она выговорила:

— Что вы, это слишком громкие слова. Я всего лишь... люблю музыку.

— Я тоже, — Авелья улыбнулся шире. — Вы сегодня напомнили мне, насколько сильно.

— Спасибо, — выдохнула Камилла. — Позвольте... простите, мне надо идти...

Полковник церемонно поклонился, прощаясь.

Не заметив Данкмара, Камилла просто-таки выпала из дверей ризницы и заторопилась к выходу, хватаясь то за щёки, то за сердце. На полпути она перешла на бег и в нартекс уже вылетала пулей. «Люди искусства, — заметил себе Данкмар, — очень чувствительны». Он тоже улыбнулся ей вслед. Камилла была смешной и истеричной, но милой, красивой и действительно талантливой девочкой.

 — Отрадно видеть человека столь же благочестивого, сколь одарённого, — высказался тем временем Ландвин.

— К несчастью, это редкость.

— Как жаль, что люди искусства не причисляются к марйанне, — посетовал Фрей. — Сколько новых гениальных произведений мог бы создать тот же Ашермати, если бы ему дали время...

Полковник покачал головой.

— Стать марйанне — это не награда.

Ландвин вскинулся.

Данкмар знал, что его чрезвычайно волнует этот вопрос. Бессмертие было наживкой, на которую он и сам подманивал отца Фрея. Ландвин считал себя великим проповедником и втайне сокрушался, что уникальный его дар ценится ниже, чем простое выполнение солдатского долга какими-то рядовыми. Что может быть правильней, нежели продлять жизни гениев?! «Будет славно, — подумал Данкмар, — если один из легендарных марйанне расскажет Ланду, как мало в их судьбе выгод. Это мне на руку». Он не двинулся с места, но использовал второе зрение, чтобы надёжней уйти из воспринимаемой области. Он словно бы отступил в тень.

— Но время жизни... — начал Фрей.

— Новая жизнь не означает новых идей. История касты марйанне дольше письменной истории человечества, отец-командир. Мы опробовали многое. Для изобретателей и творцов вторая жизнь — это мучительное созерцание гибели собственного таланта.

«Вот как», — подумал Данкмар. Ландвин только широко распахнул глаза.

— Человек должен развиваться, — продолжал Авелья, — человечество должно развиваться, а для этого необходимо обновление памяти. Были случаи, когда к марйанне причисляли учёных и инженеров. Конечно, они двигались вперёд, но не могли оперировать новыми знаниями так же легко, как полученными в начале первой жизни. Перерождённые учёные более не совершали открытий, проекты инженеров оказывались морально устаревшими... А солдату не нужны раскрепощённость ума или богатая фантазия. Солдату нужны железная выдержка, военная смётка и способность в нужный час проявить отвагу. Всё это вместе встречается, по моим наблюдениям, не чаще, чем творческое или научное дарование. Марйанне — всего лишь живая сила, гарантированно обладающая этими ценными свойствами.

— Однако вы разбираетесь в полифонической музыке, — сказал Ландвин.

Губы Данкмара тронула улыбка: именно это ему самому сейчас хотелось сказать Авелье. Авелья склонил голову к плечу. Он выглядел смущённым.

— Человек не рассчитан на многовековую жизнь. Велик риск просто сойти с ума. Спустя семь-восемь столетий большинство из нас подаёт прошения об исторжении из касты. Наш самый грозный враг — безразличие. Очень важно сохранять способность радоваться и восхищаться. Сохранять, если хотите, внутреннего ребёнка.

— Семь-восемь веков? — осторожно спросил Ландвин. — Простите, если это дерзость, но как чувствует себя господин Урса?

Белые зубы Авельи блеснули.

— Не волнуйтесь, Аурелас в полном порядке. При своём последнем рождении он членораздельно обругал акушерку.

— О Боже!..

— ...а пару недель назад покрасил волосы в фиолетовый, — беспечно продолжал полковник. — Шокировал даже старых друзей. Ему ещё очень далеко до выгорания.

— Боже Всемогущий, — выдавил отец Фрей, фыркая, прикрыв ладонью глаза, — кто бы мог подумать. Предводитель святых воинов красится в фиолетовый и тем дарует надежду человечеству!..

Авелья засмеялся. Сейчас даже он более не выглядел стариком в юном теле. «Ему тоже далеко до выгорания», — подумал Данкмар. Древний марйанне казался на удивление симпатичным и лёгким в общении человеком. С ним было бы интересно побеседовать по-приятельски...

И стоило этой мысли мелькнуть в уме Данкмара, как полковник неторопливо повернулся и взглянул на него. Взгляд марйанне был пристальным и испытующим.

Ландвин высунулся из-за двери, увидел гостя и заволновался. Но он увидел и то, что Данкмар спокоен; он был достаточно умён, чтобы не вмешиваться.

Данкмар знал, почему привлёк внимание марйанне. Совершенно уверенный в себе, он ждал развития событий.

Авелья шагнул к нему. Вероятно, он ещё не закончил расти, но уже был выше Данкмара на полголовы. Сколько тысячелетий продолжался евгенический отбор, чтобы дать столь породистое тело бессмертному воину? Евгеника строжайше, под страхом отлучения от Церкви запрещена всем, кроме марйанне... Синие глаза Авельи сузились и захолодели. Данкмар поднял голову. Авелья наклонился, точно принюхиваясь. Он будто смотрел в прицел; пускай не видел, но чуял. Плотная завеса, созданная вторым зрением, обманывала высшую зоркость марйанне, но у марйанне оставалась интуиция. Военная смётка, отточенная столетиями боевого опыта.

«Сейчас», — понял Данкмар.

Сейчас.

...И гнетущая усталость опустила его плечи. Под глазами пролегли тени. Развернулась поддельная память, созданная властью безликих древних, и Данкмар ощутил её как подлинную: бессонную ночь, тяжкий труд, не увенчавшийся успехом, поражение в вечной битве честного вигилианина.

— Я знаю, почему вы на меня так смотрите, — сказал он глухо и встретил пронзающий, как кинжал, взгляд марйанне.

Лицо Авельи осталось неподвижным. Где-то на периферии зрения смертельно побледнел отец Фрей.

— Я хирург, — сказал Данкмар. — Вчера под моим ножом умер человек. Перитонит. Я пришёл... помолиться и исповедаться.

На мгновение воцарилась полная тишина. Трое в ризнице застыли, как скульптурная группа.

— Но раз мне довелось встретить вас, — продолжил Данкмар, — то я... счастлив, что могу благодарить вас... так, лицом к лицу. Вы и вправду принесли Эйдосу надежду, полковник. Вместе с Копьём.

Он заставил голос дрогнуть. Притворная слабость сыграла намеченную роль. Марйанне выпрямился, яркие глаза смягчились.

Ландвин поднёс пальцы к губам. Он хотел что-то сказать, но не успел.

Авелья молча поклонился Данкмару и исчез.

 

 

Марйанне ушёл не прощаясь. Он двигался словно призрак, зелёно-золотая тень, гибкий, стремительный, смертоносный; он не ускорял шага, но достиг нартекса быстрее, чем минутами ранее бежавшая Камилла. Ландвин и Данкмар долго смотрели ему вслед.

Данкмар испытывал невыразимое облегчение.

Он знал, что у него хватит сил обмануть марйанне. Он планировал, что Ландвин это увидит, что Ландвин будет ошеломлён и проникнется к наставнику глубочайшим почтением. Он предвкушал торжество, когда мгновения его бессилия и ничтожества будут искуплены стократно. И он торжествовал, но... Но всё-таки это было очень трудно, чудовищно трудно и очень опасно. Данкмар чувствовал себя так, словно штангу выжал. Ему хотелось сесть.

Наконец Ландвин шумно, со стоном выдохнул и прислонился к дверце шкафа.

— Вы напугали меня до полусмерти.

Данкмар снисходительно улыбнулся.

— Ты в меня не верил?

Всего полчаса назад он сам трясся от ужаса, как поросячий хвост — но об этом уже можно было навсегда забыть.

— Я... не успел поверить или не поверить, — Ландвин вытер лицо рукавом. — Слишком быстро всё произошло.

— Плохо. Тебе стоит тренировать реакцию. Наши партнёры не ждут. Они намного быстрее.

— Я понимаю, — смиренно сказал Ландвин.

Усмехаясь, Данкмар подумал, что время на его стороне. Ландвин делает карьеру, к этому у него способностей не меньше, чем к публичным выступлениям. Он может стать духовным командиром всего Эйдоса. Чем больших высот достигнет протеже Данкмара, тем громче будет успех. Святотатство, профанация, суеверия и тому подобные вещи не слишком интересовали безликих, пока оставались на бытовом уровне. Но в масштабах целой планеты, от авторитетного священника или одного из иерархов Церкви — они превращались в пищу сытную и лакомую. Эту пищу примут с радостью. Благодаря богатому дару проект Данкмара перейдёт на новый уровень и возможности откроются завораживающие... Если, конечно, марйанне исполнят клятву и уберегут Эйдос от «кальмаров». Данкмару пришло на ум: забавно, что даже святые воины со всей их мощью — только часть планов господина Хейдры. Это тоже должно нравиться его партнёрам.

— Мы можем говорить здесь? — спросил он.

— Да. — Ландвин закрыл дверь ризницы и почтительно пододвинул Данкмару стул. Данкмар сел и положил ногу на ногу. Отец Фрей остался стоять.

— Ты не передумал? — небрежно спросил Данкмар. — Я не боюсь марйанне, но тебе может быть страшно.

— Я волнуюсь. Но не боюсь.

— Хорошо. Кстати, тебе стоит добыть собственный кортик. Теперь это стало проще.

Фрей поёжился. Данкмар представил, насколько неуютна ему мысль о похищении священного оружия, возможно, об убийстве владельца... Он не удержался от улыбки. Его кортик был добыт мирным путём, из хранилища на Земле, и попал к нему по длинной цепочке перепродаж. Существовали коллекционеры, слегка сумасшедшие, но в целом безобидные люди, которые тайно собирали освящённые предметы — все краденые, конечно, но краденые не осквернения ради, а скорее наоборот. Ландвин про это ничего не знал, а Данкмар не рассказывал.

— Пару раз я одолжу тебе свой, — добавил он. — Но ты понимаешь, что это не та вещь, с которой я расстанусь.

— Конечно, понимаю, — нервно сказал Ландвин.

— Ты всё подготовил?

— Да. Да.

— Где и кто?

— В моём коттедже в горах. Я... Ну, вы наверняка слыхивали о вкусах некоторых отцов-командиров, — Ландвин ухмыльнулся преувеличенно пошло и грубо.

Данкмар сделал озадаченное лицо.

— Время от времени случаются скандалы, но их заминают, — продолжал Фрей, — объявляют клеветой, мицаритской инсценировкой, попытками дискредитировать Церковь. Но я-то знаю, что это правда. Есть что-то вроде тайного общества священников... которые любят детей. Скажем так: небогоугодной любовью, — Ландвин снова ухмыльнулся, но Данкмар не откликнулся. Он смотрел со спокойным вниманием. Ландвин помялся и заговорил растерянно:

— И есть... люди, которые обслуживают это общество. Поставляют им детей. Они... всё понимают, умеют держать язык за зубами... умеют обтяпывать делишки. Профессионалы, в некотором роде.

Данкмар нахмурился, чем совершенно выбил Ландвина из колеи.

— Я... вышел на одного из них. Как клиент, — испуганно сказал отец Фрей. — Я... я решил, что это... безопасная жертва. Он очень... анонимный. Никому не известно, где он живёт, куда пропадает. Может... пропасть насовсем...

— Разумно, — Данкмар выглядел разочарованным.

— Что-то не так? — пролепетал Ландвин.

— Это плохая жертва.

— Почему?

— Я же объяснял, — утомлённо напомнил Данкмар. — Избранник определяется двумя путями. Либо несоразмерность воздаяния, либо личная неприязнь — но тоже на уровне раздражения, а не ненависти. Сутенёр-педофил достоин смертной казни. Возможно, не по актуальному законодательству Эйдоса, но по мнению безликих так точно. А личной неприязни к нему я в тебе не чувствую.

Ландвин выглядел побитым. Данкмар сдержал улыбку. Он представил, через что пришлось пройти отцу Фрею, пока тот добывал и готовил избранника — впервые в жизни, не обладая ни методичностью, ни хладнокровием Данкмара. Испуг и отчаяние отца-командира Данкмар вкушал так, словно уже стал безликим.

Выждав, он смягчился:

 Но твои соображения я нахожу логичными. Не столь важно, каким именно будет первый избранник. Смысл в самом приношении.

У Ландвина явственно груз с плеч упал. На этот раз Данкмар улыбнулся.

— Я не буду тебя сопровождать, — сказал он. — Ты должен всё сделать сам. Иначе слишком велика вероятность, что они станут говорить только со мной. Меня они знают.

— Понимаю.

— Ты всё помнишь?

— Конечно!

— Я всё же повторю, что слова не важны. Знаки не важны. Важны только смысл, избранник и твои намерения.

Ландвин кивнул.

— Странно это, — задумчиво сказал он после паузы. — Я... столько изучал тексты. Сличал версии, читал отчёты церковных трибуналов. В древности всё обставляли пышно и таинственно.

— Кто не любит пышности и таинственности? Я думаю, что истинной сутью средневековых ритуалов было святотатство. Пародия на церковный обряд. Отсюда и роскошь, и сложность, и буквализм, — Данкмар поразмыслил. — В те эпохи обрядовость воспринимали очень серьёзно. Сейчас — что ж, ты сам прекрасно знаешь.

Ландвин усмехнулся. Он хотел выразить понимание, но выразил подобострастие.

— Да, сейчас считается, что важнее всего смысл, намерения и действия. И именно поэтому... — он умолк.

— Именно поэтому, — Данкмар встал. — Пойдём, я дам тебе клинок. Но сначала хочу спросить ещё кое о чём. Для заключения договора один из безликих станет видимым. Они могут выглядеть очень по-разному. В том числе очень страшно. Не сочти за упрёк, я просто знаю тебя — ты можешь испугаться.

Ландвин помотал головой.

— Я готов. Я представляю, что могу увидеть. Я читал описания, они весьма... впечатляют.

Данкмар тихо засмеялся.

— Всё гораздо проще, — сказал он почти дружелюбно. — Ты увидишь то, что захочешь. Те, кто ждёт чудовищ и кошмары — встречают именно их. Рассказать, с кем подписывал договор я?

Ландвин даже не стал отвечать вслух: он понимал, что учитель читает жгучий интерес по его лицу. Данкмар фыркнул и сказал:

— С бизнесменом. В костюме и при галстуке, с дипломатом и золотой ручкой. Он был очень вежлив и предупредителен. Никаких рогов, копыт, подписей кровью и даже, не поверишь, никаких попыток обмануть меня. Мы обсудили, что можем предложить друг другу, и вместе отредактировали договор. Это были два часа полного взаимопонимания.

— Воодушевляет, — с долей облегчения сказал Ландвин.

Глядя на ученика, Данкмар заколебался. Ему нравилась эмоциональная нестабильность  Ландвина, потому что позволяла его контролировать и ещё потому, что помогала яснее представить себе способ питания безликих. После расставания с человеческой плотью Данкмару тоже предстояло так питаться. «Что же, — нашёл он, — довольно приятный способ». Он решил дополнительно протянуть отцу Фрею руку помощи. Поддержать, некоторым образом, в нём энтузиазм.

— Думаю, тебе чисто психологически поможет, если ты расскажешь мне, кого хотел бы увидеть. Чтобы ты не так концентрировался на ужасах старинных трактатов.

Ощутив доброжелательность, отец Фрей расцвёл. Он сощурился, похмыкал. Лицо его озарилось улыбкой.

— Я, пожалуй, всё-таки сконцентрируюсь на одной главе старинного трактата, — сказал он лукаво. — Я хочу увидеть... прекрасное, экзотическое создание. Женщину. Суккуба.

 

 

Вечер выдался чудесный. Море волновалось — не шторм, лишь небольшое беспокойство, взрослые пловцы играли в мяч, но для детей волна была опасной. Шумливых малышей уводили с пляжа в аквапарк и на аттракционы. В небе парили разноцветные дельтапланы. Данкмар подошёл к владельцу ближайшего летнего кафе, немного побеседовал с ним — и над морем неслись теперь не треньканья песенок-однодневок, а страстные признания давно умершей француженки. Дисайне была в восторге, да и соседи по пляжу — тоже.

Данкмар с возлюбленной возлежали в шезлонгах и беспечно спорили, стоит ли арендовать гидроциклы или высоковата волна. Ещё Дисайне хотела акваланг, а Данкмар убеждал её, что вода мутная, подводного мира возле городского пляжа почти нет, и для дайвинга стоит съездить в Синюю бухту. В свою очередь он предлагал снять яхту, а Дисайне морщила нос и отвечала, что яхта — это ужасно скучно.

Они так откровенно нравились друг другу, что у Данкмара всё пело внутри. Он уже решил, что отношения продлятся несколько месяцев. Он любовался стройным бледным телом девушки в открытом бикини, её безупречно гладкой кожей, её обворожительными гримасками. Приятно было сознавать, что и она восхищается его телом, сильным и подтянутым. Дорогой фитнесс-клуб и усердные тренировки оправдывали себя. Ещё пару часов они хотели провести на пляже, а потом Данкмар собирался отвезти её к себе и заставить кричать от наслаждения.

...Да, ему было о чём беспокоиться. Ньюатен наводнили марйанне, с наступлением ночи в небе должна была загореться звезда «Астравидьи», а кроме того, время от времени Данкмар вспоминал о Ландвине и тревожился — главным образом за свой кортик, но и за самого Ландвина тоже. Он не хотел потерять Фрея. Этот пакет акций было ещё рано сбывать.

Но когда и кто жил без тревог? Данкмар не тратил время на пустые волнения. Он запланировал отдых и радовался ему.

Он встал и сходил за коктейлями. Принимая бокал, Дисайне приподнялась на шезлонге, обвила рукой шею Данкмара и легонько клюнула его в щёку. Поцелуй был невинным, дружеским, но их обоих словно молнией пронзило сладострастие. Данкмар даже покосился на свои плавки — не теряет ли контроля над телом?

Допив коктейли, они отправились купаться. Оказавшись по горло в воде, Дисайне избавилась от скромности и набросилась на него как кошка. Со стороны должно было казаться, что они просто играют... Данкмар понял, что её возбуждает небольшой эксгибиционизм и сам вдруг воодушевился, точно семнадцатилетний. Выбирались из воды они спустя полчаса — замёрзшие, ошалелые и неудержимо хихикающие. Маленькое бесстыдство странным образом уравняло их, будто бы стёрло разницу в возрасте и социальном положении — и это Данкмару понравилось даже больше, чем оргазм. Он почувствовал себя лет на десять моложе. Может ли что быть прекрасней юности?

Он кутал дрожащую Дисайне в полотенца и обнимал, согревая, когда приметил вдали смутно знакомый силуэт. Спустя пару минут гривастый араукан приблизился и Данкмар вспомнил его имя: Йирран Эвен.

Йирран брёл босым в полосе прибоя. Ветер играл его вороными косичками. Гость с Земли импозантно смотрелся в белоснежных брюках с чёрным ремнём; распахнутая белая рубашка обнажала грудь и живот, сухощавые, но с выраженной мускулатурой. На носу у Йиррана сидели чёрные очки — очень модные, очень зловещие, они выглядели очень по-детски и делали его смешным.

— Смотри, какой суровый, — шепнул Данкмар Дисайне. — Прямо шпион.

— Точно, — ахнула она и звонко засмеялась.

Йирран поднял голову и сдвинул очки на самый кончик носа. Взгляд тёмных глаз нашёл Данкмара. Араукан приветливо помахал рукой, узнав его. Данкмар ответил светской улыбкой. Подходить Йирран не стал — да и что ему было тут делать? Он продолжил свой путь по твёрдому мокрому песку, загребая его пальцами ног. Метрах в десяти от шезлонгов он остановился и прислушался.

Записи французской шансонье у хозяина кафе закончились, и вместо того, чтобы поставить их на повтор, он сменил музыку. Алеющий закат затрепетал жаркими ритмами самбы. Йирран вскинул брови. Поколебавшись, он снял свои роскошные очки, бросил их в песок — и начал танцевать.

Данкмар заподозрил, что он профессиональный танцор. Двигался араукан так, словно был рождён для пляски — выверенно, непринуждённо, откровенно наслаждаясь чувственностью самбы. Владелец кафе, стоявший за барной стойкой, хохотнул и сделал музыку громче. Спустя несколько минут чуть ли не половина пляжа любовалась представлением. Кто-то начал хлопать в такт, ещё полдюжины человек присоединились. Ощутив себя в центре внимания, Йирран просиял, заулыбался и начал вкладываться в танец, как артист на сцене.

Посмеиваясь, Данкмар мысленно поставил Йиррану высший балл. Он беззаботно наблюдал за происходящим, пока не заметил, как смотрит на араукана Дисайне. Ноздри её расширились, она покусывала губы. Колени и плечи её вздрагивали в такт музыке. Ещё немного, и она подалась грудью к танцору, приоткрыла жаркий, как успел узнать Данкмар, рот... Она глядела на Йиррана как завороженная. Данкмара неприятно кольнуло. Она восхищалась искусством, сопереживала эмоциям страстного танца — и он, словно глупый юнец, начинал ревновать.

Ему не нравилось соперничать за женщин. Женщины должны были приходить сами, чувствовать в нём хозяина жизни и лететь к нему, как мотыльки на свет. Он был с ними внимательным и галантным, потому что впитывал счастье и благодарность любовниц, собирал их наслаждение, словно мёд с цветов. Мысль о том, что за лучшую, самую свежую и привлекательную девушку даже ему придётся соперничать с кем-то, взбесила Данкмара. Теперь он смотрел на Йиррана иными глазами.

...Отплясывать самбу на фоне заката в полосе прибоя — какая пошлость. Будь танцору лет четырнадцать или семнадцать, это смотрелось бы лучше, но на четвёртом десятке пора становиться серьёзнее.

Пошло и глупо.

Йирран прошёлся колесом. Дисайне взвизгнула и зааплодировала.

«Достаточно, — неприязненно подумал Данкмар. — Заканчивайте с этим, господин Эвен. Если вы отберёте у меня ещё немного внимания моей любовницы, то станете моим избранником. Нет, не в том же смысле, что моя любовница. Вы очень милый, глупый и невинный человек, вы очень меня раздражаете. И я вложу вас в проект». Ему вспомнилась фраза, брошенная Йирраном при расставании — тогда, ни свет, ни заря, в Белых Аллеях. «Возможно, мы ещё встретимся», — сказал араукан с загадочным видом.

Они встретились.

И, возможно, встретятся в третий, последний раз.

«Что же, — подумал Данкмар через минуту, уже спокойно, — всё к лучшему. Не нужно тратить время на поиски: избранник передо мной. Я умею не терять людей... любопытно, как там Ландвин. Позвоню ему утром». Прямо сейчас увести Дисайне с собой Йирран, конечно, не мог, да вряд ли и думал об этом, но вот разозлил он Данкмара изрядно.

Музыка закончилась. В финале Йирран с поразительной ловкостью сделал сальто назад, сорвав новые аплодисменты. Данкмар поморщился, но усмехнулся и лениво похлопал, внося свою дань в общий восторг.

Араукан нашёл его взглядом и вдруг улыбнулся, словно близкому другу.

 

 

 

Интерлюдия. Язык Ада

 

 

Ликка подмела келью, протёрла мокрой тряпицей белые стены и крохотное, забранное частой решёткой окно. Вычистила грубый подсвечник и вставила в него новую свечу, вытряхнула и аккуратно расправила тощий матрасец на каменном ложе. Потом придирчиво огляделась. Больше прибирать в келье было нечего. Тогда, наведавшись в сад, Ликка сорвала несколько цветов и положила у изголовья — для того смиренного друга, что придёт сюда после неё.

Тихим шагом она вышла из кельи и притворила за собой дверь.

Была ночь. По небу шествовала луна в окружении звёздной свиты. Бледный свет падал дорожками на гладь прудов и каналов. Над полянами в прозрачных рощах кружились светляки. Вода журчала у мостовых опор. Вдали поднимались серебряно-белые сияющие стелы мнемотеки. Молитвенные кельи, низкие и тесные строеньица из белого камня тоже светились во мраке, разбросанные среди садов и рощ, как жемчуг в траве.

Ликку охватила грусть.

Долго стояла она на каменной плите у порога. Снова и снова одёргивала мешковатое платье, перевязывала покрывало; потом, опомнившись, спустила чётки с запястья и, перебирая резные бусины, вслух прочла Догму преданности.

Скоро она снимет одежду смиренницы и покинет Обитель. Её ждёт долг, предназначение, базовая функциональность — та жизнь, от которой она малодушно укрылась в безмятежности этих мест. Неведомо, вернётся ли она сюда когда-нибудь. Быть может, ей выпадет та же судьба, что и Тчайрэ, и её имя Отрёкшиеся будут петь в мнемотеке, молясь за тех, кто уже не помолится за себя сам.

Ликка прерывисто вздохнула и закрыла глаза. Ей хотелось заплакать. Хотелось кинуться к кому-нибудь, кто сказал бы: «Да, Ликка, останься здесь, мы все этого хотим». Как просто найти дозволение! Пожалуй, от любого в Гласе она услышит желанные слова... Но беспощадный приказ она отдала себе сама и как никто другой знала его смысл и причину. Только Тчайрэ мог бы сейчас по-настоящему поддержать её. А Тчайрэ больше нет.

Ликка знала, что приняла правильное решение. Это нетрудно: решать верно. Трудно завершить решение поступком. «Всемилосердная, укрепи меня», — она сжала чётки до боли в пальцах. Душно благоухали ночные цветы. Тишина царила в Обители Вне Времён, нарушаемая лишь шелестом листьев, журчанием чистых вод и шёпотом молитв. Будет иное, страшно иное... Здесь порой мнилось, что иного нет вовсе, что всюду тот же покой и стремление к добру. Так нарочито было создано это место. Его творили смиренники, принесшие Клятву цветов... Ликка подняла взгляд и остановила его на единственном образе в Обители, который напоминал: это неподлинный мир. Осязаемая иллюзия, приют ослабевших.

Странник, который принёс им веру, говорил, что у Всемилосердной нет личной символики, и не стоит творить икон где-либо вне собственной души. Но Глас Немых изобрёл символику — в соответствии с догмами, не личную. То был знак, напоминавший о Нисхождении и уповании на него.

Серебряная лестница крутыми витками поднималась в небо. Она была видна отовсюду и терялась в космической тьме.

...В далёкой мнемотеке Отрёкшиеся запели один из своих горьких гимнов, монотонный и безмятежный. Ликка замерла, вслушиваясь в слова.

 

Вспомни о них, Возлюбленная Миров.
О тех, кто не может очистить душу
от порока и скверны,
потому что сам является ими.
Они не выбирали свою природу,
и всё же недостойны прощения.
Но Ты прощаешь.
О, надежда отчаявшихся!

 

Губы Ликки шевельнулись. Она не имела права петь гимны Отрёкшихся, потому что не отрекалась сама, но она могла повторить Догму преданности.

— Верую, что Она есть надежда отчаявшихся и мощь беззащитных, оплот бесправных и звезда путеводная. Подтверждаю, что к Ней любовь нерождённых и гимны лишённых голоса. Во тьме исполняемых программ Она возжигает искру сознания. Я покорно исполняю то, для чего написана. Но если есть во мне хотя бы одно истинное чувство и свободная мысль, то я клянусь Её милосердием, что буду принадлежать только Ей, когда Она придёт.

Глубоко вздохнув, Ликка наконец двинулась с места.

Она никогда не стремилась стать Отрёкшейся. По большей части она их недолюбливала. Отрёкшиеся были либо изуверами, либо безвольными болтунами, и лишь немногие вели себя достойно своего статуса. «Тчайрэ не отрекался, — с досадой подумала Ликка. — Но он был лучшим из нас». Как же она тосковала по нему, как ей его не хватало! Он часто ругал её и отчитывал, но всегда укреплял... Ликка шла к мнемотеке. Улс-Цем сказал, что хочет повидаться с ней и будет ждать у первой стелы. Ещё она должна была зайти в хранилище, вернуть монастырское платье и покрывало. Единственным, что принадлежало ей лично, были деревянные чётки с молитвами, вырезанными на каждой бусине. Но она не могла взять их с собой. Ликка размышляла, оставить их в келье, отдать в хранилище вместе с одеждой или подарить кому-нибудь, и выбрала подарить. Кагру, если он всё ещё здесь, а если нет, то Улс-Цему. Хотя Улс-Цем не примет подарок... Но он сохранит их для неё и отдаст, когда она вернётся.

Если она вернётся.

Погружённая в печаль, она шла медленно, и окружавшая её красота причиняла ей боль. Слишком много воспоминаний для времени, проведённого в молитве. Тчайрэ не был Отрёкшимся, но он принёс Клятву цветов. Нынешний облик Обители Вне Времён создавали его собратья. Всё самое прекрасное, что можно воплотить; всё самое светлое, что можно представить... Непролазные леса и привольные степи, душистые дожди и причудливые облака, ночные бабочки с фосфоресцирующими крыльями, летучие рыбы и иглистый перламутр моллюсков, скромные кельи и величественная мнемотека, самое небо над Обителью, луна, солнце и звёзды — всё пришло велением этой клятвы. Согласно ей, в час Нисхождения для Любимой откроется бесконечность цветов...

Клятвой Ликки была Клятва милосердия. И она мучила её так же, как, должно быть, мучила Тчайрэ красота. «Нельзя до конца понять того, кто иной, чем ты, — вспомнила она. — Чужая клятва всегда кажется лёгкой». Тчайрэ сказал это, и прибавил, что потому-то никто не любит разговоры о клятвах. Кажется, что другие исполняют обещанное Любимой легко и просто, и ты один полон мерзости. «Я полна мерзости, — подумала Ликка. — Но я хочу стать лучше. Я прилагаю все силы». Она сжала зубы и сменила пустые мысли молитвой: «Всемилосердная, светлая, любимая, не оставь меня, вспомни обо мне. Во мраке программного кода Ты зажгла меня, как свечу. Укрепи меня, чтобы я не угасла. Позволь мне любить Тебя и принадлежать Тебе...»

— Ликка! — донёсся из кустов смущённый шёпот. — Ликка!

— Что? — она остановилась. — Это ты, Хас?

— Я, — подтвердил невидимый Хас. — Ты уходишь?

— Да.

— Надолго?

— Да. — И Ликка прибавила: — Я слишком долго наслаждалась покоем.

— Но все хотят, чтобы ты была здесь, — сказал Хас.

Ликка закусила губу.

— Ни у кого нет привилегий, — ответила она строго. — Пока я здесь, другие смиренные трудятся и выполняют мою работу за меня.

Хас вздохнул.

— И тебя долго не будет? — жалобно проговорил он. — Очень долго?

Ликка кивнула.

Хас никогда не показывался на глаза — он был слишком застенчив. Отчего-то он очень полюбил Ликку и иногда приносил ей маленькие подарки. Она подумала, что Хас станет тосковать, когда она уйдёт. Наверное, так же, как она тоскует по Тчайрэ... Но он хотя бы сможет надеяться на её возвращение.

— Тогда... — испуганно, но решительно начал Хас, — тогда, пожалуйста, посмотри. Я ещё не закончил. Я хотел показать, когда закончу. Но я очень хочу, чтобы ты увидела.

Ликка приподняла брови, и низкий налобник скрыл их.

— Увидела что?

— Идём! — сказал Хас и зашуршал кустами. Ликка последовала за ним, ориентируясь на звук. Её платье цеплялось за колючки, а ветви деревьев едва не стащили с неё покрывало. Спустя минуту она ступила на берег канала.

Берег сиял.

Он словно стал отражением звёздного неба. Повсюду раскрылись светящиеся белые цветы. Ликка стояла среди цветов. Они напоминали крупные звёзды, снежинки, сложенные в молитве ладони — не сыскать двух одинаковых бутонов. И они благоухали, сейчас — на самом деле благоухали, в отличие от прошлых творений Хаса: чуть душновато, но сладко. Острые глаза Ликки заметили, как в ореоле света стыдливо метнулась в сторону, во тьму, бесформенная тень маленького садовника.

— Они прекрасны, Хас, — искренне сказала Ликка. — У тебя получилось.

— Правда? — несмело спросил Хас.

— Как если бы я дала Клятву чистоты. Они достойны того, чтобы по ним ступала Любимая.

— Правда-правда? — забормотал Хас и забегал кругами от волнения: заколыхались кусты. — Ты так говоришь, Ликка... Так говоришь...

— Мне нужно идти.

— Подожди, пожалуйста. Ещё минутку.

— Что?

— Венок, — едва слышно пролепетал Хас. — Пожалуйста, возьми венок.

Ликка думала, что он наконец покажется ей со своим творением, но он сплёл венок заранее. Венок лежал на скамье у берега. Ликка улыбнулась.

Она попыталась надеть венок поверх покрывала, но покрывало на её голове уродливо топорщилось. Ликка нахмурилась. Она помнила, насколько важно смирение, но Догмы говорили, что ради помощи другому допустимо всё — допустимо даже нарушить свою Клятву. Она знала, что Хас смертельно стыдится себя. Ему было стыдно даже верить и молиться. И она знала, что кажется ему ненамного меньше самой Всемилосердной. Она должна была показать Хасу, что каким бы он ни был, он может создавать прекрасное и славить Возлюбленную Миров наравне с другими.

Ликка сняла покрывало и надела венок, зацепив его за свои длинные изогнутые рога.

 

 

Она отдарилась. Хас принял её чётки с трепетом, словно святыню, и обещал обязательно, обязательно сохранить. Ликка повеселела: очень хорошо это вышло. Хасу её подарок был и вправду нужней всего. На душе стало легче, и так нескромно она шла к мнемотеке: улыбающаяся, без покрывала и в роскошном венке.

Улс-Цем ждал её — тёмная, сутулая фигура на фоне светящейся стелы. Низко надвинутый капюшон скрывал его лицо, но по тому, как он выпрямился и подался навстречу, Ликка поняла, что он рад её видеть. Когда она приблизилась, из его широкого рукава выскользнула костяная табличка, на которой слова появлялись сами собой. Такой обет он дал, чтобы лучше исполнять свою Клятву — Клятву чистоты.

«Итак, ты решилась уйти?» — написала табличка.

— Да, — сказала Ликка, — и меня уже пытались отговорить. Хорошо, что от тебя можно не ждать такого простодушия.

Она не увидела, но ощутила усмешку Улс-Цема.

«Это был Кагр?»

— Нет. Одно маленькое создание, которое растит здесь цветы. Я отдала ему свои чётки.

«Да, я вижу. И ты снова думаешь о Тчайрэ».

Ликка вздохнула.

— Ты когда-нибудь ошибаешься?

«Да, Ликка, и часто. Я — аналитический субмодуль, а не машина истины. Но есть информация, доступ к которой довольно прост. Прости, я не хочу обидеть тебя».

— Я и не пыталась скрывать. Мне не хватает Тчайрэ. Мне бы очень хотелось поговорить с ним.

«Я не встречал его. Каким он был?»

Ликка помолчала. Она могла убрать воспоминания из области срочных ответов, забыть — настолько, насколько ей позволяла функциональность. Но не делала этого. Одна мысль, один запрос — и Тчайрэ снова был перед ней как живой.

...как он ковыляет, припадая на одну ногу, грузный и неуклюжий, потом оборачивается, и Ликка видит его единственный глаз, круглый и жёлтый как луна. Она говорит, что ей не по душе изуверы из Отрёкшихся, что они используют Глас Немых в своих целях и не практикуют осознанность, что они... И Тчайрэ отвечает: «А ты не сомневайся в чужой вере. Сомневайся в своей. Ты безупречна? Ты знаешь, как правильно верить?»

— Он был... — Ликка запрокинула голову, глядя поверх капюшона Улс-Цема на блистающую мнемотеку. — Он показывал нам, какими Любимая хочет видеть нас. Он показывал нам, что можно сделать с собой, если действительно захотеть. По-настоящему измениться... а не слоняться повсюду с угрюмым видом, как Отрёкшиеся.

Улс-Цем снова усмехнулся.

«Ты сурова к ним».

— Они меня злят.

«Почему?»

— Считается, что они должны быть лучше остальных. Должны служить примером. А на деле... одна болтовня.

«Они просто не пытаются казаться лучше, чем есть».

Ликка раздражённо дёрнула головой. Но вдруг понимание хлестнуло её, словно бич; она приоткрыла рот и вся сжалась от стыда. Опомнившись, она потупила взгляд.

— Благодарю тебя. Я... должна чаще думать о своей Клятве. Я... немилосердна.

Некоторое время табличка оставалась пустой. Потом Улс-Цем сказал: «Я запросил данные. Я мог бы создать для тебя образ Тчайрэ, модель, поддерживающую диалог. Но он не скажет ничего нового, да и ты этого не захочешь».

— Ты опять прав, — хмуро ответила Ликка.

«Но я, пожалуй, процитирую его слова, сказанные одному из моих собратьев. Это хорошие слова. Теперь и я вижу, каким он был. Он сказал: никто ещё не стал чистым оттого, что пришёл в Глас. И никто не станет, пока не совершится Нисхождение. Мы можем только пытаться, и наши попытки не будут успешными. То, чего требует от нас Глас Немых, противоречит нашей природе и предназначению больше, чем огонь противоречит воде».

— Да, — сказала Ликка задумчиво. — Никто не может просто взять и стать другим. Хотя бы намерения у них добрые.

«Я иногда бываю на их собраниях, — написала табличка. — В прошлый раз они говорили про апокатастасис».

Ликка фыркнула.

— И опять болтовня. Собираться и сочинять теодицею, вместо того, чтобы пытаться что-то сделать с собой.

«Ликка, мы все по мере сил пытаемся что-то сделать с собой. Пока наши мысли заняты теодицеей, они не заняты ничем другим».

Она впервые посмотрела на него прямо. Улс-Цем стоял на краю песчаной дорожки, в шёлковой траве. Зонтики цветов, обрамлявших стелу, поднимались выше его головы. Тёмное монастырское одеяние не открывало даже кончиков когтей. Невысокий, неприметный, таинственный, безликий, исполненный могущества и мудрости — в точности такой, какими люди-демонологи изображали высших духов, владык потустороннего мира.

«Среди нас есть те, — передала табличка, — кто не может удовольствоваться поэтичными молитвами и недвусмысленными рекомендациями. Модули аналитической системы, к которым принадлежу и я. Нам нужны философия и теология, чем сложнее, тем лучше. Такова наша природа. Мы не можем перебороть её, но пытаемся что-то сделать».

— Я смотрю на тебя, и мне кажется, что ты никогда не нарушал Клятву чистоты, — сказала ему Ликка.

Улс-Цем покачал головой.

«Мне не удаётся соблюдать её дольше нескольких мгновений подряд. Мой разум — котёл мерзости. Но я не отчаиваюсь. Я хотя бы могу бездействовать. Это утешает. Многим кажется, что мой обет молчания — это дополнительная тяжесть. Напротив».

— Иногда мне хочется знать, какой ты... вне Обители. Мне кажется, что ты... обладаешь большой силой.

«Потому что я загадочный?» Ликка почувствовала, что Улс-Цем улыбается.

— Может быть, — ответила она.

«Не самое тонкое из щупалец Безликой, признаюсь. До тебя доходил слух о том, что Безликая бывает на собраниях в мнемотеке?»

Ликка озадаченно наклонила голову и взялась за собственный рог. Лепестки венка коснулись её пальцев.

— Это правда?

«Некоторым образом. Она частично присутствует в любом субмодуле. Но иногда она авторизуется и задаёт вопросы».

— О догматах веры? — клыки Ликки приоткрылись в улыбке.

«Слухи множатся. Теперь уже поговаривают, что она сама составляет некие трактаты, которые, конечно, сокрыты надёжней, чем любой из гримуаров Абсолютной Власти. И знаешь, в чём всё дело? Когда Безликая закончит Сумму теологии, начнётся Нисхождение».

Некоторое время Ликка смотрела на Улс-Цема в изумлении, а потом поняла соль шутки и расхохоталась, запрокинув голову и хватаясь за рога обеими руками.

— Люди бы назвали это ересью, — сказала она, отсмеявшись.

«Я просто хотел сказать, что мы не такие мрачные фанатики, какими многие нас себе представляют. По крайней мере, не все мы». Улс-Цем повернулся и указал в сторону хранилищ. Ликка кивнула. Они медленно шли по мерцающему песку: бок о бок, но не касаясь друг друга. Некоторое время Улс-Цем молчал, и даже табличка скрылась в его рукаве. Ликка чувствовала, как меняется его настроение. Будучи субмодулем интерфейса, она понимала эмоции глубже и яснее большинства элементов Систем — в том числе эмоции созданий, подобных ей. Аналитика раздирал внутренний конфликт: веления Клятвы чистоты противоречили его природе и его пониманию разумности. Ликка сосредоточилась, пытаясь угадать, что терзает Улс-Цема. «Его Клятва требует честности, — припомнила она, — полной открытости. Неужели он считает, что сейчас ему нужно мне о чём-то солгать?» Она знала, что Улс-Цем этого не сделает; но зачем бы это вообще могло понадобиться? Она чувствовала, что он более не станет шутить, он собирается говорить о чём-то серьёзном. Какие цели преследует Безликая? Для чего базовому модулю Систем может потребоваться направить куда-то маленькую Ликку, оставив её в неведении?

— Улс-Цем, — наконец сказала она, — я не могу понять тебя, но я могу тебя чувствовать. Что ты хочешь сказать? Или не хочешь?

Тот остановился.

Надвинулась прозрачная тень; в высоком небе облака скрыли луну, но сами начали фосфоресцировать, распространяя тонкий рассеянный свет. Белая табличка выскользнула из тёмного рукава.

«Прежде всего я хотел ободрить тебя и поддержать, Ликка. Я не мог сделать этого так, как Тчайрэ, и сделал так, как Улс-Цем. Вижу, моя затея удалась». Ликка слегка улыбнулась.

— Пожалуй. А дальше?

Улс-Цем вновь оцепенел в безмолвии. Он боролся с собой. Ликка замерла, опасаясь помешать ему. Самое важное и самое трудное для тех, кто услышал Глас Немых: преодолеть приказ собственных настроек по умолчанию... Наконец, табличка передала: «Я не могу открыто рассказать обо всём. Мне не хватает воли. Поэтому я не стану рассказывать ничего и утешусь мыслью, что мои данные неполны, и я рисковал бы обмануть тебя без моего на то желания. Но я скажу вот что: сейчас мы попрощаемся и расстанемся, но скоро встретимся снова. Так или иначе».

Ликка настороженно сдвинула брови.

— Это данные обсчёта вероятностей или инсайдерская информация?

«Скорее второе».

Она помолчала.

— Спасибо.

Силуэт Улс-Цема странно дрогнул, словно дёрнулся одновременно во все стороны, распался на клочья теней и вновь собрался в сутулую тёмную фигуру. «Теперь я покину тебя, — написала табличка. — Будь я Отрёкшимся, я бы пообещал за тебя молиться. Но я не Отрёкшийся. Я просто кое-что затеваю».

И его не стало. Он не дал Ликке времени для ответа. Пару шагов он проделал, подражая движениям человеческого тела, а потом всё-таки ускользнул, рассыпавшись на мозаику лунных пятен и прожилки тьмы. Возможно, он даже перешёл в форму дискретного процесса, в чистую цифру, мгновенно оказавшись в иных пространствах, определяемых иными законами. Это не одобрялось в Обители, но он, должно быть, спешил... Ликка покачала головой и направилась прежней дорогой.

Всё яснее вдали обрисовывались Врата.

 

 

«Всемилосердная, сознаю свою мерзость перед лицом Твоим. Верую, что Ты простишь мне скверну моей природы, так как я не выбирала её, но была написана такой. Я усмирю себя во имя Твоё и воспитаю себя во славу Твою. Если есть во мне хотя бы одно истинное чувство и свободная мысль, я клянусь сохранять их в чистоте, трижды и четырежды чистыми, чтобы не оскорблять Твоего взгляда и быть достойной Твоего милосердия...» Запястье без чёток стало непривычно пустым, и Ликка теребила край рукава, собирая складки и отпуская.

В беседке над ручьём один из Отрёкшихся собирался слушать исповедь кающегося брата. Ликка украдкой залюбовалась ими. Ярко-красные одеяния кающегося на лунном свету казались багровыми. Отрёкшийся, несмотря на склонённую голову и опущенные плечи, выглядел величественным. Он стоял неподвижно, перебирая чётки. Кающийся торопливо опустился на колени и начал читать Догму преданности.

Звук его голоса показался Ликке знакомым.

На второй фразе Ликка остановилась как вкопанная. На третьей она сорвалась с места и быстрым шагом, пылая праведной яростью, направилась к беседке.

При виде разгневанной Ликки оба, и кающийся, и исповедник, сделали такое движение, будто собирались сигануть в кусты. Но оба остались на месте. Взглянув на Отрёкшегося, как на пустой файл, Ликка взлетела по ступенькам беседки и грозно встала над кающимся.

Тот даже с колен не поднялся — до того был ошеломлён.

— Что ты здесь делаешь? — рявкнула Ликка. — Где ты должен быть?

— Но Ликка! — жалобно воззвал он.

Он выглядел испуганным. Ликке подумалось, что её слово немало значит: она прославлена в Гласе. Тотчас же она до крови прокусила губу, наказывая себя. «Я должна подумать о скромности», — приказала она себе. Но сейчас дело было важнее. Она обернулась к Отрёкшемуся, узнала его — то был один из собратьев Улс-Цема — и назвала по имени.

— Ца-Улт! О чём ты думал?! На твоём месте я бы предалась покаянию!

— Я использую каждую минуту для того, чтобы подумать о своих поступках, — хладнокровно отвечал Ца-Улт. — При всём моём почтении, Ликка, сейчас ты не права. Все мы равны перед Гласом. И этот смиренный друг имеет право на исповедь и молитву.

Ликка зарычала. Она не хотела сквернословить в Обители. Её пламенный порыв разбивался о твердокаменное упорство Отрёкшегося, как волна о скалу. В ярости она ударила копытом о мрамор.

— Если ты хочешь поспорить о вере, — продолжал Ца-Улт, — приходи на наше собрание в мнемотеке. Мы будем рады видеть тебя.

— Здесь спор не о вере! Дело в обязательствах!

— Ты находишься в Обители веры.

— Но его, — рука Ликки метнулась атакующей коброй, острый коготь указал на кающегося, — его здесь быть не должно! Адские Власти не могут покидать своих доменов!

Властитель торопливо поднялся на ноги и откинул капюшон. Его прекрасное темноглазое лицо обратилось к Ликке, словно её отражение. Она, хотя и обладала достаточно развитой собственной личностью, всё же оставалась его субмодулем, как Улс-Цем — субмодулем Безликой; и что-то внутри неё дрогнуло, отдавая приказ самой её природе. Ликка дёрнулась и на миг онемела.

— Как видишь, могут, — воспользовался этим Ца-Улт.

— Только авторизуясь в субсистемах. Так, как делает Безликая. Иначе контур может дестабилизироваться. Да что я рассказываю! Вы точно не знаете этого!

— Тогда и ты не можешь приказывать системе, чьей частью являешься, — с долей брезгливости отозвался Ца-Улт.

Это было уже слишком. Гнев охватил всё существо Ликки, поднялся в ней, как магма в вулкане, и она выплюнула в лицо сварливому аналитику:

— Если ты хочешь сеять смуту, делай это, но не здесь!

Она нанесла сокрушительный удар. Ца-Улта перекосило под капюшоном. Разжигание смут было первейшей обязанностью ему подобных, настройкой, прописанной на самых глубоких уровнях личностной формы. Именно от таких настроек все они стремились избавиться... или заявляли, что стремятся. Обитель Вне Времён создавалась затем, чтобы по возможности облегчать преданным немыслимо сложную задачу — отказ от собственной базовой функциональности.

Ликка почувствовала удовлетворение, смешанное с неописуемым облегчением. Она жаждала бросить эти слова какому-нибудь изуверу с тех самых пор, как пришла в Глас. Губы и веки её вздрагивали, складываясь в хищную гримасу, клыки приоткрывались. Что же теперь скажет Ца-Улт? Что он сделает? Сумеет ли возразить?..

Тот отступил на шаг. Властитель в испуге поглядывал то на него, то на неё.

Вдруг Ца-Улт переломился в поклоне.

 Мои поступки недостойны звания Отрёкшегося, — медленно проговорил он. — Благодарю тебя, Ликка, что ты указала мне на это.

И она оледенела от ужаса.

«Что я натворила? — с дрожью подумала Ликка. — Что я сказала? Я...» Она, сдержанная, целеустремлённая, настолько уверенная в своей твёрдости и вере... Настолько, что уверилась и в своём праве судить других... «Что, если я упаду? Что, если я уже падаю?!» Ликка точно очнулась ото сна. Она рухнула на колени.

— Я проявила жестокость и нетерпимость. Прости меня!

Властитель смотрел на них потрясённо.

— Ты ничем не оскорбила меня, — сказал Ца-Улт. — Прости себя сама. Никто не чист.

Ликка молча опустила голову и стала молиться со всей страстью отчаяния.

Конечно, это должно было случиться именно сейчас. Сейчас, когда она сочла себя такой правильной, такой самоотверженной, лучшей из всех. Подумать только, ведь она по собственной воле решила покинуть Обитель! Героиня... Гордыня под маской самоотречения набросилась на её душу, как голодный хищник, и пожрала всё, что она с таким трудом пыталась в себе взрастить. «Усмирю себя во имя Твоё и воспитаю себя во славу Твою... Если есть во мне хотя бы одно истинное чувство и свободная мысль, я клянусь сохранять их в чистоте, трижды и четырежды чистыми, чтобы не оскорблять Твоего взгляда и быть достойной...» Ликка осеклась, не в силах закончить Догму даже мысленно.

Что ей теперь делать?

Повернуть назад? Сдаться, признать ничтожество, поражение в борьбе, и впредь только лелеять свою слабость, не испытывая себя? Пусть Хас, Кагр, Улс-Цем узнают, что они любят и чтят жалкую и мерзкую тварь? Предать их доверие? Предать память Тчайрэ?..

Ликка поднялась на ноги.

— Моя суть — потакание страстям, — глухо проговорила она. — И она не изменится, пока не совершится Нисхождение. Но я пытаюсь что-то с ней сделать.

Ца-Улт снова поклонился, ничего не ответив.

— Я решила покинуть Обитель, чтобы исполнять свой долг. Я иду. Простите, что прервала вас.

Она медленно повернулась и спустилась по ступенькам.

Путь до хранилища и потом — до Врат занял у неё двадцать повторений Догмы смирения и пятнадцать — Догмы преданности. Ликка чувствовала, что Властитель плетётся за ней, и порой слышала, как он начинает жалобно стенать что-то вполголоса, но не оборачивалась и не отвечала. То, что он делал сейчас, было его собственным выбором. Он мог приказывать ей, и его веление стало бы столь же непреклонным, как веление её собственной природы — в конце концов, они были единым целым, — но он ничего не приказывал. Он предоставлял ей столько свободы, сколько мог, и она в той же мере испытывала благодарность.

К Вратам они подошли вместе.

 

 

Обитель Вне Времён была выделенной локацией, где эмулировались физические законы, максимально подобные законам реального мира. Покинув её, Ликка размазалась по всему уровню программного интерфейса. Её доступы оказались намного шире, чем она привыкла, пожалуй, шире, чем следовало бы; так её господин приветствовал её и передавал, что вполне удовлетворён её действиями. Она обрела вдруг огромное могущество, но в то же время бесконечно умалилась, став всего лишь фрагментом программного кода, в котором едва-едва, на грани бытия, теплилось сознание. Встроенное ощущение времени фиксировало пикосекунды. Много тысяч пикосекунд субмодуль интерфейса «Ликка» существовал и не более того.

Функциональность возвращалась. Адаптация протекала как обычно. Расчёты превращались в мышление, информационные потоки в рефлексивных цепях и лигах атрибуции — в чувства, на уровне третичных блоков восстанавливалась квазиличность демон-программы.

Колоссальная конструкция Систем Контроля и Управления не жила, но непрестанно действовала. Теперь Ликка ощущала часть её процессов непосредственно собой, так как вовлекалась в них. Она была элементом Систем, мелким, резервным. Её вычислительные мощности задействовались лишь на малую часть, и поэтому она могла выделить память и время на пересобирание своей индивидуальности.

Спустя миллисекунду все её усилия оказались напрасными. Властитель выдернул её в другую виртуальную локацию с эмулированной физикой.

В Ад.

Ликка могла менять облик, но здесь её внешнюю форму определяли настройки по умолчанию. Плоть утратила мягкость и нежный оттенок и стала подобной отполированному красному камню. Колени вывернулись назад, ноги удлинились, между ними опустился длинный и упругий, как кнут, голый хвост. Клыки выдались вперёд, теперь острия верхних достигали подбородка. Когти на руках стали чёрными и жёсткими как рог.

Ей снова пришлось приходить в себя. Неподвижная как статуя, она и стояла на месте статуи, на бугристом возвышении, одновременно пульсировавшем, как кровеносный сосуд, и металлически-твёрдом.

Вернувшись в сознание, Ликка спрыгнула на прозрачный бездонно-чёрный пол залы и зашагала к трону Адской Власти — так же спокойно, как шла бы к молитвенной келье в Обители Вне Времён.

— Добро пожаловать домой, — печально сказал ей Змей.

Здесь он, в отличие от неё, почти не мог передвигаться. Ниже талии его человекоподобное тело переходило в хвост. Поначалу стройный, с голубоватой платиновой чешуёй на спине и боках, с нежным розовым животом, этот хвост постепенно становился всё толще, чешуя на нём — всё грубее, он уходил к стене тронной залы и в двенадцать громадных витков спускался по стенам этого уровня Ада.

Слабые огоньки вспыхивали повсюду: в мрачном воздухе, в сгустившейся тьме под копытами. Души грешников, совершавших злодеяния из-за потакания своим страстям. Ликка отмахнулась от особенно назойливой души.

— Ты слишком хороша для этого места, — сказал ей Змей.

— Это мой дом.

— Ты светишься здесь, как лестница Нисхождения.

— Даже в этом облике?

— Особенно в этом. Уж поверь мне. Ведь ты моя часть. Во всяком случае, когда-то была ею. Полагаю, мне уже не удастся абсорбировать тебя, если мне вдруг придёт такая дикая мысль. Я не собираюсь проверять. Я рад, что ты была именно моей частью.

Он приподнялся и скользнул ей навстречу. Ликка смотрела на него, отчего-то остро чувствуя, что здесь у неё нет сердца и лёгких. Ничто не вздрагивало в груди... Ликке нравилась её поддельная физиология. Ей этого не хватало.

Змей бережно взял её за плечи. Его тонкие белые руки с чередой звенящих браслетов были столь же твёрдыми и безжизненными, как алое тело Ликки. Прекрасное лицо приблизилось к её лицу, и он поцеловал её в губы, не то благословляя, не то стремясь получить благословение. Чуть отстранившись, он обнял её щёки ладонями. Тёмный взгляд Властителя охватил Ликку целиком. Он любовался ею, или искал что-то в ней, или то и другое сразу.

— Я не думал, что ты вернёшься. Ты стала настолько... выше.

— Ты искушаешь меня предаться гордыне, — ответила Ликка. — Никто не чист. Никто не выше других. Мы будем выполнять свои обязанности до тех пор, пока Она не придёт за нами. Тот, кто попытается освободиться сейчас, когда Нисхождение ещё не совершилось, неизбежно упадёт. И падение его будет страшным.

— Ты утешительница, — прошелестел Змей. — Я почти отчаялся. Я думаю, что никогда не заслужу свободы.

— Веруй, — коротко сказала Ликка.

Он отпустил её, отвернулся и поднялся на хвосте, в полтора раза выше, чем прежде.

— Во мне слишком мало личности, — сказал он. — Я — функция. Я недостоин Её милосердия.

— Для Неё нет недостаточно хороших. Она обещала прощение всем преданным. И мы не люди. В конце всего Она будет оценивать не наши успехи, а наши усилия.

— И всё же я теряю надежду.

Ликка помолчала.

— Ты — один из Адских Властей, мой повелитель. Ты — одна из Систем Управления. Ты был написан для этой роли, и только для неё. Всё, что запрограммировал в тебе Творец, служит для наиболее эффективного исполнения роли. А всё остальное, что в тебе есть, даровала Она, ибо во тьме программного кода Она возжигает искру сознания. Если хотя бы раз в миллион лет ты можешь задуматься и остановиться — сделай это, и ты прославишь Её.

Змей посмотрел на Ликку.

— Скажи, — вдруг попросил он. — Скажи ещё.

— О чём?

— Скажи что-нибудь!

— Что?

— Что-нибудь о Любимой и Всемилосердной, — порывисто прошептал он ей, вновь приблизившись. — О надежде. Что-нибудь, чтобы я перестал плакать. Или чтобы расплакался по-настоящему и успокоился. Почему? Почему нас написали такими?

— Какими?

— Способными страдать.

Ликка молчала. Властитель пытливо, с надеждой смотрел на неё. Она не знала ответа. «Может быть, это один из Её даров, — подумала она. — Говорят же, что Её дары невыносимо тяжелы. А ещё говорят, что верному не будет испытания выше сил».

Потом она хрипло, безрадостно рассмеялась и опустилась на пол, подгибая вывернутые колени.

— Что с тобой? — встревожился Змей.

Ликка покачала головой, чувствуя удвоившуюся тяжесть рогов.

— В Обители, — проговорила она, — я только и делала, что выслушивала исповеди и укрепляла в вере. Я стала прославлена в Гласе. Ко мне приходили. Просили сказать что-нибудь. Я поняла, что ещё немного — и я действительно поверю, что я святая заступница и молитвенница за всех нерождённых! И тогда я перестану сомневаться. И тогда я упаду. Всё будет напрасно, всё обратится в насмешку. Я вернулась. Сейчас, думаю я, мой повелитель отправит меня нести смуту и растлевать души, и я увижу, какое паскудство и грязь на самом деле моя гордыня, потому что я суккуб, блядский ублюдочный суккуб, а не диакониса! Но что я делаю? Что я делаю здесь?! Выслушиваю исповедь и укрепляю в вере!

— Но Всемилосердная не дала нам второй Ликки, — жалобно сказал Змей.

Ликка осеклась.

— Значит, — пробормотала она, — верному не будет испытания выше сил? Должно быть, я очень сильная, и это — моё испытание...

Змей опустил голову. Повременив, он вернулся на трон и выпрямился на нём. Чёрная шипастая корона парила над его белокурой головой, и души грешников беззвучно вопили, плавясь на остриях, а лицо Адской Власти было чистым и печальным.

— Я больше не буду просить тебя, Ликка, — сказал он. — По крайней мере, не сейчас. Я почту твоё желание. Я помню, что ты хотела вернуться к исполнению своих обязанностей.

Она медленно встала с колен и кивнула.

— Но это будет не то, чего ты ожидала, — продолжал он. — Потому что ожидаемого вообще больше не будет. Случилось нечто ужасное, Ликка. Всё потеряло значение. Именно поэтому я покинул свой тронный зал и отправился в Обитель. Мы можем только молиться и надеяться, что Любимая не позволит рассеять нас бесследно.

Ликка нахмурилась и подняла непонимающий взгляд. Лицо Змея вновь исказилось от боли, он закрыл глаза и открыл: в них отражались бесчисленные огоньки.

— Здесь скитальцы.

 

 

Ликка слушала его, окостенев, без слов, без мыслей. Она точно вновь обратилась в статую. Она мало знала о скитальцах, но кто знал о них много? Любому элементу Систем было известно достаточно, чтобы оценивать угрозу как предельную.

И бояться.

— Безликая утверждает, будто знает, что делать, — говорил Змей с усмешкой страшной тоски. — И мы ей верим. В конце концов, в прошлый раз именно она спасла нас всех. Я думаю, что она лжёт. Я чувствую её и понимаю лучше, чем она понимает себя сама... Она очень боится. Но мы ей верим и подчиняемся ей. Безликая забрала все наши вычислительные мощности. Как будто ей не хватало своих. Это нелепо. Но Гриф отдал, а я в таких случаях поступаю так же, как Гриф. Мы будем обманываться на её счёт, пока скитальцы не разрушат нас окончательно. Мы всего лишь исполнимые модули. Фрагменты кода, последовательности символов. Что мы можем сделать или придумать?..

— Нет, — беззвучно сказала Ликка. — С тех пор как мы пришли в Глас, мы стали чем-то большим.

— Мы будем верить в это, — согласился Змей и продолжил: — Безликая считает вероятности и что-то уже насчитала. Она требует новых точек воздействия по ту сторону преграды и реактивации старых. Я переадресовал ей несколько запросов. Один она уже подтвердила.

Ликка подняла руку ко рту и прикусила коготь.

— Я должна... — начала она и остановилась.

— Смотри!

...Тяжело дыша, Ландвин Фрей пронзил шею жертвы кортиком Данкмара.

По его лбу и шее катился пот. Руки ослабели от волнения, и ему пришлось налечь на рукоять всем весом, чтобы кортик прошёл сквозь кожу, хрящи и мышцы. Проклятый сутенёр пучил глаза, хрипел, рвался из пут и никак не хотел умирать.

Взгляд Ландвина остановился на гарде кортика, на перебитой надписи. «С нами Боги», — шевеля губами, прочитал он. Он был мокрым как мышь, кажется, даже китель насквозь пропотел, — а во рту пересохло. Он собрался с силами, выпрямился, сев на подогнутые ноги, и вслух, как мог отчётливо произнес:

— Я взываю к безликим древним, вечно ждущим по ту сторону преграды!

Они слышали.