Дикий Порт

 

 

Глава тринадцатая. Заклятие крейсера.

 

 

Джек страдал.

Он вертел на ладони расправленный браслетник и разглядывал голограмму. Спутник, снявший ее, давно отправился в свой электронный рай, а по карте перед джековым носом, на холмы и долины чужой планеты падали и падали алые капли.

Маршрут. Схема пути. Наименее опасная дорога, разработанная с помощью консультаций военных ксенологов, с учетом особенностей психики врага... деревца, озерца, горки – игрушечные, прозрачные. Как в виртуальной реальности перед началом игровой миссии. Можно остановить карту и увидеть ее целиком, сверху. Можно включить динамическую раскладку, и тогда вид приблизится, станут различимы даже отдельно стоящие деревья, а из пункта А в пункт Б поползет жирный красный пунктир.

«Пункт А» – это база. Бывший Город, ныне руины, где устроились командный пункт, склады, временный космодром, жилые модули. Линия укреплений. Артиллерия.

«Пункт Б» - это научно-исследовательский центр.

Лакки смотрел-смотрел на динамическую раскладку, скреб ногтями шрамы, пожевывал губы. Потом завывал «Й-ё-о-о…» и тянул, сколько хватало дыхания. И опять запускал запись.

Тайна, ага.

Вот Третья Терра и ее Город.

И в сотне километров от Города, посередь диких, прожорливых, неземных лесов – научно-исследовательский центр.

Зачем так?

Лакки анатомическим тылом чуял, что неспроста.

Ррит разнесли Город почти в пыль. Одни они знали, зачем. Может, пакостно было смотреть на человеческие домишки; может, воняло им тут… у них, высокоразвитой расы, обоняние как у диких зверей. Могли и просто развлекаться, глядя, как рушатся многооконные муравейники х’манков, да еще и с х’манками внутри.

Тут другое занятно. Почему клятый этот центр остался практически в целости? Почему мертвую «Сетау» положили рядом с ним, а «свита» села подле вождя-цйирхты? И экипажи, на человеческий взгляд обезумевшие, на рритский – просто рассерженные, бродят кругом по джунглям, точно поставили ловушку и ждут в нее гостей?

И к ним действительно прутся гости.

Может, конечно, и совпадение. Но очень неприятное.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать – в адском центре таится нечто очень ценное для людей. Ррит, вероятно, знают, что оно для людей ценно. Но, захватывая Айар, они никак не рассчитывали, что их скоро с нее выбьют. Точно, к гадалке не ходи. И неторопливо, методично уничтожали созданное мягкопалыми х’манкскими руками. Из гадливости.

Для центра сделали исключение.

Почему?

Они, говорят, умнее людей, хоть и сильно на свой лад. Не иначе превозмогли брезгливость, решив разобраться, чего это там химичили недоделки с планеты Земля…

Интересно.

И еще одно обстоятельство нервировало сержанта Лэнгсона. Сканеры путают одиночек-ррит с местными крупными хищниками, но все равно понятно, что враг не рассеется по бескрайним лесам Терры. У ррит есть дело. Собственная боевая задача. И главные точки на их карте планеты – те же самые, что у людей: Город и центр.

То есть их активная карта, как и у людей, являет собой окружность от силы полтораста километров в диаметре.

Казалось бы, чего проще – шарахнуть с орбиты… да что там, просто с воздуха и не дорогущими сверхсветовыми ракетами, обычными бомбами, коли нужен в целости тот комплекс. Хоть отравой залить леса, напалмом каким-нибудь сжечь: просто так огонь не пойдет, очень сыро и торфа нет. Это же не Земля, не сверхценная реликтовая тундра, это нетронутый, ни разу еще толком не травленный мир. У него чудовищный потенциал регенерации. Через год местные джунгли разрастутся заново, и не вспомнишь, что была выжженная пустыня… в которой так замечательно все видно, и преимущества ррит сходят к минимуму, и «белок» нету, и тех тварей, что вчера приходили к лагерю, а Крайс подстрелил двух – вроде леопардов, но размером со слона, морды такие, что «нукту» еще расцелуешь…

Нет.

Третью Терру нельзя жечь и бомбить.

Нельзя, и все.

Землю можно.

А эту планету – нельзя.

 

 

Если балда Шон не соврал, и спутники системы позиционирования уже вывели на расчетные орбиты – и если ррит не обнаружат их и не постреляют по жестянкам – то где-то через тридцать часов гарнизон получит новую модель поверхности Терры. По крайней мере, хоть точное местонахождение кораблей врага станет известно. Прежде этого Лакки не собирался лезть в терранские джунгли. О чем и заявил прямо.

Он не был удивлен, когда капитан согласился.

Ожидаемое уточнение данных сыграет не столь уж большую роль. Но время терпит, можно еще подумать, посидеть, загрузив мозги. Подождать идеи лучше…

Задача: занять комплекс построек центра. Укрепиться. Создать условия для начала реконструкции, и впоследствии – возобновления лабораторных исследований.

В переводе на человеческий язык: уничтожить всех находящихся на планете особей врага.

А там уже можно будет и условия создавать…

В число плюсов входило то, что джунгли не успели серьезно закрыть территорию центра, а значит, на этой территории спутниковые системы распознавания не перепутают ррит с каким-нибудь местным, не менее зубастым, но куда менее опасным зверем.

В число минусов – все остальное.

Цйирхта разбита? Это не значит, что на ней не осталось стреляющих пушек. Кто даст гарантии, что во время сражения ррит истратили весь боезапас без остатка, что батареи кораблей мертвы?.. Три хархи целы, боеспособны с девяностопроцентной вероятностью, если они поднимутся – начнется веселье. Численность противника неизвестна. Максимум пятьдесят, более вероятно – около тридцати пяти.

Гарнизон – полторы сотни человек.

При пятикратном превосходстве врага ррит могут отступить. Не бегство – маневр. Но эти отступать не станут даже ради маневра. «За ними не вернутся, - сказал ксенолог Свен Хольм. – И они это знают. Они сами так хотят. Это те, кто хранит древнюю честь».

Джек тогда думал о своих парнях и о том, скольких потеряет в проклятой «зеленке», которая пусть не была зеленой, прозрачней от того не делалась. Был на нервах. Медлительная манера свеновой речи раздражала, и Счастливчик докончил за него, сказав, что ррит проиграли сражение, опозорены и собираются восстановить свою девичью честь, перерезав х’манков. Много х’манков.

Капитан кивнул, но Свен посмотрел на Джека устало и укоризненно.

- Это не их честь, - глядя в стол, объяснил он. – Это древняя. Вообще – честь.

- Это их проблемы, - бросил капитан с досадой. – Идем дальше…

- Нет, - тяжело сказал Свен.

На него снова уставились.

- Они лучше владеют холодным оружием. Они собираются умереть с честью…

- Поможем, - с оптимизмом гарантировал лейтенант, чьей фамилии Лакки не помнил. На запястье у лейтенанта была повязана суровая нитка, и с нее вытаращенным синим глазом пялилась бусина-амулет.

- Без меня, - ответил Свен. Помолчал, мрачно усмехаясь. Никто не пытался встрять. - Древняя честь – это не умереть в бою. Это умереть после боя. На горе вражеских трупов. Чувствуя глубокое моральное удовлетворение.

- Ясно, - сказал капитан Диас. – Что еще?

- Они начнут стрелять только в крайнем случае.

- А что они будут рассматривать как крайний?

- Охоту на них с воздуха. С «крыс». Я так думаю.

- То есть, хотим получить перестрелку – поднимаем броневики? – Диас встал, уперся кулаками в поясницу, прогнул спину.

Кондиционеры в жилых модулях захлебывались от терранской влажности, в них набивалась неразличимо мелкая живность, фильтры разъедало. Дикоу снова проявил себя с лучшей стороны, сообразив навес из изоляционного материала от контейнеров. С одной стороны возвышалась стена – несущая стена некогда жилого дома, устоявшая под давним взрывом. Полускрепленные серебристые ленты трепал ветерок, призрачно-голубые солнечные пятна дрожали на вытоптанной земле. Кто-то сидел на раскладных стульях, но по большей части – на ящиках.

- Так.

- Разведка с «крыс» тоже исключается? – спросил Лакки.

- Зачем тебе разведка с «крыс»? - не оборачиваясь, хмыкнул Диас. - У тебя есть экстрим-оператор.

- Я не могу посылать бабу в разведку, - мрачно сказал Джек.

- Да не бабу, - сухо ответил капитан и подумал «идиот» так громко, что Лакки практически услышал. – Ящерицу.

…а численность контингента ограничена. Потери в коротком временном интервале – невосполнимы. Если случится удача, и пошлют с Земли транспорт с подкреплением, то все равно пройдут месяцы, прежде чем он сюда доберется. Их сто пятьдесят человек на целую планету. Лакки думал, что при всей красе, пышности и почти идеальном для людей химическом составе терранской биосферы, крутиться по орбите на борту родного ракетоносца было бы немного уютней.

Транспорт с подкреплением, скорее всего, отправят, уже получив отчет о выполнении боевой задачи.

О потерях.

Как жаль, что красу и пышность терранской биосферы нельзя жечь и травить… «Строжайше воспрещается наносить повреждения биоценозам планеты».

Тоже вопросец.

 

 

- Не засти солнце, - угрюмо процедил Лакки.

- Мыслишь? – не обидевшись, но и не собираясь выполнять просьбу, поинтересовался Свен.

- Что, заметно?

- Есть слегка. Я тут подумал…

- Коллега.

Прозрачные холмы голограммы плыли под лучами лилового солнца.

- Я подумал, ты вроде парень умный, - рассудительно продолжал Свен.

Джек-яйцеголовый от такого даже обалдел слегка.

- Капитан хочет приказ нарушить. Хоть на десять километров вокруг Города лес пожечь, - сказал Свен.

- Ну и хорошо.

- Я вчера ходил в лес. И нашел ту хрень, из-за которой запрещают калечить биоценозы. Теперь не знаю.

- Какую хрень? – Лакки понимал, что его разводят как маленького, но любопытство было сильнее.

- Пошли.

Свен всегда был спокоен как удав, но сейчас гляделся особо глубокомысленным. Он направился за ограждение лагеря так уверенно, точно был экстрим-оператором и в реальном времени получал от дракона отчет о безопасности передвижений. Лакки скорчил гримасу, поколебался.

Без возражений двинулся следом.

Шли недолго. Сначала мачете орудовал Свен, потом Джек сменил его, извлекши на свет свою гордость – трофейный нож. Здесь уже ходили до них. То, что стлалось под ноги, что на Земле именовали бы нехоженой чащей, на Третьей Терре называлось тропой. Чаща высилась справа и слева; ее не сокрушил бы ни один клинок.

Лакки уже задался вопросом, кто и как проложил эту дорогу, если не видно следов огня или техники, когда Свен сказал:

- Это охотничья тропа слонольвов.

Счастливчик икнул и нашарил автомат.

- Они вечером выйдут, - хладнокровно закончил Свен и нырнул под громадный мохнатый лист.

За тем открылась поляна.

Поляна – не поляна, душно-благоуханный лесной альков… бирюзовые, лиловые, сиреневые кругом уходили ввысь живые занавеси листвы. Как вода в омуте, как подземный лед в областях вечной мерзлоты здесь застаивался ночной мрак. Далеко над головой кроны сходились шумящей крышей, лишь редкие лучи достигали травяного ковра. Тускло поблескивала между валунами вода – озерцо, болото, просто невысыхающая лесная лужа…

Оба инопланетных гостя остановились, молча; в этом месте действительно казалось, что явился в чужой дом.

Ксенолог вздохнул.

- Вот, - кратко сообщил он, наклонился и мазнул пальцем по поверхности камня.

На пальце осталось белое. Текучая, вязкая, неприятная с виду слизь, похожая то ли на жидкую плесень, то ли на сопли, то ли на еще какое физиологическое выделение…

Адъютант поднес гадость к носу Лакки, и тот скривился.

- Это что? – буркнул он. - Чертова молофья?

- Почти, - кивнул адъютант. - Это стратегическое сырье.

 

 

Причина, по которой командованию так нужен был научный центр.

Причина, по которой он строился вдали от Города.

Причина, по которой Луговской повел «Древнее Солнце» к Третьей Терре, не самой близкой из колоний, не самой старой, не освоенной прочнее других.

Квазициты.

Форма жизни, не существующая на планете Земля.

В пору седой древности – или ранней юности, в зависимости от того, как считать – в ту далекую пору, в архее и протерозое природа Земли ставила эксперимент. Их было много, экспериментов, вымерших, уступивших в борьбе за выживание, навеки пропавших в осадочных пластах, оставив по себе лишь редкие кости, окаменелости, породы со следами деятельности бактерий. Продолжали эволюцию другие, чтобы уступить место миллионом или миллиардом лет позже, чтобы переродиться до неузнаваемости или закостенеть живым ископаемым. Таким же экспериментом была сама жизнь.

Некогда, в архее и протерозое, Земля породила подобие квазицитов: переходный этап между минералом и живой клеткой. Уже нельзя установить, какими свойствами обладало это полусущество. Как и множество других экспериментов, этот не удался, оставив о себе лишь смутные палеонтологические свидетельства. Псевдожизнь уступила место истинной жизни.

На Терре-3 они мирно уживались миллиарды лет, вступив, по предварительным исследованиям, в подобие симбиоза.

Все это майор Хольм изложил Джеку предельно лаконично. Лэнгсон решил воздержаться от вопросов: понимал, что Свен опять что-то пересказывает. Ни биологом, ни палеонтологом майор не был и пояснений дать не мог.

- И чего из них делают? – единственное, что спросил Лакки. К науке это не относилось, а значит, Свен мог и знать ответ.

- Новое оружие, - вздохнул тот и непонятно добавил, - а может, не оружие. Мне объясняли, но это хрен знает что. Это вообще невозможно представить. Мне показывали.

- А пояснее нельзя? – буркнул Счастливчик.

- Увидишь, - лаконично ответил ксенолог. – Охренеешь.

Помолчал.

- Ррит, говорили, тоже поняли, - Свен покривился. – Вроде как хотели под себя подгрести. Но мы все равно на шаг впереди. Так сказали.

«Сказали – могли и соврать», - перевел для себя Лакки, и под ложечкой засосало тошнотно.

- Сказали, - продолжал майор. - Нужно как можно скорее возобновить работу. Начать производство. Вирус уже доставлен.

- Какой вирус?

- Вирус человека.

Лэнгсон моргнул. Даже в модусе яйцеголового Джека у него не получалось понять сказанное. А учитывая, что говорил смышленый, но простой, без мозговывертов, Свен Хольм…

- Тот дед-научник, который инструктаж проводил, - хмуро объяснил адъютант, - сказал: «Будь я поэтом, сказал бы, что это вирус человека. Будь Homo sapience вирусом, он был бы именно этим вирусом».

- Фигня какая-то, - честно сказал Лакки.

- Это не я, - открестился Свен. – Это дед шутканул.

Все время, пока они шли обратно, Джек докапывался до ксенолога. Тот ворчал, бурчал, бубнил, что сам слушал трехмесячные курсы и инструктаж, а Лэнгсон от него ждет, как от академика, но Джек проявил упорство и добился. Подробный пересказ, как и ожидалось, внес интересную ясность.

Сначала Хольм сказал, что из квазицитов делают биопластик, объяснив икс через игрек. Потом расщедрился на сообщение, что делают его с помощью специально собранного биоинженерами вируса. Вирусом заражают белую слизь, и та меняет свойства. Получаемые в результате свойства стабильно описывались термином «охренеешь», и Джек отступился.

Ценные свойства, не иначе.

Но зараженные квазициты переставали размножаться. И увезенные с родной планеты тоже переставали. И находящиеся в состоянии стресса. Очень нервные одноклеточные псевдоживые.

Они, нервные, жили колониями. И имелась недоказанная еще, но близящаяся к тому гипотеза, что совокупность всех квазицитовых колоний на Терре обладает зачатками коллективного сознания. Вроде термитника или пчелиного улья. Полуминералы чувствуют жизнь и состояние друг друга.

Если уничтожалась часть колонии, в десяти процентах случаев она погибала вся. Не столько умирала, сколько окостеневала, превращаясь в обычный минерал.

Такой процесс в масштабах планеты имел бы фатальные последствия.

Проще говоря: все, что сделано – бестолку.

 

 

Жгли лес.

Вопреки приказу, рискуя головой, рискуя квазицитами, рискуя тем, чего не могли и представить – жгли. Свен молчал. Тихо, тошнотворно вздыхал тяжелый каттер, выбрасывая сияющий диск, почти невидимый под яростным полуденным светом. Сиреневые дебри чернели и опадали пылью, клубы пара подымались в небо.

«О-ох!» – стонал каттер.

«Ш-ш-шух», - оседал мгновенно гибнущий лес, испарялись лужи, болота, ручьи, превращалась в воспоминание белая слизь на камнях…

Жарко было так, что сам удивлялся, как еще на ногах стоишь.

В каттере покопался инженер, ослабил заряд до предела. Видать, поговорил все-таки Свен Хольм с капитаном, объяснил про вирус, показал озерцо. Или и так все с самого начала знал капитан.

Черный ожог вокруг Города будет не шире полутора километров.

Но будет.

На краю бетонного блока, тускло поблескивая пуленепробиваемой шкурой, стоял на задних лапах Фафнир. Дракон внимательно наблюдал за людскими манипуляциями, и кончик его хвоста задумчиво-предупреждающе вился из стороны в сторону. Венди сидела рядом, упакованная в экзоскелет; от нее тянуло прохладой, и оттого тянуло поближе к ней.

Теоретически, по старым, довоенным инструкциям, гарнизону на неосвоенной планете положен гравитационный щит. Тогда, до войны, от тех щитов частенько отказывались: первые модели были настолько ненадежны, что Лакки под такой бы не уснул. Слишком уж высока вероятность проснуться непосредственно в аду – чего доброго, схлопнется нестабильная дрянь… Нынешние щиты по сравнению с теми – мечта. Но щита не досталось даже им, выполняющим задачу повышенной важности. Теоретически, опять-таки, на складах было, но даже Дикоу не заикался. Сам адмирал распорядился использовать гравигенераторы для замены тех, что вышли из строя на боевых кораблях.

Так что смарт-сетка, а пуще того – сканеры и артиллерия. Заметь вовремя, стреляй метко.

Заметить бы…

Час назад Диас изложил план.

- Вкратце, - сказал он. Помолчал, вытер пот со лба. – Наша задача понятна. Какая задача у ррит?

- Тоже понятно, - сказал кто-то.

- Ну озвучь, - почти добродушно сказал Диас.

- Нас перебить. И на наших костях сдохнуть.

- Вот и неправильно, - сказал Хольм. – У них вообще нет боевой задачи. Они – не отряд.

- Чушь.

Свен безнадежно покосился на капитана.

- Слушать ксенолога, - отрезал тот.

- Ррит произошли от хищников-одиночек, - устало сказал Хольм. – И они очень легко уходят обратно в это состояние. Сейчас у них нет боевой задачи, есть только свои воинские понятия. А раз нет задачи, нет отряда. Нет лагеря. И пока мы тут сидим, как овцы в загоне – и не будет. Мы овцы, они тигры.

- Ты это к чему?

- Это может продолжаться сколько угодно. А время идет. Срок нам дан большой, но конечный. И соотношение пока что – четырнадцать наших на одного котенка с Кадары.

После такого оптимистичного вступления диасов план действий показался не очень-то приятен.

Попытка начать против засевших в джунглях ррит операцию по всем правилам приведет к тому, что воины, сосредоточившиеся сейчас на своей чести, то есть священных лезвиях, а также когтях и клыках, снова возьмутся за пушки. Значит, операция не должна выглядеть таковой.

- Поступим тупо, - сказал капитан. – Враг умен, и враг нас презирает. Им ясно, что мы не поднимаем броневики, потому что боимся их огня, так? Ясно, что в центр нам попасть нужно… Мы пойдем по грунту.

- Город нам еще простят, - тихо сказал Хольм. – Но если сожжем окрестности центра… расстрел…

- Ничего жечь не станем.

- Идти пешком по джунглям? – изумился Лакки. – Да там же ррит дом родной! Нас передушат как птенчиков.

- Ррит-одиночка, - проговорил Диас, - с полностью отлетевшей крышей видит, как по лесу прет десяток вооруженных людей. Отличный случай соблюсти честь, так, Свен? А драконов они не чуют…

И тогда Хольм улыбнулся.

 

 

Операция шла пятый день.

Лакки переставлял ноги, вертя в мокрой ладони рукоять ножа, и думал, что человек, живучая тварь, ко всему привыкает. Сила тяжести еще ничего: она тут немного больше земной, но разница чувствовалась только первые дни. Вот жара…

Буйные джунгли, по которым они нарочито медленно плелись пятый день – это флора субарктического пояса Третьей Терры. А на экваторе – не выжженная пустыня, чего можно было бы ожидать. Свои, экваториальные джунгли. Вот уж где человеку точно не место. Что там обитает? По слухам, по старым отчетам, симбиотические виды: настоящая жизнь в бережных объятиях псевдожизни.

Операция шла пятый день, и, кажется, успешно. Более-менее. Хорошая военная операция, двое убитых, двое раненых со своей стороны… двое убитых солдат противника.

…солдат.

Кто-то из штабистов это сказал, прикидывая формулировки отчета, и сам озадаченно поморщился. Не прикладывалось к ррит понятие «солдат» никаким боком. «Воинов? – пронеслось в голове у Джека, - много чести. Единиц живой силы?..»

Тогда военный ксенолог Свен Хольм усмехнулся, глядя на носки своих ботинок, измаранных в сиреневой каше, и проговорил: «Особей, Мэтью. Особей».

Уничтожено две особи врага.

Всего, стало быть, три; учитывая, что при самом удачном для людей раскладе ррит на планете находилось не меньше тридцати, работенки оставалось еще до черта. Но это была нормальная солдатская работа, толковая, небессмысленная. Не то, что сидение, как в хлеву, в осаде трех десятков разумных тигров. Головастый все-таки мужик капитан…

- Привал, - сказал Лакки, глянув на небо в просвет между кронами. – Крайс, порасчисть слегка.

Крайс-воздвигнись поднял легкий каттер. Примерился.

Квазицитовая история его нервировала. Поэтому жечь лес он старался не до почвы, а сберегая пни и растительность на корнях. Счастливчик не был уверен, что псевдоживым есть какая-то разница, но напарника не разубеждал. Пусть.

Полторы дюжины голосов выругались хором: одно из подсеченных каттеров деревьев упало не за пределы расчищенной прощадки, а поперек нее.

- Сжечь? – заколебался Крайс, алкая мнения Лакки.

- Ушлепки плачевные, - добродушно отозвался командир, - сидеть на чем будем? – и отмахнул рритским ножом пышную ветку.

 

 

- Венди, - посоветовал Лэнгсон, жуя плитку концентрата, - отключила бы ты терморегуляцию.

Известных плодов поблизости не наблюдалось, так что пришлось давиться воплощенным ханжеством из пайка.

- Я сдохну, - огрызнулась та.

- Ты ее ночью не отключала. А если будешь костюм сутками гонять, сдохнут батареи. Или контур перегорит. И что ты тогда делать будешь?

- Тогда, - ехидно сказала Венди, блеснув глазами из-под рассыпавшихся рыжих кудрей, - ты отдашь мне свой.

Лакки аж подавился.

- Скажешь, нет? – осведомилась змея, поглаживая по черепу живое оружие. – Разве ты не джентльмен, а, братец? Не рыцарь?

Фафнир засмеялся. Джек руку был готов дать на откушение, что дракон засмеялся. Почти на человеческий лад.

Несмотря на исправные костюмы, хорошо себя чувствовал один Фафнир, который служил экстрим-операторше транспортным средством. Вильямс казалась грузной из-за экзоскелета, он действительно весил немало, и казалось, что шипасто-костлявый, как ночной кошмар, нукта под грузом вот-вот переломится пополам.

«На него броневик можно уронить, - небрежно сказала как-то Венди. – Только лучше не рисковать – обозлится!»

Чем дальше, тем меньше Джек верил в то, что нукту легко обозлить.

Обозлить легко экстрим-оператора.

На границе выпаленной территории медленно роняли бирюзовую листву деревья, вскользь задетые каттером. Их стволы почернели, сгорели ближние ветки. Чуть дальше, в густеющей чаще, метались и вопили местные звери, судя по размерам и воплям – не «хищь» Дикоу, просто пушистые твари. Фауна Третьей Терры изучена только эмпирически, и то лишь полюса и субарктика…

Лэнгсон жевал и думал, что его группа идет как не по той планете. Вроде маршрут верный, идут шумно, тяжелого вооружения, кроме вот этого, биологического, слюнявого, нет… а вокруг одно непуганое зверье. Через пятнадцать минут – условленное время связи, отчет за восьмичасовой интервал. Опять, небось, расскажут о чужих успехах. За группой Ричардса почти сутки идет какой-то котенок, мало не позирует на камеры – весь в воинских цацках.

Счастливчик покосился на Фафнира. Сверхчувствительный живой сканер дремал, зачем-то обвив хвостом ногу подруги. Нет, конечно, нога красивая…

Вибрация браслетника настигла неожиданно; казалось, лирической задумчивости было отдано не более пары минут. Лакки развернул ленту.

Запоздавшая визуалка выплеснула лицо не Свена Хольма, как все прошлые разы. Капитана.

Бледное, покрытое испариной лицо.

- Все живые? – выдохнул он, как будто не было у солдат чипов под кожей, передававших данные о физическом состоянии на спутник.

- Так точно, - пробурчал Лакки, ожидая дальнейшего, худшего.

Диас выдохнул.

- Группа Ричардса уничтожена.

Джек моргнул.

Зверье вопило в листве, и казалось, что неспроста.

Магическим образом вокруг возникли остальные, стали плотным кругом. Венди потянулась в поле связи.

- Разрешите обратиться?.. – и, получив согласие, - а местра Чжэнь? И Ли?

- Группа уничтожена полностью.

Лэнгсон сглотнул так, что в горле что-то хрустнуло. То есть дракон – не абсолютное средство? Не защита? Или случилось то, от чего остерегал Свен: ррит догадались, что их хотят подманить и выщелкать поодиночке, и теперь вновь собрались в отряды?..

- Пока непонятно, что там случилось, - сухо сказал капитан. – Туда успел Шеренко, местра Джай… они оказались поблизости. Судя по всему, Ричардс ухитрился стянуть на себя сразу четырех. Их достали. Но что дальше, неясно.

Пауза.

Венди села наземь, обхватив голову руками, и замерла так.

- Какие будут приказания, капитан? – Лакки испытывал дикое, томящее желание закурить.

- Продолжайте действовать. Больше бдительности.

- Да, сэр.

 

 

То, что Лакки Джек произносил про себя, недвусмысленно выражалось на его лице, и потому заговаривать с командиром остерегались.

Тик мучил Счастливчика постоянно, Джек привык держать рожу в железных тисках, но сейчас щеку и бровь нет-нет да и подергивало. Ощущалось, как стягивают кожу шрамы.

…Капитан не поднимет броневика. Прослушавший трехмесячные курсы Свен Хольм не попадет туда, где двадцать солдат лейтенанта Ричардса стянули на себя четыре машины убийства. Ничего не объяснит. Да что бы он нового выяснил при непосредственном осмотре… ксенолог видел все на записи и не сказал ни слова.

Трехмесячные курсы, дело такое.

Хольм вывел численность групп-приманок. Чтобы стать лакомой добычей для ревнителя древней чести, стадо х’манков должно было насчитывать не менее дюжины голов. Но котята умны как дьяволы, они поняли бы, что для двенадцати х’манков слишком опасен поход по принадлежащим ррит джунглям и что-то не так. Стало быть, больше. Предложил – двадцать. Пять раз по двадцать человек, пять кусков сыра в мышеловке, пять экстрим-команд…

Теперь – четыре.

Шли молча. Венди и Фафнир – в стороне, где-то в непроходимой чаще, поверху, по толстым ветвям. Ручные сканеры сходили с ума от обилия живности, неизученной, некаталогизированной, и потому недоступной программам распознавания. Вильямс сказала, что в менее густом лесу дракон учуял бы врага за километр, но тут – шут его знает.

Шаг за шагом. Взмах мачете – падает торчащая ветка. Сканер оценивает твердость почвы – только на это он теперь и годен. Вздох легкого каттера, который тащит сейчас Шон – еще несколько шагов. Был среди инвентаря робот-лесоруб, но потянули щепки, и он достался другим.

Шаг за шагом. Джек думал про Птицу. Будь она здесь, спела бы им жизнь, удачу, победу… потом Счастливчик озирался по сторонам, бросал взгляд на браслетник, уясняя температуру по Цельсию и Фаренгейту, и представлял Айфиджению, маленькую, робкую, со слабыми сосудами... Не ее это дело. Пусть уж сидит на высокой ветке. Всю жизнь обходились как-то без войсковых шаманок.

Пару раз Лакки примечал на близлежащих камнях знакомую белую слизь. Должно быть, исследовательский центр строили не просто на отшибе, храня тайну от горожан, а посреди богатого месторождения. Или ареала обитания. Шут поймет с этой псевдожизнью.

Страх накатывал, когда казалось, что экзоскелет начал поскрипывать сочленениями, или температура внутри костюма поднимается выше установленной. Если амуниция выйдет из строя, тут, в девственном лесу, в кошмарной жаре, загнешься ни за понюшку табаку…

Обидно.

Можно загнуться краше.

- Дже-е-ек… - в обход устава прошептал в ухе голос рыжей.

И мороз подрал по коже. Объяснения стали не нужны.

Понеслось.

 

 

В выси мелькнула темная тень. Помстилось, какая-то терранская живая тварь нагло махнула с ветки на ветку над головами инопланетян. Но эта живая тварь была не менее инопланетной: Фафнир вылетел из чащобы, тихий как призрак.

Венди почти свалилась с его спины.

- К бою, - скомандовал Джек по локальной связи, не дожидаясь истерического шепота экстрим-операторши «Вп-переди-и…»

Ожидание.

Время ползло медленно, как медовая капля.

Шумел лес, орало зверье, что-то крылатое порхало красочно и беззаботно.

- Ждем?

- Далеко он?

- Метров сто… - Венди хватанула ртом воздух и вдруг проговорила ровно: - здесь.

Пальцы ее стиснули один из хвостовых шипов Фафнира, дракон тронул мордой плечо подруги.

- Чего? – не понял Лэнгсон.

- Лакки, мля, башку задери… - прошипел Крайс.

…на высоте пятого этажа.

Джек внезапно увидел его ясно, точно в оптику. Каждую черточку. Каждую деталь, изгиб, блик.

Цепляясь когтями за перламутрово-серую древесную шкуру, книзу, к бегущей меж стволами тропе с диким изяществом клонился златоизваянный воин. Лазоревое на жемчужном небе солнце Терры, уходя к закату, наливалось густой бирюзой, синеватая листва обретала неместные, насыщенно-зеленые тона, пронзительной лаской одаряя глаза и сердце. Доспехи ррит блеснули золотым пламенем, и подвески в пепельных косах вскричали быстрыми искрами.

Время замедлилось бесконечно.

Враг видел людей.

Давно.

Не стрелял.

Хранящий древнюю честь не один здесь? Или настолько уверен в себе, что готов двадцатерых х’манков пустить в расход в одиночку? Судя по количеству украшений, насечек и кос, вполне вероятно второе.

Джек не успел решить, что делать. У экстрим-оператора Вильямс сдали нервы. Она ничего не сказала, звука не издала, она просто перепугалась, и дракону не нужно было другого приказа.

Ррит сторожко наставил уши.

К нему из бирюзовой кипени листьев метнулась смертоносная тень.

 

 

Фафнир мчался по стволу, точно по горизонтальной поверхности, бросал себя вверх, отталкиваясь непонятно от чего, отмахивал прыжок за прыжком…

Клинки ррит медленно вытекли из ножен.

«Ну-ну, - почти ласково подумал Лакки. – Его пуля не берет, а ты туда же».

В эту секунду он испытывал к ррит нечто вроде симпатии. Вот ненавистный враг, к которому летит неизбежная смерть.

…на толстой ветви выпрямилась человеческая фигура. Узкобедрая, широкоплечая; копна светлых волос украшает гордо посаженную голову. А снизу мчится чудовище, иссиня-черное, утыканное шипами и лезвиями.

На миг помстилось – мерзкая тварь охотится на человека.

Ррит точно просчитал время.

За миг до последнего рывка нукты, метившего сокрушить ослабленный шейный сегмент доспеха, воин немыслимо грациозным прыжком взвился в воздух, крутнул сальто, выбрасывая вперед руки с ножами, - и вогнал клинки в зазоры между пластинами брони и плечевыми лезвиями дракона.

Фафнир впился когтями в ветку, повис, гневно заверещав. Его добыча, враг его возлюбленной подруги оказался лежащим у него на спине, точно детеныш или сама милая Венди. Хвост, равный по длине телу нукты, оканчивавшийся полудюжиной остро заточенных естественных ножей, уже со скоростью пули летел рассечь врага на куски, но тот успел выдернуть лезвия и прыгнуть снова – вниз, на землю.

…золотящаяся доспехом тень подходит, мягко-переливчато переступая через поваленные стволы, валуны, зеркала луж; она, тень, высотой в два человеческих роста и совершенно бесшумна. В рухнувшей тишине люди стреляют, стреляют, беззвучно содрогаются угловатые тела автоматов, исторгая горячий металл, но пули рикошетят от брони, а тень даже не отбрасывает…

Шон вскидывает каттер.

Тень прыгает упруго, по-кошачьи, едва ли не взвившись выше собственной головы, и в прыжке сметает троих. Тень забавляется охотой. Это не бой. Стальным веером разлетаются косы, тяжелым зажимом воин угадывает неуклюжему х’манку в лицо, и тот опрокидывается в мох, точно от щедрой оплеухи…

Счастливчик успел только вдохнуть. Шумно, почти со всхлипом.

…ррит поднимает морду. Облизывается. Челюсти – красные потеки, темные, густые; жмурятся глаза с вертикальными зрачками. Голова Шона скособочилась. Кровь хлещет из развороченной шеи, хлещет и хлещет, еще глаза не остекленели, а крови… зверь поднимается, взрыкивает, оборачиваясь к Янгу. Плавно отводит руку с ножом и так же плавно отмахивает назад. Янг оседает. Голова валится вроде футбольного мяча…

Ррит танцует.

Чудо кровопролития, светоч убийств, ликование смерти.

Праздник.

 

 

Лакки застыл, точно завороженный пляской инопланетянина. Кровь шумела в ушах. Заныли суставы. Джек понимал, что надо сдвинуться с места, сделать хоть что-то, но не мог.

Он знал, что с ним происходит. Так уже бывало. Так бывает со всеми боевыми зайцами.

Но вместе с секундами уходят жизни парней.

Крайс оседает – тяжело, мешковато, глаза закатываются… оба священных ножа нашли источник крови в шеях х’манков, ррит втянул усталые когти и просто ударил очередного х’манка кулаком в грудь, выбив дыхание.

Может, жив…

Вверх по позвоночнику покатилась искристая электрическая волна. Подняла Джека на ноги, растянула дикой ухмылкой изуродованное лицо, сузила зрачки. Кожа на теле дергалась, как у собаки. Или у ррит.

Тот увидел его. Тонкие, лишенные каймы губы разошлись, обнажая ряд сахарно-белых игл. Пасть открылась – до ушей была пасть, и морда мгновенно утратила всякое, самое отдаленное сходство с человеческим лицом. Морда и морда. Верхние клыки длиной в мизинец.

Лакки постоял-постоял и пошел на ррит.

Молча, глядя исподлобья, глухо сопя.

Горилла – на тигра.

 

 

Воин замахнулся, намечая очередную жертву, еще один череп в ожерелье, еще кусок живого мяса, обреченный стать мертвым…

…х’манк, отмеченный следами человеческих когтей, сумел уклониться.

И второй раз.

И третий, отступая, приплясывая на месте, оскалив мелкие плоские зубы травоядной твари.

М’йандра удивился. Один промах он еще мог допустить, но такое уже выходило за всякие рамки. Не размышляя долго, он прыгнул, распяливая губы, откидывая челюсть для удара клыками: умелый в бою х’манк заслуживал благородной смерти.

М’йандра промахнулся.

Упал, врезавшись грудью в поваленное дерево, к которому только что так удачно был притиснут мягкопалый. Взревел в бешенстве, подхватываясь на ноги, вскочил на ствол, пригнулся к нему в прыжковом упоре. Х’манк был рядом, в ноздри так и бил его теплый, молочный, тошнотворно-младенческий запах… рядом. Но вне поля зрения.

Окрест раскидывались трупы х’манков в тех позах, в каких смерть заставала тварей.

Он, поистине, достойно почтил обильным кровопролитием Великую женщину. Изрядно порадовал Ймерх Цйирхту, вождя богов, веселой охотой. Пусть сражение в ледяных безднах красавец Т’нерхма некрасиво уступил смешному толстому Луговскому, но здесь люди вдосталь попраздновали войну. Множество копошившихся х’манков убито.

И не постыдно будет прийти к воротам дома Сеайши, что дает пристанище Цйирхте и богам-воинам. Туда, в родовой дом, нельзя ступать с миром без положенного честью зова, и без положенного честью вызова – с войной. М’йандра услышит зов и войдет, и сядет за стол, гордясь косами и украшениями, и богиня позовет его для совокупления…

…косы М’йандры, его воинскую гордость, сгреб в руку ничтожный х’манк. Натужно крякнул. Маленькие глаза вытаращились на человека, шрамы, рассекавшие плоское рыло, налились кровью. Круглые зрачки х’манка почти исчезали в пламени радужки, лучащейся серо-голубым, как звезда этой злосчастной планеты. М’йандра, не понимая, что происходит, вздыбил гриву и наставил уши в предельном изумлении. Неуверенно зарычал.

Над ним взлетел человеческий священный нож, покрытый всеми должными насечками клана, матери, отца, наставника, возлюбленного, боевых заслуг, в последний миг М’йандра успел прочитать их, успел в величайшем изумлении понять, что знал этого человека…

 

 

- Мля, - сказал Лакки.

Сел – свалился – рядом с трупом на взрытую землю, прямо в лужу кипящей черной крови ррит. Попытался вытереть пот, но только размазал по роже грязь.

Такое он вытворял редко. Даже во время битвы за Третью Терру, во время абордажа – не случилось надобности. С тех пор, как на вооружение поступили «нукты», надобность вообще возникала редко. Драконы так и так сражались лучше боевых зайцев.

Лакки покосился на убитого врага.

Броня ррит держит пулю. Автоматную очередь в упор держит. У этого броня была шикарная, небось от их звериного кутюрье, со сплошной чеканкой – странный дикий орнамент, не похожий ни на какие земные, на груди инкрустация – какие-то переплетенные стебли и семиконечные звезды.

Джек долго сидел. По ощущениям – долго; пройти могло и десять минут, и пара часов. Он успел задремать и проснуться; увидеть, что кровь перестала течь, начала остывать. Сплюнуть, потому что штаны промокли насквозь и черный пигмент на всех важных местах не оттереть еще с месяц…

Потом пришел в себя Крайс. Встал и, кряхтя, подковылял к Джеку. Посмотрел на труп. Потом на Лакки. Снова на мертвого ррит. Ничего не сказал, сел наземь, глухо ухнув от боли. Стал обирать украшения из костей.

Счастливчик, задрав голову, смотрел в жемчужное, слепое терранское небо. Кругом, переливчато шелестя, веяла бирюза.

Шон, мертвый, с развороченной шеей.

Безголовое тело, на запястье – браслет из вишневых косточек: это девушка подарила рядовому Янгу на счастье.

Уоррен. Мики. Ник.

Там, дальше…

Все лицо и кожу груди дергал мучительный, не поддающийся контролю тик.

«Requiem aeternam dona eis… dona nobis… amici… Domine».

…Рыжекудрая, пышноволосая женщина клонит лицо в молитве, складывает ладони. Гремит орган – так, что вибрирует обшарпанная скамья. Кэтри Лэнгсон никогда не могла зачесаться так гладко, как хотела, и солнечный пух окружал ее голову, точно ангельский нимб.

Так же светились ее волосы, когда лежала она на веранде, и трепал их ветер номерной колонии DHL-00/4. От смерти мать помолодела. Ангел Леонардо с мраморной кожей, с обрубками вместо рук…

Лакки зажмурился. Снова вытаращил глаза.

Выдохнул.

Уставился в небо.

Что-то было не так. Их осталось двое из двадцати, и это само по себе было настолько не так, что для прочих соображений не хватало оперативной памяти. Поэтому Лакки потребовалось время, чтобы осознать.

А где, собственно, нукта?

И Венди?

 

 

- Венди, - вслух пробормотал Лакки. – Венди – это, то есть, Гвендолен…

Он сидел на крыше того самого центра, куда не дошел его взвод. Счастливчика можно было наречь таковым во второй раз. Или в третий. Или еще в какой. Он не считал. Наверное, Птица до сих пор думала о нем. Лучше б не думала, трудно, что ли, его забыть…

Ифе.

Она сейчас, наверное, на тяжелом крейсере, на «AncientSun». Сидит в медотсеке, белом, стерильном, или в каютке своей, опрятной и тихой. Что-то делает. Может, поет. Просто песню поет, или кому кличет что… адмиралу Луговскому. Кораблю «Древнее Солнце». Первому ударному флоту.

А может, и нет.

Шел ежесуточный сеанс галактической связи. Ксенолог майор Хольм отправлял командованию мобильной армии отчет о происшествиях. Доставлялись новости, приказы, рабочая информация. Разрешалось послать письмо или запрос. Джек и посылал. Командир десантного взвода космических войск вне зависимости от звания имел красный маркер, некоторые дополнительные права доступа. Их могло хватить на предоставление полного досье экстрим-команды, погибшей в ходе операции по зачистке территорий, прилегающих к научно-исследовательскому центру «Биопластик» на Третьей Терре.

Досье на экстрим-команды составлялись недифференцированные. Результаты поведенческого тестирования человека и биологического оружия – в одной шкале. Местра Джайалалитха рассказала. Джек не имел проблем ни с дикцией, ни с памятью, потому звучной кличкой Кесумы не пользовался.

Пришел ответ.

«В составе части 39476S (космическая пехота) Гвендолен Вильямс не служила. Возможно, допущена ошибка. Предлагаем варианты…»

Джек сидел, тупо перечитывая строчки.

- Это ж откуда она вылезла? – спросил он вслух.

Сложил браслетник, нацепил на запястье.

Надо было выяснить, раз уж взялся. И он пошел искать Кесси Джай.

…ррит было даже не двое.

Трое.

Конечно, теперь можно было костерить Хольма, что не предупредил и не рассказал, или себя костерить, что поверили Свену как святому писанию, или желать смерти тем ксенологам, что составляли психологический портрет чужой расы и потом учили Свена… Ррит – хищники-одиночки; на Терре остались приверженцы древней чести, желавшие порадовать богов достойными смертями; они собирались пользоваться почти исключительно холодным оружием. Все так.

Ррит прежде всего разумные существа. Это раз.

И два – охота на них с нуктой получалась порезультативней охоты с «крыс». И значит, попадала в категорию «крайнего случая».

Они переняли тактику мерзких х’манков. Многокосый, убитый Лакки, играл ту же роль, что все его жертвы – роль приманки, отвлекающего фактора. Вместо дракона у ррит была снятая с чри-аххара пушка.

Из этих пушек по звездолетам стреляют. Драгоценные терранские джунгли выжгло на метр вглубь почвы, а каков был радиус поражения поверх, Лакки интересовало мало.

Ничего не осталось.

Похоронят одно досье.

Рыжая-рыжая, стерва бесстыжая, и дракон у тебя был настоящий мужик… в абордажном бою на борту рритской се-ренкхры уцелели, чтобы лечь в цветущем лесу.

Красивая была, Венди.

Внизу, в холле центрального корпуса, отведенном под общую комнату, диктор зачитывал новостную сводку. Кто-то, похоже, заказал архив вчерашнего военного радио и запустил его. Кесума сидела в полуразвалившемся, еще со старых времен оставшемся кресле, устроив ноги на хребте Джеки, который лениво растянулся по полу всеми четырьмя метрами. Слушала, подперев кулаком подбородок. Звук шел из динамиков ее же браслетника на соседнем кресле. По лицу видно было, что операторша думает о своем.

- Привет, - сказал Джек. Смуглянка подняла глаза. Он изложил вопрос, и Кесси кривовато усмехнулась.

- Ты какое имя запрашивал?

- Гвендолен Вильямс.

- Ее звали Арвен. – Экстрим-оператор помолчала. - Арвен Вильямс. Она не любила свое имя. Говорила, родители были идиоты. Вот только померли, и теперь она в память о них не может его поменять…

- А-а, - сказал Лакки.

Диктор умолк. Оптимистичная девица-ведущая озвучила какой-то скетч, а потом началась музыка. Гитарные аккорды. Вступление к песне.

 

Вот и кончилась война,

Отдышись.

Пусть другие вместо нас

Будут жить.

И хотел бы сдаться в плен –

Не возьмут.

Приказали на Земле,

Ляжем тут.

 

В голове у дурака щель,

приходили сквозь нее сны,

и в дурацких снах вообще

никакой не случалось войны...

 

Голос был знакомым до боли. Вернее, Лэнгсон уже узнал его, но что-то мешало произнести имя даже мысленно. Стена какая-то в голове. Забор. Блок.

 

Интересное кино,

страшный сон...

Станет тихо и темно,

вот и все.

Нам в одном не повезло:

не узнать,

для победы ли пришлось

умирать…

 

- Это кто поет? – спросил Джек, уставившись в одну точку.

- А ты раньше не слышал? – удивилась Кесума. – Ифе Никас.

 

 

Бедняга ОДоннелл третьи сутки был на нервах. Дергался на своих нервах, как марионетка на нитях неумелого кукловода. Жалко было смотреть. Капитан Морески пытался успокаивать, но увещания и взыскания выходили одинаково безрезультатны.

Алек выразительно косился на Маунга, зная за тем способность одним взглядом приводить окружающих в чувство. Увы, Кхин решил оставить это свое хобби.

Карма Патрика состояла в том, чтобы испытывать страх. Почему первый пилот должен был вмешиваться?

Маунг сидел, расслабившись, положив руки на край пульта. Уже двое суток идам не появлялся на его мониторе; монитор больше не требовался, азиат созерцал божество внутренним взором. Колесо сансары вращалось вместе с Галактикой, широкий обод нес искру Солнца. Порождением демона Мары, врага всех идущих к нирване, выныривал из вечной тьмы «Ймерх Цйирхта» - cын свирепой Кадары, флагманский корабль Р’харты аи Тхаррги, главнокомандующего рритских войск и верховного вождя мужчин.

Маунг Маунг находил иронию в том, что сходство природных условий порождало сходство пантеонов. Безусловно, вождь рритских мужских богов Цйирхта был богом грома и молнии, и в этом качестве напоминал Зевса и Индру. Интересно, верно, было бы поговорить об этом с учеными Кадары… хотя все ученые ррит были воинами, ибо все ррит были воинами; и вряд ли кто-то нашел бы занятными верования мягкопалых червей, а сходство с собственными легендами оскорбило бы их.

Ррит Иррьенкха, Вторая Терра впереди огибала родное солнце.

Два «Тодесстерна», «Древнее Солнце» и «Ямамото Исуроку», окруженные кораблями сопровождения, шли навстречу флотам Кадары. Третий крейсер, «Калифорния», находился на расстоянии двух недель пути, возглавлял Второй флот.

Сражение за Айар Р’харта отдал своему командарму; и тот отдал Айар адмиралу Земли. Это до такой степени не укладывалось в прочную и логичную картину мира ррит, что те с трудом верили в поражение. Но все же теперь для них окончился сказочный праздник кровопролития, началась война, и величайший военачальник Кадары шел почтить х’манка-победителя, убив его.

Флот второй час сбрасывал скорость. «Миннесота», занимавшая место в «хвосте кометы» за «Древним Солнцем», отходила на боевую позицию. Маунг Маунг вел ракетоносец в одиночку, позволяя Патрику насытиться размышлением, принять случившееся и успокоиться. Для него это было все еще важно.

Оставайся на судне медиком местра Никас, она бы его успокоила. Но местра Никас была далеко.

…Это случилось вчера.

Капитаны ракетоносцев получали сведения по предварительной расстановке сил. Морески и оба пилота были в рубке: все трое ждали, что придется менять курс. Связь барахлила, информационный пакет сначала не дошел, потом дошел наполовину, потом дошел с пропусками, Морески уже рычал и ругался не хуже Счастливчика Джека, а потом оказалось, что «Миннесота» идет практически точно на положенную позицию. Включить двигатели коррекции понадобится разве за четверть суток до часа Х.

Капитан выдохнул. Патрик разочарованно покривился: он рассчитывал заняться делом, тупо сидеть и пялиться на экран порядком поднадоело. Маунг чуть улыбнулся.

Морески развел руками. Встал. Сообщил, что местеры пилоты свободны, а он отправляется за пропущенным обедом.

Шагнул.

Отклеилась липкая лента, и пластмассовый «Миллениум Фалкон» упал на пол.

Он не треснул бы, но медведь Морески уже занес ногу для нового шага – и наступил на него.

Алек сам испугался; в отличие от Карреру он ничего не имел против пилотского талисмана, даже, по оценке Маунга, верил смутно во что-то эдакое. Но он был капитаном, отступать ему было некуда, и взвившийся Патрик получил нагоняй.

- Выбрось это в мусор! – велел Морески и твердым шагом удалился.

ОДоннелл сидел на корточках, держа сломанную игрушку вытянутыми, дрожащими руками, точно погибшего зверька.

- Склеить… - шепотом предположил он.

- Лучше выбросить, - проговорил Маунг Маунг, не глядя. Морески прав: если видишь дурное предзнаменование и ничего не можешь поделать, лучше в него не поверить, и желательно не поверить с шумом и возмущением. Это тоже примета. Отпугнуть неудачу…

Патрик понял.

Но не успокоился, и этим утром попросил Кхина погадать на И-Цзин. Тот пожал плечами, бросил жетоны, и выпала третья по счету гексаграмма.

Самая дурная из всех, что есть.

С того часа первому пилоту решительно все сделалось безразлично.

 

 

- Смотри… - прошептал Патрик.

Маунг Маунг покосился на него с полуулыбкой. Он почувствовал произошедшее за секунду до того, как экраны выбросили информацию.

Гарнизон Иррьенкхи не собирался скучать, дожидаясь мчащихся на свидание хманков.

Первый флот не успел развернуться боевым «тюльпаном» из походной «кометы», до оборонной полусферы перестраиваться было еще добрых четыре часа. Самая простая классическая раскладка: «четверной крюк» вгрызается в неудобную, гибридную фигуру – конус.

Впору заподозрить развлечение. Но главный ксенолог флота пришел к выводу, что ррит больше не развлекаются. Значит, обманный маневр…

Руки Маунга взлетели над пультом. Первый готовился маневрировать в соответствии с обстоятельствами и приказами.

Ближайшие минут десять волноваться было не о чем: ракетоноска очутилась в мертвой зоне, заслоненная сотней более предпочтительных целей. Уже вел огонь «Древнее Солнце», сердцевина цветка. Но «тюльпан» продолжал разворачиваться, и скоро его лепесток, частью которого стала «Миннесота», должен был вступить в бой.

Ррит слишком много. Часть останется вне смертоносного «бутона». Достаточно, чтобы помешать «Ямамото» промчаться к Второй Терре мимо завязшего в сражении собрата-«Тодесстерна».

Об этом подумают адмирал и местер Ривера.

- Меняем дислокацию, - настиг сухой, точно компьютерный, голос капитана.

На экране танцевала локальная карта. Построение - «ромашка», проще говоря, плоскость, но уже заворачиваются края; четыре цйирхты, точно пчелы, приникли к сердцевине, меньших кораблей сканеры не различают, но они есть.

Мертвая зона. Все еще мертвая зона.

ОДоннелл звучно скрипнул зубами.

Морески издал странный звук: словно получил в солнечное сплетение.

Сопровождению «AncientSun», лепесткам тюльпана, отдан приказ уходить к «Ямамото».

Ноздри Маунг Маунга расширились. Он приподнял голову.

«Рхая Мйардре» шел перпендикулярно лепесткам никчемной «ромашки». Луговской хочет оттянуть часть рритского флота на себя? Слишком большая получается часть…

Адмирал знает, что делает.

- Разворачиваюсь, - проговорил Маунг.

 

 

Он снова почувствовал раньше, чем увидели сканеры «Миннесоты». Уже успела смениться локальная карта; вместо «Древнего Солнца» и «Рхая Мйардре» на экранах явились «Ямамото Исуроку» и «Йиррма Шрайра», и флагман главнокомандующего ррит, их верховного вождя, смутно ощущал Маунг там, где мирно плыла по орбите Вторая Терра, Ррит Иррьенкха…

Полпути до расчетной позиции.

…это обычай. Маунг читал. До того, как появились отчеты военных ксенологов, были отчеты – и научно-популярные книги – ксенологов невоенных. От младенца, едва умеющего удержаться на четырех, до подростка, ожидающего инициации, ррит охотятся. Так же, как их животные предки. Предполагалось, что поэтому-то их естественное вооружение не атрофировалось за сотни тысяч лет. В городах давно постиндустриальной Кадары по улицам носится экологически чистая добыча для малышей.

Когда охота становится войной, ничего не меняется. Рритская молодежь на родовых ай-аххарах мечется по «мертвым зонам» поля боя, ища себе хороших врагов.

Сочетание полезного с приятным – принцип интеррасовый…

Прицел.

Залп.

- В перехватчик ушла… - выдохнул Морески со стоном.

Об этом не принято говорить, но стоимость одной сверхсветовой ракеты превышает… не стоит думать об этом в бою. Ай-аххар, маневренный как летняя муха, метался по локальной карте. Патрик ухал и шипел, умоляя борткомпьютер, Хана Соло и Господа Бога поймать уже, наконец, сволочь в прицел.

- Есть! – заорал Морески, вскакивая, - есть!!

Ирландец злорадно хохотал, демонстрируя безвинному экрану неприличный жест. Отброшенный попаданием ай-аххар вылетел с локальной карты. Маунг уже поднял руки, готовясь скорректировать курс и продолжить путь к крейсеру Второго флота, когда «Миннесоту» несильно тряхнуло.

- Внимание! – разнеслось по рубке, и почудилось, что компьютер говорит нервно. Тембр был стандартный, голос Иренэ Карреру удалили из базы – он напоминал о смерти предыдущего капитана.

- …внимание… целостность… семьдесят пять процентов, - захлебывающееся шипение, - пятьдесят пять процентов…

- Словили!.. – проорал Патрик. Схемка фрегата в верхних углах мониторов переливалась алым. – В ходовую, й-й-о…

Он не столько попытался выругаться, сколько застонал от отчаяния.

- Это второй, - сказал Маунг. – Он вышел с другой стороны.

Первый пилот глубоко вздохнул и сосредоточился.

Морески ругался по корабельной связи, пытаясь добиться невозможного – заставить техников фрегата сделать больше, чем сами они могли для спасения своей жизни. Патрик что-то невнятно орал.

Кхин откинулся на спинку кресла. Привычное спокойствие, подобное безмятежности озерной глади, стало полнее и глубже, превратившись во всеобъемлющий океанский штиль. Сейчас помогло бы лишь чудо, лишь вмешательство майора Никас, но майор – на «Древнем Солнце», и она занята делом. К чему волнения, если ничего не можешь переменить?..

…и корабль содрогнулся снова.

Злосчастная ходовая часть ракетоносного фрегата «Миннесота», дважды ремонтированная и все же изначально склонная к рассинхронизации биений в гравигенераторах, отказала.

Экраны вспыхнули алым и золотым, многократными превышениями допустимых норм, тревогой, потом просто бессмыслицей, которую выводили сбитые с толку программы. Слетела блокировка, не дававшая борткомпьютеру организовать свою работу с качественно иной степенью целесообразности.

«Миннесота» обрела разум.

Фрегат попытался спастись. Двигатели коррекции включились, направляя ракетоноску вниз от условной плоскости, принятой картами флота. Но рассинхронизация достигала уже трех с половиной наносекунд, и корма «Миннесоты» начала сворачиваться внутрь себя.

«Закручивающийся» гравигенератор остановить можно.

Теоретически.

В лабораторных условиях.

Расплавились процессоры. На экранах застыли сине-белые таблички нулевой работоспособности, но продержались недолго.

В кормовой части фрегата в двух местах произошла разгерметизация внутренних помещений. Поменявшая вектор гравитация рвала броню, как картон.

Корабль отключил всю гравитацию, в том числе жизнеобеспечение. Дал залп в пустоту, разгоняя себя отдачей.

Мониторы погасли.

…и на миг перед тем как взорвались двигатели «Миннесоты», отправив в бесконечный путь по космосу миллион стремительно остывающих обломков, в экране первого пилота отразилось спокойное лицо Маунг Маунг Кхина, с последним ударом сердца осознавшего, что сансара – нирвана, и покидающего физическое тело без сожаления; с усмешкой переходил он в число архатов, навеки оставляя призрачный мир.

…маленький золотой будда.

 

 

Двое условных суток спустя Ррит Иррьенкха стала Второй Террой.

 

 

Боевые корабли человечества шли к Ррит Кадаре.

Ифе пела.

 

Там, где родина войны,

не бывал никто допрежь.

Золоты пески пустынь,

луговины зелены

наших сбывшихся надежд.

 

Там, где родина войны,

рыщут смерти сыновья,

бестревожны и страшны.

Прошлое похоронив,

мы свободны, ты и я.

 

Там, где родина войны,

в раскаленной тишине,

от сияния до тьмы

бродят чаянья и сны

всех погибших на войне...

 

это мы.

 

Птица Ифе спела собственную жизнь, став знаменитейшей из бардов Великой войны. Она прожила долго, и еще при жизни ее песни перепевались десятками «звезд», миллионами тех, кто умел взять полдюжины гитарных аккордов. Песни о чужих звездах, о Земле, о пустоте, ожидании, вере. Звук ее голоса стал символом, который прежде смысла слов обозначал эпоху – эпоху славы и горя.

Но ранние, военные песни были популярны меньше всего. Разве что в пору Второй космической их вспомнили ненадолго и разыскали несколько старых записей самой Ифе.

 

 

От Счастливчика Джека почти ничего не осталось. Ни фото, ни записи любительской камеры, ни сделанной им вещи. Нет даже могилы. Только единственная открытка среди вещей знаменитой певицы, квадратик глянцевого картона, на котором маркером, корявым почерком выведено:

 

«Меня нет.

Я весь перешел

В седьмое агрегатное состояние вещества -

Любовь, мля».

 

 

 

Глава четырнадцатая. Райские птицы.

 

 

- Уважаемый местер…

«…requiem aeternam dona eis», - Майк оглядел строчку как живописец – эскиз. Стоит ли? Определенно стоит. Лакки сын католички, да еще готовился в гуманитарии. Нетипичный герой, а нетипичность мало упомянуть, надо показать.

- Уважаемый местер!

«Крупный план: Джек поворачивает голову. Прищуренные глаза. Общий план: терранские джунгли». Тик не нужен, упоминание о нем хорошо для нагнетания напряженности в тексте, а вживе это выглядит значительно хуже. Пара дебилов в зале не преминет рассмеяться. Мрак мгновения должен быть сохранен. Хватит контраста между красотой дикой природы и видом убитых солдат.

- Местер Макферсон!

Майк оторвался от созерцания отредактированного текста и осознал, что сидит с высунутым языком. Встряхнулся; сцена все стояла перед глазами как уже отснятая, и дикий драйв рукопашной отзывался мурашками по спине. «Будут натурные съемки, - упоенно подумал режиссер. – На Терре-3. Pie Jesu Domine, какие там виды!» - и сам тихонько засмеялся над тем, как всякий раз заражается лексикой главного героя.

- Местер Макферсон, пожалуйста, на выход. Мы прибыли в Город, - безнадежно повторила стюардесса. Пассажир ехал первым классом, всю ночь сидел над планшетом, что-то читая и исправляя, и она решила, что местер Макферсон – из молодых финансистов. Что с того, что выглядит непрезентабельно, виртуальщики – они такие…

- Да-да, - согласился, не глядя, пассажир.

Даже не думая вставать.

Стюардесса, подавив вздох, потрясла его за плечо.

 

 

После целой ночи работы солнце немилосердно резало глаза. Всякий раз, собираясь в путь, Майк забывал что-то существенное. На сей раз это оказались темные очки.

«Куплю», - подумал он и двинулся по набережной к ближайшему магазинчику курортных товаров.

И действительно купил, точь-в-точь такие же, что были. И пошел дальше, удаляясь от причала для э-планов, от зданий маленького морского порта, по широкой улице, мощеной местным камнем, который расцветкой походил на яшму. На фоне темно-яркой дороги люди в светлой одежде точно сияли. Прилавки сувенирных лавок застилали белыми скатертями, чтобы пестрота безделушек не терялась из-за горячих красок мостовой. Цветовая гамма изумляла. Счет снимков городской набережной у Майка шел на сотни, но удержаться не представлялось возможным.

Полный кадр, метров десять радиусом.

К крупным сине-зеленым раковинам приценивалась девушка с толстой косой. Все еще белокожая: может, жила где-то в северных областях, может, делала цветокоррекцию. Майку пришло в голову, что для Уралфильма типаж будет идеален, и он потратил полчаса, уговаривая девушку снять цифровой образ.

Она была страшно оскорблена, когда получивший свое режиссер не только не пригласил ее в фильм, но даже не дал адреса.

Майк, впрочем, этого не понял.

Он шел дальше, в прекрасном расположении духа, подмечал сочетания цветов, думал о том, что Терра-без-номера, так удивительно похожая на Землю, под пристальным взглядом оказывается совершенно иной. Но все же здесь становится скучновато. Пару лет назад он был на Терре-3, тамошняя природа потрясла его, и начать съемки просто не терпится. Потому, должно быть, он и работает сейчас в авральном режиме. И спать не хочется, вот тоже странно. Еще Майк думал о том, что Седьмая Терра находится в тесных отношениях с Диким Портом, а на Порту живут ррит. Один знакомый Майка, приходившийся ему, вдобавок, каким-то на седьмом киселе родственником, недавно вознесся на вершину карьеры специального корреспондента: ему доверили освещать в СМИ анкайский саммит. Девять десятых материала пошло под запрет. Родственник брызгал слюной так, что через галактическую связь долетало.

На Земле царили законность, мир и покой.

«Вполне вероятно, - думал Майк, - что рритская государственность будет восстановлена. И может быть… ну, пусть не настоящий ррит, пусть просто цифровая модель, но новая, не из столетней давности архива! Как бы здорово было…»

Дивные мечты.

В полусотне метров от берега подымалась из воды знаменитая Морская сцена. Для шоу-звезды дело чести – выступить на ней. Сейчас, утром, там играла скромная местная группа. Почти никто не смотрел. «Да они все сделали сами!» - восхитился Майк, чувствуя, как заколотилось сердце. В архивах Сети можно было найти миллионы вариантов голографических декораций для шоу, но все они укладывались в несколько типов. Ребята с Земли-2 сочли ниже своего достоинства брать стандарт. Отрисовка кое-где казалась корявой, мощностей явно не хватало для полета творческой мысли, но если проект выгладить и поставить на качественной аппаратуре… Макферсон ощутил родство душ.

У певицы был необыкновенный фэйс-арт. Вероятно, сделанный тем же дизайнером-нонконформистом. Кажется, против всех правил, но выглядело изумительно. Не в последнюю очередь из-за индивидуального решения, под это странноватое лицо…

Майк принял собственное решение и стал искать глазами звукорежиссера группы: тот должен был сидеть где-то рядом, на берегу под парапетом.

 

 

Заполучив адрес нонконформиста, Макферсон понял, что жизнь проходит не зря. Таким людям, как Йорн, нельзя губить себя в изначально мертвых проектах. Пела обладательница уникального фэйс-арта откровенно плохо, кое-как подделываясь под символ-модель Эдлину Реймар. Нельзя было отделаться от мысли, что лучше б она изображала доску для раскраски.

Вслед за Эдлиной почему-то вспомнилась другая красавица, Интан. Дальше мысли потекли вольно и привели к Венди. Майк твердо собирался уговорить Лилен. Пообщавшись с живыми нуктами, Макферсон уже не представлял, как будет работать с цифрой.

Лилен.

Он замер.

Краски померкли.

Как голографическая декорация в конце шоу исчезает, оставляя прокуренный и заплеванный зал.

…она куда-то сорвалась, а Майк совершенно потерял чувство времени и очнулся только вчера после обеда, когда пришло письмо от арт-директора. Тогда он позвонил, и сначала все понял, а потом решил, что все понял не так. Спокойней было думать, что не так. Лили Марлен сказала, что приезжать не стоит. Но он все-таки решил приехать. Просто чтобы быть рядом.

Или не просто?

Майк с чувством глубокого стыда понял, что забыл.

Он себя знал. И приноровился различать сразу, что удержит в памяти, а что нет. Сотни кубических метров пространства со всеми содержащимися объектами – запросто; а вот деловые поручения запоминаются с великим трудом. Но на то и придуманы органайзеры.

Майк отошел в сторону, в тень.

Номер Лилен молчал.

Майк решил, что она выключила браслетник. Ну, скажем, все еще спит. Это он, местер Макферсон, постоянно ожидающий делового звонка оттуда или отсюда, глушит звук и настраивает автоответчик. Девушка может и не озаботиться…

Думать, что Лилен заблокировала его номер, не хотелось чрезвычайно.

Они же договорились. У них деловые отношения. Лилен подписала контракт. Она может делать, что хочет, Майк совершенно не имеет права возражать – зачем отрезать связь?..

…ах, да. Он собирался не звонить ей, а посмотреть, что написал вчера в органайзере.

Там оказалось единственное слово.

«Биопластик».

У Майка руки опустились.

Болван.

Это же надо уродиться таким болваном, чтобы ухитриться забыть! Так вот почему ему спать-то не хочется! Неполный костюм, принадлежавший когда-то местре Янине. Он сейчас на Майке. Местра Анжела отозвала его с тела матери Лилен, и ничего последней не сказала: та была почти невменяема и, очень вероятно, потребовала бы, чтоб мать в биопластике похоронили. Костюм не покупной, местра Янина в бытность свою экстрим-оператором получила его в качестве трофея. Но это слишком дорогая вещь, чтобы истратить ее на красивый жест. «Отдай его Лили, - сказала местра Мариненко. – Думаю, она уже успокоилась, насколько это возможно… и примет наследство. Пластик бесполезным не бывает».

Сказала она это после того, как Майк заявил о намерении ехать в Город по следам своей актрисы.

Или до?

Вот чего он, хоть убей, не мог вспомнить.

Но где она? Как ее искать, если браслетник выключен? А вдруг что-то случилось? Лили Марлен уехала вместе с семитерранкой Чиграковой, ксенологом-дипломатом, которая занималась расследованием убийства супругов Вольф. И – Майк вспомнил и впился ногтями в ладони – Великая Мать Ития велела одному из своих мужей сопровождать Лилен.

Зачем дракону сопровождать человека?

Уж точно не ради развлечения.

Хотя кто его знает, как нукты воспринимают то, чем занимаются, будучи частью экстрим-команды…

«Охрана», - уверенно подумал Майк. И тут уж долго рассуждать не приходится: Лилен занята каким-то очень опасным делом.

Она мастер.

А те люди охотятся на мастеров.

Под ложечкой затомило. Если уж полный питомник не смог защитить ее родителей, что сделает один-единственный дракон?!

Макферсон обозвал себя тупицей. Бревном. Долбодятлом. Она в опасности. Почему он не уделил пять минут времени на то, чтобы прийти к этому несложному выводу раньше? В экраноплане? В питомнике? Он мог бы поразмыслить. Кое-кому позвонить. Узнать что-нибудь существенное. Как будто не мог самую малость подождать его драгоценный сценарий, ведь речь о живом человеке, о Лилен!

«Я безнадежен, - уныло подумал он. – Вот поэтому она и… я всегда это понимал. С самого начала».

Но грустное обстоятельство не отменяло необходимости найти Лилен. Отдать пластик и со всей имеющейся силой убеждения остеречь.

Майк заозирался. Ему пришла в голову нехитрая мысль: ничего особенного, что туристы в незнакомом городе потеряли друг друга. Местная полиция как бы даже не специализироваться должна по таким случаям.

Гуляя, он шел от порта к центру Города. Не административному, а туристическому центру – к тому району, где располагались самые дорогие рестораны, кафе и клубы. По правую руку от Майка поднималась резная ограда пляжа, по левую – мраморно-белая стена казино «Жасмин». Дорогие его сердцу уличные лавочки исчезли, вместо них над головой полыхали голограммы-афиши, доступно разъясняющие, в каком кафе Терры-без-номера самая большая карта настоящих земных чаев, и какая галактического масштаба звезда засверкает нынче вечером на Морской сцене. Чуть впереди, точно цветы, парили многочисленные балконы «Пелагиали», связанные со зданием-стеблем лишь неширокими переходами: само по себе свойство космического ампира, но изящный флерон, на который походила постройка, напоминал о нео-рококо.

Майк оценил. Потом подумал, что еще метров пятьсот – и с набережной можно будет свернуть прямо на Морской бульвар. А там уже пойдет настоящий, деловой Город.

 

 

Объявление он заметил сразу. Наметанный глаз сначала увидел нетипичность дизайна голограммы, следом – примитивность этого дизайна, и только потом – содержание.

«Уважаемые жители Города! Дорогие гости! Напоминаем вам, что улицы патрулируются. Ведется спутниковое наблюдение».

Это удивляло. Вообще-то патрульные на улицах нормального города есть всегда, и наблюдение тоже ведется постоянно.

Широкое устье Морского бульвара спадало белой лестницей прямо в прибой. Над лестницей висела полицейская «крыса». Блестящая, недавно заново окрашенная. Майк пока еще сам не мог бы ответить, что подумал, но шаги ускорил.

Бульвар, проложенный по линейке, вел от моря до центральной площади. С того места, где остановился режиссер, было отлично видно здание Управления флота: классика космического ампира, полный комплект автономных архитектурных элементов на гравигенераторах… цветущие острова парят над далекой эспланадой, широкая металлическая лента, никак не закрепленная, обвивает три узкие, как лезвия, башни…

Полиция.

Там и тут светились над крышами и скверами сине-белые полицейские машины.

Майк сморгнул.

Есть над планетой спутники, есть пункты обработки данных. Присутствие над Городом целого аэрополка совершенно излишне. Какой-нибудь «план «Перехват»? Да явно никто ни за кем не гонится… Не глядя, Макферсон расправил браслетник. Вызвал сегодняшние местные новости.

- Встреча на высшем уровне, - пробормотал он и сжал пальцами переносицу. – Официальный визит премьер-министра Седьмой Терры… с целью укрепления экономических и культурных связей между колониями…

 

 

- Это какой-то чужой мужик, - грустно сказал Солнце, глядя на себя в зеркало. – Зачем вы его сюда пустили?

- Т-ты его п-побрить не забудь! - стонал Кайман, сползая по стенке и стукая кулаком по колену.

- Я так не играю, - пожаловался Полетаев. - Верните мне мои адекватные волосы.

Света, визжа от восторга, прыгала на диване.

- Ничего, - утешил Этцер. – Зато теперь ты можешь лечь на газон, и тебя никто не увидит.

- Зачем мне ложиться на газон?

- Ну… - предположила Света, - возьмем что-нибудь интересное. Привяжем веревочку. Прохожий наклонился посмотреть, а интересное – убегает. Здорово?

Полетаев вытаращил глаза.

- Чебурашка! – проникновенно сказал он, воззрившись на нее. – Наконец-то я нашел тебя!

- Ииии! – ответила Тихорецкая и прыгнула с дивана прямо ему на руки.

Кайман сидел на полу и ржал.

- А ты кто? – радостно спросила Флейта, пытаясь соорудить из косичек что-то вроде ушей.

- Я второй крокодил, - отрекомендовался Этцер, - Валера.

- Нет, - мстительно сказал Полетаев. – Ты старуха Шапокляк.

- Полетаев, - нежно отвечал соратник. – Ради удовольствия видеть тебя с зелеными волосами я согласен даже на роль старухи Шапокляк.

- Вы о чем? – не выдержав, спросила Лилен.

Она сидела за кофейным столиком в холле двухуровневого суперлюкса, на который Солнце вчера вечером поменял люкс обычный. Причиной тому стало вовсе не желание пошиковать: вместо троих их оказалось семеро, да еще с драконом, а в гостинице не было номеров. Искать другую и переезжать не оставалось времени и сил.

Лилен не могла не задаться вопросом, сколько платят особистам Райского Сада. Особенно учитывая недолгую беседу Солнца с Кайманом, которой она случайно оказалась свидетельницей: Юра предлагал скинуть оплату президентского номера на непредвиденные расходы, Костя морщился и отмахивался, бурча, что наплевать и нечего мелочиться.

Суперлюкс был оформлен в стиле ретро. Из многочисленных разновидностей стиля, насколько Лилен в этом соображала, избрали «первый спутник», то бишь середину двадцатого века. Ошивайся тут Майк, не преминул бы порассказать об аутентичных вещах. Сама Лилен знала только одну, и сунулась недавно под пышный бахромчатый абажур торшера, надеясь увидеть там лампу накаливания. Увы.

Наплевать. Не в лампах счастье. Все равно красота, одно удовольствие погостить.

И еще ценно, что кроме всех мыслимых удобств обитателям суперлюксов предоставляется полная анонимность и вся разрешенная законом защита от средств слежения. После нескольких тихих фраз и определенной доплаты – и неразрешенная тоже.

Мало ли в каких областях добиваются успеха дельцы.

Кайман поглядел на Лилен скошенным глазом и склонил голову к плечу. Вид у него был заговорщицкий – как обычно.

- Есть древний детский мультик, - проговорил он. - Совсем древний. Каждые лет семьдесят его переснимают… последний раз был лет пять назад.

- Семь, - поправил Солнце.

- Не в том суть. Суть в том, что его посмотрел кто-то из нкхва… основы ксенологии помнишь? О нкхварском юморе? То-то же. Бедный мульт задел какие-то самые глубокие струны нкхварского существа. Нкхва были потрясены. До глубины души. И они сделали свою версию.

Лилен попыталась представить, во что амфибии нкхва могут превратить любое произведение человеческого разума.

- Это нельзя описать словами, - мечтательно сказал Кайман. – Это надо видеть.

 

 

…с той самой минуты, когда под крышей частного ангара, затерянного на краю территории космопорта среди десятков похожих, безмолвный мрачный азиат передал на руки Солнцу обморочную девочку, семитерране ни слова не сказали о деле. Не только о похищении. Вообще о делах. Даже Чигракова не заикалась; и у Лилен не поворачивался язык.

Только о ерунде, о мультфильмах, о моде, путешествиях и развлечениях, только байки и анекдоты.

Света не просыпалась толком до самого утра. Лишь когда Солнце усадил ее рядом с собой в машине, простонала – тоненько, тихо-тихо, больной ребенок: «Со-о-олнышко… возьми меня на ру-учки…»

На коленях у Полетаева она, свернувшаяся калачиком, умещалась целиком, как зверек.

- Светик мой, - ласково и жутко сказал Солнце, - падлы-суки обидели моего Светика… мы с Крокодилычем их порвем на восемь клиньев.

То, что он мурлыкал, походило больше не на попытки утешить, а на львиный растревоженный рык.

Кайман, непроницаемо-мрачный, гнал как самоубийца.

Единственная минута, когда Лилен снова выгнуло дугой, боль и дрожь прошли тошнотной волной от пресса до пальцев ног и рук, а Дельта зашипел, учуяв неладное, вымотала Синего Птица как марш-бросок по пересеченной. Он еле держался на ногах, засыпал на ходу и даже в ангар не пошел, буркнув, что все уже спел, как призовая канарейка. После чего сварливо добавил, что его ценный организм отказывается терпеть подобное издевательство. При всей к Димочке антипатии Лилен понимала: если б ей в конце становилось так же хреново, она бы тоже склочничала и ругалась. Зная – все равно сделает, что требуется.

Вообще-то капризы – девичье право.

Но на то он и Птиц.

Заполночь Таисия разговаривала с Ией, остальные спали, а Север и Лилен сидели на балконе, в маленькой оранжерее.

- Вот это хуже всего, - уронил Шеверинский, глядя, как вдали полыхает, мечется, взрывается и опадает огромная шоу-голограмма возле Морской сцены. Остекление балкона не пропускало звук, а иначе спать было бы невозможно.

- Что?

Дельта, разочарованный, дремал, вытянувшись из края к краю гостиной. Он надеялся на деятельную помощь. Защиту. Охоту. Но маленькие мягкокожие существа проявили худшие качества своей мягкокожести: встретились лицом к лицу с врагами, обменялись знаками почтения и ушли. Нехорошо.

- Когда ты привязан к корректору.

- Но… - растерянно начала Лилен.

- Хорошо Таисии. Она сама по себе. А когда ты так, реквизит, трамплин… Я-то ладно, я с самого начала в команде, привык. А Костя раньше в одиночку работал. Сам, по своей силе. У него ордена боевые… Одинокий энергетик, - Север усмехнулся, – это почти как суперагент киношный.

Лилен представила. А потом почувствовала, потому что сидела рядом и была, пусть временно, амортизатором Севера, частью его команды – почувствовала, как же невероятно, нестерпимо хочется ему вырваться из принятых добровольно цепей. На мгновение она приняла то, что было ей странно и дико: жажду погони, опасности, победы!.. Невольно сравнила ощущение со знакомым ей мыслеполем нукт.

Драконы, бывает, хотят драки, веселого убийства. Пищи.

Понятия победы у них нет.

…первое, о чем спросила утром Флейта Тихорецкая – «а где Солнышко?» И обнаружилось, что насущно необходимый Полетаев сгинул. Ушел куда-то, не предупредив. Первый кайманов звонок был отклонен, второй принят без визуалки, а потом искомый Солнце ввалился в номер самолично, обиженный на весь мир и свежепокрашенный.

Света пришла в бурный восторг. Даже проснулась мгновенно.

Таисии немалых усилий стоило не рассмеяться. Но удержалась и только сказала тихонько: «Добрейший мужик Полетаев!»

«Полетаев может убить человека тычком пальца, - отозвался Птиц. – Чего б ему не быть добрейшим мужиком…»

 

 

Кайман стал на колени и прижался лбом ко лбу подопечной.

Лилен попыталась ощутить, что он делает. И сама поняла, что усиленное желание блокировало восприятие. Чигракова была права, отказываясь ей что-либо рассказывать. Но чем дальше, тем больше Лилен узнавала сама. Если она поймет, что нужно делать, амортизируя димочкин высший пилотаж, то станет совершенно бесполезна. Такой вот парадокс, который крайне неприятно осознавать.

И неясно, как уберечься от информации-помехи. Разве только не смотреть на Юру, собрата по дару…

- Светик, - ласково сказал тот, не меняя позы. Длинные пальцы хирурга осторожно коснулись рыжеватых светиных висков.

- Аюшки? – мурлыкнула девочка.

- Ну-ка, что ли… причиним убытки. Есть вероятность?

- М-м…

Грохот случился такой, что впору было заподозрить взрыв. Или – что рядом врезалась в стену «крыса», ведомая суицидником.

Но Тихорецкая ограничилась меньшим ущербом.

Упала люстра.

Роскошные низки хрустальных бус рассыпались по стеклу обеденного стола, как юбки пышного платья. Стекло оказалось высокопрочным пластиком и выдержало удар.

- Уфф! – облегченно сказал Солнце. Намотал на палец изумрудную прядь, глянул на нее, поморщился и отбросил.

- Порядок, - подвела итог Таисия. – Сестренка не подвела.

Скажи это Север, Лилен бы попросила уточнить. Но Чигракова непременно глянет на нее как на идиотку, поэтому пришлось напрячь мозги. Сестренка – это, наверное, Ксения, Ксенька-Тройняшка, которая шпионит за земными учеными. Та, благодаря которой семитерране знают о проекте «Скепсис».

- Ага, - согласился Кайман. – Ежели кого-нибудь убьют, проникнув лучами в мозг, то это будем мы с Леной. Позитив, что и говорить.

- Не пугай человека, - проворчал Солнце.

Тонкая пленка биопластика, белесая, полупрозрачная. Заставка на старом щитовом экране – цветы, пейзажи, фотографии. Безжизненная восковая рука отца, свесившаяся с подлокотника. «Пугать? Меня – пугать? Чем? Чем еще меня можно напугать?!»

Лилен промолчала.

…летняя ночь, окраина космопорта. Небо светло от звезд. Одни – крупные, парящие особняком от прочих, аристократически гордые; другие – сплелись сетями; третьи неразличимы, слившиеся в ленты светящейся пыли. Тусклые фонари блюдут проулки между ангарами, делают свое дело, не затмевая славы южного неба. Вдали со стартовой площадки поднимается лайнер, межзвездный отель, идущий в самый популярный, самый налетанный рейс – от Терры-без-номера к Древней Земле.

Хорошее начало для мелодрамы.

И финал хороший.

Лилен бы не отказалась от мелодрамы. От романтической прогулки под руку с Севером. Полутьма, только ты и я, сияние. Уходящий корабль.

Володя действительно стоял рядом, локоть к локтю…

…кто-то на небесах снимал триллер.

- Мы полностью осознаем, в каком… печальном положении оказались, - сказала, запнувшись, строгая женщина в кимоно.

Традиционный японский наряд был выдержан от сандалий до высокой прически. Видя кого-то, столь последовательного в одежде, обычно предполагаешь маскарад или вроде того. Но при взгляде на эту становилось ясно: деловой костюм.

- Мы были опрометчивы, - добавила женщина, пронзительно-черными глазами окидывая похожих на статуи семитерран. – И надеемся, что совершенное преступление будет милостиво принято как ошибка.

- Вы многословны, - уронил Кайман едва слышно.

- Простите.

Кивок. Легкие шаги.

Солнце резко выдохнул, почти зарычал, увидев Флейту.

- С ней все в порядке, - поторопилась японка. – Девочка устала…

Полетаев не ответил. Принял свою корректоршу с рук у второго азиата, повернулся и ушел.

- Если требуется принести извинения…

- Мы не уполномочены их принимать, - бесстрастно сказал Этцер. – Вам известно, сотрудниками какой службы мы являемся, и какова цель нашего здесь пребывания. Соответственно, агрессию против кого и на каком уровне вы проявили. Завтра вечером здесь будет премьер-министр Седьмой Терры. Я настоятельно рекомендую местеру Терадзаве объяснить ситуацию местеру Кхину непосредственно.

Японка наклонила голову.

- В настоящий момент, - закончил Кайман, - я считаю себя вправе потребовать от вас всех сведений по данному вопросу. Касающихся как роли вашей частной армии, так и действий сотрудников Особого отдела Министерства колоний.

- Да. Конечно.

Все это было более чем серьезно. Речь шла не просто о человеческих жизнях – о большой политике, о конфликтах таких сил, которых Лилен со своего шестка даже не представляла. Смутно чувствовалось, что на ее глазах случается что-то важное. Пугающее. Огромное…

Потому, наверно, и не умещалось оно в голове.

Местра Вольф впервые до конца осознала справедливость поговорки «меньше знаешь – крепче спишь».

Кайман понимал, что происходит. Шеверинский понимал. Наверное, Макферсон бы понял... после всех событий последнего дня воспоминание о Майке показалось блеклым и равнодушным. Ну, есть такой. Не до него сейчас. Разве что мысль мелькнула: надо же, сама стала как Майк, все фильмами вижу… Происходящее смахивало на триллер и воспринималось как триллер.

Лилен думала, что вчерашней ночью, стоя в воротах ангара, играла роль. Роль особистки Райского Сада.

И ей это нравилось.

 

 

- А ну вон! – прохрипел старик и свесился набок с софы, пытаясь достать соскользнувший на пол мягкий плед. Голая одалиска, профессионально улыбнувшись, подняла его и подала хозяину. Остальные красотки неторопливо покидали бассейн, виляли бедрами, кутаясь в прозрачные парео, подрагивали грудями. Сквозь стеклянную крышу лилось солнце, пробивало насквозь пышную листву зимнего сада; тень была изумрудной, лоскуты света на полу – канареечно-желтыми. Хозяин не любил темных тел, потому цветокорректированная кожа девиц белела как мрамор. Длинные их волосы колыхались, скользили по круглым плечам; ярко выделялись соски.

Наконец, за крутым задом последней девицы сомкнулись створки дверей.

Чарльз Айлэнд закрыл глаза.

Его бил озноб. И даже биопластик не мог помочь.

Нервы.

«Чертов япошка, - подумалось старику. – Еще переживет меня. Отмороженный».

Охоту на людей как таковых косоглазая дрянь Ши-Ши находил занятием удручающим. И не потому, что люди как таковые плохо умели защищать свою жизнь. Сам охотник, по мнению корсара, являл в этом случае отнюдь не надчеловеческую власть и не свободу от морали, а только личностную незрелость.

Но киллеры, особенно те, кому заказали тебя самого – совершенно другое дело.

По непроверенным данным, в молодости Ши-Ши любил собственноручно казнить плененных убийц. Сняв фиксаторы, он отпускал добычу в специально заведенный парк и затем до полусуток порой бродил по темным аллеям с катаной.

Когда-то, узнав об этом, Айлэнд долго хохотал и в глубине души затаил нежные чувства к антагонисту.

…Кряхтя, старик потянулся к краю ложа. Ткнул пальцами в сенсор и приказал: «Вверх. Кресло. Галерея». Ограниченный искусственный интеллект выгнул софу желаемой модификацией; Чарльз откинулся на подголовник, глядя в небо сквозь стекло потолка. Кресло поднялось над полом, поплыло к разошедшимся дверям. По советам врачей местер Айлэнд тщательно следил за двигательной активностью. Сто двадцать седьмой год – не шутка. Нагрузки необходимы, но бегать по-мальчишески не стоит.

Старик медленно дрейфовал по удлиненному холлу, мимоходом вкушая глазами красоту старых скульптур и полотен. В последние годы он стал щедрее: лет сорок назад и в голову не приходило одалживать что-то из коллекции музеям для выставок… «Стар ты, Чарли, - сказал он себе, останавливая кресло. - Чертовски стар».

И одинок.

Она стояла у окна, непринужденно опираясь на подоконник. Красивая зрелая женщина, светящаяся изяществом, холеная, знающая себе цену. Вторая женщина, еще более красивая, юная, с замкнутым мрачноватым лицом, сидела на подоконнике, глядя на сплетенные пальцы. Две художественные голограммы, слишком реалистичные, чтобы быть настоящими произведениями искусства, они казались лишними здесь, среди собрания ценой в сотни миллионов. Вдвойне лишними – вдали от эпохи расцвета голографии, в секции Ренессанса.

Серена Дебора Айлэнд. Испел Айлэнд.

- Добрый день, Эс Ди, - сказал старик жене в спину. Она не шелохнулась; и дочь не подняла обиженных глаз. – Ты все сердишься? Я знаю, мне не стоило жениться в четвертый раз. И в пятый тоже. Но тебе не стоило выдвигаться тогда, я предупреждал. Я сделал все, что мог, ты же знаешь. Кто знал, что оно так обернется? Я клянусь, что собирался заказать Билли. Я даже обсудил это дельце с тогдашним Йорией.

Серена Дебора, убитая во время публичного выступления перед выборами, промолчала.

Старик перевел взгляд.

- Ты такая умная девочка, Ис, - проворчал он добродушно. – Как тебя угораздило так глупо попасть? Кому я теперь оставлю корпорацию? Лансу? Он не может ложку в руках удержать, не то что серьезный бизнес.

Дочь упрямо смотрела в пол.

Во время Второй космической, когда Билли конфисковал для нужд армии частные гиперкорабли, болван Ланс не сумел уберечь свою яхту в неприкосновенности. Его драгоценный эксклюзив расколошматили где-то возле Фронтира, на котором за пару месяцев до этого убили его сводную сестру. Яхта называлась «Испел»… Чувства Ланса к Испел были не вполне братскими. Именно это стало причиной неприязни Чарльза к сыну; это, а не вымышленная неспособность вести дела.

Старик вздохнул.

- Тебе бы сейчас было семьдесят три, Эс Ди, - сказал он. – Как Надеждиной с Седьмой Терры. С пластиком это совсем не возраст. Ты бы недурно выглядела, я думаю. Не могу сказать, что мне тебя не хватает, но ты, черт побери, единственная женщина, которая употребила мои гены с толком. Из моих отпрысков не знаю никого лучше нашей дочери. Если б ей не втемяшилось в голову ехать тогда на сафари… слышишь, Изабелла? Ты сглупила, девочка моя.

Старика уже утомил разговор с неживыми. Но усталость эта успокаивала, проясняла мысли. Озноб прошел. В нежащей музейной прохладе Чарльз Айлэнд лежал, закутавшись в плед, чувствуя, как греет и тонизирует его тело биопластик, и думал.

По здравому размышлению, дела не так плохи. Некогда любимое детище, чуть позже – больной зуб, концерн «Фанкаделик» возобновил работу. Восемьдесят процентов от прежнего объема, и рост продолжается. Молодой Начальник Порта оказался парнем не промах, сумел мягко перевести вверенное его заботам государство на законные рельсы. Законность весьма условна, ограничения, накладываемые межцивилизационными договорами, так расплывчаты, что практически незаметны... Но дурные слухи заставили местера Айлэнда немало понервничать: перспектива пересчета налогов и явления из ничего чудовищной задолженности резала без ножа.

Создатель и хозяин транснационального, транспланетного монстра сентиментально предпочитал жить там, где родился.

Править.

На памяти Чарли сменилось три отпрыска Династии, кто-то из них урывал больше власти, кто-то – меньше, но каждый Йория помнил, что не стоит принимать судьбоносные решения без совета старого местера Айлэнда. Тут даже о коррупции речь не шла: Айлэнд Инкорпорэйтэд была связана с правительственными структурами прочно, как сиамский близнец.

И, разумеется, нынешний Йория писал кипятком при мысли, что старого пердуна получится-таки прибрать к ногтю.

Крошка здорово огорчился, должно быть, когда ему на пальцах разъяснили ситуацию с филиалами земных компаний на Диком Порту. Пересчеты бюджетам Земли не светили. А ведь незадолго до того Айлэнд даже задумывался о переезде на Порт. Много беспокойства, много опасностей, но жить проще, и оставалась возможность сохранить хотя бы часть состояния. Пожалуй, сиди на троне дорогой враг Ши-Ши, Чарли думал бы о переезде много серьезнее. Некоторое желание выпить саке при личной встрече давно в нем дремало. Но Терадзава удалился от дел, а контакты с Люнеманном оставались чисто деловыми.

Деятельность Рихарда Арийца местер Айлэнд оценивал в целом положительно.

 

 

Последнюю попытку укрепить вертикаль власти через Объединенный Совет предпринял Вилим Джейкоб. Во время Второй космической он добился учреждения поста военного консула, единого главы Ареала, и избрания себя на пост.

После его убийства безликие и безвластные генеральные секретари смирно сменялись каждые пять лет. Те, кто хотел влиять на события, искали других способов.

Смерть Джейкоба была первой заметной из череды странных смертей, настигавших дельцов и политиков. Не слишком часто, с интервалами в несколько лет, вовсе необязательно в пору активной деятельности, и только параноик либо осведомленный заподозрил бы здесь систему… лишь теперь, вспоминая, складывая два и два, Айлэнд чертыхался сквозь зубы. Находил события странными, подозрительными и даже недвусмысленно доказывающими. За что ели свой хлеб с икрой его аналитики? Целые компании занимались выделением тенденций и футурологией, немалые деньги шли на промышленный шпионаж. Почему у него, хозяина Айлэнд Инкорпорэйтэд, не оказалось информации, которую добыл Ши-Ши в промежутках между любованиями сакурой?

Сладостный юный гнев погнал кровь по телу. Чарльз с шумом выдохнул. Когда-то он сам, лично затачивал зубы на Вилима Джейкоба. Но кто-то успел раньше.

«Кто-то».

Чарльз раздраженно мотнул головой, приподнявшись в кресле. Упал назад.

Ясно, кто.

И понял это ты, старый дурак, с опозданием в пятнадцать лет. Пятнадцать лет верил, что биопластик действительно может стать нестабилен, действительно может однажды выйти из-под мысленного контроля хозяина и превратить оберегаемое тело в жидкий фарш. Требовал от своих лабораторий исследований, проверок и гарантий, вбухал в них кучу денег и даже думал снять собственный костюм, доверить продление жизни одной фармакологии…

«Это тоже их рук дело, - подумал Чарльз. – Чертовы русские!»

- Слышишь, Эс Ди? – окликнул он. – Билли накрыли семитерране. Я все-таки докопался до сути. Это были они. У меня много причин их не любить, теперь появилась еще одна. Помнишь, я рассказывал, что вышло из рекламной кампании «Эйч Серены»? Черт побери, я назвал эту модель в твою честь! Сам судил конкурс проектов!.. прости, детка, что снова напоминаю. Но я сказал тебе тогда, что куплю бренд «Горностай», и я его куплю. Акции ИАЗа уже упали до номинала.

Фондовые рынки Ареала человечества залихорадило задолго до старта анкайского саммита. Известия о том, что Начальник Порта добивается новой встречи, появились вскоре после завершения предыдущей. Дня не проходило без сюрпризов, никто не мог предсказать, что случится завтра. Нарушения заявлялись постоянно, и три, кажется, раза торги блокировались на сутки.

В спекулятивную игру, начатую Айлэндом, втягивались новые и новые действующие лица. Банкротство Platinum Motors оказалось мнимым; компания перешла в руки каких-то сомнительных личностей, весьма вероятно, марионеток Урала. Крошка Йория пошел дедушке настречу, повел себя как умница, сделав кое-кому интересный намек, послав к уральским колесам своих парней с палками; уже выстроенная кораблестроителями круговая оборона рассыпалась, как карточный домик.

Неплохо.

Нет такой компании, что не рвется на Space Stock-Exchange. Транспланетному сектору SSE нет аналогов ни в истории, ни в чужих Ареалах. Но правление биржи находится на Древней Земле.

Чарльз улыбнулся жене.

- Что скажешь?

Голограмма Серены Деборы разомкнула губы. Слегка повернула голову, по-прежнему не удостоив мужа взглядом.

- Fuck youself! – ответила она и пожала плечами.

Чарльз рассмеялся, светло, почти беззаботно; хлопнул ладонью по боковине кресла и поплыл дальше.                            

 

 

Иван Михайлович Кхин ходил по салону от стены к стене и бубнил ценные указания. В неподражаемо-ворчливом тоне слышалось: «сам не догадался, горе луковое?» Едва покинувший состояние мерцания лайнер сопровождала остаточная нестабильность, она не давала установиться визуальной компоненте, и потому казалось, что Батя разговаривает сам с собой.

Алентипална вязала салфетку и улыбалась. Дверь в коридор оставалась открытой, и оттуда доносилось шумное возмущение второго триумвира.

- Знаю я, что вы там творите! – разгневанно заявлял Элия браслетнику. – «Срок большой и грант большой – мы работаем с душой!»

…Первое, что делается, стоит оказаться в зоне действия галактической связи.

Срочные звонки.

Стенные панели померкли, усилился верхний свет. Два часа до приземления. Часть эскортного флота «Академика Азарова» уже села, сам лайнер задерживается на орбите только по организационным причинам. Терра-без-номера готовит прием. Урал, главный партнер, могучий союзник… первая встреча на высшем уровне, пакет предложений по интеграции, и впереди маячит создание Содружества внешних территорий. О, разумеется, никакой политики, только экономические и культурные связи, только глупец усмотрит здесь какую-то альтернативу Объединенному Совету. Политическое пространство Ареала едино, Ареал просто слишком велик, чтобы им можно было эффективно управлять одной организации…

Точки бифуркации – как звезды. Многие можно увидеть невооруженным глазом, но куда больше таких, о которых знают лишь астрономы, специалисты по реестрам Ареалов… лишь корректоры-профи. Вброс в коллективное сознание человечества каждой осмысленной идеи сопровождается такой точкой. Мысль о неэффективности Объединенного Совета за его историю появлялась неоднократно; всякий раз она могла завладеть умами – или не завладеть.

Алентипална вязала салфетку и улыбалась.

Обо всем этом она подумала еще на Анкай. И даже раньше: работа с информационным полем требовала не разового мощного вмешательства, а нескольких аккуратных редактур. Часть она поручила Данг-Сети, кое-что спели птички помоложе. Сейчас местра Надеждина наслаждалась последними часами отдыха и думала о синдроме Мура. Ей не нужно постоянно присутствовать на заседаниях, она поедет в лечебницу, и, наверное, Светочка захочет помочь. И Ниночка. И если хорошо поговорить с Димочкой, он не откажется. Как много они смогут сделать вместе! Столько корректоров разом… наверное, на помощь придется звать Костика и Володю. Они славные мальчишки и, конечно, поедут с ней.

«Ну и ватага собирается», - думала Волшебная Бабушка, радуясь про себя; вывязывала накиды и петли. От  хорошего настроения вспоминалось смешное: как грозные Ваня и Элик звонили ей из разных городов Урала и жаловались друг на друга. Один: «Я тут на совещаниях зад отсиживаю, а Наумыч – лаборанток обхаживает», другой: «Я тут в лабораториях парюсь, а Михалыч водку пьянствует!»..

«Михалыч» замолк, сложил браслетник и шумно выдохнул.

- Как там, Ванечка? – не отрывая глаз от рукоделия, спросила Бабушка.

- Там – чудеса! – проворчал первый триумвир, потирая лоб.

- …там леший бродит! – немедленно откликнулся из коридора второй, после чего рявкнул в браслетник, - да не тебе это я! не тебе! А если у тебя вирусная культура такая, что в ней леший бродит, то я не знаю, что тебе сказать!

- Сам ты леший, - ответил Кхин и грузно осел в кресло.

Местра Надеждина ждала. Много лет проведено вместе, они понимают друг друга с полумысли. Что тут уточнять? Ваня услыхал неприятную новость, ситуация слишком сложная, чтобы с нею разобрались на нижних уровнях, и сейчас он думает, как упростить уравнение; где потребен легкий толчок, чтобы лавина свернула в сторону…

- Тиша, - сказал он, наконец. – Дело такое… Фарафонов звонил Ратне.

Исполняющий обязанности премьера. Директриса Эрэс, четвертая грань золотой тетрактиды, единственный корректор высшего уровня, оставшийся на Урале.

- Что сказал? – безмятежно спросила Бабушка.

- На Третьей Терре адовы пляски. Браконьеры лютуют, хищническая добыча пошла. Егери за шайкой погнались на поверхности, так они, гады, лес запалили!.. Неделю назад в оортовом облаке системы полноценная драка случилась. Люнеманновых лицензированных добытчиков в пыль раскатали, – чем дальше, тем больше Кхин мрачнел. – Записи мутные, почти ничего не понять, на саботаж не похоже, просто место выбрали непросматриваемое… Есть подозрение, что участвовали боевые корабли. Естественно, не со стороны Порта.

- Дальше, - так же спокойно попросила Алентипална, пересчитывая столбики на вязанье.

- Нероцкий активировал визитку.

Принцип этих визиток, маленьких пластиковых карточек с функцией одноканального телефона, изобрела Данг-Сети, но почему-то очень раздражалась всякий раз, когда Алентипална пыталась восхититься ее идеей… Карточка выдается как гарантия защиты и принимается как залог лояльности. В самом крайнем случае гражданин Урала имеет право обратиться за помощью в Райский Сад.

Илья Данилыч Нероцкий.

Хозяин Излучинского аэромобильного.

Один из главных налогоплательщиков Седьмой Терры.

- На SSE в транспланетном секторе пошла дикая спекуляция против наших компаний. Поначалу сами дрались, сил немало было… «Астросплав» на грани банкротства. «Энергия» отзывает остаток по транзакциям, будет переходить из транспланетного в элиту. «Стройкосмос» стоял как мамонт – так нашли, черт бы их взял, какие-то погрешения против SEC. Нероцкий эмиссию устроил, через Платиновые Моторсы вытащил сколько смог. Потом, когда понижение шло, кинули новость о сокращении поставок. Цены подняли. Посредники смели все, что было, склады пустые… все равно котировки падают. «Медведи» дожимают насмерть.

Алентипална задумалась. Крючок замер, нырнув в теплую глубь вязанья.

Иван Михайлович смотрел в лицо любимой женщины. Всякий раз больно тревожить ее. И стыдно. Чудо – очень простое и удачное решение. Хочется просить о нем чаще, чем нужно. Даже если отлично знаешь, чего оно стоит.

- Альянс работает, по прикидкам, - добавил Батя. – Говорят, от Айлэнд Инк вонь пошла, да госкомпании Йории впряглись.

Тиша нахмурилась.

- Дальше, - повторила она, положив на колени незаконченную салфетку.

Перед ней невозможно о чем-то умалчивать. Премьер-министр Седьмой Терры отвел глаза.

- Земля готовит масштабные учения, - скупо и сухо сказал он. – Первый и второй ударные флоты. Предполагается взаимодействие с гарнизонами Терр. Всех.

 

 

- Мы сейчас не готовы решать эту проблему. – Кхин скрестил руки на груди.

- Ваня, давай решать проблемы по мере их поступления, - почти раздраженно отозвался Ценкович, устраиваясь в кресле напротив. – На орбитах еще эти флоты, понимаешь! Они даже с финансированием не разобрались.

- Разберутся, - с прагматичным пессимизмом буркнул Батя. – Для такого дела Совет тряхнет мошной.

- В любом случае это пока дальний прицел.

- Жмут нас, Элька! – Кхин подался вперед, щурясь. – Проснулись и поперли.

- А ты чего хотел? После Анкай?

- И то верно.

- И вообще, - Борода ухмыльнулся, разделяя бороду надвое, - мы же можем пойти Земле навстречу. Они хотят взаимодействия с флотами колоний? Почему б нам не подновить, скажем, материальную базу, для успешного взаимодействия, а?

- Подновим… Наумыч.

- Чего?

- Кто в тебя стрелял? – негромко спросил Кхин. – Дошел мыслью?

Ценкович уставился в потолок. Смотрел долго, точно нашел там что-то интересное. Потом проговорил:

- Думается, что не земляне.

- Почему?

- Уж очень глупо с их стороны. Я всерьез рассматривал вариант с лаэкно, даже отбрасывая Люнеманна. Что-то любезный Хейальтаэ недоговорил.

Кхин скептически поморщился.

- В общем, кто-то слева, - резюмировал Элия. – Я все думаю, чего этим добивались? На самом деле?

- Элик, тебя просто хотели убить, - подняла глаза Алентипална. – Я жизнь пела. Не удачу, не выгоду. Душа была не на месте, а из-за политики не случается у меня такого.

- Тишенька…

Триумвиры замолкли. В приоткрытых дверях мелькнула Лайсан, перехватила взгляд Алентипалны и скрылась. Стрелки на обвитых золотым плющом часах сошлись, показывая полдень, и перед двенадцатью ударами крохотные колокола прозвонили первые такты древней песни.

- Давайте сейчас обговорим, - предложил Элия. – На Терре пока разберемся, пока соберемся, да и по интеграции вопросов выше крыши.

- Хорошо, - бросил Кхин. – По порядку. Что с квазицитами? Проще всего задействовать армию. Если уж дошло дело до боевых кораблей…

- Какую армию? – мрачно процедил Борода. – Гарнизонный флот Третьей? Губернатор им не командует, нужна санкция министра колоний, с Земли, а он не даст. Земляне кровь из носу не признают, что браконьеры вообще есть в природе, а если есть, то доказывать, что для борьбы с ними нужна армия, дохлый номер. Требовать неподчинения, открытого перехода на нашу сторону немыслимо. Наши корабли туда бросать тоже немыслимо. С какой стати? Даже если с полной секретностью, все равно случатся какие-то утечки, и будет скандал.

- Рихард Ариец лет пять назад надрал хвост «Аткааласт». Какими силами? Яхтами своими, что ли? Его граждан убили, он должен отреагировать.

Они начали обсуждать подробности договора с Люнеманном, спорные моменты, юридические основания; Алентипална вернулась к своей салфетке.

«Лазурь не справится, - подумала она. – Данг-Сети нельзя лететь на Третью Терру. Нельзя было отзывать Флейту. Если бы Димочка!..»

Димочка словно котенок – «что мне нравится, то мое». Вещи ли, люди… и когда оказалось, что у его личной Лены есть свободная воля, это стало сокрушительным ударом для почти всемогущего звездного дитяти. Тройка распалась. «Тройка, - говорил Элик, - треугольник – это фигура, направленная вовне. Даже графически. Пока тройка действует, она эффективна. В покое, когда встает необходимость налаживать отношения внутри – начинаются проблемы. Модели нет! Мы-то взрослые люди, и то всякое случалось. А дети? Подростки? У них вдобавок гормоны играют… крыша едет!»

«Что с ним делать?» – удрученно спросила тогда Алентипална. «Аминазину ему прописать надо!» – внезапно заявил Элик и чему-то гулко расхохотался.

«Что такое аминазин?»

«Это такое древнее психофармакологическое средство, - чрезвычайно хитрым и ехидным голосом ответил Ценкович. – Оч-чень свирепое».

Бабушка улыбнулась, пряча конец нити в оконченном вязанье. Нити, нити… с браконьерской добычей квазицитов боролись, сколько существовала колония на Третьей Терре. Шли на ужасные по жестокости меры, распускали еще более ужасные слухи о том, что грозит попавшимся преступникам.

Бесполезно.

Слишком доходный бизнес.

Алентипална рукодельничала и думала о посторонних вещах, пока часть ее сознания, отойдя в тень, перебирала невидимые нити возможностей. Никак не отыскивалось нужной; может, ее и вовсе не существовало. Охотиться за квазицитами будут всегда, пока остается в людской натуре стремление к прибыли. Но люди с Дикого Порта получают лицензии, и местер Люнеманн – союзник Урала. Поставить заслон перед Землей…

Лайсан уже должна была принести чай. Бабушка покосилась в сторону коридора.

Вместо секретарши с подносом вошла Ниночка-Мультяшка. Осторожно проплыла по салону, поставила на стол чашки, молочник и сахарницу, а потом присела на корточки возле кресла Бабушки.

- Баба Тиша… - шепот.

- Да, Ниночка.

- А можно мне позвонить?

- Куда?... можно, конечно.

Мультяшка замялась.

- Я не в смысле домой, - она смущенно взъерошила кудри, - я Свете хотела. Ну, спросить, как они там…

- А разве Сережа не связался? – удивилась Бабушка. – Или Настя? Они должны были…

- Сережа до сих пор с шефом полиции разговаривает. А Анастис данные проверяет, которые он прислал.

«Ох, что-то не то творится», - подумала Алентипална.

- Звони, Ниночка… почему тебе разрешение-то нужно?

- Вдруг прослушивают? – исчезающе тихо предположила Мультяшка.

Нина, не последнего разбора Птица, но от природы пугливая и мнительная, очень боялась загадочного чужого корректора, о котором рассказывала Настя.

- Звони, - улыбнулась Бабушка. – Ничего нового ты не скажешь.

 

 

Ниночка скрылась. Алентипална еще немного посидела, сложив руки на коленях, потом встала и подошла к поглощенным беседой мужчинам.

- Ваня, - посоветовала она, облокотившись на спинку кресла Кхина, - оставь пока Третью.

Оба триумвира уставились на нее.

- Какой в списке первый пункт, Тишенька? – нарушил молчание Ценкович. Не было нужды удивляться, переспрашивать, уточнять; и возражать местре Надеждиной, ведущему специалисту, стал бы кто угодно, но только не собратья по триумвирату.

Алентипална прикрыла глаза.

- Его еще нет.

- Хорошо, - ответствовал Элия, оглаживая бороду. – Ждем, когда появится. Мнится мне, ждать недолго.

- Что ответим Нероцкому? – пробасил Батя из недр кресла, в котором, несмотря на рост и плечистость, утопал. – Жемчуг не смогла решить.

Бабушка опечалилась. Наверняка Данг-Сети видит выход так же ясно, как она сама. Ратна упрямо стоит на своем: пусть все важные решения принимает местра Надеждина, куратор Эрэс.

- Пусть он не волнуется, - Алентипална потеряла счет тому, сколько раз говорила это. – Все будет хорошо.

- Уже? – несколько недоуменно хмыкнул Кхин.

- Скоро. Ванечка, тут и петь ничего не надо. Все образуется само собой.

- Надо же… - голос Кхина ушел еще ниже, чем обычно, в густейшую октаву.

Местра Надеждина, сжав губы, смотрела в стену: однотонная дымчато-сиреневая отделка с эффектом глубины. Можно смотреть долго, как в туман, в воду, в небо. Сиреневые панели чередуются с белыми, источающими свет; и та из световых, что рядом с дверью, кажется, сейчас потухнет… «Сережа, ты бы не волновался», - успела подумать Алентипална, прежде чем взмыленный Джангиров без стука и извинений влетел в салон.

На маленьких энергетиках в Райском Саду горит не только одежда и обувь – горит, как хворост, личная электроника. Браслетные компьютеры приходится менять чуть ли не каждую неделю. Не устраивать же репрессии, лишая самого необходимого детей, виноватых лишь в том, что они сверхполноценники… Научатся контролировать себя – цены не будет. У Севера, помнится, камеры наблюдения со стометровки плавились.

- Иван Михалыч, - выдохнул Джангиров, пока Батя, скептически сопя, выбирался из кресла. – Терранские СБ-шники спрашивают, не отложить ли посадку на полчаса.

- Что у них там?

- Митинг. Несанкционированный. Возле терминала.

Ценкович длинно, художественно присвистнул.

- Разгонять собираются?

- Да. - Джангиров явно не знал, куда себя девать, и почти танцевал на месте, терзая пальцами ушки ремня.

- Подтверждения у нас просят? – продолжал стратегический ксенолог, пока собрат ворчал, что свистеть бы не надо, а то денег не будет.

- Ага, - неофициально закивал Сергей.

- А на какой предмет митинг? Бурная радость по поводу встречи, ансамбль песни и пляски? – Элия усмехался, и усмешка его была нехороша.

Алентипална зажмурилась: заныли виски. На ощупь стала пробираться к креслу. Батя вскочил, опередив рванувшегося к Бабушке Джангирова, подхватил ее, усадил на свое место.

- Сепаратисты, - мрачно отчитался Джангиров, мотнув стриженой головой. – За независимость колонии. С транспарантами типа «из огня да в полымя» и «тигры от волков не спасают». Типа Урал Земли ничуть не чище.

- Надо же, как романтично, - ехидствовал Борода. – Тигры польщены.

- Серега, ты с кем разговаривал, - вклинился Батя, – с губернатором или с безопасностью?

- С начальником охраны космопорта. Непосредственно сейчас периметр держит.

- Звони ему срочно. Чтоб не вздумал разгонять. Чтоб пальцем никого не тронули, в лучшем варианте – не приближались, даже вдали не маячили. Посадку можно отложить, можно не откладывать, главное – чтоб на космодроме организовались по срочной схеме. Вот вышли мы, в машины сели и улетели с охраной на полной скорости. Раз – и нету, понял? И пусть митингуют, сколько хотят.

- Губернатор в терминале торжественную встречу организовал. Журналисты…

Кхин вздохнул.

- Ну свяжи меня с ним… Погоди. Ты сейчас с безопасностью договорись, а я в рубку пойду, официально беседовать.

- Смотри, - окликнул Ценкович, - понапишут, что смелых вопросов свободной прессы боимся.

Батя хохотнул и вслед за Джангировым удалился, не сказав более ни слова.

Элия встал. Шагнул вперед, опустил сухую прохладную ладонь на лоб Алентипалны. Та подалась навстречу, жмурясь, чуть выгнувшись от удовольствия. Глянуть на Элика, никогда не скажешь, что амортизатор…

- Сережке, - сквозь зубы сказал Ценкович, - уши оборву. Взрослый мужик. Соображать должен. Куда прешь, если от тебя панели горят?..

- Я сама виновата, - возразила Бабушка, не поднимая веки. Улыбнулась краем рта. – Это мне на старости лет соображать пора…

- Ну-ну-ну.

- Спасибо, Эличка. Уже все прошло. А что Ваня хочет сделать?

- Поменять посадочное место. Объявить строго через пресс-секретаря, только аккредитованным. Губернатор сообразит, как пикетчиков задержать, а вменяемым журналистам я с удовольствием устрою конференцию… Вот, Тишенька, и последний камушек.

- Ты о чем? – Бабушка подалась вперед, бросила в чашку темный осколок тростникового сахара.

- Сепаратисты Терры-без-номера – притча во языцех… в определенных кругах. Лаэкно, к примеру, очень интересуются этой историей.

- Почему?

- На Терре-без-номера, - тоном университетского лектора проговорил Ценкович, - никогда не было сепаратистов. Тридцать лет назад вооруженные выступления подавлял спецназ с экстрим-операторами. Это факт. Но настоящего движения не было. С самого начала его активистам платила Земля.

 

 

Васильев стоял перед зеркалом и любовался собой.

Хоть как-то сходить за парня Синий Птиц мог, только одеваясь в стиле унисекс. В костюме с галстуком он выглядел как девушка, нарядившаяся в костюм с галстуком. Даже когда Димочка не жеманился нарочно, пластика у него оставалась совершенно немужской.

- Может, мне в какой-нибудь другой цвет перекраситься?.. – лениво протянул он, накручивая на палец снежно-белую прядь.

- Покрасься в голубой. Будешь девочка с голубыми волосами.

Птиц засмеялся. Шпилька Лилен ушла в «молоко».

- Ну, что ты так на меня смотришь, драконочка? – промурлыкал он. - Я люблю женщин во всех смыслах, в том числе женщину в себе.

Мысли о том, что заставляет симпатичную девочку Свету принимать димочкины ухаживания, приводили Лилен в тоску. Это ж как должно быть на душе паршиво, чтоб Синий Птиц парнем показался…

Несмотря на случившееся, оба корректора все равно собирались пойти разорять казино, отчего невообразимый Васильев и облачился в немыслимый, серебристый с голубым отливом, костюм. Снежного оттенка рубашка и перламутровый галстук с оттиснутыми серебром иероглифами. Крупный бриллиант блистал на булавке; уже сообразив кое-что насчет семитерранских зарплат, Лилен не сомневалась, что алмаз настоящий.

Это было слишком.

Впрочем, Димочка весь был – слишком.

«Он слишком яркий для особиста, - пришло Лилен в голову. – Слишком запоминающаяся внешность. Как ему позволяют? Неужели каждый раз вероятности корректирует, чтоб не запоминали? Или я чего-то не понимаю?..»

Таисия и Север уехали в космопорт, встречать своих «БББ». Тех, кажется, сопровождала вторая Чигракова, Анастасия. «Младшенькая моя», - с удовольствием сказала Таис. «БББ – это Бабушка, Батя и Борода, - смеясь, объяснял Шеверинский, пока собирался. – Не нарочно получилось. Случайно. Ну, в шутку. Клички…» Лилен теоретически подозревала, что самые главные особисты – это очень-очень высокопоставленные люди. Но выстроив несложную логическую цепочку и уразумев, что, кажется, премьер-министр Урала Иван Кхин – не кто иной, как безобидный Батя из райских баек, она все-таки несколько оторопела.

На лестнице показалась Света.

В маленьком черном платье она походила на коллекционную куклу. Только игрушечные ноги можно поставить на такие высокие каблуки, только на кукле драгоценности могут казаться такими тяжелыми, и такие большие глаза можно только нарисовать.

Димочка порывисто преклонил колено – безупречным движением танцора – и поднес к губам маленькую кисть.

- Вы ослепительны, местра Светлана, - тихо сказал он, глядя на нее снизу вверх. Кажется, голос Птица стал ниже тона на два. – Разрешите пригласить вас на танец.

- С радостью, местер Дмитрий.

Они вальсировали в тишине, похожие на Инь и Ян, с такими романтично-отрешенными лицами, что неловко было смотреть, даже понимая, что райские птицы просто разыгрывают спектакль. Веселятся. Васильев, будь он неладен, снова преобразился в эльфийского воителя… Лилен уже соскучилась по Володе. Они с Севером, наверное, присоединились бы к этой парочке. Но Костя с Юрой все еще беспокоились за самочувствие Светы, и решили остаться с ней, остальные поехали на официальную встречу, а Лилен с Дельтой там не ждали.

Дельта бесшумно подобрался сзади. Пронес морду над плечом Лилен, скользнув по одежде остриями живых лезвий. «Очень странные мягкокожие, - подумал нукта не словами, одним ощущением. – Очень странным занимаются».

«Они танцуют, Дельта».

Дракон вновь послал опекаемой безмолвное удивление. Лилен озадачилась.

«Это такая игра», - наконец, определила она.

Дельта потрогал ее хвостом за плечо.

«Кто-то ищет тебя».

Это тоже было ощущение, а не слова, и на миг Лилен крайне удивилась, зачем ее искать Дельте, у которого она практически в лапах.

В следующий миг она испугалась.

Происходящее совсем не похоже на шутку. С самого начала она знала об одной опасности, потом появилась другая, о которой не догадывались даже эмиссары Эрэс. Точно так же может появиться третья, четвертая, какая угодно, и вообще Юра говорил что-то про лучи… проект «Скепсис!» Аппараты, блокирующие Р-излучение!

Пока – только в тех диапазонах, которые используют амортизаторы.

Мама и папа.

И Лили Марлен.

Сердце захолонуло.

Лилен с небывалой ясностью осознала, что она – сверхполноценница. Попробуй не осознай, если это очень легко может стать причиной твоей смерти.

…а Солнце ушел в тренажерный зал. А Кайман уже почти час разговаривает с кем-то, закрывшись у себя в спальне. А Синий Птиц вальсирует с Флейтой. И кто-то ищет Лилен так близко, что нукта уловил его намерения и даже образ Лилен различил!

Она вспомнила о Дельте и тотчас же поняла, что все время, пока захлебывалась страхом, дракон над нею недоумевал.

…Это очень мягкокожий мужчина. Очень мягкокожий. Он боится за женщину, за маленькую мягкокожую женщину, ту самую, которая держится сейчас за хвост Дельты, точно новорожденное дитя. И не боится за себя. Это правильно. Он хочет спасти маленькую женщину. Он думает, что сумеет это лучше Дельты. Это смешно. Но хорошо.

«Очень мягкокожий, - повторила Лилен, заражаясь от Дельты полупрезрительной насмешкой, и тут ее осенило, - Майк!»

Да, он.

- Пришел, - шепотом проговорила девушка и скривилась. Коли уж Майк пришел искать ее и спасать, и так захвачен этим желанием, что Дельта издалека почувствовал – придется выйти и найти его.

Как ребенок, честное слово.

И как ребенка, его нельзя бросать на произвол судьбы.

«Где он, Дельта? Ты его найдешь?» - спросила Лилен и тут же устыдилась.

Найти Макферсона просто.

Достаточно извлечь его номер из игнор-листа.

 

 

- Я в эту ночь – представляешь? – все закончил! – радостно лопотал Майк, мешая соломинкой сок в высоком стакане. – Пока в экраноплане сидел. Просто какой-то запой случился, у меня так бывает, вот еще проверять надо будет, не понаписал ли в запале ерунды какой… Но я все видел. Я много раз рассказывал, что все вижу, но сначала – расплывчато, как облако какое-то, в котором вся лента спрессована в один миг. Это как будто шифр. А когда работаю, я его как будто разгадываю. Переношу в наше измерение времени.

Лилен скучала. Свой завтрак она уже доела. Макферсон, решивший заодно устроить себе ланч, добрых полчаса гонял свой сок и трепался.

- И финал… - прогундосил он. – Ну, ты же помнишь финал рассказа? Его дословно экранизировать никак нельзя, ерунда получится. Нужно было что-то досочинить. Я думал-думал и придумал смысловую арку.

- Чего? – машинально переспросила Лилен.

- Арку, - Майк захлопал глазами. – Ну, помнишь, с чего «Заклятие» начинается? С собаки…

- А, точно. Собака.

- Я решил закончить тоже собакой, - вдохновенно сказал Макферсон и даже подбородок задрал, распираемый вдохновением. – Ведь Кей-Эль-Джей, будущую Четвертую Терру, через какое-то время отбили. Представь: на планету опускается шаттл, и грязный, худой, запаршивевший пес с лаем бежит навстречу солдату…

- Здорово, - на всякий случай сказала Лилен. Она думала о Севере и об официальном визите семитерран. Что будет? Власти Терры-без-номера усилили охрану в Городе. Кайман сказал вчера вечером, что разбираться с бывшим пиратским королем будет сам уральский премьер. Что они предпримут?

- Вот так. - Майк явно не понимал, что Лилен занимает другое. Может, только себя видел и слышал. Может, она состроила удачную мину. Может, всегда слушала его вполуха, и он привык…

Режиссер помолчал. Отпил, наконец, из стакана. Ослепительно улыбнулся.

- А еще, - сказал он, – письмо пришло с подтверждением.

- Каким?

Майк заморгал и засмеялся.

- Лили, ну как ты забыла?.. Кстати, открой секрет – как это тебе удалось?

- Что? – Лилен подняла бровь. - Забыть?

- И забыть тоже… Что ты такого сделала, что тебя освободили от собеседования?

- Чего? – она, наконец, изумилась всерьез.

- И от экзамена, - сообщил Майк. – Ты что… ты правда ничего не знаешь? Тебе не сообщили? Может, не пришло? Представляешь, такие дела, - смеялся он, – мне-то все сдавать придется, даже зная результат, для галочки, а тебя освободили.

Лилен хлопала глазами.

- Майк, - жалобно сказала она. – Ну объясни уже.

- Гражданство Седьмой Терры, - послушно напомнил Макферсон. – У нас были приглашения. Нам нужно было сдать на знание языка и пройти собеседование на лояльность. И вдруг позавчера местра Анжела получает твое подтверждение. У тебя, оказывается, теперь полноценная уральская индикарта.

- Ой, - только и сказала Лилен.

- Вот я и хотел спросить, как тебе это удалось? – Майк сиял.

- Не знаю, - честно сказала девушка и тут же поняла, как. Неведомо, кто озаботился ее делами, Север, Таис, может, даже Солнце. Помощь особистам чего-то стоит. Ее постарались отблагодарить хотя бы таким образом. Или не отблагодарить: просто-напросто убрать ненужные теперь формальности. Уральцы все делают быстро.

- Кажется, за меня поручились, - почти смущенно ответила Лилен.

- А ты при переводе теряешь курс, или нет? – поинтересовался Майк.

На секунду она растерялась. Какой перевод? Какой курс?

…Тьфу ты.

Факультет социальной психологии.

- Я не хочу с началом съемок тянуть, - соловьем разливался Майк, - как только все оформлю, тут же уеду. Я вообще хотел в ближайшие дни на Урал лететь, чего ждать-то…

Лилен уставилась в пустую тарелку.

Индикарта. Потеря или не потеря курса. Съемки. Это были какие-то очень старые, полузабытые, потерявшие смысл проблемы. Она успела вжиться в роль особистки настолько, что перестала ощущать себя кем-то другим.

Впервые подумалось с тоской: «Почему я не райская птица?»

Ты не амортизатор в тройке Севера, и даже не драконья принцесса – ты недоучившийся соцпсих, местра Вольф. Не думаешь же ты в самом деле, что останешься с ними? Ничего не умеешь, ничего не знаешь, а как только узнаешь, станешь совсем бесполезна. Тебе уже поздно учиться, и даже выучившись, ты никогда не сравняешься с ними. Ты человек-костыль…

…это было как-то уж совсем обидно, и Лилен смягчила приговор, обозвав себя соломинкой, за которую схватились утопающие. Вариант приятный, но нечестный, ведь поначалу это семитерране пришли к ней на помощь, а не наоборот. Но фантазия у нее иссякла.

- Ты со мной? – спросил Майк.

И больше ничего не говорил, глядя на молчащую Лилен тихими больными глазами.

- Я… - начала та, когда дольше молчать стало нельзя.

Осеклась.

- Я тут пока занята, Майк.

- За тебя поручился тот человек, - утвердительно сказал парень. – Он кто? Семитерранин, да? Богатый? Или чей-то сын?

- Он… долго объяснять… он коллега местры Чиграковой.

- Значит, я все правильно понял… - проговорил Макферсон, глядя в пол. – Это он. Извини.

- За что?

- Я помню про наш договор. Я забылся. Так когда тебя ждать?

Лилен прерывисто вздохнула. В груди было тяжело, точно там лежал камень.

- Скоро. Майк, тут… это… дела. Я же мастер. Я вроде как… работаю.

- Это связано с расследованием? – понял тот.

- Да.

- Ясно.

Он встал. Потом сел. Вызвал официанта и попросил счет, решив напоследок заплатить за не свою девушку. Нужно было продержаться еще несколько минут и как-то разрядить обстановку.

- У местры Анжелы все хорошо, - под нос себе сказал он. – Она беспокоилась за тебя, и местер Игорь тоже… И Улянка.

- Я им позвоню, - пообещала Лилен. – Просто тут… суматоха такая была…

Майк сложил руки на коленях, как ребенок.

- Я… - и вдруг вскинулся, спохватился, забавно уцепив себя за нос. - Я опять забыл, вот дурак!

- О чем?

- Наследство, - заговорщицки прошептал он, подавшись к ней. – Тайное. Биопластик.

 

 

Катилась по циферблату секундная стрелка, поблескивая теплым золотом. Алентипална разглаживала салфетку, расправив ее на коленях, – бездумно, ритмичными механическими движениями. Иные нити уже растянулись не в меру.

Что-то происходит.

Не бывает и секунды такой, чтобы ничего в мире не происходило. Чувствуй только надвигающуюся грозу, маленькая певчая птичка, и ты успеешь сняться с ветки прежде, чем в дерево ударит молния…

Корректоры не бывают уравновешенными людьми. Даже внешнее спокойствие встречается редко, оно – плод большого опыта, долгой работы над собой, или же маска, зерцало, щит. «Если бы я могла положиться на Данг!» - первая в течение долгого времени мысль, сложившаяся словами. Среди старшего поколения больше нет сильных специалистов, есть только опытные и умелые, а это, что ни говори, не всегда заменяет незамысловатую мощь. Дети Эрэс – целая россыпь жемчужин: Светочка, Димочка, Ниночка, Женечка, Олечка… но они еще дети, и каждому надо с собой совладать, прежде чем подчинять случайности.

Местра Надеждина ждала.

…Мультяшка и Анастис вошли одновременно – хрупкая корректорша проскользнула у Чиграковой под локтем.

- Алентипална! – шепотом простонала Нина. – Баба Тиша!

Та подняла лицо.

- Ниночка?..

- Тут такое… там такое! Там… Света…

- Тихо-тихо, спокойно, - амортизатор Высокой тройки мигом очутился рядом с Мультяшкой, начинающей впадать в истерику. Присел на корточки. – Давай лапу. Вот так. А теперь пусть Настюша расскажет, что случилось. Я душой чувствую, что явились вы, девчата, с одним и тем же.

- Элия Наумович, - Чигракова беспомощно покосилась на дрожащую Нину, - Кайман звонил. И с Таисией я переговорила.

- Что случилось? Покороче.

- Если совсем коротко, то безопасность визита толком не пропета. Здоровье Флейты под вопросом. В раскладе появились новые действующие лица, Кайман не в состоянии просчитать события и просит инструкций.

- Оп-паньки… - выговорил Ценкович и поднялся. Ухватил себя за бороду. – Что со Светой?

- В питомнике отработал «Скепсис»…

- Я помню.

- Кайман боится, что Ксеньку раскрыли. И выдали дезу.

- Доказательства?

- Никаких.

Борода выдохнул и сел.

- Я так с вами курить снова начну, - пожаловался он.

- Элия Наумович, - несчастным голосом сказала Чигракова. – Свету… похищали.

Мультяшка, прижавшаяся к коленям Алентипалны, тихо заплакала.

 

 

 

Глава пятнадцатая. Дикий Порт.

 

 

По белой степи на вороном жеребце скачет Тень, дитя рая.

Солнце подымается над столицей, отражаясь в бесчисленных зеркальных поверхностях. Ровный молочный свет раскрывается веерами радуг, водопады искр летят к земле со светящихся игл небоскребов. Деловой центр Степного не засыпает никогда: на каждой колонии, в каждом городе свое время суток. Транспланетный уровень ведения дел не позволяет релаксации.

Столица Урала юна. Еще живы ее строители, первопроходцы, помнящие, как нарекались моря, равнины, хребты, как сшибало с мест жилые модули в сезон ветров, как ждали с Земли караванов с пищевыми концентратами. Внуки первопоселенцев научились смотреть на землян свысока.

Столица выстроена по единому плану, каждый ее район уникален, каждый – произведение искусства. Заречье и Старицы, Белокрыши и Каменный Остров, Парковый и Хасановку не спутаешь, даже зная лишь понаслышке. С воздуха Степной похож на букет полевых цветов и, несмотря на юность, уже умеет удивить путешественника.

Правда, радушием он не славится.

Линия рассвета достигает Алмазных гор, в которых нет ни единого алмаза; полупрозрачный минерал точно вспыхивает, играя бликами. В погожий день сияние на горизонте видно на верхних этажах высоток, и не одна влюбленная пара скрепляла обещания, любуясь рассветом со смотровых площадок на крышах.

Берега реки Белой, район сверхдорогой застройки, отгорожены от Степного километрами лесопарка. Летучий остров медленно дрейфует над ним, повинуясь утреннему свежему ветру: эксцентричная прихоть, уединенная вилла. Ее хозяин, поднявшись повыше и воспользовавшись оптикой, сможет различить вдали какие-то постройки, поблескивающие под солнцем. Но даже запросив съемку спутника, нельзя увидеть, как по белой степи на вороном жеребце скачет Тень: район закрыт от свободного наблюдения.

Внизу, в коттедже, над которым сейчас проплывает летучий остров, уже полчаса как занят работой отец юного всадника, Илья Нероцкий. Он сделал несколько звонков и просматривает дайджест.

Несколько дней назад в это же время он сидел здесь, щуря воспаленные от недосыпа глаза, не зная, чем заглушить тяжелое гудение внутри черепа. Даже биопластик не мог сделать тело работоспособным после стольких часов на пределе. Руки дрожали, и ключ казался тяжелым, будто отлитым из свинца. Ключ от нижнего ящика стола, в котором лежал узкий белый прямоугольник. Одноканальный телефон.

Сдавшие нервы делали сложное из простого.

Илья Данилыч напоминал себе, что звонить собирается, в сущности, директору школы, где учится его сын. Обыденный поступок. Никакой мистики. Перед кем тут робеть самому Нероцкому?

И кто-то внутри шептал услужливо: Совет министров Седьмой Терры, ассамблея Промышленного союза, даже Объединенный Совет – обычные организации, созданные и возглавляемые обычными людьми. В отличие от этой школы, на лето становящейся элитным лагерем отдыха с аквапарком и конным спортом…

Теперь Илья Данилыч читает дайджест, припивая кофе из маленькой фарфоровой чашки, и сдержанно улыбается. Это нормально: звонок, сделанный в соответствующую инстанцию, возымел действие. Это замечательно. Это песня, а не услуга – чудо, совершающееся по заказу. «И увидел он, что это хорошо!» - с удовольствием цитирует Илья Данилыч. Меркнут и выцветают несладкие, как кофе, воспоминания о том, чего ему стоило получение узкого белого прямоугольника. Теперь это неважно.

…Новость повторило каждое уважающее себя агенство. Кто-то делает упор на подробности, которые, сказать по совести, смысла не имеют. Кто-то уже начинает анализ последствий, но от обзоров попахивает дилетантством и истерией. Нероцкий прикидывает, что пройдет не меньше двух суток, прежде чем появятся дельные статьи.

За это время многое успеет случиться.

Исполин, титан, Господь рынка, создатель одной из крупнейших транспланетных корпораций Ареала, мультимиллиардер, видный общественный деятель Чарльз Вудро Айлэнд скоропостижно скончался от сердечного приступа на сто двадцать седьмом году жизни.

«В своей частной галерее», - сообщалось в подробностях.

«Найден сидящим в гравикресле возле голографических портретов покойной третьей жены, некогда известного политика Сереры ван Хаарт, и дочери Испел, также покойной».

«По завещанию Айлэнд Инк не будет сохранена в прежнем виде, документация находится в стадии подготовки, в настоящее время корпорацию возглавил совет директоров, в котором привилегированное положение занимает сын основателя Айлэнд Инк».

Биржевые сводки Нероцкий не проверяет. Это было первое, что он сделал утром, еще не зная о произошедшем, помня только о разговоре по белой карточке с Данг-Сети Ратной, директрисой Райского Сада. На ценные бумаги с его факсимиле не может не быть спроса. Акции ИАЗа гарантируют доходность. О номинале речи давно уже не идет. Те, кто недавно в лихорадочной спешке продавал ценные бумаги уральских предприятий, кусают локти.

Илье Данилычу хочется сделать людям что-то приятное. Он начинает рассчитывать, во сколько обойдется премия всем его сотрудникам, и в итоге приходит к мысли сделать пожертвования в несколько благотворительных фондов. Немного позже. Когда все окончательно успокоится.

 

 

С лестницы сбегает Юра Этцер, помятый, но довольный.

Утром, раскрыв глаза и узрев Солнце, который явился его будить, будучи в камуфляжной майке, Кайман томно вопросил: «Ты пришел ко мне по укурке, большой зеленый человек?» - за что Полетаев долго гонял его по номеру пинками, приговаривая «гад ползучий, скотина!» Соратник хохотал так, что даже отбиваться не мог.

Лилен блаженно улыбается, лежа на диване. Ей хорошо, так хорошо, как не было никогда в жизни. Встреча на высшем уровне длится уже неделю… смешно думать, что обычному человеку может быть так хорошо по этой причине. Присутствие особистов Райского Сада на планете продлено до ее окончания. И Север уже договорился, что она полетит на Урал вместе с ним, на одном из кораблей сопровождения. Так удобнее…

Север. Володя. Как же все быстро, когда правильно… Она как будто знает его целую вечность. Как будто училась вместе – столько историй уже наслушалась про альма-матер.

Дельта удивлен. Он не понимает, почему его подопечной так хорошо. Но он рад. Появилось множество мягкокожих, обладающих большим разумом. Они умеют себя сберечь. Опасность для маленькой женщины слабеет. Ития удивится, почему Дельта никого не загрыз, почему не пролита кровь злых маленьких мягкокожих существ, которые убили добрых. Когда-то давно Итию и ее сестру Шайю добрые спасали от злых. Они обе хорошо помнят, как плохо и больно им сделали, они обе хотели бы вместе с детьми и мужьями убить и пожрать злых. Но эта месть принадлежит Лилен, и Дельта не собирается ей возражать. Сейчас маленькая подопечная спокойна и разумна. Она согласна уступить свою месть другим мягкокожим.

Дельта бы не советовал. Ни одна большая женщина так не поступила бы.

Но это право Лилен.

…та наклоняется и чешет Дельте шею, заставляя его тихонько чирикать.

Назревает вопрос – как возвращать нукту его супруге? Очень не хочется садиться в экраноплан и лететь обратно в питомник. Впрочем, может быть, Шеверинский решит отправиться с ней. А если нет, то стоит еще раз позвонить дяде Игорю и попросить его. Он сказал, что второй мастер уже прибыл, так что может на пару дней выбраться в Город.

Лилен закладывает руки за голову и потягивается.

По телу пробегает почти неощутимое сладкое покалывание. Это биопластик. Неполный костюм, наследство, трофей экстрим-оператора Янины Вольф. Он очень долго находился на ее теле, продлевая матери молодость, скрадывая последствия полученных травм. Теперь пластик принадлежит Лилен. Она еще не разобралась до конца с тем, какие у него бывают функции и как им управлять, только наслушалась и начиталась историй и инструкций в сетевых сообществах. Говорят, у пластика есть какой-то особый вид памяти. Должно быть, он еще помнит маму. Он – как будто часть мамы, ее ласковое прикосновение, которое останется с Лилен навсегда.

Печаль возвращается – но не мучает больше.

Володя уехал. Переживает, что они с Птицем все еще отстранены от работы. Лилен все на свете бы отдала, чтобы стать настоящим амортизатором, мастером своего дела, и помогать ему. Но такого чуда никакому корректору не совершить.

И все равно хорошо. Вечером они пойдут на концерт, только вдвоем, а потом будут всю ночь гулять по набережной, пока не закроются на рассвете последние кафе и клубы. Третий раз подряд. Лилен, пока училась на Земле, привыкла, что ни один парень не может выдержать ее ритма жизни, почти все уступают ей по части физической подготовки. Знала, что это нормально: она же выросла в питомнике биологического оружия, редкий человек может похвастаться таким здоровьем.

Лилен, девушку немаленькую, никто еще ТАК не носил на руках. Как перышко…

«И реакция», - с наслаждением вспоминает она. Сравниться с нею в скорости реакции могли только папа и дядя Игорь. Даже курсантки-операторы из Джеймсона проигрывали. Посоревноваться с мастерами каких-нибудь боевых искусств не выпадало случая.

Ничего особенного.

Сверхполноценность.

Володя ловит играючи…

«Как же хорошо», - думает Лилен. Жмурится. Щеки затекли от нескончаемой детской улыбки.

 

 

Васильев проходит мимо. Ухмыляется мерзко, но растекшаяся лужицей девица Вольф закрыла глаза и не видит. Она вообще мало что замечает вокруг себя в последнее время. Туповатая блондинка на почве любви растеряла последний разум, для нее существует только ее самец.

«Ш-шеверинский, животное, она же кобыла… выбрал бы какую-нибудь Чигракову, если светленьких любишь. Это не девка, а оскорбление достоинства. Полетаев тоже энергетик, а, не будь глуп, увел Кнопку. Кнопка – леди, а это что?!»

Несмотря на отсутствие Севера, Димочка чувствует себя в форме. Он бы не постеснялся втихую спеть дуре какую-нибудь пакость, чтоб жизнь медом не казалась, но ее дракон чувствует намерение. Поднимает огромную шипастую голову. Тихо насвистывает что-то.

Синий Птиц фыркает и идет дальше.

…Жесточайшую из депрессий он пережил, как и многие корректоры, на первых курсах института. Неиллюзорная грань жизни и смерти: ненависть к себе переродилась в странное расстройство эндокринной системы, справиться с которым не помогал даже биопластик.

Причина отнюдь не казалась Птицу нелепой. Он сжульничал во время скачек, спев себе победу, и победил – жульничали многие, а он был сильнейшим. Но за финишной прямой ахалтекинец Джанэр, злобный и преданный зверь, дождавшись, пока всадник спешится, упал и не встал больше. Васильев тут же оказался изгоем: если победителей не судят, то у побежденных не выслушивают оправданий. Заведующий конюшней очень постарался объяснить Димочке, какой тот подонок; потом он чуть не рехнулся от страха, стоило Ратне напомнить, как соотносятся по ценности жизнь корректора и жизнь наипрекраснейшего жеребца, а заодно и самого заведующего. Ратна – злая тетка, и язык у нее как шило… Тогда, впрочем, Димочке было на все это наплевать. Он лежал у себя в комнате, уставившись в стену, и ни с кем не разговаривал.

Первое время – даже с ними.

Они приходили каждый день, Лена и Вова, его друзья, его крылья. Кнопка, из присущей ей систематичности, предложила прогуливать лекции по очереди, но Шеверинскому график был не писан. И Лена отчитывала его, мрачного и насупленного, а потом заливалась слезами, потому что хоть и не имела собственных чувств, перенимала чужие, и когда обида Вовки накладывалась на Димочкину депрессию, отличница практической подготовки Лена Цыпко не выдерживала.

Когда-то давно – серая мышка, потом – ледяная дева, она ушла первой, переняв чувства Солнца. Это было даже не предательство, Лена не уходила из тройки, и ни с Шеверинским, ни с Птицем прежде дружеские чувства не переходили во что-то большее. Димочка сам заставил ее уйти: связь между ними точно обрубило, стоило ему осознать, что Кнопка больше не принадлежит ему безраздельно. Работать стало невозможно.

Без амортизатора дела пошли только хуже, Димочка слетел с катушек, и Север нянчился с ним, терпеливо наблюдая корректорские фейерверки, следя, чтобы с Птицем все было в порядке. Решал проблемы, сглаживал конфликты, просто нес его, вусмерть пьяного, до постели. Володя Шеверинский, его личная собственность.

Который тоже уходит.

И уйдет.

Этим утром, когда девица улеглась спать, Север собрался поехать в центр, обсудить что-то с Алентипалной. Птицу пришло на ум, что именно он может с ней обсуждать, и сердце упало.

Ежу понятно. Окончательное расформирование. Шеверинский, конечно, не уйдет в отставку, он слишком мощный энергетик и не вытерпит бездействия. Менять оперативную работу на экстремальные виды спорта – не в стиле детей Эрэс. Но Север всегда втихую мечтал побыть одиночкой, как Солнце когда-то. Не признавался, конечно, догадываясь, какую веселую жизнь устроит ему Димочка за недозволенные мечты, но от Птица все равно не скроешь…

…Шеверинский пытался реанимировать свой браслетник, погибший безвременно, как многие его предшественники: разошелся хозяин где-нибудь на танцполе, и конец электронике. Птиц стоял рядом и ждал, когда на него обратят внимание.

На его памяти такого еще не случалось. Паршиво становилось уже от сознания, до чего же он опустился.

- Север, - прошептал Димочка. Было до странности жарко. - Пожалуйста, не бросай меня…

- Да я тебя и не бросаю, - удивился Шеверинский таким тоном, что захотелось сесть на пол и завыть от тоски.

Как нож под ребра.

Один. На всем свете – один.

- Я насчет Ленки еду, - безжалостно продолжал бывший друг, не поднимая глаз от дохлого компьютера. – Она уже практически все знает, что с ней делать теперь? Должен быть какой-нибудь способ выучиться, не торча в гнезде годами. В конце концов, БББ как-то сами до всего дошли, и Ратна тоже.

Синий Птиц уже закрывал за собой дверь.

 

 

- Можно?

Повседневность, привычка; это делается на автомате – прикидываешь реакцию, корректируешь до желаемого. Частенько понимаешь, что сделал, только задним числом.

Сейчас у поглощенного собой Димочки выходит именно так.

- Так сильно нужно? – спрашивает Света, глядя в потолок. Она лежит поперек огромной застеленной кровати, похожая на брошенную куклу, слишком неподвижная и по-женски красивая, чтобы казаться ребенком. Поднимает голову. Змеями тянутся косы. Жуткие старческие глаза встречаются с искусственно окрашенными, точно фарфоровыми, пустыми.

- Извини. Не собирался.

- Да я не против.

Тихорецкая садится на краю постели. Васильев проходит в комнату, опускается прямо на ковер, скрестив ноги. Смотрит снизу вверх.

Наконец, улыбается.

- Нервные мы твари, а? – спрашивает он, и с лица Светы уходит пугающая скорбная мудрость.

- Ужасно… Хочу быть амортизатором.

- Да уж. Им с собой не скучно, - Птиц ухмыляется.

Молчат.

- Я тоже, - вдруг говорит Флейта.

- Что?

- Одна. Совсем.

- У тебя есть Солнце. И Юрка.

Она прикрывает глаза.

- Солнце просто есть. Он для всех. И знаешь, правда… я бы не хотела на самом деле, чтобы у нас что-то было. Потому что вытерпеть это может только девчонка-амортизатор. А Юрка… он вообще-то больше при Косте, чем при мне. Я их обоих от бабы Тиши как будто в подарок получила. Зря радовалась.

Птиц вытягивается на ковре, не теряя ее из виду. Он ждет. Сестра по дару не договорила.

- У меня друзья в больнице были, - вслух думает Света, медленные слова падают, точно капли. – Но они почти все умерли. Только двое выздоровели из всех, кого я знала. Но они на другие планеты улетели. Как им из Эрэс звонить было? Да и разговаривать стало не о чем… А остальные, ровесники, даже те, кто старше, они такие дети. Невзрослые, неинтересные. Я себя иногда даже старше Солнца чувствую.

Димочка закрывает глаза.

- С нами, - глубокомысленно замечает он, - ничего сделать нельзя. Только убить, - и слышит, как Тихорецкая смеется: беззвучно, одним дыханием.

- Ты все-таки славный.

- Разумеется. – Птиц блестит зубами в улыбке, не поднимая век. – Нравлюсь?

В лицо ему летит подушка.

Димочка, не двинув бровью, ловит ее и использует по назначению.

Они снова молчат и смотрят друг на друга, две грани золотой тетрактиды, лучшие из лучших. Надежда. Заря постчеловечества. Биологическое оружие.

- Ты его любишь? – вдруг спрашивает Света.

Димочка подскакивает как ужаленный. Белые волосы растрепались, вид у него взъерошенный и смешной.

- Мало мне этой дуры!

Света отмахивается.

- Я не в том смысле.

Синий Птиц вздыхает. Закатывает глаза, падает на одолженную подушку. Думает.

- Ну… - цедит он. - Как-то так вышло… у меня больше никого нет. То есть…

- К тебе все хорошо относятся, но всерьез ты никому не нужен.

- Именно. - Птиц ерошит волосы. Вытягивает длинные ноги в обычных – в кои-то веки – синих джинсах.

- Нервные мы твари… - повторяет Флейта его слова и снова укладывается поперек кровати. – Ди-им!

- Чего?

- А пошли, - наигранное кокетство в ее голосе почти артистично, - себе настроение поднимать?

- Наслышан, - докладывает с ухмылкой Птиц, - как ты орков строить умеешь.

- У меня с орками сложные отношения, - смеется Света. – Я их люблю, а они меня нет.

Это самое опасное и предосудительное корректорское развлечение. На Диком Порту Димочка тоже играл в «построй орков», подзабыв, правда, после акары и алкоголя, что по правилам нельзя доводить «орка» до увечия или смерти. Так, по крайней мере, он понял из скупых и мрачных объяснений Шеверинского.

Выбираешь типчика попротивней, желательно пьяного и агрессивного, можно нескольких – вопрос твоей рисковости и присутствия рядом энергетика. Дразнишь. Орк атакует – и внезапно падает, скрученный кишечной коликой. Можно использовать головную боль или диарею. Случайные вывихи сложнее, но тоже вариант, особенно если орк близко, в ярости и простым приемом его не удержать. Строго говоря, чем лучше знаешь анатомию, тем больше выбор.

- Но я сегодня, - говорит Света, - насчет орков не в настроении. Мы же играть так и не сходили, помнишь? Наряжаться наряжались, но не пошли. А ты, между прочим, обещал.

- Это преступление! – пафосно отвечает Димочка, – против здравого смысла – не разорить казино, если ты можешь это сделать.

Тихорецкая заливается смехом.

 

 

Над расправленным на столе браслетником плывет озаренный иллюминацией Райский Сад. Открытая сцена белеет в ночи, она сама по себе огромна, но шоу-голограмма, кажется, достигает звезд… действительно достигает, потому что чудесно яркие звезды в небе – тоже ее часть.

Алентипална, подперев щеку ладонью, смотрит запись. Выпускной вечер прошлого года. На Седьмой Терре сейчас весна, и скоро очередной. По традиции, она приедет в гости. Ребята готовят новый праздник, еще краше, конечно, и ни на что не похожий… Светочка сказала, что договорилась с Димой. Синий Птиц – сложный человек, но они, кажется, ладят. Это хорошо, очень хорошо. Бабушка больше всего боялась, что они повторят несчастье старшего поколения. Данг-Сети даже в честь праздника не уступит ни пяди: вновь откажется садиться в присутствии высокочтимой местры Надеждиной, взвалит на себя задачу слежения за порядком и ни разу не улыбнется. Что за горе с ней…

Алентипалне приходит в голову, что постановочные дела могут помочь Диме развеяться. Он так долго переживает расставание с Леночкой. У корректоров нередки психологические проблемы, но Птиц – тот еще упрямец, не разрешает себе помогать. Элик обещал с ним поговорить самолично, Бабушка очень на него надеялась – и вот, навалились дела, не до того стало премудрому Бороде...

И у Светы не все в порядке. Из-за детской болезни она на два года опоздала со школой, из-за беспрецендентной одаренности в старших классах больше работала, чем училась. Соберется ли в институт? И куда? Надо спросить.

Обычно Бабушке хватает вязанья, чтобы отвлечься во время работы. Но когда она встревожена всерьез, становится очень трудно отогнать мысли о деле. И тогда Алентипална думает о своих детях, певчих птицах родного рая.

…Сейчас даже это – не помогает.

Президентский номер отеля «Кайссар». Полная изоляция от внешних систем слежения. Собственные профессионалы проверили помещение на «жучки»; круглосуточно работает система «Вуаль», выдает чужим наблюдателям ложную информацию. Алентипалне приходится послеживать за вероятностями: Мультяшка при всем старании может не справиться.

Бабушка боится, что не справится и сама.

Потому что Элик нервничает. А если нервничает амортизатор – значит, плохи дела.

На корабле, когда Настя рассказала о том, что случилось со Светой, он встрепенулся так, будто ожидал чего-то подобного. Алентипална ждала, что он объяснит, поделится подозрениями, как бывало: в конце концов, она может поправить что-нибудь, хотя бы неприцельно позвать удачу. Но Элик не стал раскрывать душу. Только нахмурился, сунул руки в карманы, и сказал сухо: «Значит, так. Ситуация круто меняется. Что там Ивану пират наплетёт, не суть важно. Прости, Тишенька, не буду много рассуждать – соврать боюсь. Сам половины не понимаю. Одно точно знаю – охрану надо усилить и время визита сократить от греха. Вот когда пожалеешь, что с телепортацией пролетели, как же свои спецы нужны и взять неоткуда… С одной стороны, митинг этот недоделанный на пользу – можно у губернатора экстренных мер требовать. С другой стороны, побаиваюсь я местных СБ-шников. Сам Лауреску наш, но ниже всякие люди могут быть».

Страшно.

И самое горькое и страшное, что в этом году к больным детям не приедет Волшебная Бабушка.

Алентипална тихо вздыхает.

Элик и Ваня снова спорят.

- Это выглядит крайне нелепо, - говорит Ценкович. – Вот что мне не нравится.

- Наумыч, не все глупости люди делают под птичью диктовку. Бывают и просто глупости.

- Но не с росписью Терадзавы! – ксенолог ударяет кулаками по столу, встает, озираясь, раздувая ноздри. – Ваня, ты лучше меня знаешь, что это за человек. У таких не бывает старческого слабоумия. Мне все это чертовски не нравится. Уже две пустых ячейки. Лаэкно. Теперь Сигэру.

- Погоди… - бурчит Кхин. – Давай разберемся… Что тебя в лаэкно смущает?

- Их отношение. Хейальтаэ намекнул, что организовал покушение не Центр, прекрасно зная, что мы все обернем против Земли.

- В результате, - плавно договаривает Батя, - Земля подозревает, что мы эту сказку инсценировали, но вынуждена отбрыкиваться и признает Порт. В итоге мы с барышом.

- И в Центре твердо уверены, что «москит» запустили наши. Дальше. Мы налаживаем контакт с Землей-Два. Что происходит?

- Нападение на особиста.

- Раньше. Убийство мастеров питомника.

- Ты считаешь, это не отдельная операция?

- Боюсь, что нет. Она имела хоть какой-то смысл как отдельная операция, потому я так раньше и думал. Но то, что сделали с Флейтой, нелепо до абсолюта.

Батя потирает шею под воротом. Кривится. На нем любимая неофициальная форма одежды – старый, стираный, выцветший камуфляж, в котором премьер-министр похож на полевого командира.

- Ничего нелепого не вижу, - ворчливо говорит он. – Сам глянь – «скептики»-то после убийства Вольфов здесь остались! Кто верещал, что Ксеньке-Тройняшке дезу слили? Что они теперь и корректорам мозги выжигать умеют? Где им, скажи мне, корректора взять для опытов? Случись что с любым из наших агентов на Земле, мне на стол сейчас же документы лягут по «войне теней». И я их подпишу. А тут, глянь-ка, ни при чем гады.

- Ладушки, - разводит руками Ценкович. – Ответь тогда, при чем тут японец, и я успокоюсь.

Иван Михайлович озадаченно сопит.

Он имел долгую беседу с патриархом Фурусато и еще дольше размышлял над докладом Этцера, после чего тайком от Элии подобрался к Алентипалне и смущенно попросил: «Птиченька, наворожи, чтоб я хоть что-то тут понял». Она только брови успела вскинуть, как Ване позвонил кто-то, он подхватился на ноги и ушел ругаться. Смешной. Будто она никогда не слыхала, как он ругается…

Алентипална сворачивает запись и поднимается.

- Ладно, мальчики, пойду я. Полежу часиков до шести.

Кхин и Ценкович некоторое время смотрят ей вслед.

Потом друг на друга.

Потом одновременно кивают, и Иван начинает нетерпеливо барабанить пальцами по столу, а Элия рысит к шкафу и вытаскивает из-за него солидную, разукрашенную печатями и наклейками емкость. Прозрачная жидкость льется в рюмки.

- Серебро? – довольно осведомляется Батя, покачивая бутылку. Крупная монета скользит по дну.

- Оно, - заговорщицки сверкает глазами Борода.

- Вещь… Так вот что я тебе скажу, Элька, по поводу японца…

 

 

Бабушка идет по коридору гостиницы. Кивает дежурному, вскидывает глаза к сканеру двери, позволяя идентификацию. Ее апартаменты пусты. Утром гостили Володя и Тася, потом Димочка со Светочкой забегали, но все уже ушли. Тихо.

Алентипална замирает возле высокого зеркала, обрамленного бронзовыми цветами и ящерками. В подсвеченной глубине отражается женщина размытого возраста, от тридцати до шестидесяти, седая, стройная, ясноглазая; в пышных кружевах воротника поблескивают серебряные нити, гребень в волосах – как венец… Она складывает ладони у губ, покачивает головой. Слишком серьезное предстоит дело, чтобы так себя чувствовать: словно задумала шалость…

Ее ждут. Ее ждали целый год. Местра Ароян знает, что происходит на Земле-2, отлично понимает, насколько сложна ситуация, она даже позвонить не осмелилась – написала письмо. В его строчках нет просьб, нет даже намеков. Стелла просто отчитывается, что во вверенном ей учреждении все в порядке.

Достаточно было увидеть адрес, чтобы на душе заскребли кошки.

Вмешательство местры Надеждиной не требуется. Элик не просил ее о помощи. Он очень умный, Элик, и если глянуть на вещи непредвзято, ему вовсе не нужны корректоры, чтобы добиваться своего. Ни Бабушка, ни даже все силы Райского Сада. Они не более чем вспомогательное средство. Это Алентипалну всегда защищали ее «крылья», а не наоборот; и недавно, когда она обеспокоенно выспрашивала, в чем дело и чем помочь, то услышала в ответ: «Не волнуйся, родная. У старого Элиягу бен-Наума таки есть немножко ума. Наши птички обеспечат мне чуть-чуть везения. А когда у человека есть немножко ума и чуть-чуть везения, это, Тишенька, счастливый человек…»

…конечно, она не позволит себе потерять форму. Никаких чудес. Только… она плохо ориентируется в хитросплетениях интриг, не поможет собратьям по тройке решить головоломку, но есть вещи, которые способна сделать только она.

И значит – должна сделать.

Интересно, что случилось, пока она смотрела запись и пела украдкой? Будет грустно, если Светочка опять поссорилась с Костей. Хорошо бы она просто отправилась погулять. Город под усиленным наблюдением, на улицах полно полиции, примыкающий к «Кайссару» район проверен вдоль, поперек и на километр вглубь, так что ее отпустили. Корректоры не способны работать взаперти…

Номер набран.

- Костик? – и Алентипална невольно прыскает в кулак, любуясь буйно-изумрудной шевелюрой злополучного Солнца.

- Баба Тиша, здрассте! – радуется тот, - а что?.. А Света…

- Тшш, - она прикладывает палец к губам. – Юрочка рядом?

- Тут, - в поле записи всовывается голова Каймана. - Р-рад, кр-райне р-рад.

- Слушайте меня внимательно, мальчики. Через полчаса к крыше левого флигеля «Кайссара» - машину. Поскромнее. Одну. Обернуться надо быстро. Маршрут вы оба должны помнить.

Бывшие «запасные крылья» Алентипалны переглядываются и улыбаются до ушей. Нет ничего радостней, чем видеть эти улыбки. Дети понимают ее и разделяют ее стремление – это счастье…

Теперь очередь за Стеллой. В этом году Волшебной Бабушке некогда гулять по парку, и даже зайти в пару-тройку палат она не успеет. Если Алентипална верно рассчитала время, то в санатории-интернате «Ласковый берег» она будет как раз к обеду. Если нет – придется его задержать или начать раньше. Те, у кого приступ, кто лежит пластом, самые маленькие…

Ничего не поделаешь.

В следующий раз.

Если доживут.

 

 

- Это что? – спрашивает белокурый крашеный юноша свистящим полушепотом, у него выходит «ш-ш-што?», и последний слог – точно выстрел. Менеджер вздрагивает, будто получив щелчок по лбу. Он бледен. Уже два раза, минуя по пути в кладовую зеркало, он доставал платок и убирал пот со лба.

Обычное дело, капризный клиент. Но с этими двумя форменная чертовщина. У обувного бутика «Люччиола» контракт с поставщиком чуть ли не с самого основания колонии, и до сих пор ему можно было верить как себе, но что, кроме производственного дефекта, могло заставить каблук сломаться в этих тонких наманикюренных пальцах? Жеманный паренек явно не держивал в руках ничего толще хрена.

У девицы-недоростка скучающий вид. На предыдущей паре оказалась царапина.

- Послушайте, - очень вежливо говорит она. – Я всего лишь хочу купить качественную обувь. Здесь есть магазины поприличнее?

Мелькает мысль отправить парочку куда подальше. Но такая стерва, как этот блондинистый гей, наверняка устроит базар, и «Люччиоле» обеспечена дурная слава, а менеджеру – увольнение.

Он тщательно скрывает вздох.

- Позвольте, я попробую еще что-то подобрать?..

…Света кривит губы, провожая взглядом преющего в костюме типа. Это, конечно, не «орк»; это, на птичьем жаргоне, «кислятина». Человек, который втихую презирает всех окружающих, кто бы они ни были и чем бы ни занимались. На Димочку такие слетаются, как осы на мед… и один из охранников казино по сю пору сидит орлом на фаянсовом друге.

- Надоел? – спрашивает Синий Птиц.

- Ага.

- Пойдем обедать?

- Пойдем.

Флейта поднимается с пуфика.

Играть оказалось невыносимо скучно. Они ушли часа через два, большую часть этого времени потратив на любование азартными игроками и игривые перешептывания. Должно быть, просто не рассчитали силы воздействия. Оба они очень давно не обходились без энергетиков, забыли о настоящих своих возможностях и грянули от души, во всю мощь совокупной тридцатки. Рулетка, венец случайности, слишком легко поддалась оперативникам Райского Сада.

Приветливо поднимает двери «Яхонт Горностай». От безделья Васильев спел еще одну песню, и в казино обнаружилось представительство элитного проката. Умопомрачительная спортивная машина – для звезд, богатых наследников, состоятельных молодоженов, проводящих на Терре медовый месяц…

Света улыбается, садясь, но улыбка быстро сходит с ее лица. Тихорецкая слишком спокойно ведет себя для корректора. Кажется уравновешенной. Как Ратна. Димочка знает, что это маска, приросшая к коже, и все-таки чуждая; еще он знает, отчего такая рождается. Ему самому уже скучны любимые игры, и недавний фейерверк не доставил радости. Минует сколько-то времени, окончательно уйдет в прошлое его тройка, улетит энергетик, и Синий Птиц тоже станет очень, очень спокойным.

Возможно, поэтому сейчас он жалеет не только себя.

Смутно хочется, чтобы глаза Флейты не были такими старыми.

- Алентипална задумывает что-то ужасное, - говорит она, когда Васильев поднимает машину в небо.

- Капустник? – предполагает Димочка и содрогается.

Света щелкает его по лбу.

- Ай!

- Я не шучу, - говорит золотая девочка Райского Сада и смотрит в окно, вниз, где проплывают летучие острова Управления флота.

Мальчик-звезда вздыхает.

- Почему ужасное?

- Она сама этого боится. Вот она с нами разговаривала, а сама об этом думала и боялась. Когда она о делах думает, то не боится.

- Света, - Димочка медлит, - а тебе страшно было – тогда?

Тихорецкая опускает ресницы, наматывает косы на тонкие запястья. Думает.

- Нет. Я вообще за себя не боюсь. И баба Тиша тоже за себя не боится…

«Горностай» описывает дугу над Управлением, над «Кайссаром», над «Пелагиалью», мягко снижается. Для «крысы» Город невелик, до любого уголка можно добраться очень быстро, но затем ли нужна роскошная, безумно дорогая машина, чтобы держать ее на стоянке?

- Ладно, - говорит, наконец, Птиц. - Если что, нам позвонят.

…и им звонят.

 

 

Белые домики – как скорлупки. Климат в этих местах мягкий, нет нужды в дорогом строительстве. Подымаются к небу зеленые горы, пенные волны лижут золотой пляж. Небо синее-синее, и плывут по нему бесшумные белые облака.

Опустив спинку сиденья, Волшебная Бабушка смотрит в окно. «Искра» мчится к Городу, под брюхом машины – уже ближний поселок. Алентипална чувствует себя молодой, такой молодой, какой последний раз была на Древней Земле, много десятилетий назад. Вспоминается, что говорил Элик по поводу альтернативной столицы Ареала. Золотая у него голова. Конечно, за годы и годы успеешь сродниться с суровым Уралом, но не выйдет всерьез предпочесть его Терре-без-номера, такой золотой и зеленой, приветливой и прелестной.

- Поспали бы вы, Алентипална, - говорит Кайман, обернувшись. – Вы же устали. Я же чувствую.

Бабушка качает головой. Глаза ее светятся, задумчивый взгляд точно устремлен внутрь.

- Нет, Юрочка. Это не та усталость… Знаешь, удивительное ощущение – что ты взаправду живешь. Это самое важное.

Они успевают точь-в-точь. Солнце добыл какую-то особенную машину, не из местного проката. Ее хозяин увлекается любительскими гонками, и безобидная с виду, семейная «Искра Ласточка» куда резвей, чем задумывали конструкторы.

На самом деле труднее всего спеть удачную поездку: то, что все по плану, без непредвиденных сложностей, что не подводит человеческий фактор, и всевозможный форс-мажор удаляется в область фантастики. Многолетний опыт целительства сводит саму задачу к действиям на уровне рефлексов. У синдрома Мура много обликов, случаются разные осложнения, но все они Алентипалне хорошо знакомы. Нет нужды вдумываться в истории болезни, просить консультации у лечащих врачей.

…столовая «Ласкового берега». Она просторна и полна света, всюду живые цветы, и у дальней стены журчит маленький рукотворный водопад. Белое терранское дерево – словно льняное кружево: так тонка резьба. Под потолком медленно крутятся, помахивают крыльями, косят вниз огненным глазом чудесные птицы; деревянные веера-хвосты, веера-крылья. По поверьям, эти птицы приносят счастье. Но Волшебная Бабушка знает, что дети редко на них смотрят, им интересней герои сказок, выглядывающие из-за колонн. У бедной Бабы-Яги постоянно выдирают нитяные волосы, рвут тряпичный платок и передник – верят, что вместе с Бабой сломается болезнь. Стелла несколько раз пыталась убрать страшноватую скульптуру, но ее тут же требовали назад.

Алентипална проходит между рядами столов. Здоровается. Улыбается. Приходится сдерживать желание прикоснуться – другим будет обидно, а каждого из двух с половиной сотен не погладишь.

Некрасивые лица, уродливые скрюченные тела – и глазищи, глазищи, глазищи… словно с древних картин.

Все они слышали про Волшебную Бабушку.

Не стоило бы превращать сказку в знание, и приходила мысль затеряться среди нянечек и подавальщиц. Но Костю с Юрой при всем желании нигде не спрячешь и не затеряешь.

Пусть так.

Мурята небыстро управляются с едой: руки не слушаются. Помогать им стараются только в крайнем случае, позволяя все делать самим. И Волшебная Бабушка с двумя не менее волшебными спутниками, промелькнув, исчезла еще до того, как разнесли чай…

«А Костик-то сильнее Вани вырос, - полуудивленно думает Алентипална. Она помнила, что Солнце непревзойденный энергетик среди младшего поколения, но теперь сознает, что он даст фору и Ивану Михайловичу. – Или Ванечка сдает… годы-то уже не те».

Еще маленькая радость – знать, что растет смена.

Будь Димочка хоть чуть-чуть поспокойней, Алентипална, не колеблясь, уступила бы ему первенство в золотой тетрактиде.

 

 

До «Кайссара» - двадцать минут пути. Местра Надеждина смыкает веки. Она действительно устала, теперь понимает это. Подключение к молодой, непривычной энергии Солнца словно швырнуло ее в небеса, и только сейчас Кайман смог окончательно убрать нервное напряжение.

Алентипална счастлива.

Она чувствует, что многим, несмотря на урезанное время, на самом деле смогла помочь. Ей досталось множество маленьких радостей, множество сияющих взглядов; если несколько сотен человек уверенно считают тебя всесильной кудесницей, как можно не быть ею?

Знакомое ощущение.

Алентипална спела удачу – и не упустила песню.

Что же, можно считать, что визит окончен…

…и как только ей приходит эта мысль, запястья касается дрожь браслетника.

«Благодарить собралась, - добродушно думает местра Надеждина, триумвир Седьмой Терры, видя номер Стеллы Ароян, главного врача санатория. – Батюшки-светы…»

- Стелла? – ласково роняет она.

Но визуальной связи нет.

Бабушка недоуменно подносит браслетник к уху.

- Стелла?..

Шорох.

Вздох.

Скрип на канале, точно пробуют глушилку. Что-то, похожее на глухой удар.

- Стелла Чингизовна! – строго требует Бабушка, выпрямляясь.

- Местра Алентипална, - шепчет браслетник, - здесь… здесь… какие-то люди… с оружием… я не знаю…

Снова удар. Безнадежный крик. Рыдания.

 

 

Расширенными, незрячими глазами Бабушка смотрит прямо перед собой, оцепеневшая и немая. Даже руки не дрожат; дрожит что-то внутри, учащает биения настолько, что, кажется, вот-вот выйдет из строя.

Кайман змеей проползает между передними сиденьями. Сжимает ее запястья, стоя на коленях на полу машины. Браслетник Алентипалны падает, Этцер подхватывает его, подает.

- Спасибо, Юрочка, - шепчет она. Делает несколько глубоких вдохов.

Местра Ароян рассказала все не потому, что успела – потому, что так было велено. Так хотел человек, целившийся ей в грудь, пока она объясняла Алентипалне, что случилось. Он, вооруженный, подсказывал ей, когда она терялась, прикрикивал, когда она теряла самообладание.

…появились сразу же, как только машина ушла к Городу.

Отовсюду.

«Я не знаю…» - местра Ароян повторяла это снова и снова, как заклинание.

«Не знаю, откуда».

«Не знаю, сколько их».

«Не знаю, за что нам это!»

Обширный парк лечебницы хорошо просматривается системами наблюдения. Экзоскелеты и гравикресла позволяют детям относительную самостоятельность, синдром Мура не отражается на умственном развитии, зачастую мурята смышленей и организованней здоровых сверстников. Но следить необходимо: случайный обморок, внезапное обострение…

Никто не заметил чужих.

Нет, со сторожами сейчас связи нет, но вчера главврачу лечебницы они сказали, что ничего не случилось…

- Я ничего не понимаю, - шептала Стелла, - они ничего не говорят… Я стою на улице, я не успела вернуться после того, как проводила вас, Алентипална… они уже все были здесь… - и потом, тверже, звенящим от ужаса голосом, явно повторяя чьи-то слова, - здание заминировано. Внутри дети, медицинский и обслуживающий персонал. Пока никаких требований не предъявлялось. Ответственность за происходящее берет на себя «Независимость».

Алентипална поднимает лицо. У нее дрожат губы.

Объяснять ничего не нужно.

После обеда все должны были отправиться на процедуры. Детей не выпускают из столовой. Это значит, что они пропустят прием лекарств. Это значит, что многим из них осталось жить несколько часов.

- Зачем? – шепчет Бабушка.

После вооруженного восстания, которое силы внутренних войск колонии подавили тридцать лет назад, «Независимость» перешла на нелегальное положение. Редкие пикеты, вялые сетевые скандалы и громкие, но лишенные логики статьи – более никак движение не проявляло себя. Даже судебных процессов за тридцать лет случилось два или три.

«Лаэкно очень интересуюся этой историей, - сказал Элия. – На Терре-без-номера никогда не существовало серьезного сепаратистского движения. С самого начала оно было инспирировано и профинансировано Землей. Показательный процесс. Превентивный».

Последнее, что сказала Стелла – ей велено позвонить в полицию. Рассказать то же самое. Как только на контакт выйдут официальные инстанции, террористы предъявят требования…

Солнце смотрит на местру Надеждину, члена триумвирата, куратора Райского Сада, председателя семитерранской комиссии по делам несовершеннолетних. Спокойный, задумчивый, прищуренный взор.

И та вдруг понимает, что машина по-прежнему мчится – к Городу.

- Костя, - тихонько велит Алентипална, - мы возвращаемся.

 

 

Озаренные летним днем зеленые горы больше не радуют глаз. Не камень в груди – тяжкая, холодная погребальная плита навалилась на сердце и легкие.

Минута за минутой мерцают, легкие точно тени, стремительные…

Алентипална думает, что в Городе идет официальная встреча. Все силы полиции, вся агентура колониальной СБ задействованы. Кто посмеет высунуть нос, получит изрядного щелчка. Люди из «Независимости» отлично понимали это.

Но лечебница!

Несчастные, ни в чем не повинные дети!

…а в Городе идет официальная встреча на высшем уровне. Встреча глав колоний, негласно заявивших на Анкай о неповиновении центру. И оттянуть силы – значит ослабить охрану высших лиц периферии Ареала. Местер Лауреску понимает это, как не может не понимать, что именно этого, вполне вероятно, добиваются террористы. Перед ним встанет ужасный выбор. И Алентипална знает, какой выбор сделают они – Лауреску, Ценкович, Кхин.

Контртеррористическая операция, конечно, будет.

Так сообщат СМИ.

Она, конечно же, будет.

Завтра утром. Или завтра вечером. Когда все подготовят. Когда о детских жизнях можно будет уже не беспокоиться – они умрут до этого, погубленные не террористами, а собственной, крайне тяжелой, почти неизлечимой болезнью…

Местра Надеждина думает, что ее уже хватились. Спросили дежурных, куда она отправилась. Ищут. Скоро новости взорвутся сенсацией, Ване обязательно доложат, и он, опознав название лечебницы, догадается обо всем. Может быть, уже выяснили ее маршрут, и спутник услужливо показал машину. «Как же тяжело будет», - успевает вздохнуть Бабушка. Тихо журчит голос браслетника на запястье. Алентипална рефлекторным движением разворачивает его, принимая вызов. Не нужно визуальной связи: и без того слишком тяжело…

- Ша! – объявляет голос Ценковича, - и вот уже никто никуда не летит. Тиша, чего это ты надумала? Поворачивай-ка давай.

Полетаев вопросительно смотрит через плечо. Бабушка отрицательно качает головой. Элик уже в курсе… Пусть займется делом. Организацией оперативного штаба. В чем – в чем, а в таких вещах он знает толк.

- Тиша, - настойчиво повторяет Ценкович, и тень страшной тревоги проскальзывает в выверенных интонациях ксенолога. – Не безумствуй, милая. Возвращайся. Все будет хорошо. Клянусь тебе. Я сам этим займусь.

Бабушка молчит.

- Тишенька! Ты мне – мне! – веришь? Это Терра-без-номера. На том берегу Академия Джеймсона. Они уже давили эту чертову «Независимость». Вызовем всю академию!

Алентипална горько улыбается. Кажется, они уже успели все решить. За считанные минуты управились. Конечно, это замечательный выход, это симметричный ответ: зрелищный, мощный, жестокий. Удар по рукам: «не сметь!»

Вот только, чтобы экстрим-команды добрались с того берега к этому, потребуется семь часов… нет, гораздо больше. Семь – это только путь туда и обратно.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы рассчитать такое.

- Тиша, - голос Элии тяжелеет. – Ты не имеешь права. Ты не ча…

- Извини, Элик, - шепчет Алентипална и обрывает связь.

«Я не частное лицо. Это значит, что я могу немного больше», - она опускает выключенный браслетник на сиденье и стискивает ладонями виски.

- Баба Тиша, - едва слышно окликает ее Кайман. Он так и не поднялся с пола «крысы», сидит внизу. – Вы… уверены? Элия Наумович…

Корректор Высокой тройки останавливает его жестом.

- Я же знаю Элика, - отвечает Алентипална грустно. – Он станет думать, рассчитывать, прикидывать, а потом окажется, что уже поздно, и проблема исчезла сама собой… но так же нельзя… это же дети! – в ее расширенных глазах бесконечное изумление – это же дети, больные дети, можно ли настолько не иметь сердца?..

- А Иван Михайлович?

- Ваня… - Бабушка прерывисто вздыхает, - Ваня человек прагматичный. И… на самом деле – очень жестокий.

Слыша вызов собственного браслетника, Полетаев хмыкает: этого следовало ожидать. Решение принято, менять его он не собирается, но просто отклонить звонок такого лица невозможно.

- Батя – Солнцу, - глухой рык. - Полетаев, разворачивай машину. Это приказ.

Солнце клонит к плечу зеленоволосую голову, не отрывая глаз от дороги. Бабушка позади на сиденье напрягается, просительно вскидывает брови.

- У меня другие инструкции, - отвечает Солнце.

Молчание.

- Костя, - падает тяжко. – Я тебя расстреляю.

Алентипална закусывает губу.

Полетаев усмехается краем рта.

- Извините, Иван Михайлович.

Второй браслетник выключен. И третий тотчас: Кайман не ждет очередного звонка.

Машина уносится по налетанному пути – туда, откуда пришла.

 

 

- Коня на скаку остановит, - беспомощно говорит энергетик Высокой тройки, роняя голову на руки. – В горящую избу войдет… дура! нашла двух дураков! молодых! Элька! Чего делать?

У Ценковича отрешенный вид. Слишком спокойный. Застылый.

- Она живет в своем собственном мире. – Элия пожимает плечами. – Где «делай, что должно – и будь, что будет». И она может себе это позволить. А парни слишком ей доверяют.

- Головы поотрываю, - горестно сообщает Кхин. - Безмозглые.

Ценкович поднимается. Накидывает пиджак, подтягивает галстук.

- Вот теперь я все понял, Ваня.

- Что?

- Нужно закрыть колонию. Пусть отменят все рейсы. Позвони командующему гарнизонным флотом. Я уверен, что есть космодромы помимо городского.

- Есть, - отзывается Батя. – Толку не будет.

- Это почему?

- Чтобы бывший пират не прошел мимо армейских сканеров?

На мгновение Элия замирает. Потом кулак его с размаху врезается в лакированную поверхность стола.

- Вызову «Азаров», - свистящим шепотом говорит Ценкович. – Эскортный флот в боеготовность. И перехват.

- А вот это лишнее, - мрачно отвечает премьер Седьмой Терры. – Элька, не увидят здесь люди прямой связи. Увидят прямую агрессию. А единственная агрессия, которая нам сейчас разрешена – против исполнителей…

Кхин отвечает на звонок губернатора, в двух словах одобряет предложение Лауреску – снять руководителя местного управления безопасности с должности главы штаба. Сам губернатор возьмет на себя ответственность. Не произнесено, но все понимают – местер Лауреску подозревает, что в его СБ есть пособники террористов. У него не так много способов доказать союзникам свою лояльность.

С ректором Академии Джеймсона уже связались. Обсуждают детали. Ясно, что экстрим-команды не успеют вовремя; но их все же вызовут. Это необходимый шаг.

Внутренние войска и местный спецназ все время визита находились в состоянии повышенной готовности. Никаких эксцессов в Городе не случилось. Кроме первого истерического пикета не отмечалось и волнений. Сейчас не столь многочисленные силы придется распылить. Отправить полицейских в пригородные поселки. Выделить группы для усиления периметра безопасности вокруг космопорта, для охраны морских портов. Наконец, значительный отряд должен отправиться к лечебнице.

Людей не хватает.

Обращаться к жителям колонии Лауреску опасается. Может начаться паника, активизируются скрытые сторонники «Независимости» - рядовые граждане, не знающие никаких инструкций, кроме собственного мнения. Тогда ход событий не предсказать никому. Даже руководителям сепаратистов.

- Местер Лауреску, - глуховато, почти мягко говорит Иван Михайлович. – Вы можете лично связаться с руководством «Независимости»?

Губернатор отводит взгляд. Ему заметно тяжело смотреть в лицо семитерранину.

- Это было первое, что я сделал, - признается он. – Они отрицают причастность к захвату. Кто-то использует их имя.

 

 

Кхин сидит, угрюмый и молчаливый, скрестив на груди руки. Оперативный штаб в экстренном порядке собирается в вестибюле «Кайссара». Через считанные минуты высшие лица двух колоний отправятся к «Ласковому берегу». Название лечебницы звучит странной и страшной насмешкой.

- Ваня, - говорит Ценкович, - честно скажу: я всю жизнь верил только в бесконечный прогресс науки и величие человеческого разума. Но сейчас готов молиться какому угодно богу, чтобы Тишка не ринулась в самое пекло. С нее же станется. Как Януш Корчак. Если нельзя помочь, то хоть умереть вместе…

Батя невнятно ругается, не меняя позы. Долго и многоэтажно.

- Ты понял, чего она хочет? – спрашивает он, наконец.

- А ничего другого и не остается, - вскидывается Борода. – Север!

Кхин не помнит, когда Элия переключил браслетник в режим прямой связи, но экран вспыхивает немедля. Никаких посредников. Впрочем, Руслана и Гюнай Батя сам уже успел отправить в оперативный штаб.

Устанавливается голограмма. Темноволосый парень озадаченно смаргивает, но удивления в его чертах нет.

«В большой дружбе с Солнцем, - проскальзывает мысль. – Знал… ладно, потом разберемся».

- Васильева и Тихорецкую ко мне, - приказывает Элия, не давая особисту даже выговорить приветствие. – Ты с Чиграковыми – тоже. Морально готовься ко временной спайке.

- Эльнаумыч, а Кайман…

- Я вас сам амортизирую.

На потрясенное молчание уходит не больше доли секунды.

- Есть.

 

 

Ласковый ветер струится с моря. В жарких лучах плывут цветочные ароматы. Деревья, точь-в-точь похожие на земные сосны, словно поют, стройные, недвижные в невероятно прозрачном воздухе. По краям клумб сидят, как большие белые птицы, врачи и медсестры лечебницы – те, что постарше. Остальные стоят. Метрах в двадцати есть скамейки, но никто не решается отойти.

Местра Надеждина смотрит на одноэтажное здание столовой. Такое красивое. «Ласковый берег», последнее детище Андрюши Хасанова, создавшего когда-то Райский Сад…

За плечом триумвира беззвучно рыдает Стелла.

Ее выпустили, доступно объяснив, что к чему. Отобрали браслетник, сунув взамен в руки карточку связи. Белая эта карточка до невозможности похожа на визитку триумвирата, и функция у нее приблизительно та же – только один номер… Браслетник выключили, на случай, если захотят выйти на связь сами.

Местра Ароян снова и снова напоминает себе, что она – врач, она – начальница здесь, вся ответственность лежит на ней, и нужно блюсти достоинство, сохранять спокойствие, готовиться к риску и принять наказание, которое безусловно заслужила…

- Алентипална, - с трудом выдавливает она, - там… я подумала, что можно было бы сбежать через кухню или туалеты, но так только здоровые дети бы смогли… а потом… одна повариха, Ева, решила попробовать… и они ее… ее…

- Вы пытались вступить в переговоры? – спрашивает местра Надеждина.

Стелле хочется закричать, что ей в спину тыкали дулом, и вот все переговоры, какие были!.. но перед ней – не Волшебная Бабушка, которую ждут каждый год куда больше, чем Деда Мороза, которая одаряет не всех, зато настоящими чудесами.

Даже не добрейшая местра Алентипална.

Перед главным врачом «Ласкового берега» - триумвир Седьмой Терры.

Ей не жалуются.

Ей докладывают.

- Некоторое время я сама была в числе заложников, - говорит Стелла, чувствуя, как возвращается самообладание. – Мне объяснили ситуацию. Потом… потребовали, чтобы я стала посредником.

- Я не об этом. Вы лично, персонал лечебницы – уже предлагали обменять себя на детей?

Местра Ароян прикрывает веки.

- Они отказались.

- Передать медикаменты?

- Отказались.

- Они сообщают, как чувствуют себя больные?

- Нет.

Алентипална закусывает губу.

- Ясно. Костя?

Одного взгляда на лицо Солнца достаточно, чтобы дыхание остановилось от страха. Стелла сглатывает и переводит взгляд на местера Этцера, сидящего рядом на корточках. Почему-то его вид успокаивает.

- Хорошо оплаченные, - мрачно говорит Полетаев, щурясь. – Вон, мобильные мины шляются… видите, вроде пауков, поблескивают? Это на случай штурма. Я десяток насчитал, пока кругом ходил, значит, внутри еще. Если стандартная модель, при подрыве заденет даже тот корпус.

- Там нет палат, - торопится Стелла. - Процедурные кабинеты.

- Их «крысы» - на крыше, - продолжает Полетаев. – Обычная планировка, я такую видел. На Терре-Три школу захватывали, квазицитами выкуп требовали. При выполнении требований «крысы» снимаются. Пока мины на связи, погоня невозможна. Когда уже нет – есть серьезная фора и шанс уйти.

- Они не выдвигают требований, - всхлипывает Стелла. – Вообще никаких. Уже два часа прошло, как обед кончился. Я уже всем позвонила, кому велели… они сказали, когда официальные лица выйдут на связь, предъявят требования…

- Я – официальное лицо, - спокойно говорит местра Надеждина. – Дайте карточку.

Этцер перехватывает покорно протянутую руку Стеллы.

- Алентипална, - на грани тревоги, - может, лучше подождать? Посоветоваться? Я уверен, что из Города вот-вот…

- Я тоже уверена, - качает головой Бабушка. – Именно поэтому надо поторопиться. Иначе все окажется бестолку. Карточку, Юра. Стелла, как зовут их командира?..

 

 

- Добрый день, - говорит он, и в голосе слышится улыбка. У карточки только одна функция – аудиосвязь. Алентипална благодарит небо за то, что не видит лица. Ненависть истощает.

- Здравствуйте, местер Эмиз. Моя фамилия Надеждина. Я председатель комиссии по делам несовершеннолетних, и вхожу в триумвират Седьмой Терры.

Бабушка молчит.

И добавляет просительно:

- Я ценный заложник.

- О! – отзывается террорист с интонациями почти куртуазными. – Вы хотите обменять себя на детей?

Алентипална прикрывает глаза. Касается пальцами подбородка. Хмурится.

- Нет. Дети нуждаются в медицинской помощи. Им нужно регулярно принимать лекарства, иначе неизбежны приступы. Возможны летальные исходы. Пожалуйста, пустите меня к детям.

И, обернувшись к дрожащей Стелле, совершенно другим, жестким и властным голосом:

- Шприц-пистолет, насадки, четыреста доз эфарилемина, двести – иммуномодулятора. Быстро!

Одна из медсестер уже бежит к процедурному корпусу.

- Интересно, - говорит местер Эмиз. – Очень интересно, любезнейшая местра Надеждина. Вы даже не поинтересовались нашими требованиями.

- Прежде всего – жизнь, уважаемый местер. О политике можно позаботиться потом.

- Мне нравятся нестандартно мыслящие люди.

- Если бы вы хотели выполнения требований, вы бы не стали держать их в тайне так долго, - мягко объясняет Алентипална. – Поэтому я думаю, что цель вашей акции – устрашение.

- Мне нравятся мыслящие люди, - Эмиз смеется. – Буду рад побеседовать с вами. Идите.

Алентипална берет из рук подоспевшей медсестры серую сумку с жесткими боками. Осторожным, плавным движением снимает с плеч главврача белый халат – Стелла только рот успевает открыть – перекидывает через руку.

Трогается с места.

Туки-тук – стучат каблуки: женщина в сером деловом костюме идет по аллее вдоль скверика, через площадь перед столовой, под сотнями взглядов со всех сторон – в лицо, в спину, со спутников в небесах. В руке у нее маленький чемоданчик, серый, как ее костюм, серый, как ее глаза.

В чемоданчике – две сотни жизней.

Эмиз встречает ее у дверей.

Кайман, наблюдающий за встречей, глухо, злобно шипит: с боков ублюдка защищают колонны крыльца, точно перед собой он держит Алентипалну. Лучше амортизаторов стреляют только корректоры, но этого снять не удастся...

Его лицо – странное, неподвижное, с белесой кожей. Маска из биопластиковой ленты, под которой никакой сканер не прочтет истинные черты.

Полетаев едва успевает остановить соратника: Этцер невольно рвется ближе к цели. Отсюда перехватить контроль над чужим биопластиком невозможно, а как неплохо было бы поглядеть на сцену пожирания гнусной рожи ее собственной маской…

- Не надо, - ровно говорит Солнце. – Он не один. И там мины.

Эмиз Флорес смотрит Алентипалне в лицо. Его глаза чуть сужаются: под маской улыбка.

И стреляет.

 

 

- Успокой сердце, Ми-тян, - говорит Терадзава, показываясь в дверях тясицу. – Ты не совершила никакой ошибки.

Минако-химэ, глядя в сторону, сжимает кимоно у горла.

- Из-за меня тебе пришлось приносить извинения, ото-сан. Я была так себялюбива. Так слаба. - Она пытается взглянуть на отца, но из-за стыда не находит сил, и смотрит лишь на тень Сигэру. Принцесса стоит возле большого валуна с выемкой, похожей на естественную чашу. В ней еще осталась вода. Зеленеет лишайник, камень слегка поблескивает, пригоршня дождевой влаги кажется восхитительно холодной. Нестерпимо хочется опустить в нее руку.

Отец улыбается. Минако чувствует это, даже не видя.

- Ми-тян, я наслаждался этой беседой. Поверь мне. Она позабавила меня, я ведь предвидел то, что случится потом. Сейчас мои извинения служат уральцам не слишком большим утешением.

Он подходит ближе и кладет руку ей на плечо.

Минако закрывает глаза. В ее сердце по-прежнему бьется тревога.

Все не так, как прежде.

С тех пор, как семейство Терадзава покинуло Дикий Порт и поселилось на Фурусато, течения времени как бы не существовало. Ни отец, ни Ми-тян не старели, благодаря душевному покою и биопластику; все те же верные и привычные слуги сопровождали их, своей чередой шли развлечения и дела, в деталях сберегался древний уклад. Они жили подобно богам на Равнине Высоких Небес, в безвременье, в вечности.

И вот – отец улыбается, просит ее быть спокойной, но сам далеко не так безмятежен, как прежде. Он точно опустел, как опустела сейчас ниша-токонома в чайном домике. В его руках – лист электронной бумаги, ордер на казнь Начальника Дикого Порта. Одна из любимых вещей.

- Старый дурак, - едва слышно, разочарованно цедит отец. – Зачем ты?.. это было очень глупо с твоей стороны…

Ему одиноко.

Это похоже на холод. На долгий выдох близящейся зимы.

Уже почти две недели никто не желал местеру Терадзава поскорее сдохнуть.

И никогда более не пожелает.

У него по-прежнему есть враги, но ни один из них не имеет ценности. Не с кем вспомнить былое. Те, кто сейчас правит миром, годятся Сигэру во внуки, а то и в правнуки. Его время, его эпоха – в прошлом.

- Идем, милая, - окликает он, и Минако приоткрывает губы. – Ты готова?

Она невольно смотрит на свой веер.

Пышные перья метут камни дорожки: веер принцессы – единственный предмет, выпадающий из эстетики Фурусато. Громоздкий, с бисером, стразами, лебяжьим пухом, такими обмахивались европейские дамы в восемнадцатом веке. Минако редко берет его в руки. Есть легенда, что Ифе Никас пела под гитару; говорят, что Алентипална Надеждина вяжет; по слухам, Данг-Сети Ратна смотрит дешевые сериалы. У Терадзава Минако есть веер, оскорбляющий ее чувство прекрасного.

Не так давно она с треском закрыла его, предварительно досчитав до пяти. Через какое-то время выяснится, достигла ли песня цели…

Невзирая на неудачи и упущения, на робость принцессы и осторожность Флореса, на ум и силу противника – подготовлено было все. Предусмотрительность отца издавна восхищала Минако, внушала глубочайшее уважение к его мудрости, но сейчас он кажется ей поистине божеством. До сих пор она не решалась всерьез воздействовать на вероятности, опасаясь, что ее почувствуют. Столкновение разом с тремя Птицами из семитерранской золотой четверки окончилось бы для принцессы большой скорбью.

Теперь это не страшно.

Некоторые вещи неизбежны. Самый сильный корректор не реализует другого сценария, потому что альтернативы просто не существует. Создать такую ситуацию – вот задача для умного стратега.

Откровенно говоря, Минако долго не верила, что отцу это удастся.

Ей бесконечно стыдно из-за того, что она думала по поводу Тихорецкой. Приказа об убийстве девочки отец не отдавал вовсе не из страха перед последней песней. Он знал, что умный, хорошо осведомленный Флорес не поднимет руки на Черную Птицу. Цель похищения была крайне проста: напуганная девчонка оказывалась не в состоянии выполнить единственное, для чего она летела на Терру-без-номера, единственное, для чего она вообще существовала – не в состоянии спеть безопасность и успех будущего визита. Секретность прибытия особистов обернулась их беспомощностью.

Самым слабым местом плана был последний этап. Принцесса полагала, что если уральская правительница разумна, она никогда не пойдет на такое. В конце концов, синдром Мура слишком часто приводит к смерти больного. Даже если принять гипотезу Флореса, основанную на том, что «уникальные методики» «Ласкового берега» в официальных документах описываются слишком туманно…

«Надеждина кинется на помощь потому, что это дети, - сказал он; лицо гайдзина исказилось, и принцессу посетило смутное удивление: отчего в нем такая ненависть?.. – Кхин – потому что это дети Седьмой Терры. Ценкович – потому что это сверхполноценники. Их новая раса. Пост-люди».

Но, даже если и так, большая их часть все равно не доживет до пятнадцати лет. Стоит ли рисковать?

Теперь Минако почти сочувствует семитерранам. Она не понимает, чем руководствуется Надеждина, но ее поступок в любом случае опрометчив и глуп.

Под конец принцессу изумил сам Флорес.

Рё-сан позволил себе сдержанное возмущение, но старый король с улыбкой объяснил, что семья Иноуэ, давние и преданные сотрудники, слишком дороги ему, чтобы подвергать опасности не только их жизни, но и честь. Таким образом, под началом Флореса оказалась разведка Терадзавы, часть боевых отрядов «Независимости» - радикалы, неподконтрольные никому, кроме своих полубезумных вождей – и агенты Особого отдела Минколоний Земли.

Люди со специальными сертификатами, с ограничением в правах.

Официальные смертники Центра. Расходный материал.

И при этом Флорес, этот расчетливый, разумный, рассудочный человек отправился на смертельно опасную операцию лично.

«То, что мы сделаем, - сказал он перед отбытием, - ничего не решит. Просто не даст кому-то решить за нас». В этот момент он напоминал фанатика, а не наемного убийцу с холодной кровью…

- Идем, милая, - повторяет отец. Его голос всегда ласков, когда он обращается к дочери, он всегда полон любви, когда смотрит на нее, но сейчас такая необычайная нежность звучит в словах, что Минако замирает в растерянности.

- Мы возвращаемся домой, - объясняет Терадзава, не дожидаясь вопроса.

- Домой… - удивленно шепчет Минако. Что отец называет домом? Разве есть у них дом кроме Фурусато, ожерелья чудесных зеленых островов, подобных каплям, упавшим с божественного копья?

- На Дикий Порт? – предполагает она, и встречает нестерпимо ясный взор отрекшегося короля.

- Нет, Ми-тян, - отвечает он. Улыбка нисходит на тонкие губы, – на Древнюю Землю.

- Но…

…даже после Второй космической, когда Терадзава двинул свои войска в помощь флоту Земли, когда он нарушил законы Порта, нарушил нейтралитет пиратской планеты ради выгоды собственной расы – даже после этого он не получил права жить на Земле. Он, пожалуй, добился бы возможности жить там не под своим именем, но не пожелал. На Земле он не смог бы приобрести архипелага и установить на том свои порядки. Кроме того, поселиться на Земле означало отдать себя в руки дорогого врага Чарли, а на такое Терадзава никак не мог пойти.

Но сейчас – Чарльз Айлэнд мертв… а местер Флорес держит в перекрестье прицела уральского триумвира.

- Теперь, - мягко говорит Сигэру, - Древняя Земля ничего не знает о моих преступлениях. Мы поедем в Осаку, Ми-тян, в Киото, увидим Фудзи и Токийский залив. Это последнее, что я хочу сделать в жизни.

- Ты бросаешь Флореса?

- Разумеется. Он знает, что я так поступлю. Он сводит собственные счеты. Не думай больше об этом гайдзине, Ми-тян. Он закончился для нас, как и Фурусато, как и Терра, как вся прошлая жизнь. Идем, милая. Корабль ждет.

 

 

Эмиз Флорес стреляет.

Долго.

Гораздо дольше, чем нужно.

До тех пор, пока от чемоданчика с лекарствами не остаются только клочья, разлетевшиеся по земле; темная влага раствора быстро испаряется под жарким солнцем.

Бабушка стоит невредимая, только пальцы чуть оцарапаны: ручку чемоданчика выбило из них.

- Как же вы умирать будете? – потрясенно говорит Алентипална, ища глазами чужие глаза; в ее чертах недоумение и жалость. – Ведь вы же столько зла сделали…

- А вот это вы зря, местра корректор, - Эмиз торжествует. - Хочу предупредить. Если мои люди начнут умирать по необъяснимым причинам – немедленно по вполне объяснимым причинам начнут умирать ваши дети. Идите внутрь. Они ждут. У меня еще есть патроны, вы же не хотите оставить малышей на произвол судьбы?..

Алентипална покорно идет за ним.

У нее остается только один способ сберечь две сотни жизней. Позволить невинным и беззащитным дождаться помощи.

Она не колеблется.

Кажется, здесь все осталось таким же, как считанные часы назад. Выглядывает из-за колонны Баба-Яга, трепещут под потолком хвосты и крылья деревянных птиц счастья. Журчит вода в игрушечном водопаде, окна светлы, и белое дерево кружева кажется льном. На столах неубранная посуда. Волшебную Бабушку вновь встречают глаза, полные надежды.

Если несколько сотен человек уверенно считают тебя всесильной…

Тень у стены чуть колышется, переминается с ноги на ногу.

Немного одаль стоит еще одна тень.

И еще.

Люди в маскировочных плащах – безликие, безмолвные, похожие на привидения, но стократ страшнее. Их много. Зачем все они делают это? Кто они?..

Неважно.

Черной Птице легче петь смерть, чем жизнь. Человеческий организм уязвим. Пусть рядом нет энергетика, пусть усталость накатывает тяжкой волной, но куратор Райского Сада сумела бы сделать так, чтобы ни один злобный призрак не смог надавить на спуск.

Ни один?

Она не знает, сколько их здесь.

Зато знает, сколько заложников.

Остается лишь ожидание.

«Простите, ребята, - мысленно шепчет Алентипална, проходя меж столами; кто-то подвигается, освобождая для нее край скамьи, - простите меня, Элик, Ваня. Вы же все можете, я знаю. Я жду. Я верю». На ней белый халат Стеллы Ароян, неновый, не очень чистый, и на кармане нарисован оранжевым маркером кривоватый робкий цветок. Кто-то из пациентов решил сделать подарок ласковой тете-доктору...

Молчание.

Дети устали сидеть, им давно пора прилечь, по режиму уже на исходе тихий час. Многие дремлют, прикорнув на столах, кто-то уселся на пол, как хорошо, что он теплый…

Столовая «Ласкового берега» никогда не бывает так полна. Часто, особенно зимой, здесь не ест вообще никто, всё разносят по палатам. Многие из ребят здесь впервые. Из-за ее визита. Ради крошечного шанса на исцеление, ускользающей возможности чуда.

Мысль приносит с собой отчаяние, и Алентипална прогоняет ее.

Одна из теней ставит перед ней дешевый видеощит. Кажется, Эмиз не оставит заложницу в покое. Алентипална отодвигает щит в сторону. Мерзко быть рядом даже с изображением этого человека.

Покачиваются в вышине деревянные птицы.

- Как самочувствие, местра Надеждина? Мой браслетник предлагает перевод. У вас говорящая фамилия. Умрете последней?..

Алентипална подавляет вздох.

- Сколько вам заплатили?

- Будь речь о деньгах, я не согласился бы ни за какие.

- Тогда – зачем вы это делаете, местер Эмиз?

- Честно? Я просто хочу увидеть, как вы умрете.

Он произносит это, счастливо улыбаясь. Как подобает человеку, который вот-вот увидит исполнение своей мечты.

Бабушка застывает. Мечутся мысли – за что, зачем, почему?.. У нее есть враги, потому что она входит в Высокую тройку Седьмой Терры: враги Урала, которые могут желать смерти триумвира. Но как, чем, когда она сумела заслужить личную ненависть?!

- Местра Надеждина, - Эмиз говорит со вкусом, смакуя звучание русской фамилии. – Алентипална. Сверхполноценница. Корректор. Я даже готов получить вашу лебединую песню, знаете? Смерть Юриста Сандерса была поучительна, но вряд ли со мной случится что-то страшнее. Вам не интересно, о чем я? Хорошо. Вы очень любите своих сверхполноценных детей, местра Надеждина, и должны помнить, как погибла девочка с милым кодом «Гюрза».

- Айгерим Иксанова. На Земле. При неудачной посадке лайнера «Яджнасена».

- Заказ Центра. Исполнением руководил Юрист. Изрядный ублюдок был, и вполне заслужил то, что получил от вашей змейки Айгерим. Знаете, что именно? Он отправился на Третью Терру и там связался с каким-то типом из браконьеров, имевшим непролеченный СПИД. Пустяк, конечно, но тот тип слишком долго возился с квазицитами, и вирус мутировал. Уникальный штамм. Полностью резистентный. Сандерс подыхал десять лет. Его вряд ли утешило то, что тогдашнего главу Центра, который заплатил ему за Гюрзу, скоро разбил паралич.

Алентипалне трудно следить за словами Эмиза. Она размышляет, когда будет штурм. Должно быть, спецназ уже здесь. Или нет? Кажется, что прошли часы, но если судить здраво – минуты…

Здесь десятки вооруженных людей и десятки мобильных мин.

- О чем вы думаете? – Лицо Эмиза на щите приближается. Тон его доверителен. – О ваших воспитанниках? Не беспокойтесь. Как только они появятся, я разрешу вам переговорить с ними. Вы сообщите, что в тело каждого из моих людей вживлен чип, отслеживающий состояние здоровья. Если оно у кого-то внезапно резко ухудшится, кто-нибудь обязательно постреляет, и не в воздух. Попытки вывести из строя мины-пауки вызовут либо их детонацию, либо, опять-таки, прицельную стрельбу.

- Почему вы это делаете? – безнадежно спрашивает Алентипална.

- С вашего разрешения, я продолжу мысль. Простите, но я так давно ждал возможности обратиться непосредственно к вам! Итак, я согласен даже на судьбу Сандерса. Но у меня есть основания подозревать, что я ее избегну. – Эмиз набирает в грудь воздуха, он выглядит все более нервозно. – Я не убью вас. Я хорошо информирован. Я знаю, чем Черная Птица отличается от Белой, и знаю, что будет с тем, кто убьет Черную Птицу. Но я знаю, что вы за человек... Волшебная Бабушка. Вы умрете сами, и мысли ваши в эту минуту будут только о том, как спасти детей. Не о том, какого наказания я заслуживаю.

- Вы не убережетесь.

- Мне все равно.

- Почему?

Эмиз сияет. Он ждал этого вопроса. Алентипална думает, что сейчас будет новый долгий монолог, во время которого она сможет отвлечься.

Она с трудом различает даже лицо человека на щите, не говоря уже об окружающем. Смотрят ли на нее, перешептываются ли… живы ли те, кто рядом с ней… нет, живы, иначе не было бы так тяжело. Как будто многотонная плита опускается на темя. Легкие отказываются принимать кислород. Тело деревенеет. Нестерпимо болят глаза: должно быть, сосуды лопаются. Не перепугать бы малышей красными глазищами…

Волшебная Бабушка поет жизнь.

Непрерывно.

С той минуты, как вошла сюда.

Без регулярного приема медикаментов больные синдромом Мура существовать не способны. Время приема давно позади. У кого-то раньше, у кого-то позже, но у всех детей в зале должен начаться приступ.

До сих пор не случилось ни одного.

 

 

Эмиз говорит. Быстро, очень быстро, он явно хочет успеть выговориться, пока она может его слышать. И местра Надеждина слушает. В чем-то он помогает ей сейчас, этот безумный и несчастный человек: силой оттягивает на себя внимание. Она понимает, что происходит с ним. Эмиз слишком долго ждал, все это время внутри него копилось напряжение, словно закручивающаяся пружина, которая теперь раскручивается все стремительней. Его психика подобна отпущенной тетиве лука. Это окончится для него плохо в любом случае. Но высока вероятность, что он все же успеет совершить задуманное…

Он хорошо подготовился.

Ее силы тают. Но Алентипална одна из золотой четверки, и если сейчас на секунду, на одну-единственную секунду забыть о детях, отпустить в небо яростную Черную Птицу, которой несравнимо легче петь смерть, чем жизнь… на одну секунду – и учащенный без того пульс террориста станет еще чаще, и еще, и еще, и сердце его разорвется.

На одну секунду забыть о детях.

И все.

Все окажется бессмысленно.

Поэтому Эмиз говорит, и Алентипална слушает его. Ожидание в полной тишине, под сотнями молитвенных взоров не было бы тяжелей, чем внимание безумцу, но не представить, чем тогда она заняла бы рациональную часть сознания. Невозможно петь, если думаешь только о том, что надо петь.

- Я сделал все, что мог, - говорит он. – Я много чего мог, местра корректор! Я и не думал, что заработаю столько, сколько заплатил. Новые методики лечения появляются и появляются, вы в курсе, я уверен, и каждая дороже предыдущей. Синдром Мура! Меня трясет от этого слова. И от вида трясет. Меня тошнит от мыслей о статистических вероятностях и о вас. Вы одна сплошная статистическая вероятность.

Алентипална осторожно потирает опущенные веки. Ее движение странным образом ввергает Эмиза в истерию.

- Я не житель колонии, черт бы их все побрал! У меня индикарта Древней Земли! Моя жена провела вне Земли три недели, этого оказалось достаточно, чтобы попасть в статистику. Заболеваний. Синдромом. Мура. Это должен был быть не я! не мой сын! Какая-то тварь спела песенку, поменяла судьбу на судьбу, тварь с Седьмой Терры, слышите меня, местра триумвир?! Чей-то ублюдок на Урале родился здоровым, потому что мой сын умер в муках!

«Это глупо», - думает Алентипална, но возражать сейчас – еще глупее.

- Я только потом это понял, - шипит Эмиз. – А тогда я только знал, что вы умеете лечить. Так, что и следов почти не остается. Я заплатил, заплатил, чтобы моего мальчика перевели в больницу, куда должны были приехать по обмену опытом ваши врачи. Я только потом понял, что это были за врачи. Вы слышите меня?! Они приехали. Прошли, раздали игрушки. И уехали. И у восьми из тридцати началась положительная динамика. Она началась – и их родителям прислали приглашения на жительство. Я только потом понял, что все это значило.

Он улыбается. Биопластиковая маска на лице делает гримасу еще страшнее, чем есть.

- Мой сын не был сверхполноценником, - Эмиз смеется. – Его не стали спасать.

«Вы не правы, - мысленно отвечает Алентипална. – Вы все это выдумали». Она ничего не собирается говорить, но не ответить невозможно. Больно слышать ужасное, несправедливое обвинение.

Элия бы сказал: «будь это возможно, существуй какая-то связь между синдромами внешних территорий и сверхполноценностью, так и следовало бы поступать». Тогда медикам Эрэс действительно приходилось бы делать выбор в пользу будущих коллег. Спасти всех невозможно, и как выбирать иначе? По алфавиту?

Связи нет.

Это радует.

- Скажите, - мягко, задумчиво спрашивает Эмиз, - скажите, Алентипална… я знаю, что ваши собственные дети не унаследовали ваших способностей. Если бы один из них оказался болен, вы не помогли бы ему? в обход правил?

Против воли, на миг в чертах Бабушки мелькает сочувствие. Но ее лицо быстро ожесточается снова.

- Подумайте о другом, местер Эмиз. Из-за таких, как вы, наши лучшие специалисты вынуждены работать в государственной безопасности вместо того, чтобы лечить детей.

Он ухмыляется.

- Не взывайте к моей совести. Мир нечестен, почему я должен быть честнее мира? Вы же понимаете, что все решено. Мой сын умер. А теперь ни гроша не стоит жизнь каждого долбаного сверхчеловека в этом здании. И мне приятно это осознавать.

- Хотите честности? – голос Алентипалны дрожит. – Если бы это был Райский Сад, вы бы уже… стали полностью безопасны. Это больница! И здесь нет сверхполноценников, кроме меня. Если вам нужна моя жизнь – убейте. За что умрут безвинные дети?

- А это уже неважно, - лениво отвечает Эмиз, отводя глаза. – И неинтересно. Благодарю, что выслушали, мне это было необходимо. Как-никак, есть вероятность, что я выслушаю вашу лебединую песнь. Так что имеет место некий паритет… Прощайте. Знаете, осуществив давнюю мечту, чувствуешь некое опустошение… впрочем, прощайте. Вы мне больше не нужны.

Экран гаснет.

Алентипална не сразу осознает это.

Она долго сидит, оцепенев, не в силах думать даже о штурме, который может начаться, должен начаться, о том, что ее обязательно вызволят, очень скоро… Мыслей нет.

- Бабушка, - шепчет кто-то прямо ей в ухо, и она вздрагивает от щекотки. – Возьмите, а? – чья-то лапка вкладывает ей в руку носовой платок. – У вас кровка тече-ет…

- Спасибо, милый…

- Вы не умирайте, пожалуйста, - просит владелец платка. – Вы же Волшебная Бабушка, правда? Вам нельзя.

 

 

Солнце осторожно отмахивается от седой медички, которая пытается смазать чем-то ссадину на его скуле. Под глазом у Полетаева наливается фонарь. Сухонькая рука доктора упорно тянется вверх: она едва достает. Доносится: «да на мне как на собаке…»

Кайман стоит неподалеку изваянием.

Кхин разобрался с коллегой-энергетиком по-свойски. Ксенолог-психиатр Ценкович ограничился парой фраз, сработавших значительно суровей удара правой. Полетаеву еще предстоит осознать, что значит «отстранены от работы на неопределенный срок», он сейчас думает о другом. В отличие от Этцера.

Обиженная Флейта не смотрит на них. Она обижается четыре раза в неделю по графику, и это-то не страшно… Мучает больше абсурдность наказания, чем его тяжесть. Отстранены? Сейчас? Именно сейчас, когда, по логике вещей, необходимы?

Синий Птиц, прямой, строгий, заледенелый под пламенным летним небом, ждет у края аллеи.

Над парком кружат армейские «крысы».

Час назад казалось, что с террористами налаживается контакт. Браслетник главного врача включили, вышли на общую связь лечебницы, потребовали официальное лицо для переговоров. Это прозвучало странно, учитывая, кто находился в числе заложников, но сам собой последовал вывод, что беседовать хотят с представителем правительства Земли-2. Миссию взял на себя местер Лауреску; попросил обозначить требования, уверяя – сделают все возможное. Нельзя ли – нет, не выпустить заложников, только разрешить оказать им медицинскую помощь?

«Помощь им оказывается», - ответили из захваченного здания.

Кхин вбил кулак в ладонь.

- Мразь.

- Это была мышеловка, - сказал Ценкович. – И она сработала.

- Что ж ты раньше не сообразил? – процедил Батя.

- Глуп.

Губернатор пытался добиться требований. Пусть даже не политических; уже ясно стало, что кроме небрежных отсылок к «Независимости» ничего не услышать. Деньги? Свободный коридор до космопорта? Лайнер с экипажем, чтобы покинуть планету? Назначьте любую цену – нет, не за освобождение, только за возможность переговорить с местрой Надеждиной, удостовериться, что она жива.

«Она жива, - сказали, наконец. – Пришлите машину. Заберите тела».

Транспорт немедленно отправили – на расстояние в сотню метров, от конца к концу широкой аллеи…

И тогда из здания открыли огонь.

 

 

Сейчас в зоне прямой видимости – только сенсорные камеры. Пышные, безмятежные кроны, едва шелестящие под солоноватым дуновением с моря, отгораживают столовую «Берега». Небольшая площадь заполнена машинами – одинаковые, бело-голубые полицейские аэро вперемежку с мрачными правительственными лимузинами. Нет только скорой помощи: более квалифицированных врачей, чем здесь, в лечебнице, на планете не найти.

- Затишье, - говорит терранский офицер, поднимая взгляд от экранов. – Местер Лауреску, полковник Джай?

- Штурм приведет к огромным жертвам, - отвечает Джай для семитерран. Двери «крыс» подняты, кондиционеры работают на полную мощность, создавая прохладу в промежутке между машинами. – Вполне вероятно, что это смертники. Сейчас, там, они неуязвимы. Но любая попытка уйти безнадежна. Они сами в ловушке и не могут этого не понимать.

Высшие лица Урала слушают внимательно и спокойно, и отчего-то полковнику делается не по себе.

- При промедлении количество жертв окажется таким же! – в воздух бросает Лауреску, просто потому, что это нужно сказать. Информационная поддержка операции необходима; журналистов поблизости не видно, но это не значит, что нет сенсорных камер.

- Полковник, - после довольно долгой паузы спрашивает человек, официально занимающий пост министра здравоохранения Седьмой Терры; что до реального положения вещей, то его пост принадлежит к числу уникальных, которые создаются для единственного человека и исчезают вместе с ним. – Полковник, вы в курсе, кто там сейчас?

- Пациенты лечебницы, - несколько недоуменно отвечает Джай. – И…

- Я о составе террористической группы.

- Это земляне. Частью из мафии. Частью… из спецслужб.

- Последнее меня особенно интересует.

Смуглая до черноты кожа Джая чуть сереет; но в действительности он готов к этому вопросу.

- Это те же люди, которые организовали убийство мастеров нуктового питомника некоторое время назад.

- Вы знали об их присутствии на планете с самого начала.

Губернатор выглядит растерянным. Он не может решить, какую маску надевать: то ли демонстрировать союзникам преданность, ополчаясь на собственного СБ-шника, то ли демонстрировать честность, признавая все до конца. Наконец, выбирает второе. Чтобы лгать Ценковичу, надо быть хуже чем дураком.

- Знал, - четко, по-военному отвечает Джай. – В мои обязанности входило также способствовать им. Я подчинен земному Управлению.

- Понимаю. В данный момент также?

- Разрешите вопрос.

- Разрешаю.

- Что последует за моим ответом?

Ценкович на пару секунд разрешает полковнику отдохнуть от взгляда профессионального ксенолога, работающего «по людям».

- Сейчас не лучший момент, полковник, - говорит он. – Я понимаю. Но именно сейчас вам и местеру Лауреску придется решить, кто вам союзник, а кто нет. Примерно опишу алгоритмы действий. Никаких внешних эффектов, никаких официальных заявлений в любом случае. Древняя Земля желает, чтобы вы тянули время до тех пор, пока не погибнут все заложники в здании. После этого его можно будет уничтожить вместе с террористами. Урал… Урал, пожалуй что, хотел бы принять на себя руководство операцией.

Губернатор пожевывает губы, разглядывая носки ботинок, и Джай понимает, что Лауреску ждет его реплики.

Нараян Джайалалитха смотрит в лицо уральскому триумвиру и твердо произносит:

- Местер Ценкович, я жду ваших указаний.

 

 

Огромный гостиничный номер пуст. Тускло, гнилушечно светится не выключенный с ночи витраж. Страшно заглядывать в зеркала: кажется, отразить они могут все, что угодно. Растения на застекленном балконе кажутся искусственными. Здесь, в гостиной, еще терпимо, но подниматься на второй уровень, в спальни, страшно до невозможности.

Дельта лежит на ковре в позе сфинкса, откинув гордую голову, установив острия нижнечелюстных лезвий на суставах передних лап. Посреди интерьера в стиле середины двадцатого века нукта кажется воплощенным ночным кошмаром.

Лилен поднимается.

Подходит к окну.

«Я не нужна, - думает она, - совсем не нужна».

Дракон за ее спиной молчит. Он недоволен, очень недоволен тем, как идут дела. Мягкокожие думающие существа наконец-то отправились драться с теми, кого супруга давным-давно поручила пожрать своему дельта-мужу. С плохими мягкокожими существами, которые давным-давно мучили не только Итию, но и другую женщину, Шайю. Которые убили хороших мягкокожих, умевших разговаривать.

Месть.

Месть, принадлежащая не столько Дельте, сколько Лили Марлен; но зачем-то же Ития доверила ему маленькую женщину?

Почему они здесь? Одни? Почему Лилен терпит страх и ничего не делает?

«Дельта, - мыслью окликает Лилен, - что ты чувствуешь?»

Хочу убийств.

«Нет. Помнишь, как умер Малыш? Помнишь, как ничего не было?»

Да. Это неприятно. Больнее, чем проломить броню.

«Я тоже могу умереть от этого, как мама и папа».

Нет.

«Почему?»

Все есть. Все хорошо. Много гнева, желания драки и крови, много тревоги, страха и голода. Весело.

Этим нукта доволен, ему нравится, он рад, что супруга удостоила его чести отправиться с Лилен. Иначе, в мире и покое питомника, он, пожалуй, до самой смерти не узнал бы, каково оно, то, что мягкокожие называют войной. Вся добыча для еды слишком слаба, охота не дает хорошего веселья. Воспоминания Малыша, бывшего боевого дракона, спутника Янины Лорцинг – вот на что это похоже. Дельта желал бы участвовать.

Очень желал бы.

Идем драться, Лилен?

«Нельзя».

Почему?

Лилен ломает руки, горько жмурит глаза. Ей нестерпимо хочется быть сейчас рядом с Севером. Эмиссаров Эрэс сорвали с места всех разом, случилось ужасное – террористы захватили детскую лечебницу, и там оказалась местра Надеждина, всеми любимая Бабушка, третий уральский триумвир и главный корректор. «Мама когда-то дралась тут с этими сепаратистами, - вспоминает Лилен. – С Аджи. Тогда еще не было Малыша…»

…а Янина была самую малость старше, чем сейчас Лилен.

Думать об этом стыдно.

Нестерпимо хочется быть рядом с Севером. Она экстрим-оператор, от нее была бы польза! В конце концов, она может попросить Дельту. Дракон рад помочь. Убить.

«Лена, - сказал Шеверинский, - там засели те же люди, которые убили твоих родителей. И их оружие остается при них. Ты не их наших. Ты не обязана туда идти. Я хочу, чтобы ты осталась здесь и ждала меня. Пожалуйста».

И она открыла рот – возражать; и он закрыл его, уперев руки в стену по обе стороны от ее головы. Невозможно было вырваться, и на пол сползти, потому что подгибались колени, он тоже не давал. Север…

Лилен впивается ногтями в плечи.

Невозможно объяснить Дельте, почему нельзя, если очень хочется. Пожалуй, поняла бы драконья женщина – но только не прямодушный хищный мужчина.

«Почему я не родилась на Урале? – тоскует она. – Ведь приглашали же маму там остаться. Меня бы приняли в Райский Сад…»

Синий Птиц там. Рядом с Володей.

И поэтому Север обязательно вернется, ничего плохого с ним не случится. Димочка не позволит. Не очень приятно сознавать, какой жуткой властью обладает склочный истерик Васильев, полумальчик-полудевочка; но если от него зависит безопасность Володи, пусть держится с ним и поет поверней. А потом Шеверинский вернется, и она уже всегда будет рядом с ним. Столько, сколько пожелает. Хоть всю жизнь. И никого – ближе.

«Это война людей, Дельта, - наконец, мысленно произносит Лилен. – Одних маленьких мягкокожих с другими. Тебе там нет места».

Она стоит на балконе, касаясь пальцами зеркального стекла – прекрасная принцесса, ждущая с войны своего рыцаря, и за спиной ее недовольный дракон подымается на задние лапы, оглядывая сияющий горизонт.

 

 

- Это хорошо, - говорит Элия, и добавляет, точно не веря, - я рад.

Губернатор Лауреску пожимает протянутую руку.

- Есть много причин.

- Мы с вами обсуждали их неделю. Иван Михайлович!..

Второе рукопожатие размыкается; хозяева двух планет, двух человеческих колоний, Седьмой Терры и Второй Земли, оборачиваются к ксенологу, работающему «по людям».

- Дайте отмашку, - просит Ценкович.

Кхину не приходится долго озираться. Корректоры появляются тогда, когда больше всего нужны. Если, конечно, хотят этого.

Слишком юные, вызывающе одетые, не внушающие доверия – впрочем, не внушающие и опасений – особисты Райского Сада.

- Ознакомились? – спрашивает Батя.

Птиц кивает.

- Этот вон, - указывает подбородком на офицера перед щитами, ухмыляется, - чуть пинками не погнал. Благо, хоть Север на человека похож, разъяснил ситуацию…

Ценкович посмеивается, щуря черные ассирийские глаза. Райские дети все сплетники, Васильев главный, а цепочка коротка – Мультяшка, Ландыш, Синий Птиц. Пусть Лауреску хранит иллюзию, что он принимал решение и вершил судьбы Ареала. Пусть Нараян Джай думает, что его воспоминания о любимой бабушке повлияли на ход истории. Результаты официального визита триумвиров Урала на Землю-2 пела местра Надеждина, ведущий специалист Райского Сада.

Непревзойденный мастер.

- Ну? – торопит Кхин. Он не умеет читать по глазам, тем более по наглым и цветокорректированным; Элии объяснения уже не требуются.

- А мы всё, - просто говорит Васильев.

И стоит, опираясь на глянцевый черный бок правительственной машины, сияя белой рубашкой и белозубой рекламной улыбкой, набросив на плечо снятый по жаре пиджак, синеглазый и белокурый, постчеловек.

 

 

- Стреляют!

До сих пор губернатор Терры тщательно скрывал недоумение. Семитерранин что-то говорил насчет времени: стоит промедлить, и штурм уже не понадобится, именно этого добивается Земля. Что он делал, как не тянул время?!

И вот, пожалуйста – начали стрелять.

У Лауреску нет сомнений: по неизвестной причине террористы решили ускорить процесс. Многим из заложников-больных оставалось несколько часов жизни, но куда-то заторопились подчиненные Эмиза Флореса, и от здания столовой доносятся короткие очереди.

Джай срывается с места, бежит к пункту связи.

- Всё, - вслед за крашеным мальчишкой-семитерранином, непонятно зачем нужным здесь, повторяет Ценкович, но в голосе его нет обреченности, отчаяния, гнева, которых можно было бы ожидать – ведь операция провалилась, третий триумвир Урала мертва!..

Ценкович доволен.

- Полковник! – окликает Кхин. – Готовьтесь начать штурм. В пределах десяти минут.

- Что?.. – невольно произносит губернатор.

«Это не люди, - приходит на ум. – Это дьявол знает кто». В фантасмагорическом пространстве, куда нежданно угодил старый, опытный администратор Лауреску, возможно все; уж не переговариваются ли уральцы мыслями? Что-то определенно ускользнуло от него, какое-то звено логической цепочки, какая-то реплика, долженствующая все объяснить.

- Привыкайте, любезнейший местер Лауреску, - иронизирует ксенолог. – Вы теперь с нами, а у нас случается всякое.

- Объяснитесь, наконец, уважаемый местер Ценкович!

- Состав группы, - уходя к Джаю, бросает премьер-министр Седьмой Терры, и Лауреску чувствует себя так, будто ушибся о дверь. Ему должно хватить этих двух слов, чтобы понять происходящее – так думает семитерранин; но их не хватает.

- Группа неоднородна, - объясняет Ценкович, явно сжалившись. – Смертники Центра. Их использование стало роковой ошибкой. Видите ли, даже если человеку выдают специальный сертификат, инстинкт самосохранения у него все же не атрофируется. То же относится и к крупным суммам денег. Главарь террористов знал, что из «Берега» ему не выйти, но далеко не все его подчиненные были действительно готовы умереть.

Машины, патрулировавшие воздушное пространство над лечебницей, тенями устремляются вниз. Внезапный порыв ветра пригибает ветви деревьев, относит в сторону голоса. Недолгий шум заглушает слова Кхина, который отдает какие-то распоряжения.

- Они вышли на связь.

Лауреску вздрагивает; он не заметил, как один из офицеров оказался у него за спиной.

- Местер губернатор?..

Да, разумеется: о том, что руководят операцией теперь семитерране, еще никого не оповестили.

- Я слушаю.

- Террористы вышли на связь, но это не Флорес. Флорес убит. Убито пятнадцать человек из сорока. Часть отряда выступила против командира. Они приняли решение сдаться. Управление мобильными минами было их задачей, они уже передали нам коды. Примерно через две минуты мины перейдут в наши руки. Местер Кхин счел, что ждать не стоит и приказал начать освобождение заложников.

- Да, - кратко и сурово кивает губернатор. – Да. Отправляйтесь на пост. А… там ваш сменщик? Тогда идите к столовой, помогите эвакуаторам.

Он смотрит в спину уходящему офицеру, часто моргая. Семитерранин рядом улыбается.

- Откуда вы знали? – Лауреску подается вперед. – У вас есть среди них свой человек? Но…

- Считайте, что есть. – Ценкович встает, закрывает дверь «крысы»; он явно не намерен продолжать разговор. – И не волнуйтесь, любезный местер. Пока вы с нами, у вас все будет хорошо…

 

 

Ареал человечества огромен.

С каждым десятилетием улучшается связь, надежней становится космическое сообщение; но все же мглистого, рыхлого, сонного зверя, коллективное сознание расы Homo sapiens, раскинувшееся по невообразимым пространствам, нелегко встряхнуть, вынудить к действиям.

Жизнь идет своим чередом.

Продолжается очередная сессия Генеральной Ассамблеи Объединенного Совета. Оттуда, из Нью-Йорка, из огромного дворца, чей холл украшает знаменитое полотно «Человек-победитель», текущие дела колоний не выглядят слишком важными и значительными. Да, древний, как сам принцип колониализма, спор о независимости. Да, переговоры, альянсы, интриги. Так было полтысячелетия назад, когда никто и не помышлял о космической экспансии, так останется в непредреченном будущем.

Безусловно, последний анкайский саммит на многое открыл глаза политикам Древней Земли. Невозможно пытаться дольше хранить статус кво, закрывая глаза на то, что с поры окончания Великой войны переменилось очень и очень многое.

Прежде всего перемены грядут в экономике Ареала.

Представители Промышленного союза предложили новый законопроект, закрепляющий равные права для всех членов Совета. Население колоний неуклонно растет, многие из них по численности уже превосходят древние и почтенные земные страны. Что до гражданского сознания, то в этом колонисты всегда давали землянам двести очков вперед. Разум, логика, гуманистические принципы, на которых зиждется современное общество – все требует пересмотра позиции Объединенного Совета в отношении внешних территорий Ареала.

Проект обсудили.

Внесли поправки.

И приняли.

 

 

Они стоят рядом, похожие на мать и дочь, кажущиеся хрупкими из-за отсутствия жира и крупных мышц. Неподвижные. Глянцевые шкуры слабо поблескивают в белом утреннем свете. Едва заметно вздрагивают хвостовые шипы – в едином ритме.

- У-у! – тихо, уважительно говорит дочь мастера, и на макушку ей, словно жуткий шлем, опускается морда Колючки. Нижнечелюстные лезвия нукты касаются пухлых щечек. Он замирает: миллиметром ниже, и Улянка обрежется.

Колючка думает, что мама думает.

Улянка думает, что мама с папой тоже думают.

Мысли у всех у них сходятся.

…Море серое, застывшее и плоское, точно накрытое стеклом. Если напрячь слух, различишь в шепоте ветра, как переплескивает вода у ног Великих Матерей. Нитокрис и Ития стоят на мелководье и смотрят вдаль, через океан. Глазами тут ничего не увидеть, но у нуктих хватает особых, других чувств.

Уляна с Колючкой притихли на опушке, под пышной веткой. Прямо на глазах закрываются ночные и распускаются дневные цветы, но Улянка тысячу раз это видела и не смотрит. Она мерзнет, но даже холод ей нипочем.

Что-то удивительное творится.

- Вот ты где, - над ухом говорит папа.

Он шел тихо-тихо, чтоб никто его не заметил, но Колючка учуял его от самого дома, и поэтому Улянка только капризно пожимает плечом.

- Пап, - говорит она. – А чего теть-Нитокли… Нитокр-рис улыбается?

Игорь невольно поднимает глаза. Старейшая самка питомника замерла, вся обратившись в проницающий взор; больше всего она похожа на скелет динозавра в музее. Нитокрис довольна; пожалуй, весела, в ней закипает азартный жар, который означает, что у Колючки появятся младшие братья. Ития реагирует ровнее. У нее меньше опыта, и она слегка тревожится.

«Коллективное сознание нуктового прайда, которое концентрирует в себе самка-матриарх, напоминает по структуре коллективное сознание человечества. В преддверии войны рождается больше мальчиков и производится больше оружия – известно всем. У нукт это один и тот же процесс», - укутывая стучащую зубами дочь собственной курткой, Игорь вспоминает, как давным-давно Анжела рассказывала об этом Янине Лорцинг.

…улыбается?!

- Почему – улыбается? – ошарашенно говорит Игорь.

- Ну папа, - рассудительно отвечает Уляна. – Я же у тебя и спрашиваю, чего она улыбается.

- Где же улыбается? Морды ведь не видно. Да драконы и не умеют, им нечем.

- Глупый ты, папа, - разочаровывается Уляна. Подхалим Колючка ехидно свистит из кустов. – Они улыбаются тут! – и девочка широко раскидывает руки, описывая в воздухе круг.

«Мыслеполе», - понимает мастер.

- Тетя Нитокрис радуется, - говорит он. – Потому что скоро будет много новых маленьких дракончиков…

- Ух ты!

- Ага, - улыбается отец и поднимает Уляну на руки. – Пойдем-ка к маме, мартышка. Завтрак готов.

- Ага… - повторяет та.

Угревшись, девчушка скоро засыпает у него на руках. Игорь идет по тропе; с грузом это выходит не так ловко, как налегке, и мастер чувствует, что одежда намокает от росы.

Хорошо, что Великие Матери не пожелали говорить с ним… Они захвачены тем, что происходит на другом материке. Жадно ловят слабое эхо паники, гнева, злобы, голода, ярости – всего, что сладко боевому дракону. Они довольны.

Игорь перехватывает удобней посапывающую дочь, и думает, что ему, наверное, повезло. Он прожил большую часть жизни в ту недолгую эпоху, когда люди не воевали друг с другом. Его детям не выпало такой удачи. Осознавать это горько. Еще Игорь думает, что он главный мастер в питомнике биологического оружия, а чувствует себя каким-то смотрителем заповедника. Сугубо мирным человеком. Вчерашняя беседа с адмиралом Сенгом заставила его пить успокоительное. Он бы, наверное, еще с неделю не мог завязать беседу с нуктихами, рассказать, почему нужны новые дети…

Этого не понадобится.

Нитокрис почуяла кровь.

Там, в Городе, она уже пролилась. Теракт. Беспрецендентный по жестокости, и бессмысленный… на первый взгляд.

В столовой «Ласкового берега» находился в тот день Томми, племянник Анжелы; но с ним, по счастью, ничего не случилось. Просроченный на многие часы прием лекарств не повлек обострения. Верующая Эстер плачет и молится.

Не за сына.

Улянка тихо вздыхает, тыкаясь носом в папину шею. Нос мокрый. Все-таки словила насморк… Коттедж уже показался в облаках зелени. До него несколько сотен шагов. Чуть позади трусит неотвязный Колючка. Лет пятнадцать назад Дитрих и Янина вот так же прочесывали джунгли в поисках бешеного электровеника Лилен... Игорь думает, что ветераны Первой космической большей частью дожили до старости; ветеранам Второй это не удалось.

По-прежнему неизвестны имена убийц. Даже исполнителей. Людей со специальными сертификатами, смертников Центра, одним из которых когда-то была сама Янина. В лечебнице они сдались на милость семитерран. Это не афишируется. Можно позвонить Чиграковой, той наверняка известны имена, но к чему теперь это? «Хотите знать, кто заказчик? – спросила Таис. – Да вы это знаете прекрасно».

Разумеется.

…некоторое время назад кто-то на Земле решил сменить главу Центра; и тот подписал еще один ордер на казнь. Свою собственную в том числе. Потому что последняя песня уральского корректора отправила этого пожилого человека, многодетного отца, в больницу до скончания его дней.

Можно считать это справедливостью.

Улянка спит. Ей снится море и мама. Если сосредоточиться, увидишь ее сон. Уляна Мариненко – амортизатор, «белый», как бывают «белые» корректоры. Редкий тип.

Поняв это, Игорь понял Янину. Обоих Вольфов смела безликая сила, слепая и безразличная, не как людей – как должности. Как возможности управлять биологическим оружием, которые не должны были попасть в чужие руки. Игорь отчаянно надеется, что Чиграковой было не до его дочери, она не распознана, и за Уляной не приедут из Райского Сада. Из питомника ее тоже лучше отослать. Слишком высок уровень телепатии. Станет мастером, не заметив этого… если уже не стала. Как дочь Дитриха.

Впрочем, у Лили Марлен все хорошо. Улетает в Степной вместе с любовью-с-первого-взгляда, коллегой Таисии. Она будет женой и матерью; может, будет сниматься, если не разругается с Майком. Никаких драк, никакой стрельбы и героики тоже никакой. Янина была бы рада.

Нитокрис будет разочарована. Она чувствовала, что Лилен могла бы стать экстрим-оператором. Игорь думает, как объясняться с ней. Почему случилось то и это?

Когда большой думающий зол, и всё – это страшно. Когда маленький мягкокожий думающий зол, и всё – это смешно. Для того, чтобы быть страшными, мягкокожим требуется нечто большее.

Встает солнце, и свет из белого становится золотым. Анжела стоит на крыльце и улыбается. На крыше над ее головой сидит Мыш, по-кошачьи обернув лапы хвостом. От картины веет безмятежным миром и тишиной.

…флоты, приписанные к Древней Земле, готовятся к масштабным учениям. В планах – взаимодействие с гарнизонами всех привилегированных колоний. Всех Терр.

Игорь Мариненко, семитерранин, не хочет думать о том, какого рода будет это взаимодействие.

 

 

- Эмбарго, значит? – хрипит Кхин.

Фарафонов кивает.

В конференц-зале выключен свет. Огромная голограмма распахивает и без того просторное помещение до колоссальных размеров. Она так плотна и реальна, что на простой глаз не заметить разницы между людьми, физически присутствующими здесь, и теми, кто находится за множество световых лет отсюда.

Идет совещание кабинета министров Седьмой Терры.

Немедленно после принятия Объединенным Советом законопроекта, который ровно полчаса казался сенаторам от колоний их величайшей победой, немедленно после введения термина «квазигосударство», который отныне следовало употреблять в отношении Терр – наконец-то в прошлом постыдная дискриминация, унизительные утверждения, что населения колоний не являются народами, и оттого не имеют соответствующих прав – немедленно после этого началось обсуждение карательных санкций против квазигосударств, позволяющих предприятиям массово практиковать недобросовестную конкуренцию.

Список претензий годится в учебное пособие для юристов: соглашения о дележе рынков, дискриминирующие цены и условия поставок, фальсификация тендеров, тайные сговоры при участии в транспланетных торгах.

- Приостановка импорта всех видов товаров, за исключением медицинской техники и фармакологических средств. Посредникам грозят бойкотом.

Ценкович сгребает бороду в горсть.

Кхин сидит молча, высокий, грузный и неподвижный.

Древняя Земля отказывается покупать галактические лайнеры и аэромобили, браслетные компьютеры и сверхмощные сервера, гравигенераторы и установки космической связи, спутники для систем позиционирования и вещания, визуализаторы, сенсорные камеры и экранопланы, оружие – все, с чем не могла конкурировать ее собственная продукция.

Всему дешевому и качественному «made on Ural» отныне доступ закрыт.

Впрочем, и дорогому тоже.

…Древняя Земля.

Прародина.

Колыбель человечества.

Огромнейший в Ареале рынок сбыта.

 

 

- На медицину они согласны, - про себя повторяет Ценкович.

Вполне логично: некоторые разработки не имеют аналогов, как и пресловутый биопластик. Только безумец откажется от них.

Но квазициты не растут на Урале. Не растут точно так же, как на Земле. И на продукцию Третьей Терры не наложен запрет, как и на продукцию всех фирм, занимающихся производством биопластика нелегально.

«Они же знают, что все семь подрядчиков на Третьей – наши подставные, - думает Элия, терзая подлокотники кресла. Взгляды из голограммы то и дело соскальзывают с непроницаемого лица Кхина на подвижные и неверные, как тень, черты Ценковича. – Чего они добиваются?»

- Квази, не квази… - вполголоса бурчит Батя, - государство суверенно над своими природными ресурсами. И экономической деятельностью. Губернатор… или кто он теперь, «ио» президента? Короче, местер Хао имеет полное право национализировать нашу лавочку. Чему Земля будет очень счастлива.

- Пусть национализирует, - неожиданно говорит Ценкович. – Местер Хао наш давний друг и партнер. Как и адмирал Дьюи. Местра Ратна?

Она сидит на противоположном конце стола – там, на Урале. Черная как ворона, кажущаяся необычайно маленькой. Суровый рот сомкнут, точеное лицо неподвижно. Данг-Сети Ратна, ведущий специалист, спешно вызванная в столицу из Райского Сада, тотчас же, как только в правительстве поняли, что положение осложняется с каждым часом, а местра Надеждина в ближайшее время не сможет включиться в работу.

Должно быть, Данг счастлива.

Она ждала этого тридцать лет.

- На Третьей Терре только одна оперативная группа, - чеканит Ратна, подымая узкий золотой лик. – Я не могу всецело положиться на Лазурь. Однако местер Хао, как и местер Дьюи, за прошедшие годы получил представление о наших возможностях. Полагаю, его личного здравомыслия достаточно, чтобы принять правильное решение.

Ценкович кивает одними веками.

- Там флот Люнеманна, - напоминает он.

- Ну не совсем же он идиот, - басит Кхин. – Когда подойдут земные корабли, его там уже не будет.

- Увидим, - не соглашается Элия.

- Угу…

Пусть Третья Терра, получившая статус квазигосударства, национализирует добычу квазицитов. Перемены коснутся документации, отчетности, но по сути не изменится ничего. Планета уже давно стала колонией не Земли, но Урала, и Лю Хао – доверенное лицо триумвирата, и командующий гарнизонным флотом готов выйти из подчинения министру колоний.

Тускло поблескивают звезды на плечах: адмирал Сенг наклоняется, протягивает руку над столом, прося слова.

- Я слушаю.

- Местер Кхин, - глухо говорит щуплый седой азиат; жилы выступают над воротником, - я рискнул действовать без вашей санкции. Полагаю, времени мало.

Он делает паузу, ожидая ответа премьера, но тот молчит.

- Браконьеры возле Третьей Терры вновь активизировались, - объясняет Сенг. – Это не одинокие корабли, а целые бригады, по-видимому, подчиненные одному командованию. Суда специализированы, многие из них идентифицируются как военные. Я утверждаю, что имеет место подготовка операции по силовому захвату контроля над планетой. Гарнизонный флот необходимо было усилить.

Тишина такая, что, кажется, можно различить эхо уличного гама за звукоизоляцией. Это иллюзия; вероятно, кровь шумит в ушах.

- Вы правы, адмирал. - Кхин с размаху опускает ладони на стол. – Почтенные местеры! Беру на себя смелость заявить, что существующее положение вещей дольше терпеть невозможно.

 

 

Голограмма гаснет, и зала мгновенно схлопывается, становясь просто большой неосвещенной комнатой. Чудится, что стены и потолок не остановились в своем рывке и продолжают наплывать, сужая пространство.

Батя потирает веки. Массирует виски. Амортизатор Высокой Тройки понимает, что у собрата болит голова, он уже поднимается с кресла, когда Кхин останавливает его жестом.

- Никого не вызывай, - просит он, и Элия покорно садится. – И свет не включай. Ах ты ж черт…

- Что?

- Что слышно от Тройняшки?

- Ничего нового. Клёст просит тишины. Хотя бы на год.

- А смысл?

- Я ему и отвечаю: «а смысл?» – Ценкович шумно выдыхает. – Надо их уводить оттуда. Толку уже так и так не будет, а специалистов потеряем…

Раскрытых агентов не убивают. Но на корректоров это правило не распространяется.

Евгений Эрлинг, Ручей, погиб в аэрокатастрофе.

Сумасшедший наркоман впечатал его «крысу» в автономный архитектурный элемент, стальной вензель, паривший над шпилем какого-то офиса; несчастная случайность такого рода, что остается лишь ждать, когда последняя песня накроет заказчика. Подобным образом могла бы проявиться аутоагрессия; но амортизатор Эрлинга Ньян Вин уступал только Елене Цыпко, превосходя даже Каймана.

Ценкович думает, что даже здесь можно найти положительную сторону. Он и раньше подозревал, что Ксению раскрыли вместе с ее командой. Но если для устранения корректоров по-прежнему используют силовые методы, крушения, взрывы и случайные пули, – значит, соответствующий диапазон Р-излучения еще не освоен, значит, ученые Райского Сада все еще на шаг впереди…

Скрывать такую технологию земляне бы не стали. Слишком велика угроза; стоя перед облаком отравы, не будешь держать в тайне противогаз.

Гиперпространственные сканеры вот-вот поступят на вооружение: заканчиваются испытания. Второй питомник биологического оружия скоро появится на Терре-без-номера, будущей Новой Земле…

- Сколько у нас оперативных групп на Земле, Элька? – подает голос Кхин.

- Семнадцать, Ваня. Аки мгновений весны.

- А что будет, если мы их расконсервируем? По плану «Z»?

- Зэт и будет. Полный.

- Это хорошо. – Батя встает, начинает расхаживать по зале. – Но они же не остановятся.

- Не остановятся. Это не чье-то личное решение. Историческая, мать ее, необходимость.

Кхин останавливается. Стискивает пальцами край стола. Суставы белеют, биопластиковый костюм триумвира пробуждается, и натуральное дерево трескается в могучей хватке.

- Либо мы, либо они, - продолжает Ценкович. – Иначе никак, и середины тоже нет. Как ни смотри. Тиша бы до конца разыскивала середину, но они сами ее убрали с дороги…

Только что Батя отдавал приказы. Недолгое совещание привело к принятию контрмер, и уже сейчас из Степного летят распоряжения – развернуть идущие на Землю караваны, в том числе с медицинской техникой и фармпрепаратами, больше ни грамма биопластика, ни капли сырья; усилить готовность гарнизонных флотов; координаторам РС рассчитать развитие событий, подготовиться к началу особых воздействий.

- Будет сумбур, - спокойно говорит Борода, - неразбериха, паника, журналисты сойдут с ума, рейтинги обвалятся, биржа вскипит, навыносят вотумов недоверия… опять-таки, аварии, катаклизмы, общественный протест, пятая колонна, что там бишь еще. То, что могло бы случиться и без помощи наших ребят. Просто реализуем закон Мерфи: осуществим все возможные неприятности.

- Но Земля не перестанет хотеть Третью.

- Не перестанет.

Кхин огибает стол шаткой походкой, обрушивается в скрипящее кресло. Смотрит в стену, щурясь так, точно у него болят глаза.

- Первое победоносное сражение Великой войны, - внезапно говорит он, - битва за Третью Терру.

- Ты это к чему?

- Мля, - тоскливо шепчет Иван. – Ведь драка будет.

- Не драка, Ваня, - отзывается Элия. – Война. И она – уже.

- Да.

…идет. Давно. И Древняя Земля успела нанести страшный удар. Мысль об этом мучает Ивана, как пуля в теле.

- Почему ее? – спрашивает Батя кого-то, сидящего в пустоте и сумраке за спиной Ценковича. - Я плохой человек. Я много зла сделал. Почему ее? Почему не меня?!

- Михалыч, - дергает его Борода, - пойдем поедим.

- Сгинь.

- Михалыч, пойдем поедим водки. Мы тут ничего не сделаем. Там Васильев, Тихорецкая и Аветисян, три штуки корректоров, ансамбль песни и пляски. Если есть вероятность, что Тиша выкарабкается, они ее вытащат насильно. А мы старые люди. Нам головой думать надо.

Стенные панели вспыхивают белым светом, и никто больше не сидит в пустоте и сумраке, не смотрит на энергетика Высокой тройки странным усталым взглядом. Элия молчит о том, как почти всемогущий Синий Птиц, уставившись на него васильковыми глазами, с фанатичной верой выдыхал: «Эльнаумыч, сделайте что-нибудь», - и как слышал в ответ: «А что я могу, дети? Я могу только вам пинков раздать. Чтоб завертелось».

А еще он молчит о том, надолго ли двое переживут третью.

 

 

В серебряной колыбели покоится спящая. Лицо ее, тихое и умиротворенное, кажется совсем молодым. Полупрозрачная белизна сгустившимся облаком обнимает тело, словно парящее внутри большой и глубокой ванны, полной медицинского биопластика. Мало кто в Ареале может рассчитывать на такую реанимацию, но сейчас и она не дает никаких гарантий.

Даже надежды дает немного.

Алентипална была еще в сознании, когда в столовую вошли солдаты. Только видеть уже ничего не видела, но успела спросить у Севера, что творится вокруг, сколько жизней она не смогла уберечь.

- Все живы, - не моргнув, соврал Шеверинский, и чуть не взвыл, поняв, что она поверила – она, которую даже хитроумный, как Одиссей, Борода ни разу не сумел обмануть.

- Хорошо как… - едва слышно прошептала Алентипална, а потом улыбнулась краешками глаз и утомленно прикрыла веки.

Теперь Бабушка спит, утопая в слабо пульсирующем белом облаке; кровотечение прекратилось, сканеры не находят повреждений, опасных для жизни. Биоритмы замедлились, температура тела и давление понижены. Предельное нервное истощение и упадок сил, вот и все...

Уже несколько дней ничего не меняется.

Серебряная колыбель, мягкий свет, и тихо-тихо, на пределе слышимости, звучит Моцарт, юный и вечный.

Света дремлет, съежившись на неудобном кресле у двери. Ей снится каменная скамья и чаша, в которую падает тонкая струйка воды, мелодично и сладко журча, как флейты в адажио. Нет смысла сидеть здесь, они уже сделали все, что могли, и большего не сумеют, но все равно приходят и сидят, точно внуки возле бабушкиной постели.

…Алентипална открывает глаза.

Флейта просыпается мгновенно, вихрем кидается к серебряному ложу, разворачивая дрожащими пальцами браслетник.

- Светочка…

- Да, баба Тиша!

- Ты чего здесь сидишь? – спрашивает та обеспокоенно и ласково. – Долго уже сидишь, я почувствовала…

- Жду, - неожиданно для самой себя всхлипывает Света. – Я…

- А сколько времени?

- Четыре. Утра.

- С ума сошла девчонка…

- А вы выздоровели?

- Уж чего не знаю, того не знаю, - Бабушка чуть улыбается. – Иди спать.

- А вы? Давайте я доктора вызову, или, может, Костю лучше позову, чтоб он…

- Нет-нет, - Алентипална почти напугана. – Тормошить начнут, не хочу. Иди спать, Светочка, и я тоже еще немножко посплю. Ладно?

- Ладно, - улыбка сияет сквозь слезы, как солнце в дождь. – Все будет хорошо, да?

- Я уверена. И, Светочка…

- Что?

- Передай ребятам… - шевелятся ее губы, все медленней и трудней, - что я их… всех очень… люблю.

- Ага…

Флейта уходит, намеренная все-таки кого-нибудь разбудить и, по крайней мере, сообщить радостную новость, а Бабушка вновь смыкает веки. Летят минуты; сменяются симфонии, легкие и солнечные, словно бабочки; наконец, приходит сон, сон тихий и сладостный, какой достается святым.

Вязкая плоть биопластика перестает едва заметно пульсировать и начинает отделяться от тела Алентипалны.

В четыре тридцать утра семнадцатого октября 2*** года Валентина Павловна Надеждина, председатель комиссии по делам несовершеннолетних, куратор Райского Сада, третий триумвир Седьмой Терры, скончалась.

 

 

В сокровенном сердце родового жилища – прохлада и полумрак. Пусты стены, некогда украшенные; нагое ложе ожидает в углу. Здесь, в своих покоях, Цмайши хранила вещи, привезенные из дома, с Кадары. Почти все распродано. Что-то раньше, что-то позже ушло в лапы не-людей, торговцев экзотикой… То немногое, что осталось, великая старейшина сама велела унести.

Сколь малого она хочет: всего лишь умереть под родным солнцем.

Судьба не уделит ей такой милости.

Женщины, что в ее власти, осторожничают, боясь ее гнева: говорят мало, умалчивают о многом. Но разума Цмайши пока достаточно, чтобы догадываться и знать. Для того, чтобы душа ее нашла покой, чтобы сердца ее остановились в счастье, нужна сущая малость. Связь с Кадарой восстановлена, сообщение становится регулярным, и вслед за послами к прародине расы отправляются уже гости, дети, старухи, помнящие былое… говорят, там рады были вновь увидеть благородную Суриши, женщину, что от вождя зачала и родила вождя.

Сам вождь благоразумно занимается другими делами.

Так.

Вернуться. Вернуться в давным-давно разоренный дом, на пепелище, которое успело зарасти лесом и вновь стать ожогом на теле земли, вернуться, спустя много десятилетий снова полюбоваться пляской воздуха ввечеру над кряжем Ненэрхар. Увидеть, как меркнет Солнце, и загораются сопутствующие светила, Сетайя и Чрис’тау. Почувствовать кожей ветер, летящий со злых песков Аххарсе. Услышать яростные крики детей, загоняющих добычу. Пройти по развалинам Шайраи-Тхир, великой столицы, найти место, где два века назад увидела свет, выбравшись из материнского чрева. Сидеть под куполом неба, изукрашенным звездами, думать о прошлом, вспоминать совершенное. Приметить на горизонте разгорающийся свет утра, улыбнуться и испустить дух…

Уйти хорошо.

Это так просто сделать.

Нужно всего лишь пойти на поклон к выродку.

Он ничтожен, он мягок сердцем, он до сих пор не решился убить Цмайши, и он не посмеет даже отказать ей, зная, какие злые слова скажет она о нем на Кадаре. Мерзавка Эскши оскалит клыки, но мягкосердечие – заразная немощь, и она, сильная женщина, не сумеет пойти поперек Л’тхарны.

Так просто.

Так немыслимо.

Даже светлой смерти Цмайши не пойдет просить у выродка.

Особенно – светлой смерти.

Что же, тогда она просто уйдет в чистоте. В четырех безликих стенах, в доме, выстроенном еще до войны – до той, первой войны, выстроенном людьми, не знавшими поражений. Дух мощи еще не покинул дом. Строители не пытались сберечь традиций, они жили ими.

Цмайши грезит.

Единственный сундук перед нею нарушает пустоту покоев. Цмайши перебирает мужские украшения столетней давности и думает о войне – так, как думают об умершей дочери. Мышцы ее ослабели, клыки затупились, сосцы иссохли: о, с какой любовью она вскармливала войну! Х’манки оказались слишком хитры, и чийенки, союзники, предали, и рывок рассеялся в пустоте, выпив последние силы людей.

Но есть одна мысль, которая сладка Цмайши, как сладка под ее пальцами округлость х’манкского черепа, звена в ожерелье. Вот она, эта мысль: во времена тяжких испытаний у людских женщин не рождаются выродки.

В прежние, счастливые времена, такова была кара за покой и достаток: на три крепких выводка приходилось одно дитя, которому не хватало соков материнского тела, или же братья и сестры еще во чреве били его, ломая кости, сокрушая мозг. В древности считалось, что недоразумный, слабый и уродливый ребенок отдал свою силу и ум прочим, и потому не следует быть с ним жестоким, нужно убивать сразу. Так и поступали. И была примета: если выродков рождается меньше, жди пору невзгод.

На Диком Порту, после спешной эвакуации, на синтетической пище, плохо очищенной воде и грязном воздухе, почти без отопления, практически без медицины – все дети рождались здоровыми.

До последнего времени.

Два или три выродка появилось на свет…

Близится новый день.

Цмайши грезит. Страшна и величественна история ее жизни, но сейчас она вспоминает свою зарю. Она рождалась в блеске клинков, в отрочестве ей не было равных; и даже брат ее того же выводка, брат, что осмелился выйти из чрева прежде нее и доказал потом свое право отодвигать женщин, даже он остерегался ее. Р’харта…

…и он хохочет, машет рукой ей, несравненной среди юниц; серьги в его ушах – из металла, не из кости, и это значит, что войны еще не случилось. Впереди грозовыми тучами клубится пыль: там два гигантских самца цангхьяр схватились за самку. Цмайши скрещивает на груди мускулистые руки – детское развлечение, для детей устроено зрелище! – но смех брата заразителен, и она улыбается, встряхивая роскошной гривой. Т’нерхма, «второе лезвие» Р’харты, стоит рядом, щурясь с веселой укоризной. Он отменно красив и статен: косы, блистающие металлом зажимов, опускаются до узких, как у подростка, бедер, и глаза – яро-золотые и раскосые, обведенные черной каймой, и кожа светла, и рот широк… Цмайши думает, что зачнет от него детей.

Рхарта снова машет ей, зовет подойти ближе. Что-то кричит. Шум такой, что не разобрать слов. Брат раздраженно мотает головой, касается своей серьги, пробуждая передатчик; в ухо Цмайши повторяет что-то незамысловатое и радостное…

И она идет, идет к нему, туда, где молодость, где сражаются звери, повинуясь природному зову, где люди смеются, красивые, сильные и отчаянные… идет…

Пальцы Цмайши разжимаются, и воинское ожерелье падает на пол. Трескается пополам череп безымянного чужого солдата, зубы рассыпаются бусинами.

 

 

Далеко от дома старейшины, в замке-небоскребе Рихарда Люнеманна, в апартаментах начальника охраны стоит у окна рритский верховный вождь. По зеленоватому стеклу текут дождевые капли. В ночи пылает океан искусственного света – сигнальные огни, окна, вывески; перед башней галактической связи огромный голографический экран вместо рекламы занимают срочные новости.

Л’тхарна не смотрит их.

Его браслетник лежит, развернутый, рядом на столе, и включен тот же самый канал. Тонкий бархатистый голос дикторши приглушен почти до неслышимости.

В замке-небоскребе Рихарда Люнеманна, в апартаментах начальника охраны стоит рритский верховный вождь и с компьютера х’манков, на языке х’манков слушает новости о начале войны между х’манками и х’манками.