1.

 

 

 

Мы сели в порту Канберры и ждали транспорт с чиновниками, которые должны были подтвердить наш статус и проставить отметки в индикартах. Чиновники опаздывали. Время было обеденное. Стюардесса, рассыпаясь в извинениях, принесла нам воды и протеинового печенья — больше ничего съестного она предложить не могла. Меня слегка тошнило после прыжка, поэтому я отказался. Через полчаса тошнота прошла, а живот начало подводить от голода. Спрашивать еды снова я постеснялся, и мало-помалу весь превратился в ожидание.

Солнце было неожиданно ярким. Ветер сбивал с ног. Я прятался под боком у гипера, но ветер, казалось, дул со всех сторон разом. Вокруг простиралось полное абсолютное ничего. Истёртые плиты полузаброшенного космопорта и пустыня за ними, сколько хватало глаз.

Проклятый дипломатический статус.

Будь мы просто туристами, мы, во-первых, сели бы в более цивилизованных местах. Во-вторых, подтверждение статуса и проверки заняли бы считанные минуты. В третьих, поблизости обязательно нашлась бы парочка кафе с мультименю. А Цьит-фи, между прочим, не могла усваивать протеин. В её отношении всё это было просто непорядочно.

Но мы были межрасовой дипломатической миссией, поэтому нас посадили в австралийской пустыне и мариновали в ней вот уже третий час.

Хумансы везде одинаковы.

— Алиф, — сказал мне Экассо, — расскажешь что-нибудь об этом месте?

Я пожал плечами и сказал то, что думал:

— Австралия. Её история похожа на историю моей родины.

Нкхва заинтересованно склонил голову.

— Когда-то очень давно, — объяснил я, — ещё в докосмическую эру Земли сюда свозили осуждённых. Это было место для преступников. Но их потомки стали гражданами и построили цивилизованное государство. Точно так же было потом с Первой Террой.

— Каково это, — перебил вдруг М’йардра, — знать, что прародина твоей расы имеет теперь чисто музейное значение?

Я выдохнул и вдохнул. За время полёта я прочувствовал на своей шкуре всё, о чём когда-то читал. Мои инстинкты просто вопили, что рядом со мной — опасный хищник и лучше держаться от него подальше. Я и не знал, что у меня такие громогласные инстинкты. Но я не мог спрятаться и мне приходилось огрызаться в ответ. Это стоило мне изрядного напряжения.

— И каково же? — парировал я.

— Кадара не имеет музейного значения. Вы там ничего не оставили.

Экассо укоризненно повертел мордой. Я закатил глаза.

Лет пятьдесят назад ррит не посмел бы так со мной разговаривать. Лет сто назад его бы здесь вообще не было. Ещё за два века до того он бы сожрал меня и сделал серьги из моих костей. Темпора мутантур.

Мои предки не воевали с ррит. Когда человечество воевало с ррит, люди Первой Терры сидели на Первой Терре и убивали друг друга. Гордиться здесь нечем, стыдиться глупо. Я не в ответе за то, что было много сот лет назад.

Но я — официальный представитель Ареала человечества в составе межрасовой дипломатической миссии на Древней Земле. И М’йардра относится ко мне как к официальному представителю. Ситуация идиотская, что тут скажешь...

Цьит-фи сняла шлем и закусила клювом трубку дыхательной маски. Мы с Экассо в тревоге на неё оглянулись.

— Ничего страшного, — весело сказала она. — Я не отравлюсь кислородом, я им просто не дышу. Тут ветер, а я замучилась сидеть в шлеме.

Мы всю дорогу очень мило проболтали с ней. Случаются же такие неожиданные вещи: самым приятным собеседником в межрасовой миссии оказывается кто-то некислорододышащий. Экассо, конечно, был любезен, но в его дружелюбии читалась некая обязательность. Нкхва дорожат своей репутацией «лучших друзей хумансов» и при любом удобном случае стараются подтвердить её... Я с любопытством косился на Фириньеа (Цьит-фи сказала, что по результатам нашей миссии она будет претендовать на звание Атк-Этлаэк и потому ужасно нервничает) и старался не слишком пристально разглядывать Теам Рааменке, загадочную и прекрасную (Цьит-фи сообщила, что анкайи принадлежит к роду самого таинриэ и очень боится ударить в грязь лицом). Чийенк Грат-Хайр меня игнорировал (сплетница Цьит-фи доложила, что у него какие-то личные счёты к хумансам ещё со времён последней войны). М’йардра... М’йардра увлечённо пугал моего внутреннего шимпанзе, а шимпанзе пытался не верещать и инстинктивно искал дубину. Я не мог отделаться от мысли, что цаосц — единственные, с кем мы никогда и ни о чём не спорили. И вряд ли начнём. Поэтому Цьит-фи не боится меня и ничего от меня не хочет; поэтому мы с ней можем говорить как равные.

Галактика велика, но планет, пригодных для жизни без долгого и безумно дорогого терраформирования в ней не так много. Их достаточно мало, чтобы за них отчаянно драться. Только уроженцам Цоосцефтес ни к чему кислородные атмосферы. Нам нечего делить и мы сосуществуем мирно.

Интересно, как выглядела бы обитаемая Вселенная, если бы все мы дышали разными газами...

На горизонте наконец показались «крысы». Мы разом шагнули навстречу. Даже Теам, похожая на золотую статую, не удержалась. Экассо хихикнул и заметил, что кое в чём все разумные одинаковы.

Большая «крыса» снизилась, обдав нас облаком пыли из-под антигравов. Из неё высыпались трое и рассыпались в извинениях. Я нацепил на лицо профессиональную улыбку и старался не менять выражения. Вряд ли мои инопланетные коллеги различали это, но сотрудники посольства выглядели на редкость... заметно. Они принадлежали к трём разным человеческим расам, но были похожи, словно брат и сёстры. М’йардра дёрнул ушами, услышав родной язык. Я оценил произношение. Чернокожий парень выговаривал грудные рычащие! Признаться, я сомневался, что это вообще возможно для хуманса.

Хоть я и не имел к этому отношения, но стало приятно.

Теам Рааменке подняла плечи — это был анкайский жест смущения, который сделал её чуть менее похожей на человека. Я спохватился и отвёл глаза. Перед красавицей-анкайи стояла красавица-азиатка, такая же черноглазая и с такой же золотистой кожей. Сцена была точь-в-точь как в начале дорогого межрасового порно.

— Местер эль-Дарра?

Я обернулся.

— Алиф эль-Дарра, к вашим услугам, местра...

— Тина Санти. — Она протянула руку, опутанную серебряными проволочками интерфейса. — Ваша индикарта?

Я спроецировал карту на тыльную сторону ладони. Пару секунд Тина читала её. Потом с неловкостью проговорила:

— Извините... тут не указан ваш подвид.

Я сдержал вздох. «Три расы, — подумалось мне, — да, как же...» В наш век расы определяются отнюдь не фенотипом. Карту мне выдавали дома. Мы на Первой Терре без восторга относимся к дарам позднейшей эволюции, и это ещё мягко сказано. Многие вообще отрицают, что эволюционный шаг состоялся. Есть даже политическая партия, у которой это стоит в программе, и она пользуется поддержкой. Никаких подвидов в наших индикартах, разумеется, не указывают.

Я посмотрел на Тину. Она выглядела растерянной. И немного напуганной. Мне почему-то подумалось, что её рыжие волосы — настоящие, а не пожизненная цветокоррекция.

— Это важно? — спросил я.

Тина помялась.

— Нам необходимо это знать, — она будто извинялась за каждое слово. — Многое... от этого зависит.

С точки зрения многих землян Первая Терра — сафари-парк с диким зверьём, а первотерране — хищники не лучше ррит. Местра Санти, будучи дипломатом, не могла не знать, что мы давно переросли наше прошлое. Но я смотрел на неё и видел маленькую девочку, насмотревшуюся старых фильмов и хроники. Она ещё не боялась меня по-настоящему, но готова была испугаться. Я понял, что если начну гнуть свою линию, сделаю ошибку.

— На Первой Терре не делают тестов, — мягко ответил я, — но у меня есть основания считать, что я — амортизатор.

Облегчение выразилось во всей фигуре Тины. Его ничто не могло скрыть.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

М’йардра стоял у неё за спиной, в трёх человеческих шагах и двух рритских. На расстоянии одного рритского прыжка, если на то пошло. Но его присутствие Тину не беспокоило. «Инстинкты? — подумал я. — Действительно ли они? Больше похоже на воспитание и детские впечатления». Я решил, что попробую написать об этом эссе.

Тем временем настоящий хищник закончил перерыкиваться о чём-то с чернокожим дипломатом. Оба выглядели чрезвычайно довольными друг другом. М’йардра протянул карту — не голографическую, пластиковую.

И дипломат поперхнулся.

— Простите, — выдавил он, перейдя на астро-английский; думаю, не намеренно, а только от потрясения, — а это...

— Ставь метку, — на чистейшем астро-английском отозвался М’йардра. Довольное выражение мгновенно сошло с его лица. — Ставь метку и всё.

— Да, конечно.

Я бы так и не понял, что произошло, но Цьит-фи поймала мой взгляд и совершенно по-хумански подмигнула круглым глазом.

Мы расселись по «крысам». Я удачно сумел выпросить себе пару печений, меня оделили бутылкой воды и настроение моё значительно улучшилось. Цьит-фи некоторое время вертелась рядом. Сиденья «крысы» и расстояния между ними очень плохо подходили для длинных ног цаосц. Я помог Цьит-фи раздвинуть сиденья и на всякий случай извинился за непредусмотрительных сородичей. Цьит-фи махнула рукой. Пока я гадал, подражает она жестам хумансов, или этот жест — общий для всех, у кого есть руки, она уселась рядом и принялась пощёлкивать горлом. Это был особенный смех цаосц, который означал скорее предвкушение веселья, чем его самое. Я насторожился и улыбнулся.

— Я видела считыватель, — очень тихо сообщила Цьит-фи.

— Не томите, прекрасная местра.

— Его зовут Михаил.

— Кого?

Цьит-фи помотала головой и несколько секунд дышала через трубку. Рудиментарные перья на её шее топорщились.

— Он с Дикого Порта, Алиф, и никакой он не М’йардра. Терпеть не может хманков. Разыгрывает воина старых времён, ай, ай-кт-кт-кт-с-с. И его зовут Михаил!

Я всхлипнул и зажал рот рукой.

...приятно, когда у вас с милым некислорододышащим страусом одинаковое чувство юмора.

 

 

 

 

2.

 

Когда она завизжала, все три сердца Т’хайры пропустили удар.

Над районом, прилегающим к посадочным площадям, много звуков и много запахов. Много машин и много живых со всех краев. Т’хайра всегда знал, что здесь можно спокойно погонять на цикле. Другим советовал.

Машины. Запах их серых искр, запах, который получается, когда гравигенераторы отталкиваются лучами от поверхности. Здесь редко, очень редко ходят пешком, х’манки не ходят никогда, но маленькая х’манкская девчонка - это вообще что-то из рода кошмарных снов.

Она торчала внизу. Даже не на плоской прогулочной крыше: здесь нет прогулочных крыш. На дорожном покрытии между здоровенным складом, плоским и низким, и ажурной громадой башни галактической связи. Рядом стояла «крыса», очень дорогая – это Т’хайра определил сразу. И взрослая х’манковская женщина.

Когда девчонка завизжала, Т’хайра уже слышал приближение охранных циклов. Х’манка-мать от испуга первым делом ткнула пальцем в экстренную тревогу, наверняка так.

Угораздило.

А чего они сюда потащились! – в животе Т’хайры заклокотала злость. Здесь всегда можно было погонять спокойно!

Сорваться с места и умчать. Цикл быстрый, быстрее, чем у охранников, потому что спортивный. Но его же все равно поймают, да еще, чего доброго, будут стрелять. И потом к матери заявятся, вот подарок-то будет...

Т’хайра безропотно подчинился приказу и опустил цикл неподалеку от шикарной «крысы». Патруль, трое х’манков, от который веяло скукой и пивом, приземлился минуту спустя. За эту минуту девчонка успела достать Т’хайру, неотрывно на него пялясь. «Ты же меня испугалась!» - мысленно сказал ей человек. – «Чего не прячешься? Глупица мягкопалая…»

- Смотри, какой! – сказала мелкая х’манка матери, склонив голову набок точь-в-точь так, как делала сестра Уархши, и это разозлило Т’хайру до черного тумана в глазах. Это – и еще то, что девчонка не боялась его. Совсем. Зачем визжала? От глупости? Он бы с удовольствием на нее зарычал, если бы не охрана.

- Надо же, не страшный совсем, - нахально сказала х’маненка. – На нашу кошку похож. А где зубы? Когда куклы, или в кино, всегда зубы торчат.

И Т’хайра не выдержал издевательства.

…Гравитационным ударом его шагов на десять протащило по шершавому покрытию и ударило о стену. В глазах все плясало. Т’хайра полежал секунду, зафыркал, поднялся. Слепо помотал головой, пытаясь нюхом определить, где кто.

- Дураки, - бесцеремонно сказала девчонка. – Он же только зарычал. Я же ему велела зубы показать.

- Местра, - устало буркнул один из охранников. – В чем проблема?

Взрослая х’манка была очень зла, смущена и вдобавок почти до крови стерла кожу на ноге. Глупая х’манкская обувь с длинной палкой под пяткой. В которой нельзя бегать.

Т’хайра моргал, постепенно вновь обретая зрение.

- Он тебя испугал, милая? – мрачно спросила мать.

- Нет, - внезапно объявила девчонка. – Да ну тебя, мам! Он летал тут, прям как в гонках на выживание, даже круче! Я испугалась, что он в башню врежется.

Охранники воззрились на нее так, что мать смутилась и потащила девчонку в машину, цедя: «Прошу прощения, любезнейшие местеры».

Сержант-х’манк вздохнул, тяжело и беззвучно.

- Цикл откуда? – буркнул он, повернувшись к человеку. – Угнал, падла?

У Т’хайры непроизвольно вздыбилась грива.

- Подарок, - плюнул он, сощурившись на х’манка так, чтоб даже тот понял: сейчас ему вполне может не поздоровиться.

- Ты меня за кого держишь? – ласково уточнил сержант. – Кто тебе чего подарит, умордие?

Т’хайра улыбнулся. По-х’манкски. Эта гримаска в человеческом исполнении заставляла х’манков пахнуть солоновато, придушенным страхом. Ар-ха. Покажи мне свои зубы, сержант. Померяемся?

Т’хайра не боялся мягкопалых. Он боялся только одного х’манка на свете, и не потому, что тот был х’манком. И вообще, тот х’манк подарил ему цикл. Один ему, еще два его братьям и «крысу» матери. А сестре компьютер с модулятором реальности.

И этого х’манка боитесь вы все! Все, кто носит герб альтернативной республики, и много из тех, кто не носит. Потому что он здесь главный.

- Р’йих-хар-рдх, - почти пропел Т’хайра, с наслаждением, предчувствуя торжество, и перед глазами его вновь мелькнул белый, как летние звезды, силуэт хозяина мира. Вот он протягивает руку и проводит ею по т’хайриным прижатым ушам. Мать выше Р’йиххарда раза в полтора, но кажется маленькой рядом с двумя мужчинами, х’манком и человеком…

- Кто?! – сержант явно не был понятлив.

Понятлив оказался один из его подчиненных.

- Ариец, - сказал он. – Сам. Так, парень?

Т’хайра досадливо мотнул головой. Височные косы хлестнули по плечам бронзовыми зажимами.

- Тьфу! – скривился сержант. – Ну, йопт…

- Пошли-ка отсюда, - сказал тот второй, особенно тощий и нескладный х’манк. – Черт его поймет, босса, возится с ними.

- Ждет, пока загрызут, - злобно предрек сержант.

- Раньше нас загрызут.

- И то верно…

Т’хайра слышал их гораздо дольше, чем они думали. Он стоял в колодце между высоких стен, положив руку на руль цикла. Это был его цикл уже целый год.

До сих пор пахло глупой х’манкской девчонкой и ее матерью, у которой за ушами было набрызгано какой-то дрянью. И одежда тоже набрызгана. Х’манкам не нравится, как они пахнут. Они глупые. Они совсем неплохо пахнут на самом деле, вкусно. Особенно молодые.

Т’хайра, представитель младшего поколения, не испытывал сложностей, решая, как относиться к победившему врагу. Враг побеждал его деда, потом его отца, но мясо, которое ел Т’хайра, покупалось на деньги х’манка, цикл под ним был х’манкским подарком, и индикарта Т’хайры, его право дышать, есть, пить, тоже была великой милостью х’манка, того самого, в белом балахоне.

У него белые волосы и глаза голубые, как облака, а зовут его почти как человека – Р’йиххард.

Его Т’хайра боялся и уважал, не осмеливаясь на преклонение и обожание, какие можно испытывать к вождю. Мал еще.

Ему, Р’йиххарду, служил отец Т’хайры, которого тот тоже видел лишь единожды. На самом деле ему не время было знать имя отца, и мать сердито зашипела на него, когда он решился ее спросить. Это М’рхенгла ему сказал, присовокупив такое, что сержантское «умордие» лаской бы показалось.

М’рхенгла больной и злой. Говорит, что ненавидит х’манков, но мать сказала, что на самом деле он просто слишком их боится, чтобы служить им, и поэтому редко ест досыта. Конечно, так возненавидишь. У Т’хайры вылетело в левое ухо все, что вошло в правое, а осталось между ушами лишь одно: тот, у которого двадцать четыре косы, который носит драгоценности, который хранит людей, он отец Т’хайры.

Отец прекрасен.

Т’хайра сразу поверил, что он и есть отец, несмотря на М’рхенглову ругань. Потому что очень хотелось.

У отца волосы цвета артериальной крови, заплетенные в косы. Он словно герой легенды, только те звались «кровавоволосыми» оттого, что обильно проливали влагу жизни, а у него такой цвет от природы. Зажимы на косах золотые, они блистают, звонко ударяются о доспех, и звук этот – музыка. Хищно и мягко изгибаются черные, как слепота, рукояти священных ножей. Качаются серьги.

Братец Й’мерхна, дубина, похож на отца больше, чем Т’хайра.

Злит.

А х’манков, всех, не принадлежащих к разряду «великий Р’йиххард», Т’хайра спокойно презирал. За глупость, трусость и мягкопалость.

 

 

 

3.

 

…Коммандер успел не только выхватить револьвер, но и прицелиться. Выстрелить не успел. Его отбросило назад и пристегнуло к стене. Лезвие метательного ножа вогнали ровно посередине шеи, вертикально, чтобы не отсечь головы.

- Райское наслаждение, - резюмировал мужской голос, низкий и бархатный.

Умопомрачительно красивый мужчина. Именно так Ирне сперва и показалось: умопомрачительно красивый мужчина. Хотя особой красоты там не было, как поняла она, когда вгляделась. Странное чувство, смесь неловкости, неверия и восторга. Диковатое смешение черт: изгиб бровей, разрез глаз, форма лба – и форма скул, нижней челюсти, ушей… Возможно, дело было в движениях. Люди не способны так двигаться: это недостижимый идеал, к которому тщетно стремятся профессиональные танцоры и мастера боевых искусств.

Ему пришлось наклониться, чтобы пройти внутрь. Двери на корабле были рассчитаны на человека среднего роста. Роскошные волосы, длиной до лопаток, две косы на висках сами толщиной каждая в нормальную женскую косу; цвет молочного шоколада, поблескивают золотые зажимы. Мужчина тряхнул гривой, поднимая голову…

Первая мысль, пришедшая в голову пленнице, была наименее уместной из всех возможных. «Линзы», - подумала Ирна. Вспомнила про моду своих студенческих лет, когда на дискотеки надевались цветные контактные линзы – с вертикальным зрачком и фосфоресцирующей в темноте радужкой.

У вошедшего были именно такие глаза. Жидкое золото. Глаза ягуара…

- Как я это люблю, - продолжал он, подходя и выдергивая свой нож.

О узорное лезвие, о рукоятка из светопоглощающего материала! Так много фильмов, так много учебных хроник и книг о войне…

Священный нож воина ррит.

Он говорил без намека на акцент. Чистейший SE. Роста в мужчине было немногим больше двух метров, в принципе, скандинавы нередко бывают такого роста…

В ушах покачивались тяжелые серьги с крупными камнями.

«Он красивый», - думала Ирна, не в силах отвязаться от этой никчемной мысли, хотя наличествовало много других вещей, требующих немедленного обдумывания. Настоятельно требующих. – «Он очень красивый. Причем красивый как человек. Интересно, он красивый на ИХ вкус? Он похож на человека».

Пальцы мужчины на рукоятке ножа. Полувыдвинутые кончики когтей.

Она не могла думать о нем иначе, как о мужчине. О человеке, сородиче. Возможно, оттого, что одет вошедший был совершенно по-человечески, в подобие формы космопехотинца, без знаков отличия.

Ррит посмотрел на нее. Кажется, насмешливо.

И вдруг зарычал. Губы раздвинулись, демонстрируя звериные клыки в полпальца длиной, глаза сузились, полыхнув хищным желтым огнем. Грива – действительно грива, принадлежащая зверю, - вздыбилась, он подался вперед, чуть наклонившись, выгнув длинную шею, готовый взвиться в прыжок…

Ирна сдавленно пискнула от страха и отшатнулась. «Ррит», - завопил внутри комок страха, - «это же ррит!!»

Мужчина выпрямился, совершенно спокойный, как пару мгновений назад. Тонкие губы дернулись, показав мелкие передние резцы; почудилась улыбка - почти грустная.

- Больше всего их шокирует то, что я этого НЕ делаю, - сказал он в пространство.

Сородичи, замершие у стен, молчали.

 

 

 

4.

 

Начальник Порта выпрямился в кресле. Оправил широкий воротник плаща – белого, королевского. Высокое совещание закончилось пятнадцать минут назад, и с тех пор Люнеманн сидел неподвижно, уставив в дальнюю стену холодноватый голубой взгляд. Стороннему показалось бы – король размышляет. Анализирует недавно услышанные слова, прочитанные доклады, свежие разведданные… блестящее кружево лжи Лэтлаэк, стальную паутину расчетов Земли, вечную неопределенность Цоосцефтес и непостижимые мысли Анкай.

Сторонний ошибся бы.

Люнеманн не думал ни о чем.

Главы расовых концернов Порта были едины в одном – они хорошо знали цену времени. Совещание длилось не более двух часов и не слишком утомило. А результаты, вполне предсказуемые, в действительности не требовали обдумывания.

Начальник щелкнул пальцами. В легкой, звонкой, хорошо рассчитанной тишине конференц-зала костяной щелчок звучал приятно. Отличная акустика…

- Дйирхва, - сказал Рихард вошедшему, - итак?

Заместитель начальника охраны мотнул гривастой головой: жест, аналогичный пожатию плеч. Прошел, мягко, по-кошачьи обогнув Люнеманна, сел на корточки у стола – колени поднялись над спиной. Д’йирхва пошарил под стеклянной столешницей и вытащил на когте едва видимую прозрачную пластину.

- Это умеют делать анкайи, - вполголоса, демонстрируя великолепную дикцию, проговорил он. – И семитерране.

Рихард только усмехнулся.

- Генератор Р-излучения в «синем» диапазоне, - продолжал ррит. – У вашей расы от него все в голове гниет.

Первая часть фразы, сухо-отчетная, контрастировала со второй. Под конец даже черты Дйирхвы потеряли неподвижность, и он прянул ушами, выражая возмущение не то мерзкой игрушкой, не то слабостью хитрых хманкских голов.

Люнеманн улыбался.

- Кто? – наконец, спросил он. – Ни местер Кхин, ни Аилленра-менкетаинри…

Серьги в ушах ррит покачнулись.

- Эльтаймаэ? – предположил Люнеманн. – Он слишком напуган.

- Эккерт, - недовольно ответил охранник. Дйирхва отлично понимал: хозяин знает, кто именно подбросил пластинку, может, даже сумел заметить, когда и как – он верил в могущество Ймерх Риххарда. Зачем смеяться? – С колена.

- И что мы сделаем с местером Эккертом? – Люнеманн добродушно щурился поверх головы ррит. Тот молчал: на такой вопрос не посмел бы отвечать и Лтхарна, не то что его заместитель.

Ймерх Риххард обращался к прежнему Начальнику Порта.

Тому, чей портрет, диковато-странный, висел в нише поодаль.

Пауза.

Люнеманн вздохнул.

- Дйирхва, с этой минуты местер Эккерт – мясо.

Ррит безмолвно склонился, коснувшись пола кончиками смоляных кос.

 

 

Даже металлизированное напыление, специально заказанное, помогало слабо: сенсорные панели жили недолго. Рихард повертел в пальцах старую, небрежно отброшенную в угол. Положил. Царапины от коготков показались чернью на серебре.

Человеческие изделия не рассчитаны на рритские руки.

Впереди журчал искусственный водопад. В это время оранжерею продувал искусственный ветер, и зеленые ветви качались… фруктовый аромат был настоящим. Люнеманн подумал, что не будь его, наверняка бы различил знакомый сладковатый запах ррит. Те способны учуять вдобавок пол и возраст, а в качестве похвальбы говорится, что нос слышит и количество боевых заслуг…

Но у этого, губителя панелей, заслуг пока нет.

Рихард улыбнулся. Прошел. Встал – тихо. Он забрел сюда, в оранжерею своего замка, ища покоя и тишины. Но так даже лучше.

…панель с царапинами от коготков.

Неправильное, недолжное дитя.

 

 

Есть пора перед наступлением пубертата, когда маленький человек, еще не павший жертвой гормонального взрыва, думает почти как взрослый. Особенно в областях чистого знания. Порой в этом возрасте даже совершают научные открытия. Это потом каток созревания раздавит его, чтобы из оставшегося слепить чудовище, называемое «подросток». Сейчас маленькое разумное существо очень похоже на зрелую особь, только лучше.

Тхайре четырнадцать. Он ростом со среднего человеческого мужчину, пока еще ниже Люнеманна, и у него как раз такая пора. Ррит в целом умнее людей, а Тхайра еще и пошел в отца…

Люнеманн знал, что за глаза Тхайра зовет его Ймерх Рйиххард. Ймерх – значит, Великий. А в глаза – дядя Рйих.

Человеческий ребенок поступал бы наоборот.

Нечеловеческий ребенок увлеченно щелкал полувыпущенными когтями по новой, ровно блестящей панели. Лохматый, остроухий, гибкий и жилистый. По голой спине бежали едва различимые пятна; глаза, яркие и лучистые, солнечно-желтые, неотрывно смотрели в экран.

Рихард сдержал желание подойти и погладить его, как кота: Тхайра от этого почему-то робел, прижимал уши и норовил улизнуть.

«Племянник», - подумал Люнеманн со смешком, и мысль была так светла, как редко бывали мысли Начальника Порта. Лтхарна десять лет скрывал, что у него есть дети – почему?! – признавался почти с ужасом. Люнеманн слегка удивился и изъявил желание на них посмотреть.

Познакомленный с выводком Эскши, «дядя Рйих» оказался полностью очарован, покорен и практически взят на поводок. Задарил рритчат подарками, а потом и вовсе отдал дворец в их волю, порадовав себя логическим соображением: все равно из них вырастет смена его личной охраны.

…потом он подумал, что биопластик обманывает плоть, но инстинкта не обмануть никому: Начальник Порта стареет. Не существует закона, запрещающего корсарам обзаводиться семьями, но почти все Начальники были одиноки. Дела. Опасность. Дети и супруга владыки – слишком лакомая приманка для шантажистов. Из детей Терадзавы от его многочисленных наложниц в живых осталась лишь одна, последняя дочь.

У Люнеманна детей нет.

И кого он видит в этих созданиях с клыками и когтями, несколько десятилетий тому назад – Самых Страшных Врагах Человечества, именно так, каждое слово с заглавной буквы…

Рихард скрипнул зубами.

Он не принимал осознанного решения; по чести сказать, вовсе не заметил, что в его жизни что-то изменилось. Это было несущественно. Но с тех пор Лтхарна больше не спал в его постели.

 

 

Мальчишка болтал по галактической связи. Болтал пальцами: пересылался лишь текст. Не только видео, но и звук по галактической передавать слишком дорого, голографическими конференциями не пользуются в быту, это прерогатива СМИ, крупных финансистов и правительств… Мальчишка болтал о чепухе – о чем же еще. Люнеманн мог затребовать запись потока и удостовериться. В углу экрана крупно мерцали показатели зоны; Рихард прочел их, чуть щурясь, и озадаченно выгнул бровь.

Древняя Земля.

Тхайра шевельнул ушами; жесткая темно-каштановая грива и без того торчала в разные стороны, точно наэлектризованная, поэтому хманк не заметил, как она встопорщилась.

- Дядя Рйих, - сказал он раздумчиво. Не обернувшись. Это была рритская манера – приветствовать запахом, а не жестом, и Рихард не хотел, чтобы «племянники» переучивались на человеческую. А что дядя хманк безнадежно глух носом – это проблема дяди хманка…

- Я, - согласился Люнеманн. – Не обращай внимания.

Улыбка сама собой изгибала губы.

Древняя Земля говорит с Диким Портом. Огромные мощности, сложнейшие технологии задействуются, чтобы люди с разных концов Галактики могли обсуждать последние фильмы, игры, пиво, смешную рекламу и ноги какой-нибудь Эдлины Реймар…

И кто-то там, на Земле, никогда не заподозрит, что на самом деле с ним разговаривает маленький инопланетянин, Самый Страшный Враг, притворяющийся человеком. Разве что, удивившись, почему реплики приходят с опозданием в несколько минут, да еще отказано в визуалке, посмотрит характеристики потока – и позеленеет от зависти к сыну миллиардера, способному просто так болтать по галактической связи.

«Ты с ума сошел, Люнеманн, - сказал он себе, глядя на пятнистую по-детски спину инопланетянина над ремнем джинсов. - Это не твои дети, это вообще не твоя раса. Прекрати думать о том, как дать вот этому клыкастому человеческое образование. Мало того, что это немыслимо – зачем оно ему нужно? Ты можешь дать работу, и больше – не надо...»

…сколько бы ни было на Земле людей, всегда есть шанс, что один из прадедов завистника навеки упокоился звеном воинского ожерелья, собранного в боях дедом Тхайры.