Дикий Порт

 

 

 

Глава четвертая. Заклятие крейсера.

 

 

- Как я вас, тварей, люблю! – восторженно сообщил Лакки блистающему в яром величии рритскому командиру. – Это ж словами не передать!

Патрик дернулся, по коже подрал мороз.

И вдруг – отпустило. «Йиррма Ш’райра» еще не получил этой секунды записи, Т’нерхма еще смеялся, и «Миннесоту» по-прежнему уносило навстречу гибели, но Джек излучал в пространство посыл: в присутствии Лакки бояться можно только его.

Никого и ничего больше.

- Киса! – нежно продолжал ужасный Лэнгсон; и вновь делалась заметна едва уловимая схожесть морды ррит с кошачьей, и над этим можно было улыбнуться, даже зная, что тебя вскоре убьют. - Слушай сюда! Ты едримый фелиноид, а я бешеный примат!

Счастливчик радовался по-своему.

Маунг Маунг смотрел на него искоса, светло улыбаясь чужой улыбкой. Из тьмы его взгляда пела пустота. От этого Патрику могло бы стать страшно, не стой между ним и Кхином веселый Лакки.

Вот – командир.

За ним. Да, - за Родину, маму, жену, и во имя Земли.

Но прежде всего – за ним.

В дверях, совершенно загородив проем саженным разворотом плеч, воздвигся Крайс.

- А я злобный гоминид, - с готовностью предложил он вариант, взирая на Лакки почти влюбленно.

- Это ты гоминид, а я примат, - гордо ответствовал Лэнгсон, не оборачиваясь. - Я боевой макак! Макак-агрессор, улучшенная модель. Слышишь, киса, я люблю тебя! Так люблю, что порву нахрен!

- Ну все, - вслух подумал Крайс. - Лакки поперло.

- Я ведь такой! Я убью и съем!

Ррит недоуменно склонил голову набок – видимо, услыхав через переводчик, или просто узрев Джека с первой репликой. Толстая височная коса скользнула по выпуклым пластинам нагрудной брони. Ухо дрогнуло, и затрепетали кости пальцев руки-серьги.

- Иди ко мне! – страстно воззвал Лэнгсон. – Я почешу тебе за ушком!

Ррит недовольно тряхнул гривой, повернулся к кому-то, - и связь оборвалась.

Джек, как завороженный, смотрел в опустевший экран. Маунг думал о своем. Точнее, он не думал вовсе, принимая взявшееся откуда-то знание и следя лишь за тем, чтобы вовремя дышать. Тело отказывалось исполнять даже безусловные рефлексы.

Нет тревоги, нет шелухи страха, только легкая, звонкая ясность и строка Дхаммапады: «Того, кто смотрит на мир, как смотрят на пузырь, как смотрят на мираж, того не видит царь смерти».

Сансара иллюзорна. Что проще, что естественней замены одного миража на другой?

Лэнгсон стоял перед капитанским экраном, не позволяя бояться, вселяя уверенность, делясь силой, которую стягивал в себя непонятно откуда – из другого измерения, из пустоты… Он был словно вольфрамовая нить в лампе накаливания. Маунг почти физически видел, как в мускулах, нервах, жилах Счастливчика бродит энергия, готовая выйти взрывом.

Но этого недостаточно.

…Неведомая сила стиснула Джеку виски и заставила повернуть голову. Повернуть – и встретиться глазами с первым пилотом.

Там, внутри взгляда Маунг Маунга, было очень тихо и холодно.

За Крайсом уже толпились опоздавшие к концерту, спрашивали, что стряслось. Алек Морески из-за чего-то сцепился с Патриком, и они ругались некрасиво и глупо. Еще секунд десять, прежде чем вспомнят, что нужно общекорабельную боеготовность и врача капитану…

- Я так понял, ходовая сдохла? – больше прогневался, чем спросил Лакки.

Маунг молча кивнул.

- Вы двое! – тут же рявкнул Лэнгсон. – Переход в боевой режим! Вызов бортинженеру, вызов техникам, пусть пляшут с бубном! Чтоб поехало!

О’Доннелл звучно клацнул зубами, и тихо зашипел, прикусив себе щеку изнутри. Маунг с наслаждением подчинился Лакки. Вызвал сенсорную панель, тронул пару светящихся нервов. Зазвучали тихие предупреждения Иренэ. Старший офицер и глазом не моргнул, слыша, как командование кораблем в его присутствии принимает сержант-десантник…

Впрочем, такой ерундой Лакки заниматься не собирался. «Позовите Никас!» – как раз проснулся Морески, и Джек аккуратно продолжил, - «Не надо ее звать».

Возражать ему казалось немыслимым.

- Все равно потом надо будет капитана тащить в медотсек, - совершенно спокойно объяснил Джек. - Так что я отнесу. Крайс, Шон, бегом. Боеготовность.

Погодил немного, пока Крайс сметет собой прочих явившихся, и вышел следом за ним, бережно держа обморочного Карреру.

Наконец, двери в рубку сомкнулись.

 

 

Лакки покрутил башкой, перекинул капитана через плечо и вразвалочку побежал по коридору. Толстяк Карреру сползал, да еще копошился, шумно сопя. Жить хотел.

Джек фыркнул.

А недурен был броник на кошачьем командарме, ой недурен. Что ж хуманам свои яйцеголовые таких никак не придумают? Разным экзоскелетам сто лет в обед, конечно, но все дерьмо, с рритским доспехом рядом положить стыдно… Лэнгсон зарился не на блеск, он хорошо представлял себе уровень рритских технологий и знал, какое воздействие на организм дает столь допотопно, на человеческий взгляд, выглядящая броня.

Ррит и без того превосходят людей по всем физическим параметрам, а в этой красоте…

Твари. Кошки драные.

«Они не знают, на что нарвались», - злорадно подумал Джек.

И остановился.

Счастливчик не верил ни в бога, ни в черта, ни в «Миллениум Фалкон». Он знал, что есть Птица: если ее обнять, успокоить и попросить, то она споет тебе жизнь. Но Айфиджениа и так успела замучить себя вконец – страданиями над занюханной Кей-эль-джей, кудахтаньем над коматозным пацаном, еще икс знает какой ерундой, а ей сейчас надо будет объяснять, что рухнула ходовая, что впереди се-ренкхра, и если Ифе не удастся спеть жизнь, то все просто сдохнут.

Героями, более-менее.

Если вдобавок доложить ей про визуальный контакт и вручить помирающего капитана, Птица сойдет с ума от тревоги – это во-первых. А во-вторых, она не сможет оставить его без помощи. Что много хуже. Ладно если только засунет в реанимашку, но если ради этой дубины она схватит гитару – а она может, она его очень уж уважает… майор Никас образцовый офицер, будет действовать как положено, и поставит капитана на ноги.

Чтобы через час его зарезали как свинью.

И хрен бы с ним. Дороже собственной шкуры Лакки только шкурка Ифе. Вместе с черными перышками. «Миннесоте» нужно чудо, а уставшей, перепуганной, изнервничавшейся Птице на чудо может не хватить сил.

«Если ты Птица, - подумал Лакки, – то сиди на высокой ветке и не смотри вниз!»

Отволочь Карреру в его каюту и пусть валяется там? Когда Джека будут расстреливать, он даже не придумает, что сказать в свое оправдание.

Лэнгсон хмыкнул. Он решил. В сущности, он решил уже давно.

Счастливчик стряхнул Карреру с плеча на пол и стал на четвереньки, заглядывая капитану в лицо.

 

 

Голова у Ано шла кругом. Он осуществлял визуальный контакт с противником, выполнял свой долг, был на высоте… вдруг все исчезло, пошло мутью, как в мучительном гриппозном сне, и он оказался дома. Иренэ что-то говорила нежным голосом, музыкальней собственного инструмента. Тихо ходила рядом, и Карреру чувствовал, как от дочери пахнет косметикой; сам он дремал на диване и пытался вспомнить, почему у него дома оказался сержант Лэнгсон. Сочетание Иренэ и Лакки ему смутно не нравилось, но Ано очень устал, трудно было даже думать об этом, не то что протестовать… потом Джек подошел ближе.

Смотри сейчас на Лакки кто-то сторонний, его бы охватил ужас. Рубцы налились красным, широчайшая улыбка волчьим весельем растянула изуродованное лицо. Белые зубы блестели. Веки раздвинулись, открывая радужку целиком – та, светлая до прозрачности, схваченная черным кольцом по внешнему краю, горела раскаленным металлом.

Ано не чувствовал ужаса. Только покой и покорность. Он видел глаза Лэнгсона - умные, ясные, университетские какие-то глаза…

- Сдохни уже нахрен, - обыденно велел Джек.

Выждал пару секунд. Потом встал и взвалил труп на плечо.

Черная Птица била крыльями – в теплом серебряном горле рождалась песня.

 

 

В медотсеке по-прежнему стояла тишь. На экранах ломались разноцветные линии, что-то монотонно пикало, тушкой лежал в углу малолетний эвакуант, быв бледнее, чем налепленные на него пластыри с датчиками. Ифе сидела за столом и смешивала какое-то зелье, нахохленная, сосредоточенная. Когда Джек вошел, она сметала в горку просыпанный порошок, рассерженно шипя себе под нос. Не заметила его.

Айфиджениа, конечно, слышала тревогу и испугалась до дрожи, но в рубку не понеслась. В соответствии с уставом она находилась на посту. Джек вдруг представил себе Ифе-школьницу, маленькую правильную девочку, отличницу-замухрышку, незаметную и несмелую. Слабо затомило в груди.

Черная Птица.

Военный врач.

- Ифе, - тихо позвал Лакки.

- Джек! – вскрикнула она, обернувшись, и вскочила. Рвалась медичка не к сержанту, разумеется, а к капитану; Лэнгсон свалил того на ближайшую койку и сухо сказал:

- Все.

Айфиджениа подлетела и резко прижала пальцы к шее Карреру, ловя пульс.

- Сердце не выдержало, - рискнул предположить Лакки. Она отмахнулась свободной рукой, не глядя.

Джек вздохнул. Сказал негромко, без малейшей иронии: «Requiem aeternam dona eis, Domine». Ифе яростно на него воззрилась.

- Раздень его, - приказала. – Быстро. Сейчас я реанимашку заведу!.. – тут же побежала заводить. Лакки проводил ее тоскливым взглядом. Руки у медички дрожали, стеклянная дверь лекарственного шкафчика зазвенела, когда она сунулась его отпирать; звук вплелся в глухой гул реанимационного комплекса, тестирующего себя самое.

- Et lux perpetua luceat eis, - задумчиво продолжал Джек, глядя на Айфиджению. – Et ad te omnis caro veniet…

- Сейчас!.. – сообщила Ифе, щелкая ногтем по игле шприца. - Я его вытащу!

И кинулась к мертвецу.

Лэнгсон поймал ее за лацканы и притянул к себе.

- Нахрен его! – ласково сказал он Птице, глядя сверху вниз в бледное личико. – Нас вытаскивай, дура!

Она разок трепыхнулась в его руках, и замерла.

- Что?

- Ходовая нае… - Джек смолк, поправился и продолжал уже с оглядкой на птицын разум, - двигатели отказали у нас, майор Никас. И смотрим мы носом в «большую свиту», а там «Йиррма Ш’райра», там «Рхая М’йардре», там черт с рогами. И «Шторм» нас кинул. Нас часа через три достанут. Может, расстреляют, а может, и руками зарежут. Для своего удовольствия.

Ифе замерла. Распахнула и без того большие глаза до неправдоподобной, кукольной ширины.

И повисла на Лакки.

Уцепилась за него так, словно он был единственным спасением. Джек облизнул губы: неприятно, унизительно было понимать, что в действительности точно наоборот.

- Ну… чего… - промямлил он и торопливо подытожил, - беда, в общем.

Птица всхлипнула – беспомощно, жалко.

Джек растерялся. Он честно старался рассказать как можно короче и спокойней, так, как представлял себе сухое изложение информации. Виделось: вот Айфиджениа часто заморгает, она всегда так делает, когда на нее находит решимость. Закусит губу и пойдет в свой закуток за гитарой. А вернется уже – Черной Птицей, кого не стыдно бояться даже самому Лакки.

Но Птица прижималась к нему, запрокинув голову и открыв рот, растрепанная, бледная, с покрасневшим глазом, несчастная и беззащитная.

Безмолвная.

«Да что же делать с тобой?!»

 

 

В рубке Маунг Кхин провел по лицу ладонью. Повторил изречение Гаутамы, и оно рассыпалось в его мыслях ледяной солью.

«Смотрит…»

«…царь смерти».

Алек Морески, принявший командование кораблем, сощуренными глазами изучал трехмерную карту, которая устаревала с каждой секундой. Судя по данным последнего сканирования, рритские корабли не собирались вести огонь. Хищники по происхождению, ррит любили живую охоту. «Миннесота» была добычей забавной и легкой. Их возьмут на абордаж и убьют руками.

Патрик О’Доннелл развалился в кресле, заложив руки за голову.

Несмотря на очевидность будущего, все трое ощущали безмятежный покой.

 

 

Джек стоял столбом и пытался сообразить, что сделать с Птицей. Что вообще делать, когда нельзя приказывать и пугать, и глумиться нельзя, и сальность какую-нибудь вякнуть для смеха, и за шкирку взять-потрясти нельзя… только – успокаивать, уговаривать, просить.

Он погладил женщину по голове, и Ифе ткнулась лицом ему в грудь. К мучительной нежности примешивалось другое, странноватое чувство; словно бы чужое, но идущее изнутри: «Я – сила. Я сталь, свирепость и свет, энергия Ян; я мужчина, способный убить. Направляй же, приказывай, распоряжайся; как вручить тебе мощь, не причинив вреда?..»

Лакки медленно опустился на колени, по-прежнему обнимая Айфиджению. Наклонил голову к плечу, глянул снизу в полускрытое рассыпавшимися волосами личико. «Когда я умру, - подумал он медленно и отчетливо, словно произнося вслух, - Птица унесет мою душу себе в гнездо. На самую высокую ветку, высоко над миром. Где ветер».

Ифе сглотнула. Он видел, как чуть дрогнули, шевельнулись нежные связки, хрящики серебряного горла. Пусть всякий нож затупится о него. «Унеси нас, Птица».

Холодные пальцы коснулись его щек. Провели по долинам между шрамами, взъерошили серые волосы, от висков огладили книзу... Джек бережно взял Ифе за руки и, закрыв глаза, начал целовать, отогревая дыханием – пальцы, ладони, синие жилки на изнанке запястий, маленькие птичьи косточки. Ледышка моя, зимний соловушка…

- Помоги нам, - сказал он, - всем. Пожалуйста.

Под его губами ее пальцы дрогнули и напряглись. Лакки, не размыкая век, потянулся к Айфиджении.

- Ну я-то… - задыхаясь от слез, прошептала она, - я-то что?.. могу…

«Да».

…отлегло от сердца, и стало, наконец, можно открыть глаза и заглянуть ей в лицо.

- А ты песню спой, - сказал Джек, - как ты умеешь, - и ободряюще улыбнулся.

Птица моргнула. Отстранилась.

- Спою.

 

 

- Я тебе нужен? – шепотом спросил Лакки, прекрасно зная ответ.

- Нет, Джек.

Лэнгсон подавил вздох. Он все еще сидел на полу, на подогнутых коленях. Черная Птица стояла перед ним. Тонкие пальцы держали гитару за гриф, как за ошейник держат опасную, но ручную тварь.

Полуопущены ресницы, нежные по-детски губы сомкнуты. Она не более чем воплощение стихии. И как стихия, ужасающа и светла.

- Ну, я пошел, - буркнул Джек, поднимаясь. Невыносимо хотелось остаться и сидеть истуканом, глядя на нее, слушая ее, ощущая…

Птица молча кивнула.

Проводив Джека, Айфиджениа уселась на койку, подальше от тела Карреру, и пристроила инструмент на колени.

Она плохо играла. У нее были слишком маленькие и слабые для гитаристки руки; роскошь удара, буйный ритм под компанейскую песню, многоголосное сплетение переливов – не для нее. Только простые аккорды, мелодии, короткие арпеджио… Она и петь-то не умела толком, Черная Птица Ифе, тихоголосая, с коротким дыханием. Это неважно. Она могла бы сидеть и молчать, и все. Петь казалось удобнее, потому что впервые у нее получилось, когда она пела.

Айфиджениа потрогала струны. Только потрогала, ничего больше; нейлоновые, слабого натяжения, единственные, на которых она могла играть…

Не единственные.

…эти струны, они светятся холодным цветным огнем, как химический факел. Их много. Их страшно трогать: они всегда разные, и тянутся неизвестно куда. Зажать в ладони и потянуть – могут поддаться, могут разрезать тебя на части. Сыграть на них, услышать звук и изменить неслышимую гармонию…

Ифе взяла аккорд и поморщилась – басовая струна спустила. Пока она подкручивала колок, на ум пришла первая строка. Обычно их бывало шесть-восемь, но эта музыка должна была получиться длинной и сложной, послать вибрацию тысяче разных струн. Не только близким, светящимся, но и самым глубоким, толстым, словно канаты, словно тысячелетние деревья, скрытым во тьме…

- Ладья моя солнце стремит свой упрямый бег, - тихо сказала Айфиджениа.

Она чувствовала, что сможет.

И тогда искристая, теплая, звездно-золотая волна подхватила ее и понесла.

 

 

Венди Вильямс, экстрим-оператор, затягивала защитный костюм, сидя на Фафнире. Создавая драконов, Природа использовала более экономичные технологии, чем для земной фауны: у великолепного живого оружия не было ни жира, ни крупных мышц. Сжавшись в комок, четырехметровая тварь занимала удивительно мало места.

Фафнир безропотно изображал табуретку. Даже встревожившись и перепугавшись, не шевельнулся. Зато подругу его чувства точно ошпарили, заставив подскочить и завертеть головой.

- Укололась? – хмыкнул Эванс. Ни у кого в голове не укладывалось, что на утыканном шипами драконе можно с комфортом сидеть.

- Иди на… - сказала Венди. – Фафнир чего-то учуял.

- Так он же как сидел так и сидит.

- Ему велено – он сидит.

- Откуда ты знаешь, какие у него мысли?

- Я оператор, кретин, - выдохнула Венди и согнулась в три погибели, поправляя шнуровку на икрах. Фафнир поднял голову: тихо засвистел, застучал хвостом по стене. – Знаю. Драконы мыслями разговаривают.

- А чего он свистит тогда? – не унимался Эванс.

- От страха.

- Что, уже абордаж? – почти без напряжения спросил Крайс.

Оператор дернула плечом.

- Фафнир драки не боится. И о стыковке докладывал бы компьютер.

- А чего тогда?

Венди замерла, прислушиваясь то ли к тишине, то ли к мыслям дракона.

- Хрень какая-то происходит, - наконец, сказала она.

 

 

Смотри сейчас кто-то на майора Никас, увидел бы малорослую женщину тридцати двух лет отроду, которая за три часа до смерти решила спеть под гитару. В одиночестве, не считая общества спящего и мертвеца. Почти в темноте: в медотсеке светятся лишь несколько мониторов.

В рубке Кхина выгибает дугой, но до этого никому нет дела. Морески и О’Доннелл неотрывно пялятся на экраны – там стараниями техников готовность двигателей к запуску колеблется от двух с половиной до четырех процентов.

Лакки в коридоре сползает по стенке.

Так грустно, так страшно, так зябко – Тери спит на тонкой радужной пелене, затянувшей поверхность небытия, капитан Ано смотрит на мальчика удивленными глазами – снизу, и на бескровное лицо его падает ледяная радуга…

Светят звезды.

 

Соловьиные долины далеко.

Проливают с неба зимы молоко.

Нетекучая вода -

реки сахарного льда

засыпают в колыбелях облаков...

 

Здесь тихо, здесь хорошо, и кажется, что певунья плутает без цели, выйдя к побережью Моря Нежности из страха и тьмы, но это не так – она знает, куда идет, что ищет, ей нужно подкрутить колок басовой струны и выправить строй.

Неописуемо далеко, под огненным рассветом Кадары, мира царствующего, владыка войны Р’харта нетерпеливо встряхивает гривой, заплетенной в тридцать семь кос. Он ожидает, когда установится связь с «Йиррма Ш’райрой», флагманом его драгоценности, его правого сердца и «второго лезвия», Т’нерхмы. Со связью разлад, и гнев томит главное сердце владыки, но в левом сердце его радость битв, а в правом – любовь, и потому он счастлив, как может быть счастлив воин.

Он вспоминает узор на доспехе Т’нерхмы – там герои легенд, Ш’райра и Л’йартха, сплетенные в поединке наполовину смертоубийственном, наполовину страстном; нет краше доспеха, нет краше его обладателя… и х’манки смешны владыке, и веселой игрой будет сражение у Ррит Айар, которую по глупости своей они нарекли Третьей Террой.

«Ймерх Ц’йирхта», собственный корабль владыки, ждет на орбите. Великолепнейший из великолепных, названный именем верховного бога мужчин, он достоин рук Р’харты, он прекрасен, как все, что окружает вождя воинов, и все же он – непарный клинок. Достаточно «Йиррма» cо свитой охотился на суденышки х’манков, достаточно времени «второе лезвие» провел вдалеке. Пора стягивать войско для радости. Даже ничтожный ирхпа рассвирепеет, если умело его дразнить; мягкотелые х’манки в неистовстве, они рвутся к Айар большой стаей, и встреча обещает быть жаркой.

Т’нерхма нужен ему там.

«Отпускают в небо лучшую из звезд…» - шепчет слабая жалкая х’манка в полутьме медотсека, в маленьком уязвимом суденышке, трогая струну, и другую, и третью, роняя слова, как перья: «Поднимайся и сияй…»

В глазах темнеет, но Айфиджениа улыбается, допевая последние строки. Она слышит, как по-новому звучит мир.

Ей нравится эта песня.

…и наперерез се-ренкхре, отгораживая собой едва живую ракетоноску, на крейсерской скорости идет «AncientSun», прекрасный, как заря и любовь, первый из десяти близнецов-Тодесстернов, - сорвавшийся с лунных верфей, как с ветвей, еще незаконченный, достраиваясь на ходу, он идет! корабли сопровождения идут за ним, и перед ним, и по четыре стороны от него, ярая стая, ощеренная установками сверхсветового огня, и титанические мобильные доки, и вихри искр-истребителей. Сама Победа прокладывает ему курс.

«…Древнее Солнце!» - выкрикивает Ифе безмолвно, одними нервами, пересохшие губы не слушаются ее, но это уже неважно, потому что – все, она сделала все, что могла…

Адмирал Луговский ведет Первый ударный флот.

 

 

Морески уронил челюсть.

О’Доннелл сказал что-то на родном языке.

Маунг Кхин зажмурился и потер лоб. Его точно придавило сверху чем-то большим и тяжелым, но мягким: изнеможение и уют. Даже по сторонам смотреть не хотелось. Встать удалось бы лишь ценой сверхчеловеческих усилий. Впрочем, вставать Кхин и не собирался. Мысли по-прежнему текли быстро и ясно: судя по курсу Первого флота, ремонтникам не составит труда поймать «Миннесоту» в грависеть и отправить в один из доков. Действий пилотов не потребуется еще несколько часов.

Опасность оставалась. Что мешало ррит атаковать ракетоносец, невзирая на приближение более мощного, опасного и  достойного противника? Просто расстрелять, не тратя времени?

Но Маунг был уверен, что этого не произойдет.

Он полулежал, утопая в дремотной слабости, когда голоса Морески и второго пилота, по десятому разу обсуждавших чудеса в решете, рояли в кустах и тому подобное, стихли, и устав вновь был нарушен. «Лакки пришел», - ощущая достойную Белой Тары любовь ко всему миру, подумал Маунг.

- Ого! – сказал сержант. Кхин, не размыкая век, представил, как тот, осклабившись по обыкновению, читает показания сканеров через голову Морески, и Алеку даже в голову не приходит одернуть Лэнгсона, тем более – выставить из рубки… Маунг почти улыбнулся, услыхав знакомый звук: Лакки грыз морковь.

- Сейчас очередное внеплановое закончится, - жизнерадостно сообщил Патрик. Он тоже был преисполнен симпатии к бытию в целом, включая морковку и сержантов.

- Ну-ну, - одобрил Лакки.

«А ведь он не удивлен, - подумал Маунг, – он и ждал чего-то подобного, похоже…»

Неожиданно первый пилот понял, что сам – тоже ждал. Несколько минут он чувствовал себя странно и нехорошо, а потом пришли безмятежная уверенность и покой. Увидев на экранах флагман Луговского, Кхин почувствовал облегчение и усталость, но не изумление, как второй или Морески. Маунг думал о загадках человеческой психики, когда сканирование завершилось и координаты стали точнее.

Морески присвистнул.

Любопытство пересилило: Кхин открыл глаза, но первым делом все же глянул на сержанта. У Лакки был вид вернувшегося с приключений кота: дикий, но довольный.

- Ite, missa est, - сказал Джек Лэнгсон, глядясь в экран, и тем же тоном священника, отпускающего грехи, закончил, - идите нахрен, дети мои.

«Большая свита» меняла строй. Сканеры зафиксировали самое начало перегруппировки, но и по этим данным становилось ясно: ррит уходят.

Уходят, даже не выстрелив.

- Ну вот, – обиделся Лакки. – Сваливают… Очко взыграло. А я ожерелье хотел!

- Какое ожерелье? – изумился Морески.

- Т’нерхмино, - объяснил сержант, ухмыляясь. – Форменное ожерелье командующего армией. За него знаешь сколько денег бы отвалили!

Морески закрыл глаза и помотал головой, не в силах определить словом как Джека, так и джеково отношение к миру.

Приближался «AncientSun».

 

 

В медотсеке, в полной темноте сидела Айфиджениа Никас, обняв гитару. Молча, неподвижно, в предельной усталости, и с одной стороны от нее был человек всего с половиной жизни, а с другой – человек, который уже умер.

Струйка крови побежала из левой ноздри. Почти тотчас – из правой. Айфиджениа знала по опыту: после игры на ТЕХ струнах кровотечение могло продлиться много часов. Если без медикаментов. Поэтому нужно встать и затампонировать ноздри, и выпить кровоостанавливающего… Выше сил было даже поднять руку и вытереть ручеек, капающий на обечайку гитары.

Собраться. Положить гитару на пол. Прилечь. На пять минут. Потом встать и пойти за таблеткой. По пути проведать Тери. Только потом лечь… глаза закрывались, на разум ступала тьма, черные капли стекали по лазерным наклейкам на передней деке. Ифе, чудом сохраняя равновесие, сидела – с полуоткрытым окровавленным ртом, в глубоком обмороке.

Она пела жизнь и спела ее.

 

 

 

Глава пятая. Райские птицы.

 

 

- Ты чего? – прошептал Майк, сгорбившись над девичьим плечом.

Он не кинулся сразу вслед за Лилен; Майк был шокирован, растерян, испуган, но с самого рождения внешние события касались его сознания только вскользь; перехватить дыхание и стиснуть сердце когтями могло лишь чувство, родившееся в самом Майке. Вдохновение, ярость, любовь.

Проще говоря, Макферсон отличался изрядной толстокожестью.

Удивительно, как быстро Лилен поверила в самое худшее. Он подумал, что сам на ее месте сначала попытался бы разбудить, прощупать пульс, проверить зрачки на реакцию… у местера Вольфа, конечно, потому что на местре Вольф биопластик, а он не считает нужным отделяться от кожи еще спустя три часа после смерти.

Но Лилен рухнула разом в самую черную уверенность. Майк не знал, почему. Не знал, отчего так сразу и безоговорочно поверил. Что с этим делать, тоже не знал; он оказывался хорошим психологом там, где речь шла о достоверности актерской игры и теоретических выкладках, но за пределами игр был беспомощен.

Мучила неловкость. Майк очень любил Лилен, но не мог разделить ее чувства и не мог отстраниться, оставив с ними наедине. Он уважал старших Вольфов с тех пор, как впервые о них услышал, и успел проникнуться к ним симпатией – но родителями они приходились Лилен.

Человеческая смерть вообще не вызывала у Майка сильных эмоций. Таким уж он уродился: у него отняли одни дары, чтобы заменить другими.

Лилен сидела на земле. Волосы закрывали лицо, падали на сложенные руки, и Майк ненавидел себя за то, что даже сейчас видит кадр.

- Ты чего? – повторил он и, не находя других слов, спросил: - Что значит – Нитокрис?

- Сам увидишь, - бесстрастно ответила Лилен. И вдруг заорала, - она должна была знать! Она не могла не знать! Это она допустила!

Майк обнял девушку – торопливо, бережно, словно нервного зверька, и Лилен чуть не отшвырнула его, резко вскочив. Обернулась в сторону пляжа.

- Проснулась, - яростно прошипела она. – Куда она смотрела?!

Майк моргал. Мало не видеть, он даже ничего не слышал.

Нитокрис, если и приближалась, то приближалась бесшумно.

- Ну ладно, - почти спокойно сказала Лилен. – Час так час. – И, косо глянув на спутника, пояснила, - они спали. Проснулись, и теперь она кормит мелюзгу. Это для нее важнее.

- Нитокрис – Великая Мать? – трепеща, осмелился переспросить Майк.

- Где ты этой ерунды нахватался? – буркнула Лилен. – Самка и самка. Старая. А вот где Малыш? Он-то где был? Где Малыш?!

«Откуда ты знаешь, что делает Великая Мать?» - прыгнуло Майку на язык, но он, давясь любопытством, проглотил вопрос.

- А где он обычно бывает?

- Бегает, - неопределенно повела рукой девушка.

- Он мог далеко убежать?

- Только за кем-то.

- А ты не можешь его почувствовать? Как экстрим-оператор?

- Я же не мама!

- А следов нет?

- Мы их затоптали.

- Ну что ж, - со вздохом сказал Майк. – Остается поступить глупо. – И завопил во всю глотку: - Малыш!!

Лилен подпрыгнула.

Она услышала. Проклятый Майк, сообразивший поступить глупо. «Я просто одурела», - ревниво подумала Лилен, точно кто-то уличал ее в тупоумии.

Малыш звал. Уже давно. Звал хоть кого-нибудь, умоляя, жалуясь, плача – инстинкт гласил, что на этот зов, разъяренная, явится мать рода во главе своих мужей и детей; но единственная принцесса этого дракона никогда не могла защитить его, а теперь не могла и утешить…

Лилен зачарованно побрела к нему.

В дом.

В залу, где с вечера сидел Дитрих Вольф, где сох ковер, на который Янина выронила полную чашку чая, а дисплей мерцал фотографиями цветов и скал.

Майк шагнул следом, неловкий, сопящий и ничтожный. Лилен спиной чувствовала, что режиссер думает, и думает не просто так – анализирует, собирает детали в паззл, решает задачу; она одновременно была благодарна ему за это и ненавидела его. В глубине души казалось противоестественным искать решение: его надо было почуять. Она чуяла – горлом, диафрагмой, маткой – но решить не могла.

Потом она увидела нукту.

Малыш вышел, постоял, глядя на нее, и пошатнулся. Майку невдомек, а Лилен не могла не заметить этого.

Ей вдруг стало так страшно, что потянуло лечь наземь и сжаться, обнять колени, в позе эмбриона… эмбриона-без-утробы, рыхлого комочка, которому можно только умереть. Совсем, ужасно одна, в комнате, где лежат два мертвых человека, и эти тела когда-то были ее родителями, и даже Малыш, неуязвимый, невероятно опасный боец, идет и плачет по-своему, тихо, Майку ни за что не услышать, а у нее болит голова от этого плача…

Нет-нет-нет. Ну пожалуйста.

Лилен открыла глаза.

- Надо вызвать полицию, - сказал Майк.

 

 

Дальнейшее проходило мимо нее. Майк отвел ее в прихожую, усадил на стул, сказав, что все сделает сам. Позвонил в Джеймсон, в полицейский участок. Побежал по соседским домам. Вернулся. Ушел снова, деловитый, быстро соображающий, уверенный. Лилен отрешенно думала, что только Майк, для которого кино было жизнью, а жизнь – кино, мог спокойно заниматься чем-то рядом с двумя… двумя бывшими живыми людьми…

Он забыл закрыть дверь в залу. Лилен боялась повернуть голову. Увидеть.

- Ребята?

«Тетя Анжела».

Та вошла, оглядываясь с озадаченным видом. Лилен смотрела тупо, сложив руки на коленях, как кукла.

- Что случилось?

- Тетя Анжела, - вырвалось невольно. – А ты не умерла?

Уже начинало казаться, что на всем свете остались только она и Майк. Лилен не видела, какими глазами уставилась на нее Анжела.

- Вы тут вопили… - наконец, выговорила та заготовленную фразу.

- Ну да, - сказала Лилен. – Мама умерла. Папа тоже. Малыш лежит и дохнет. Майк думает. Нитокрис обещала прийти. Я уже совсем не знаю.

Анжела долго молчала. Потом опустилась на корточки и заглянула ей в лицо.

- Лили, - сказала она, - с тобой все в порядке?

Лилен хихикнула.

- Что значит – умерли?

- А что это еще может значить?

- Оба?

Лилен молчала.

- Одновременно?

- Откуда я знаю…

В дверном проеме обнаружился Майк.

- Местра Мариненко, - бодро начал он, и Анжела приложила палец к губам.

- Местра Анжела, - шепнула она. – Потише.

- Не трогайте ее, - с профессиональными интонациями посоветовал Майк. – Шок.

Анжела смерила его тяжелым взглядом. Они вместе прошли в залу, и Майк тихо, скоро отвечал на ее вопросы. Голоса сливались в неровный гул. Лилен сомкнула веки. Во рту было сухо и вязко. Что-то дрожало в животе, и сердце болело…

- Лилен… Лилен! – Анжела грубо трясла ее, ухватив за плечи, - да очнись же! Вставай. Пойдем на кухню, я сделаю что-нибудь поесть, кофе, чаю сладкого… В доме есть шоколад? Майкл, помнишь, где мой дом? Иди смело, дверь не заперта, найди в столовой коробку конфет!

- Зачем? – тупо сказала Лилен.

- Ты должна прийти в себя, - отозвалась Анжела уже из коридора. - Прямо сейчас.

- Зачем?

- Понимаешь, - спокойно сказала ксенолог терранского питомника, - нужно поговорить с Малышом. Для начала. А кроме тебя это теперь сделать некому.

 

 

Лилен сидела, вяло жуя. Вкуса у еды не было, и проталкивалась в горло она с усилием, как картонная. Майк сидел напротив, смотрел блестящими глазами, часто моргал и с явным усилием думал, что сказать. Не находил.

Анжела стояла у дверей кухни, словно отгораживая собой то, что было вне этих четырех стен. Руки скрещены на груди, взгляд сух и сумрачен.

Они двое были живые. Жизнью веяло, точно ветерком в прогорклой, застоявшейся духоте, и Лилен чувствовала, как приходит в себя. Этого не хотелось. Так скоро. Нечестно. Она еще не оплакала, не отстрадала…

- Для начала, - вдруг сказала она, заставив Майка вздрогнуть, а Анжелу – податься вперед. – А что потом?

- Потом ты посмотришь на маму, папу и мамин биопластик и попробуешь что-нибудь почувствовать, - деревянным голосом ответила ксенолог.

- Я не могу.

- Почему.

- Потому.

- Ты должна. Ты сможешь найти то, чего не найдет никакая полиция

- Отстаньте от меня все.

- Возьми себя в руки.

- Не хочу.

Анжела шагнула вперед и дала ей пощечину.

- Ну да, - совершенно равнодушно сказала Лилен. Помолчала и добавила, - Пусть Нитокрис ищет. Я переведу.

 

 

…она шагала в полосе прибоя. Волны, набегая одна за одной, сглаживали ее следы. Старейшая самка терранского питомника, Великая Мать, высидевшая и вскормившая сотни единиц вооружения, отзывалась на мольбу приемной дочери. Без торопливости, ибо у нее были другие срочные дела; но теперь Мать покончила с ними и шла на жалобный зов, к жилищам маленьких, мягкокожих думающих существ.

Прибрежные воды, пресные озера и скалы, трава и деревья джунглей принадлежали ей. Она ощущала их так же, как траву и ветки своего гнезда. Ничто не могло от нее скрыться. По ее власти, в соответствии с ее желаниями плодилась дичь, сменялась листва. В кругу своих мужей и детей она не нуждалась в имени, быв единственно Старшей, Старейшиной, Матерью, но для мягкокожих, поступивших под ее опеку, этого недоставало. Крохотные существа дали ей имя Нитокрис. Замысловатое сочетание звуков, которое произносили тоненькие голоса, нравилось. Мать принимала.

Уловив тревогу их мыслей, Старшая удивилась. Ее покровительство всегда было самой надежной защитой. Зря ли наставляла мужчин своего прайда? Напрасно ли гордилась ими? Погрузившаяся в глубокий сон Мать должна быть уверена, что никакая опасность ей не грозит. Иначе гибель. Таков закон жизни.

Приближаясь, Старшая все яснее понимала, что произошло, и недоумение ее возрастало. Склоняясь над крышей маленького белого гнезда, она уже осознавала все, что могла осознать; мысли, подобно дотошным детям, едокам молока, обшарили обстоятельства, вытащили на свет догадки.

Нечто неизвестное посетило ее владения; и Мать была гневна.

 

 

Нитокрис стояла над домом, точно дикое дерево – обугленное, накренившееся, в поблескивающей черной смоле. Длиннейший хвост огибал коттедж, тяжко лежал на цветущих травах, пересекал дорожку; он сам по себе казался отдельным драконом. Жуткие заостренные шипы топорщились, поднимались и опускались, точно дышали.

 Двадцать девять метров от носа до хвоста огромной самки псевдоящера. Старая, гордая и могучая, она даже с Яниной не разговаривала никогда, только с Дитрихом и Игорем. И с Лилен.

Лилен когда-то сглупа надеялась, что чокнутый Макферсон испугается хотя бы Великой Матери.

Ошибалась.

Макферсон пришел в бурный восторг.

- Уй-ю! – присвистнул он, не вспомнив о неуместности восхищения здесь и теперь. Дитя.

- Снимать будешь? - исчезающе тихо спросила Лилен, глядя ему в затылок.

- А… - начал Майк; обернулся, обиженный и испуганный, - я… Лилен, ты что? Я что, похож на человека, который… - И поник, вспомнив, что чрезвычайно похож.

«Нитокрис», - подумала Лилен.

Та повернула громадную голову.

Броневые заслонки внешних век скрылись в карманах надбровных гребней, внутренние веки поднялись, и драконьи глаза нашли человека. Мягко, неспешно подступила плотная волна мыслей, поднялась, топя Лилен в себе, укутала, согрела, даря знакомое чувство абсолютной защищенности, спрятанности внутри этой смертоносной громады. Лилен подалась навстречу, позволяя сознанию Старшей слиться с ее разумом.

«Ты славная женщина, - без вступлений сказала нуктиха. – Очень злая. Отомсти».

Не было нужды спрашивать, за что.

«Кому?!»

Женщины нукт умели думать человеческими словами, если хотели. Но друг с другом драконы все же общались иначе. Раз за разом придавать пестрой и яркой психоэнергетической волне четкую форму было нелегко. Нитокрис не хватило слов, и она не стала утруждать себя.

…образы. Ощущения. Перемены в структуре мира. Мультисенситивность; гамма, в которой семь красок, семь нот для человека и семь миллионов для нукты…

Нечто неизвестное. Странное. Небывалое.

«Что это?» - спросила Лилен.

Ответ оказался простым и коротким.

Ничто.

 

 

Майк, оказывается, уже минуты две осторожно тряс ее за плечо, не понимая, что Лилен занята разговором. Думал, опять впала в прострацию. Она раздраженно дернулась, сбросив его руку, и зашагала в дом.

Малыш сидел над подругой, опустив голову. Плечевые лезвия выдавались над холкой. Он не притрагивался к своему экстрим-оператору, только качал тяжелой башкой, изредка тихонько, горько посвистывая. Лилен закрыла глаза, стиснула зубы. В приотворенное окно скользили звуки пробуждающегося леса, сумерки таяли, море дарило ветру влагу и соль…

«Малыш, - позвала дракона его дочь: для нукты не было разницы, он ли оплодотворил яйцо во чреве своей возлюбленной, или другой самец прайда. – Малыш, послушай меня… расскажи мне…»

- Лилен, - сказал ей в спину нудный бесчувственный Макферсон. – Извини, я идиот в некоторых вещах, ты знаешь…

Она с силой выдохнула через ноздри, почти зарычав.

- Не болтай, - посоветовала сквозь зубы.

- Мы не нукты, - отрешенно проговорил Майк. – У людей мало чувств, но зато мы умеем мыслить логически…

Пауза.

- Ну помысли, - с тихой ненавистью процедила Лилен. – Я послушаю.

Макферсон вздохнул.

- Так не бывает, чтобы два здоровых нестарых человека вдруг одновременно внезапно умерли, - начал он.

- Какая умная мысль.

- Ты тоже думаешь, что их… убили? – шепнул Майк.

- Нитокрис сказала – отомсти.

- Нитокрис? – быстро соображающий Майк все никак не мог сложить два и два. – Ты… Лилен, она сказала? Сказала ТЕБЕ? Ты… м-можешь…

- Я говорю с нуктами, - без выражения сообщила Лилен. – Я тут выросла. Что дальше?

- А она еще что-нибудь сказала?

- Ничего.

- А ты можешь спросить?

- Я спросила. Она ответила – ничего. Тут ничего не было. И Малыш.

- Что – Малыш?

- Он ничего не почуял… - Лилен наклонилась, вытянула руку над гладким сводом малышова черепа, погладила, не притрагиваясь. Малыш застонал страдальчески, с почти человеческими интонациями; даже Майк сглотнул.

- Он долго не проживет, - продолжала девушка. – Обычно бывает, умирают просто от тоски. Долго грустят, не едят ничего, ходят, лежат… а он мучается. Не защитил. Виноват…

Выпрямилась и вдруг остервенело дернула себя за волосы.

- Нукты. Нукты! Целая куча гребаных драконов. Оружие! Их на войне используют! Мама с Малышом воевала! С ррит! И он ничего, ничего, ничего не слышал! – последнее она вопила уже в истерике, не слыша майковых уговоров.

- Лилен! – наконец, потеряв терпение, выкрикнул тот, - да заткнись ты! Я же… я же предложил подумать логически…

- Ну, - мгновенно утихнув, сказала она.

Полиция должна была прибыть с минуты на минуту. Майк посмотрел на убитых… возможно, убитых. На Малыша. На Лилен. И сказал:

- Пойдем отсюда.

 

 

Великая Мать все еще стояла над домом, замерев – словно в карауле над телом мастера.

- Наверное, нужно попросить ее уйти, - сказал Майк шепотом, точно это могло уберечь слух Нитокрис от непочтительных слов. – Полицейские летят.

- Сама уйдет. Когда почует, что они близко.

Показалась Анжела. Шла, чуть запыхавшись.

- Я позвонила Игорю, - сказала она.

- По галактической? – глупо спросила Лилен.

Анжела приглушенно вздохнула.

- Да, по галактической… он вернется так скоро, как сможет. Но в любом случае не раньше чем через две недели.

- Я хочу отсюда уехать, - Лилен покосилась на Майка, ища поддержки; тот смотрел тревожно и сочувственно, и Лилен впервые ощутила к нему что-то теплое. – Меня допросить должны, да? Пусть допросят, а потом я уеду. Хоть в Город. Не могу я тут. Майк, ты со мной?

- К-конечно, - изумленно подтвердил тот.

Анжела странновато, нехорошо улыбнулась.

- Ты не можешь отсюда уехать.

- Почему? – Лилен глянула на нее исподлобья.

- Здесь больше нет мастеров.

- И при чем тут я?

- Лилен… а сама не догадываешься? – ксенолог склонила голову к плечу, в прежней гримасе кривя полногубый широкий рот.

- Нет.

Анжела шагнула ближе к Лилен, сидевшей на скамейке у дверей коттеджа, опустилась на корточки, заглядывая в лицо.

- Послушай меня внимательно. Лилен. Ну-ка просыпайся! Я понимаю, что тебе тяжело, мне самой тяжело, но нельзя просто сидеть. Нам – нельзя!

- Почему?.. – равнодушно уронила та.

- Ты меня слушаешь?

- Слушаю.

Анжела помедлила.

- Считается, что только мастер способен говорить с самками нукт. Это не так.

- А как?

- Людей, с которыми согласны говорить матери прайдов, называют мастерами.

Нитокрис шевельнулась. Мягко, плавно, совершенно беззвучно заскользил в сторону огромный хвост, поднялась величественная голова. Ящеричьи лапы переступили, шагнули, шагнули снова, и вот Старшая уже скрывалась за деревьями, клонясь к высокой траве. Хвост, равный по длине телу нуктихи, вился за нею, словно живой. Мать уходила, потому что не желала видеть чужих.

- С тобой, - докончила Анжела, - согласны.

 

 

«Я мастер», - думала Лилен, пока Анжела с заведующим отчетностью, Крисом, встречали парней из поселкового участка и выясняли, что теперь будет. Пассажиры полицейской «крысы» были давние знакомцы, младший из них вовсе сидел через парту от Лилен в начальной школе. Большой, двухмиллионный Город Терры-без-номера шумел за океаном, на берегу северного материка. Питомник биологического оружия и Академия располагались рядом с рыбачьим поселком. Здесь все знали друг друга.

«Я мастер. Питомник не может оставаться без мастера. Я должна быть здесь по крайней мере до того, как прилетит дядя Игорь».

Она хотела попросить Анжелу или Криса, чтобы приютили ее. Спать в своей комнате, в доме, где умерли родители, Лилен было страшно.

Майк стоял в стороне и усиленно размышлял.

Представители власти стояли на ушах. Главный мастер – самый уважаемый человек на планете, и не только на этой; случай небывалый, непредставимый, да еще местра Мариненко, супруга второго мастера, подозревала умышленное убийство… Браконьеры да мелкое ворье – вот все, с чем местные полицейские имели дело; саботаж, учиненный одним рыболовецким предприятием другому, выходил преступлением века. Бедняги растерялись и не знали, за что приниматься. Лес, обступавший коттеджи персонала, кишел живым оружием: это тоже мало способствовало деловому настрою.

Лилен собиралась зажмуриться, чтобы не видеть, но не успела.

Увидела.

Мир заволокла мокрая пелена, невыносимая судорога искривила лицо, дыхание перехватило; девушка скорчилась, впиваясь ногтями в предплечья.

Из дома вынесли и положили в «крысу» два длинных черных мешка.

«Я мастер».

От мысли стало не легче – тяжелее, но навалившаяся тяжесть выдавила, убила слезы. В голове поселились пустота и холод, и Лилен, наконец, смогла нормально думать.

…в сердце – осталось. Лилен понимала, что на всю жизнь, и приготовилась жить – с этим.

 

 

- Причину смерти установили, - сказал Майк. – Одинаковая. Кровоизлияние в мозг. Его причины - неясны. Следов яда не обнаружено. На телах нет видимых повреждений. Следов чужого присутствия, тем более, борьбы, не обнаружено.

Лилен сидела съежившись, как будто мерзла. Макферсон расхаживал перед нею взад-вперед, встряхивая длинными волосами. Вид у него был вдохновенный.

- Я позвонил кое-кому, - продолжал он. – Есть версия. Можно спровоцировать внутренние повреждения при полном отсутствии внешних, если перехватить контроль над биопластиковым костюмом.

- У папы не было костюма. Круче папы не было телепата. Кто в его присутствии умудрился бы что-то сделать так, чтобы он не заметил?

Макферсон сник.

- Майк, - сказала Лилен. – Тут нуктовый питомник. В лесу. Сюда нельзя незаметно приехать. Тут нельзя незаметно ходить. Драконы, они чуют лучше даже сенсорных камер. Кто? Как?

Режиссер поморгал, уцепившись большими пальцами за брючный ремень. Некрасивое выразительное лицо стало строгим.

- Лилен, - проговорил он, - если нельзя понять, как, может, подумать, кому это было нужно?

Лилен смерила его пасмурным взглядом.

- Перед второй войной, - она пожала плечами, - погиб земной питомник и вся тогдашняя Академия Джеймсона. Мама рассказывала. Академия раньше на Земле была, в Аризоне… Ррит на наших кораблях расстреляли караван. Его нарочно им подставили. Устроили, чтобы лишить Объединенный Совет оружия и обвинить в недееспособности. Идиоты.

- Да, - согласился Майк, - идиоты убивают нукт. Умные убивают мастеров… - он вдруг бросился к Лилен и сжал в объятиях, точно пытаясь от чего-то закрыть собой. – Лили! – выговорил ошеломленно, - ты тоже мастер!

Лилен вздрогнула и от неожиданности даже не попыталась его отпихнуть.

- Местра Анжела рассказала об этом полицейским? – шепотом спросил Майк.

- Не знаю, - тоже шепотом ответила Лилен. – Могла. Чтоб успокоить. Они очень перепугались, что мастера больше нет.

- Надо спросить. Вдруг… вдруг узнают?! Ведь и тебя убьют!

- Спокойней, - прошипела она. – Пусти…

Майк чуть отстранился, глядя на нее так, точно Лилен могла сей же миг раствориться в воздухе.

Дознание провели, хотя и сам следователь понимал, что смысла в нем нет. Формально под подозрение мог попасть кто-то из обслуживающего персонала – но только не в питомнике биологического оружия! Здесь не то что преступление, один умысел не остался бы незамеченным. Оперуполномоченный заполнил документы и честно сказал, что как бы странны ни казались обстоятельства, видимо, придется закрыть дело за отсутствием состава. Одновременный инсульт у двух здоровых людей. Совпадение. Очень печально.

Макферсона это ничуть не удручило. Должно быть, потому, что соответствовало правилам киношного детектива. Он решал задачку. Играл. И невозможность заглянуть в конец книги только увеличивала интерес.

Лилен хотелось выть.

- Если нукты начнут представлять опасность для людей, их уничтожат? - вслух думал режиссер. – А кому… кому сейчас может быть нужно уничтожение питомника?

- Не знаю…

- Это не может лежать на поверхности, - согласился Майк.

- …кому угодно, - угрюмо сказала Лилен. – Папа мне только пару дней назад рассказал. Дядя Игорь, второй мастер, улетел на Седьмую Терру. Может, скоро будет второй питомник. Там. На Урале.

 

 

Древняя Земля. Homeworld, колыбель цивилизации, драгоценное Сердце Ареала.

Седьмая Терра. Могущественнейшая колония.

Противостояние.

…мамино плечо дергает в сырую погоду, и даже биопластик не может помочь. Тетя Анжела говорит, психосоматика.

Во Вторую космическую мама участвовала в абордажных боях.

У Вольфов хранилась старая запись, та самая, которую много лет назад смотрела Янина в медотсеке «Виджайи». Первая редакция документального фильма о битве у беспланетной звезды GHP-70/4, решающем сражении Второй космической. Адмирал Захаров, адмирал Митчелл; Начальник Дикого Порта местер Терадзава – облаченный в белое, с седыми волосами, падающими на плечи. Акульи тела больших кораблей в полях визуализаторов. Первый суперкрейсер «Юрий Гагарин». Названия рритских судов, похожие на слова из языка тигров: «Р’хэнкхра-мйардре», «Ймерх Кадаар», «Кхимрай Ш’райра».

Слава. Величие. Красота.

…После Второй войны наступила эпоха разочарований.

Для всех.

На ту пору пришлись открытия в ксенологии, и вслед за ней – в физике: разобравшись в механизмах мышления анкайи, самой загадочной расы Галактики, ученые смогли разобраться в принципах действия анкайской вычислительной техники. Шестимерный мир стал десятимерным. Казалось, со дня на день начнется второй прорыв в науке, явятся новые Джеймсон и Азаров, телепортация, к которой шли еще с двадцатого века, начнет использоваться в промышленных масштабах, будут перестроены системы всех производств, наступит немыслимое и невиданное…

Прорыва не случилось.

Оптимизм оказался преждевременным. Предварительные данные, гигантские погрешности, инструментальные ошибки, недостоверные результаты… псевдосенсация. Нового способа перемещаться в пространстве люди не получили.

Впрочем, нового оружия не получили тоже.

Две силы обеспечили победу в войне: флот Седьмой Терры, она же Урал, и неожиданное вступление в битву сил Дикого Порта. В награду за помощь корсары хотели амнистии жителям Порта, принадлежащим к человеческой расе, и прекращения карательных рейдов. Семитерране требовали протектората над Россией, Сибирской республикой и Дальневосточной федерацией; они хотели слишком многого и сами это понимали, но надеялись, что по крайней мере часть требований удовлетворят.

Урал не получил ничего.

Древняя Земля не желала еще большего усиления самой опасной из колоний.

 

 

Вечернее море начинало штормить. Волны разгладили ближний песок, вынесли на кромку темную полосу водорослей. Родители уводили с пляжа детей, но публики не стало меньше: подтягивались не обремененные потомством взрослые, намеревавшиеся гулять до середины ночи. Самые стойкие – и до утра. Менялась летящая из динамиков музыка: чаще пульс, сочнее ударные, чувственней – голоса. Будет жаркая ночь.

Никнущее солнце проливало по серебристой лазури волн золотую и алую дорогу заката.

Легкий, яркий, как крыло бабочки, навес трепыхался под ветром. Высокая узорная ограда городского пляжа отбрасывала длинную тень, которая медленно ползла к ногам занятых ужином посетителей кафе.

Высокий мужчина, широкогрудый и крепкорукий, с обреченным видом вылил себе в бокал остававшееся в бутылке вино.

- Ты уедешь, я один пить не буду, - сказал он, - вообще, а то сопьюсь к чертям. А с тобой как-то по-человечески.

- А Дима не пьет?

- Как верблюд. Но когда он напьется, за ним следить надо…

Женщина подняла свой бокал, все еще полный на четверть.

- За то, чтобы все обошлось.

Ее вознаградил благодарный взгляд.

- За это.

Она убрала за ухо золотистую прядь, встрепанную капризным ветром. Собеседник хмурил густые брови; его темные волосы уже пробивала седина. Несмотря на различия внешности, пару скорее можно было принять за сестру и брата, чем за супругов или любовников: что-то сходное было в манере двигаться, держать себя, в мимике.

- Север, а у тебя родители где живут? – спросила женщина, явно пытаясь отвлечь сотрапезника от мрачных мыслей. – В Степном?

- Почти, - вздохнул Шеверинский. – Раньше в Старом городе жили, а теперь в Белокрышах. Это не сам Степной, это пригород.

- Тот, где дома под гжель расписаны?

- Нет. Гжельский район – это Заречье, а мы дальше. Южнее. У нас графикой оформлено.

- Графикой? – с сомнением проговорила она. – И как?

- Отлично! – отмел возражения Север. – Ты чего, Тась, Белокрыши сам Хасанов оформлял, который старый комплекс Райского Сада выстроил! Помнишь, там какие мозаики? А парк?

- Парк – да, - мечтательно согласилась Таисия. – Ты поедешь в этом году на выпускной? Я хочу все-таки выбраться. Соскучилась по нашим.

- Я не могу Димку бросить, - понурился Шеверинский. - Если он оклемается, то поедем…

Таисия покусала губу.

- А мои в Излуках живут, - продолжила она, неуверенно улыбнувшись. – У моря.

Шеверинский уставился на другое море, так непохожее на суровые пейзажи Седьмой Терры, роскошное и нестрогое. За буйками с дикими воплями катались на скутерах.

- А вчера ему мать звонила, - сказал, постукивая по столу донышком фужера. - Он до этого в депрессии был, а после в буйство впал. Циклотимик, сволочь. А через две недели будет циклофреник.

- Север, - мрачновато сказала Таис, - хочешь совет? Подай рапорт о расформировании. Он тебя в могилу сведет.

- Он нормальный был! – взвился Шеверинский. - Знаешь, какой он нормальный был раньше, когда Ленка была!

- Значит, вам просто амортизатор нужен. Третий.

- А где его взять? У меня показатель – четырнадцать, у Птица – вообще пятнадцать, где мы третьего-то возьмем? Сильных амортизаторов еще меньше, чем корректоров. Это нас хоть ложкой ешь…

Таисия опустила глаза. Север поглядел на пустую бутылку и вспомнил, как Димочка разговаривал с матерью. Сразу на ум пришло, что тетю Шуру кто-то уговорил позвонить сыну и навел ей храбрости для такого дела. Алентипална, скорее всего, или Ия Викторовна, координатор.

Сама тетя Шура никогда бы не осмелилась потревожить Его Высочество.

- Димочка, - торопилась она, подняв тонкие брови, - не переживай, жизнь ведь не кончилась, найдешь другую девочку…

- Я не Димочка, - свистящим шепотом сказал тот.

- А…

- Я Синий Птиц.

Шеверинский смотрел, стоя в дверях, и думал, что вот злосчастная женщина, у которой негаданно родился мальчик-звезда. Она даже принарядилась для такого события – звонка по галактической связи собственному сыну.

- Что ты от меня хочешь? – процедил Птиц, исподлобья глядя на дрожащие накрашенные губы.

- Я ничего, просто… что ты здоров, миленький, я ведь беспокоюсь… приехал бы в гости, в отпуск, я бы сырничков испекла, ты ведь их так любил когда-то… У Марты Валерьевны дочка выросла, красавица…

- Тебе местра Надеждина велела позвонить?

- Н-нет… я с-сама…

- Врешь, - тяжело сказал Птиц. – Не ври мне.

Кнопка, Лена Цыпко, девочка, которой не могло быть замены, настояла когда-то, чтобы Птиц познакомил их с матерью. Тот долго отнекивался, но Кнопке отказать не смог. Тетя Шура, робкая, добрая и хлебосольная, только что не молилась на них; чуть в обморок не упала, когда Лена после обеда начала сама убирать со стола. Рукастый Шеверинский починил диван и две розетки, размышляя, что такие, как Птиц –все нервные, болезненные, истеричные. И как, должно быть, тетя Шура намучилась с обожаемым сыном, бегая по поликлиникам, изостудиям, спортивным секциям: все для него, лишь бы ни в чем не узнал отказа…

Жил-был белобрысый шпингалет Дима Васильев, которому по жизни везло. Так везло, что однажды школьный психолог отложил в сторону его характеристику, и после шестого класса Васильев отправился в лучший лагерь отдыха, который только можно вообразить.

В Райский Сад.

Он провел там лето, прошел тестирование – и, переведенный в спецшколу, не заехал навестить мать. Оказавшись достаточно ребенком, чтобы купиться на верховую езду, лаун-теннис, аквапарк и пейнтбол; достаточно подростком, чтобы поступить так жестоко.

А она простила. Димочка и раньше-то был для нее божеством, а когда оказалось, что плод ее чрева – сверхполноценник…

- Ты как себя ведешь?! – гневно спросил Шеверинский после того, как Синий Птиц оборвал связь с домом.

- Она как валенок простая, - отмахнулся Димочка, - только и знает за кассой сидеть…

- Она мать твоя, сволочь, - безнадежно сказал Север.

- У тебя мать в университете преподает. Ты не поймешь.

- Чего я не пойму? Что ты подонок?

- Алентипална, - Птиц поднял брови, в точности как мать. – Ратна. Интан Юргина. Это дамы. А это кто? Это баба.

- Ур-род… - с чувством сказал Север, и они опять перестали разговаривать друг с другом.

 

 

- Идет, - пробормотал Шеверинский.

- Что?

- Сюда чешет. Чую. Он по набережной гуляет с полудня. Фейерверки устраивает.

- Фейерверки? Как на Диком Порту?

- Ну да… а ты откуда знаешь? – встревожился Север. - Тебе Настька звонила?

Таисия кивнула почти виновато.

- А что я сделаю… - под нос пробормотал Шеверинский, будто она его в чем-то упрекала.

…шел, насмешливо поглядывая по сторонам, уверенный и красивый. Чуть шаркая длинными ногами в тяжелых ботинках, белых - как и облегающие кожаные брюки, как и легкая рубашка, распахнутая, открывающая четкий рельеф пресса и гладкую грудь. Широкий пояс, унизанный хромовыми скобами, сверкал. Сверкали в улыбке белые острые зубы. Солнце золотило осветленные волосы, вечер затенял темную синь глаз.

Женские головки оборачивались вслед.

Синий Птиц наслаждался собой и вниманием, подмигивал, щупал мимоходом; жертвы, как околдованные, только улыбались послушно, их кавалеры впадали в столбняк. Наконец, одна из встречных удостоилась особого внимания; не столько сама девушка, сколько ее спутник – плечистый татуированный громила.

Они были так близко, что ветер доносил слова. Шеверинский совсем поник.

Таисия подумала, что циник Димочка страхуется близостью могучего и безотказного Севера. Фейерверки фейерверками, пятнадцатый уровень – не шутка, но проколы бывают у всех.

- Любезный местер, - куртуазно обратился Птиц, - можно позаимствовать вашу даму?

Громила не сразу понял, о чем он. Тогда Васильев просто приобнял его спутницу за талию, и, сверкнув улыбкой, повел в обратную сторону.

Его остановили, ухватив за плечо.

- Тебе чего надо, пидор?!

- Жаль тебя огорчать, - пропел Птиц, - но девочка мне нравится больше.

Пышная шатенка, на полголовы выше Димочки, хлопала ресницами. Ума у девицы было немного, зато чутье – лучше собачьего; для оценки противоположного пола имелся один параметр – «крутость», и по этой части белый кобелек давал громиле сто очков форы.

Татуированный, недолго думая, занес кулак.

Парень был непрост, его подготовка не ограничивалась наработкой мышц, и в стойку он вошел почти профессионально, - но для этого требовалось переменить положение ног.

И он поскользнулся на гладких плитах. Еще до того, как Синий Птиц закончил свое: «…приношу счастье».

Поскользнулся так, что упал.

Очень неудачно.

На локоть.

Выбив из ложа кость.

Полный боли вопль огласил набережную, заглушив веселое хихиканье Птица.

Шеверинский уставился в пустую рюмку. Повернул ее, сопя, стал разглядывать оттиснутый логотип кафе. Знакомый логотип, уральская фирма, только название латиницей, а не кириллицей…

- Хоть не убивает больше… - пробормотал он.

- Позвони координатору! – в ужасе сказала Таисия. - Он с катушек улетает на глазах, ему психотерапевт нужен!

- Он всех штатных психотерапевтов посылает в жопу строевым шагом, - в глухом отчаянии ответил Север. – На свете есть только три человека, которые имеют право его поучать. А сейчас БББ на Анкай! И я не идиот, чтобы им туда звонить. Там дела поважнее. Я с Порта звонил, Борода сказал: «летите, други ситные, на Землю-Два. Мы после саммита с официальным визитом там будем. Искупайтесь пока, позагорайте». Вот он и загорает… у тебя когда экраноплан?

- Рейсовый через час. Местер Мариненко хотел частный нанять, но теперь уже смысла нет… Север, держись.

- А что мне еще остается… вон он идет.

- Кто?

- Мариненко, - Шеверинский показал подбородком. – На глаз говорю, одиннадцать-двенадцать у него… мастер.

- Они все сверхполноценники. Только их ведь тоже мало…

Север ссутулился.

- Посадка объявлена, - сказал подошедший Игорь. – Любезный местер Шеверинский, мое почтение. Местра Таис?

 

 

В высокой пушистой траве, похожей на заросли зеленых метелок, приятно ходить босиком. И бегать. И падать в нее. И валяться, чтобы мягкие иглы щекотали тебя от ушей до пяток.

- Мест-ла, - старательно выговаривала девочка, глядя, как качаются ветви высоко в небе. – Мест-ра. Ме-стр-ра!

Улянка вчера выучилась произносить «р». Мама все стыдила ее, что она своей фамилии не умеет выговорить, так вот ей теперь!

- Местр-ра Уляна Игор-ревна Мар-риненко!

Жалко, братик Сашка уехал в Город с друзьями, и ему не похвастаешься… Зато за кустами сидели два дракончика и ждали, когда Улянка встанет, чтобы снова ее повалить. Это они договорились играть. В прошлый раз она так уцепилась за Мыша, что он протащил ее досюда от самого дома, и Улянка устала держаться за него. Она уже умела хватать нукту так, чтобы не оцарапаться, и чтобы ему было удобно, но долго провисеть спиной вниз пока не получалось. Ничего-ничего, тетя Лилен говорит, что получится обязательно.

Ага, вот еще!

- Ли-лен. Лили Мар-р-рлен!

Улянка вспомнила про Мар-рлен и решила, что уже отдохнула. Надо пойти, и сказать ей «Добр-рое утр-ро!» Или «Пр-ривет!» Пусть похвалит. Тетя Лилен классная и ужасно красивая. Но мама все равно лучше.

Улянка замолчала и затаилась. Дракончики сидели в кустах и думали про нее, что вот она замолчала и затаилась. Улянка слышала, не будь дура. Она перевернулась на живот, прикинула, куда бежать, три раза посчитала до пяти и зажмурилась.

Йи-ха!

Если б были на свете соревнования по бегу со стартом из положения лежа на животе, она бы точно взяла золотую медаль. Метелки трав хлестали ее по плечам и макушке, которую она выставила, точно козочка; земля под ногами улетала назад, Улянка завизжала от восторга, что так она быстро бежит, и так вкусно пахнет кругом травой, и так все замечательно на свете!..

И тот же час Мыш и Колючка поймали ее, хохочущую, и повалили.

Улянка брыкалась и отбивалась, катая хвостатых друзей по траве. В горле першило от громкого смеха, забирала икота. Темно-русые кудряшки спутались, в них зеленели травинки. Будущее живое оружие прыгало и наскакивало, чирикая, весело, звонко рыча. Их плечевые и челюстные лезвия были такой остроты, что могли вдоль располовинить волос. Но на коже девчушки оставляли царапины только жесткие стебли.

Вдруг Колючка отошел в сторону и поднял мордочку к небу. Хвост его начал ходить из стороны в сторону, скашивая шипами траву. Мыш еще подержал добытую подружку кверху брюшком, но тоже отпустил.

«Чего такое?» - удивилась Улянка и посмотрела в небо.

«Летит», - подумал непонятно кто: то ли она, то ли Мыш.

Что-то летело: большое, похожее на рыбу, какие водятся в глубине моря, - на огромную рыбу. Летит рыба, а внутри у нее пусто. Рыба звенит и звоном толкается от земли, потому что крыльев у нее нет. А в рыбе, а в рыбе летит папа!! Ура!

Вот это точно была мысль Улянки.

…На поляну садился аэромобильчик-«крыса», поднимая дверцы, как крылья. С водительского места выглядывал Игорь Мариненко, бывший второй мастер терранского питомника. Теперь – первый; но самой главной встречающей не было до этого дела.

- Ииииии! – завопила Улянка и бросилась к папе.

Тот улыбнулся, подхватывая ее на руки, и подул ей в нос, так, что Улянка зажмурилась.

- Привет, вопилкин, - сказал он, самый замечательный на свете папа, теплый, большой и сильный. Улянка крепко обняла его и чмокнула в щеку. Подумала, что нечего долго нежничать, потому что нужно рассказать много всякого, чего случилось. Что Сашка уехал в Город, и без него скучно, и не видел ли его там папа, а мама варила варенье, и его хотел попробовать дракончик, но не удержался и свалился в чан. Что дядя Крис навытягивал из Сети целую прорву мультиков, и ей даже расхотелось их смотреть, а тетя-драконка Ития думала ей про то, что в глубине моря, оказалось, там ужасно интересно, а Улянка читала книжку про батискаф, пускай папа достанет батискаф и вместе с ней посмотрит на глубину моря. И маму тоже возьмет. А тетя Яна обещала отвезти Улянку в Джеймсон и показать, как учатся экстрим-операторы, но уехала вместе с дядей Дитом, давно, и до сих пор не вернулась, а тетя Лилен стала грустная и с ней не поиграть. Что Мыш и Колючка придумали игру валить друг друга, и она уже умеет правильно цепляться за нукту, и выговаривать букву «р», и еще много всякого…

Уляна набрала побольше воздуха и приготовилась начать рассказывать, но папа перебил.

- Знакомьтесь, это Уляна Игоревна, - сказал он кому-то позади себя.

Улянка не обиделась, а наоборот, страшно обрадовалась. Лучшего случая покрасоваться своей новенькой буквой «р» просто нельзя было и придумать.

- Местр-ра Уляна Игор-ревна Мар-риненко! – выпалила она громко и так солидно, как умеют только пятилетние дети.

Папа подивился и посмотрел с уважением искоса, а позади папы засмеялись певучим красивым смехом.

- Ой, какая вы серьезная местра! А я просто тетя Тася.

 

 

Таисия Чигракова, ксенолог-дипломат Седьмой Терры, оглядывала лес. Черные глаза в тени теряли всякое живое выражение, на губах застывала каменная улыбка. Лилен хмуро думала, не принимала ли матушка местры Чиграковой во время беременности ментанол, как когда-то ее собственная бабушка. Неестественно скупая мимика. Но если у мамы такая смотрелась родной и милой, то у этой…

Ей не нравилась Таис. Всем. От модного кожаного плаща, от испытующего, жесткого взгляда, которым семитерранка смерила Лилен при знакомстве, до странной уверенности, с какой она шла по джунглям. Даже не уверенности – напора. Перед Чиграковой точно расступались ветки, раскатывались валуны… зверье разбегалось совсем не фигурально. Пусть Игорь шел первым, указывая почти неразличимую тропу, но горожанка Таисия обязана была устать пятнадцать минут назад.

Не уставала.

Больше того: как нукты излучают чувства, желая поделиться радостью или горем, так Таисия светилась бешеной энергией. Натиском. Нефизической силой. Лилен не понимала, зачем уралке было навязываться с ними, и подозревала, что просто из желания поразмяться.

Ни о чем хорошем это не говорило. Майк, при всей своей чокнутости и толстокожести – не напрашивался.

Лилен и Игорь шли прощаться с живым оружием.

…Малыш лежал на боку. Вытянув хвост и лапы, закрыв глаза обеими парами век, не шевелясь. Трава кругом казалась непримятой, тонкие вьюнки оплели конец хвоста и плечевые лезвия… Уже около двух недель он ничего не ел и не пил; драконы способны выдержать и более длительную голодовку, но эта, последняя, вела его туда, куда он хотел попасть. Малыш не собирался сворачивать с пути. После того, как тело Янины увезли, он ушел вглубь леса, к скалам, и лег на поляну – насовсем.

Он не только не двигался, но даже перестал мыслить. И вездесущие, неугомонные ящерята держались подальше от того места, где тихо угасал боевой нукта, лишившийся своего прайда. Один раз еще Лилен подходила к нему, намереваясь наново задать прежний вопрос, но отшатнулась, только почувствовав состояние бывшего своего охранителя. Словно медленно, очень медленно, но неуклонно ослабевала пружина; неторопливо, градус за градусом, остывало солнце, истаивал свет; мир неспешно сужался в точку… Единственная дочь Малыша стала взрослой, не нуждалась в его помощи, и он оставлял ее жить саму.

Игорь болезненно зажмурился и потер пальцами веки. Он, старый профессионал, ощущал куда острее Лилен, и, к тому же, еще не успел привыкнуть… примириться.

Лилен услышала, как он окликнул Нитокрис, и Старшая ответила.

«Ничего, - подумала девушка, - сейчас она скажет ему, что не заметила ничего…»

Мастер присел на корточки рядом с Малышом. Сцепил руки в замок, опустил голову. Повременил; поднялся и сказал вслух:

- Прощай, верный воин. Спасибо тебе за все. С меня трассеры в небо. Для тебя, Малыш. Для экстрим-оператора Янины Хенце. Для мастера Дитриха Вольфа.

Лилен покосилась на Таисию. Та опустила веки и стерла улыбку с губ.

Будто тоже почувствовала.

…как кончился завод у пружины, угасла точка, и некогда пылавшее солнце стало холодным камнем.

Молчали.

Потом Игорь, не глядя ни на кого, неловко, почти зло сказал:

- Он ждал меня, чтобы умереть.

- Дядя Игорь…

- Он боялся, что ты не поняла. Ни его, ни Нитокрис. Надеялся, я пойму.

Лилен закусила губу.

- Местер Игорь, - неожиданно подала голос семитерранка, - мы слушаем.

Лилен готова была ее убить, но мастер и не подумал осаживать Чигракову. Кивнул и отвел глаза, собираясь с мыслями. Даже не предложил сначала вернуться к дому. Беседовать над телом Малыша, проявлять неуважение к мертвому воину…

Таис ждала.

«Зачем она здесь?» - задалась вопросом Лилен. Вначале решила, что Чигракова приехала просто как наблюдатель и представитель, коли уж обсуждается вопрос о создании второго питомника. Какая-то уполномоченная чиновница. Но Игорь готов рассказывать ей все подробности произошедшей трагедии. Даже – мысль казалась кощунственной, но ведь так и было – готов подчиняться.

Ксенолог-дипломат? Не оперативник ли? Неужели подозревают еще какую-то технику чужих? Вроде анкайской? Если так, если что-то неизвестное… то возможно…

- Марлен, пожалуйста, опиши подробно, что ты наблюдала, и что тебе сообщили драконы.

Погрузившаяся в раздумья Лилен вздрогнула и нахмурилась. Опять ей? Что она может рассказать такого, чего не расскажет мастеру Игорю Великая Мать?

- Нитокрис сердита, - не дожидаясь ее реплики, проговорил тот. – Именно из-за того, что ничего не слышала. Она пришла и увидела все постфактум.

- Можно подумать, что-то слышала я! Мы с Майком пришли утром, и уже было… постфактум.

- Почему вы не ночевали дома? – спросила Чигракова. – Разве родители были против ваших отношений? И где вы провели ночь?

- Ваше какое дело?! – вызверилась Лилен. Наплевать, пусть думает, что она всю ночь трахалась в лесу с Майком, но что эта тетка себе позволяет?!

Бархатный, черно-колючий взгляд Таисии впился в нее.

- В полиции тебе не задавали этого вопроса?

- Нет!

- Провинция, и все знакомы друг с другом… - сама себе заметила семитерранка. – Хорошо. Пожалуйста, местра Лили, ответь на вопрос.

Лилен, ища поддержки, покосилась в сторону Игоря, но тот смотрел на Таисию – выжидающе и безгневно.

- Я пошла ночью купаться. А потом думать. В домик. На дереве, - каждую фразу девушка выплевывала, как дротик из духовой трубки; сама не знала, почему все-таки отвечает. Выдерживать безмолвный нажим Чиграковой было нелегко, проще сделать, что просят. – А Майк приперся за мной. Он не умеет ходить по джунглям и не дошел бы обратно. Я его оставила там спать. И мы вернулись утром.

- Ты что-нибудь ощутила? – перебив Таисию, спросил Игорь.

Лилен тяжело вздохнула.

- Ничего, - измученно, в тысячный раз повторила она.- Здесь ничего не было. И Нитокрис пришла, тоже сказала – здесь ничего не было.

- Неправильно.

- Что?!

- Неверно переводишь, - покачал головой мастер. - Правильно так: «Здесь было ничего».

- Не поняла.

- Надо было учить тебя… - досадливо проговорил Игорь. – Понимаешь… «Я ничего не слышал» - это нормально для человека. Нукта не может ничего не слышать. Он по-другому устроен и иначе воспринимает мир. Если Малыш и Нитокрис говорили, что ничего не было, это значит, что в сплошной и цельной ткани, в плотном океане, каким они ощущают Вселенную, появилась какая-то пустота. А это ненормально.

- И что это объясняет? - скептически сказала Лилен. - Можно подумать, кто-то знает, отчего такая ненормальность случается.

- Можно и подумать, - с нехорошей иронией заметила Чигракова.

 

 

- Майк, - спросила Лилен, - почему ты выбрал Урал?

Тот задумался. Всерьез задумался, явно не только подыскивая ответ для блондинки Марлен, но и пытаясь разобраться для себя.

Они сидели в гостиной коттеджа Мариненко. Игорь и Анжела ушли куда-то вместе с Таисией, то ли гулять, то ли обсуждать дела, а скорее, совмещать приятное с полезным. Лилен сделала чаю, Майк, сам не заметив, выглохтал уже пять чашек, а шестую пролил на ручной работы салфетки. Салфетки и скатерть давным-давно подарила Анжеле сама Кесси Джай. Лилен удивилась когда-то донельзя: она знала, конечно, что героиня Первой космической провела последние годы жизни здесь, в питомнике, но в голове не укладывалось, что Кесси могла в старости печь пирожки и вышивать салфетки.

Сквозь чисто отмытые стекла лилось солнце. Тени ветвей покачивались на белом подоконнике.

Майк сопел.

- Интуитивно, - сказал он наконец. – Подумал, куда меня тянет, маятник над листком покачал – ну, знаешь, как качают над двумя ответами? Потянуло на Урал. Я сначала думал, это просто выгоднее, они со сроками меньше гонят, денег больше дают. А потом понял, что не в этом дело…

- А в чем? – Лилен почти по-настоящему стало интересно.

Майк помолчал. Уже набрал в грудь воздуха для ответа, но вместо него помолчал еще.

- Я слежу, что происходит, - медленно сказал он. – В мире. Без этого нельзя. Но на самом деле не этим интересуюсь. Сейчас всякие проблемы, споры из-за квазицитовых месторождений, из-за договоров по пограничному флоту, из-за внешней политики… это не главное. Главное, Седьмая Терра – это то, что будет потом. Вообще то, что еще только будет. Может, будет не она, может, все переменится, но… чушь какую-то несу, - он удрученно покривился. – Мне пока тяжело сформулировать. Ну… устремленность. Эволюция. Молодость. Ты ведь Гумилева не читала?

- В подлиннике, - отрубила Лилен.

- Я имел в виду Льва. Историка. Была когда-то такая теория пассионарности…

Майк начал рассказывать и увлекся. Девушка внимала вполуха: она привыкла, что Макферсона порой заносит. В такие минуты тому делалось все равно, кто рядом. Он просто думал вслух. Процент непонятных слов мог зашкаливать или не зашкаливать, философские теории Майка Лилен все равно не занимали. Один раз, правда, он рассказывал про эволюцию культа красоты – как манекенщицы превратились в символ-моделей – это было интересно, но исключение только подтверждало правило.

Лилен думала о своем. О Чиграковой, дяде Игоре, который вел себя странно, и о допросе, который они устроили ей на поляне, где умер Малыш.

«Я расскажу тебе, отчего возникает явление, которое нукты чувствуют как лакуну в мульти-поле. Обещаю, что расскажу. Но позже. Сейчас мне важно не потерять нить. Местра Лили, пожалуйста, ответь на несколько вопросов», - Таис стояла, скрестив на груди руки, застыв; завитки волос золотились, непроницаемый взгляд походил на уцепившийся за тебя мягкий коготь. Лилен чувствовала, как учащается пульс. Непонятно почему. Она не волновалась, только злилась.

«Марлен, прости нас, - мягко сказал Игорь. – Местра Таис… следователь. У нее есть дополнительная информация. Мы найдем убийц. Помоги нам».

Лилен уставилась в землю.

Она отвечала. Честно. Про все. Чувство было отвратительное, слишком уж личное приходилось рассказывать. Как нижнее белье выставлять на обозрение. Но вместе с тем смутно маячило: именно так бы работали парни, носящие полицейскую форму, знай они, с чем имеют дело.

«О чем ты и твои родители говорили в последние дни?»

…о Майке, приглашении, договорах и фильмах. О выборе между Землей и Террой-7. О том, что мать и отец Лилен всегда на ее стороне. Про альфа- и дельта-самцов Ладгерды и Итии, про секвойид, в чью вершину ударила молния, про залив, в котором купаются нукты. Про домик, который папа сделал для них и Малыша…

«Во сколько ты ушла из дома?»

«Ушла… пол-одиннадцатого, наверно… - и вдруг у Лилен сжалось горло. – Дядя Игорь! Когда я пошла купаться! Я их слышала!! Я медитировала и услышала экраноплан. Вне расписания, он шел вне расписания». - Она с надеждой обвела взглядом их лица; она вспомнила важное, действительно очень важное, это могло помочь!..

Таисия задумчиво сжала губы. Коснулась пальцами подбородка, сосредоточенно глядя в одну точку.

«Лили, - спросила серьезно и непринужденно, - а о чем ты в тот момент думала?»

Лилен задохнулась.

Хоть что-то ответить удалось не сразу.

«Это мое личное дело!» – выцедила она наконец со всей злобой и гневом, какие кипели в ней.

Таисия отрицательно покачала головой. С такой уверенностью в своей правоте, что Лилен проглотила комок и, точно околдованная, ответила…

- Лили, - Майк потрогал ее рукав. - Лили, ты меня не слушаешь?

- Слушаю. Очень интересно.

Майк понурился.

- Наверное, тебе скучно про это… - стесненно улыбнулся он. - Извини, не буду больше. А мне вчера прислали наработки по сценарию. Хочешь посмотреть?

Лилен воззрилась на него.

- Тебе прислали сценарий, а ты мне не показал?! – она была потрясена. Что-то в мире определенно перевернулось.

- Это не сценарий! – Майк замахал руками, заметно краснея. – Это, во-первых, никуда не годится, а во-вторых, ты же знаешь, я всегда все переделываю, я и в договоры всегда такой пункт вношу.

Лилен потребовала показывать. Макферсон отправился за электронной бумагой – на браслетнике читать столько текста было неудобно. Своей не нашел, позаимствовал игореву и долго возился с чужими настройками, чуть не спалив лист.

- Это который? – спросила Лилен, когда, наконец, все вопросы решились, и на свитке потекло полотно текста.

- О Великой войне, - ответил Майк. – О переломе в ходе войны. По рассказу Дэлор Ли.

- «Заклятие крейсера»? – припомнила Лилен.

- Да. Ты ведь читала?

- Конечно. Только кого мне там играть?

- Венди Вильямс.

- Она же рыжая.

Майк засмеялся.

- А ты непременно хочешь быть блондинкой?

Лилен сморщила нос.

- Ну, если так, - подначил Макферсон, - пусть будет художественное допущение…

- Покрашусь, - отрезала Лилен и отобрала у него листок.

Сначала шло тяжело: Лилен еще помнила сам рассказ, и то, что сделал сценарист, выглядело неправильным и корявым. Потом ритм захватил; какой-никакой опыт у актрисы Л.-М. Вольф имелся, и отдельные сцены вставали перед глазами, как уже отснятые. «Майк, наверное, видит все целиком», - подумалось ей. Чего Макферсону тут не нравится? На взгляд Лилен, сценарий был – ни убавить, ни прибавить. Но режиссер, конечно, знал лучше.

- Меня здесь почти нет, - она не поднимала глаз от листка.

- Потом будет больше. Лили, ты и сама понимаешь, что не вытянешь «фильм одной звезды».

Та раздраженно дернула плечом. Вот зачем нужно было напоминать?!.

- На роль Венди предлагали Интан Семенову, - между делом сообщил Майк, и Лилен немедленно его простила. Уральская символ-модель, одно из знаменитейших лиц Ареала!.. и рыжие волосы у нее свои, даже без цветокоррекции…

Вспомнилось, как Майк вещал о роли модели в обществе: «Сначала она была просто шагающим манекеном, потом – кумиром-пустышкой, желанным сексуальным партнером, потом стала петь, танцевать, играть в кино, обрела интеллект и личность, а вместе с последней – намертво привязанный комплекс ассоциаций. В условиях абсолютной власти косметической медицины, когда из плоти лепятся живые манекены так же, как из виртуальных объектов неживые, требуется нечто иное, содержащее неповторимую ценность…» Вдохновившись, Макферсон начинал говорить фразами, какими нормальные люди и пишут-то с трудом. Лилен никогда бы не поверила, если б сама не слышала неоднократно.

Кстати, о символ-моделях. Интан, мягко говоря, занятой человек. Зачем ей этот фильм, второстепенная роль?

Странно…

- А кто сыграет Ифе?

- Она сама.

Лилен кивнула, продолжая читать. Записей с Никас сохранилось очень много, не только плоских, но и трехмерных, на которых певицу нужно только чуть омолодить. Ее сделают в цифре, и голос тоже будет настоящий, всем знакомый…

- А эта любовная история, с Джеком – она действительно была?

- Местра Ли сделала в рассказе только одно допущение, - ответил Майк. – Остальное – подлинные сведения. Она, собственно, всю жизнь занимается архивами местры Никас, пишет о том, что знает.

Лилен как раз дочитала до этого допущения. Дэлор Ли скрупулезно воссоздавала военную эпоху: жизнь старого заатмосферного корабля, проводящего в рейсе многие месяцы, суеверия солдат и пилотов, слишком зависящих от случайностей, психологические проблемы экипажей. Фантастика вторгалась в повествование резко и малодостоверно. Впрочем, там, среди бытописания, даже цитаты из песен Ифе казались чуждыми.

В сценарии небывальщинка проходила гладко.

И все же странно. Майку нравился непрофессиональный рассказ Ли. Он находил его обаятельным. Легкая сказочность выделила бы ленту из тысяч однотипных историй о Великой войне. Но почему из девяти представленных сюжетов Уралфильм отдал предпочтение этому…

 

«Медотсек. Темно. Ифе сидит, обняв гитару. Видны неподвижные тела Карреру и Тери.

Из ноздрей Ифе одна за другой начинают стекать струйки крови. Капли падают на обечайку гитары».

 

Лилен остановилась. Отложила листок. Майк все равно собрался переделывать… она еще начитается до оскомины.

Режиссер смотрел на нее, облокотившись на стол. Тихая улыбка светилась на губах, глаза влюбленно блестели. Лилен подавила вздох.

- Это сказка? –  спросила она.

Майк задумчиво склонил голову к плечу.

- Это легенда.

 

 

На высоте трехэтажного дома раскачивалась, повиснув на одних коленках, пятилетняя девочка. Смеялась, мотая растрепанными косичками, взвизгивала и махала руками. Ветка, за которую она цеплялась, была слишком толстой, порывы ветра – слишком сильными, сорвиголова сама знала, что скоро упадет, но ничуть этим не беспокоилась. Парой метров ниже, на другой ветке, прочнее и толще, ее ждал Найт, терпеливый взрослый дракон, друг тети Поли.

Под деревом стояли, задрав головы, двое взрослых.

Чигракова нервно ломала пальцы. Понимала, что нукта поймает ребенка, что не причинит ему никакого вреда, но слишком непривычная ситуация казалась опасной вопреки логическим соображениям.

Девочка попыталась подтянуться и залезть на ветку, но чуть не сорвалась; Таис невольно вскрикнула.

Найт увещевающе зачирикал.

Проказница хохотала.

- Вот чудо… - озадаченно пробормотала Таис.

- Улянушка, - жалобно просил отец чуда, - слезай ты оттуда, мартышкин.

- Па-па!!

- Улянчик!

- У-у-у!

- Уляна Игоревна!

- Па-па, сни-ми ме-ня!

- Найт, - воззвал отчаявшийся Игорь, - сними ее!

- Не-е-ет! – провизжала Улянка и с нечеловеческой ловкостью вскарабкалась выше.

Найт озадаченно поднял лапу. Лезть за маленькой самочкой он не мог – под двухсоткилограммовым ящером обламывались ветки.

Игорь застонал.

Таисия наклонилась к его уху и прошептала что-то.

Мастер просветлел лицом.

- Ну хорошо, - громко объявил он. – Хочешь сидеть на дереве – сиди. Мы с тетей Тасей возьмем маму и поедем в поселок есть мороженое.

Оба они демонстративно повернулись к секвойиду спинами и зашагали по тропке.

- Я тоже! – торопливо, запыхавшись, крикнула Улянка, - тоже!..

Немедля бдительный Найт заключил ее в кольца своего хвоста – в два витка – и перенесся прыжком на соседнее дерево, пониже. Полет пришелся Улянке по вкусу, и обман был прощен.

- Уляночка, идите с Найтом к маме, - голосом доброй волшебницы посоветовала Таисия. – Предупредите, чтобы готовилась ехать. Ты какое мороженое любишь?

- С яблуковым вареньем.

- С яблочным, - вмешался папа. Таис незаметно стукнула его кулаком в спину.

- С яблуковым! – воинственно заявила Уляна.

- Разумеется, с яблуковым, - согласилась Таисия. – Ну, наперегонки?

Они пробежали вслед за стремительным Найтом пару десятков метров, пока дракон со своей шумной ношей окончательно не скрылся в зелени. Остановились. Игорь стер со лба пот.

- У Лилен получается ее утихомирить, - пожаловался он. - У меня…

- Ты – папа, - посочувствовала Чигракова.

Время перевалило за полдень, солнце палило немилосердно. На прогалине, укрытой лишь прозрачной трепещущей тенью, стоять было неуютно, невзирая на все красоты южного леса. В небесной расплавленной синеве таяли очертания клина псевдоптиц, отправляющихся за море. Весенний гам звенел над зелеными кронами. Неуклюжая полу-ящерица, полу-рыба вроде вымершей ихтиостеги чуть одаль, в тени, медленно выползала из сохнущей лужи.

- Заметь, - сосредоточенно вышагивая по тропе, сказала Таисия, - экраноплан появился почти сразу после того, как Лили приняла решение. То решение, которое разворачивало Вольфов лицом к нам. И их убили.

Игорь поднял бровь. Зажатая в зубах травинка шевельнулась.

- Ты полагаешь, реши Лилен иначе, и убийцы бы развернулись? – со сдержанным сарказмом проговорил мастер.

- Игорь, ты забыл, с кем разговариваешь.

- Прошу прощения.

- Да я не о том, - подкупающе улыбнулась Таисия, остановившись. – Ты сам сверхполноценник, ты разговариваешь с эмиссаром Райского Сада, и при этом не понимаешь, какую я вижу здесь зависимость… Игорь, это похоже на действия корректора.

На лице мастера выразился глубокий скепсис.

- Это похоже на действия корректора, который способен нарушать закон причинности. При этом выставляя предопределенные связи. – Он помолчал. - Совершеннейшая фантастика.

- Но прецеденты известны.

- На это была способна только Ифе Никас. И то – по легенде.

- Такова легенда, - кивнула Таисия. – Но я знаю по меньшей мере четверых живущих.

 

 

 

Глава шестая. Дикий Порт.

 

 

Цмайши, великая старейшина, первая среди женщин, сидит в кругу челяди. Прообраз круга – небесное собрание Ймерхши, породившей мир и людей. Ибо сказано:

 

Ймерхши, сияющая, грозная, ужасная видом,

Среди светил, громадная, восседает.

Она всему исток дает.

Все в ней успокаивается.

Дочери подле нее сидят, как горы.

Ймерхши, Мать-Начало, солнцу над кряжем подобна.

Она светоч смерти,

Она победа, она ликование.

 

Прочие женщины сидят по левую и правую руку старейшины, подобно могущественным дочерям богини, за ними – мужчины, в блеске завоеванных украшений, бахвалящиеся силой и ловкостью. Дети смотрят на величие матерей, разглядывают броню воинов и знаки отличия, гадая, который из доблестных зачал их; ждут куска из рук великой старейшины, чтобы подраться за него и выяснить, кто будет первым через несколько лет.

Все как велит честь.

Цмайши огромна, жестока и все еще очень сильна, но в очертаниях ее тела больше нет красоты. Тело стало тяжелым и часто болит. Это знак: ее срок на земле истекает. Годы ее собираются, как зажимы на косах храброго воина, и уже самих кос из-под них не увидеть... Цмайши близится к двум векам.

Она рождалась в блеске клинков, в девичестве ей не было равных. Даже брат ее того же выводка, великий Р’харта, осмелившийся выйти из чрева прежде нее и доказавший потом свое право отодвигать женщин, брат, достойно принявший ужаснейшую из судеб – даже он остерегался свирепости Цмайши. Но минули годы и десятилетия, войны и выводки, голод и поражения. Клыки ее затупились, сосцы иссохли, теперь ей немного нужно.

«Солгите!» - молит старуха.

Солгите ей. Скажите, что она дома, что над нею небо Кадары. Что мир ее по-прежнему, как и в начале времен - царствующий, первый, исполненный вечной славы. Что все ее дочери живы и плодоносны, что ее сыновья прославлены подвигами, и каждого не раз выбирала женщина для зачатия. Что доблесть и мощь не покинули человечество, и дети его мечтают о победоносной войне.

Она умирает. Солгите.

- Пусть расскажут легенду, - приказывает она, и вокруг утихает хруст костей на зубах. Ее дому нечасто выпадает сытная трапеза, и все же никто не смеет ослушаться. Никто не переспрашивает, какую легенду следует рассказать. Всем известна любимая история Цмайши, как и то, отчего величайшая из женщин желает склонять к ней свой слух. Пусть скажут о древних героях: о победах и упоении боя, о богах, склоняющихся перед людьми, о высокой любви и высокой чести. Цмайши услышит о себе и доблестном Р’харте.

Один из мужчин выходит и садится перед ней на землю. Старейшина взирает на него сверху, глаза ее полузакрыты; Цмайши не думает о том, что в прежние времена обладателя четырех кос не пустили бы не только на чтимое место перед нею, но и вообще в ее собрание. Даже прибирать объедки…

Не помнит.

Он хорош в речи. Говорит нараспев, искусно подчеркивая рычащие звуки. Язык, новый и понятный, оттого кажется более древним; слова, которыми в действительности было когда-то сложено повествование, погребены и истлели более полумиллиона лет назад.

 

Он в материнском чреве своих братьев убил.

Он пожрал их, человеческой плотью себя насытил.

Он из чрева как трехлетний ребенок вышел, сестру отодвинул.

Шакхатарши, сестра, говорит:

«Ш’райра, мой брат, воистину силой обладает.

Мать не от слабого зачинала, она взяла бога».

 

Цмайши не помнит и о том, что М’рхенгла проиграл бой выродку. Приказывает глазам не видеть, носу не чуять, что мужчина перед нею болен и слаб, что из его сердец бьются лишь два.

Пусть говорит. Пусть говорит о Ш’райре и Шакхатарши.

…уже давно не с чем сравнить умения живых. Людская техника надежна, куда надежней того гнилья, что делают хманки, но слишком много минуло лет. Слишком давно не делают нового. Все износилось. Не взлетит корабль, не выстрелит пушка, и не на чем прочесть кристалл с записью, где светит истинное солнце родины, где лица и голоса давно утраченных храбрецов. Старые серьги Цмайши с передатчиками не только отказались работать – искрошились в пыль…

Никто уже не сделает новых.

Выродки пользуются сделанным руками х’манков. Дозволяют х’манкам записывать людские сказки. Поругание, хуже которого нет.

 

Ш’райра, приплод смерти, три заката увидел.

Он пожелал с юнцами отправиться,

Он, Ш’райра, за кровью хехрту идти вознамерился.

Юнцы: «Куда, чадо пятнистое, собрался?», - смеются.

 

Ш’райра когтей не выпускал, не обнажал зубы.

Он очи сузил, молча вперед ступил.

Он одному на спину лицо завернул,

Смертерожденный, второму челюсть разбил.

Неплодные девочки улыбнулись.

 

Ш’райра один за хехрту ушел.

Никто с ним идти не осмелился.

Ш’райра не обнажал зубов, не выпускал когтей,

Он ударом кулака убивал хехрту.

Он с сотней матерых самцов вернулся, тысячу, где убил, оставил.

Молодые женщины улыбнулись.

 

Ш’райра: «Дома матери не желаю», - говорит.

«Я о науке воинской хочу слышать».

Шакхатарши говорит:

«Мать наша первая из женщин, отец наш бог смерти.

Лучший из лучших наставник лишь тебя обуздает.

Имя ему Х’йарна, обитель его далеко отсюда.

Самого Ймерх Ц’йирхту, бога войны, в начале мира наставлял он!»

Ш’райра: «Он, воистину, тот, кто мне нужен!» - отвечает.

 

Цмайши грезит. В мыслях ее Ш’райра, великий герой, убивает животных, врагов и друзей, детей и женщин, заставляя землю рыдать под своими шагами. Он пересекает пустыни и поднимается в области божественного света. Он встречает Учителя; он видит Л’йартху, того, кто станет его «вторым лезвием», и три по три года смиряет бешеный нрав, завоевывая право быть с ним рядом. Он повергает собственного отца, бога смерти, и сражается с Ймерх Ц’йирхтой, ни на кончик когтя не уступая ему. Когда же матери рода подступают к грозной его сестре Шакхатарши, требуя от нее приплода, она отвечает им смехом…

 

Шакхатарши: «Кого мне взять? Кто мне равен?» - им ответила.

Она: «Где тот могучий, где обладающий честью?» - говорит.

Она: «Где тот, известный победами, яростный?» - говорит.

«Кого мне взять, чтобы сильных детей родить?»

Она: «Один Ш’райра меня достоин», - ответила.

Все в страхе от нее отступили.

 

Веки Цмайши приоткрываются, хотя она по-прежнему погружена в свои мысли. Меж обметанных, пятнистых от старости складок кожи блещет зеленоватое пламя. «Мать выродка. Я должна была убить мать выродка. Я должна была решиться, приказать ему, приказать моему брату. Одна я могла бы родить приплод, достойный его…»

И вдруг М’рхенгла смолкает. Он молчит слишком долго, много дольше, чем разрешено.

Цмайши гневно распахивает глаза.

Дыхание замирает в ее груди, и все три сердца пропускают удар.

У вошедшего двадцать девять кос. Больше, чем у любого из живущих мужчин.

 

 

Выродок стоит перед нею.

На нем полный доспех, все знаки достоинства, и – как же больно думать о том, что каждый из них заслужен. Зажимы на косах золотые, они блистают, звонко ударяются о броню, и звуки те – музыка. Хищно и мягко изгибаются черные, как слепота, рукояти священных ножей. Он сверкает красотой, этот воин: его волосы цвета артериальной крови, словно бы обильно смоченные влагой жизни врагов.

М’рхенгла в ужасе разворачивается спиной к старейшине – лишь бы оказаться лицом к вождю, к победителю… Он знает, что Цмайши забудет и это.

Дети прячутся.

Цмайши встает и скользит взором по лицам явившихся вместе с Л’тхарной. Женщин две: его сестра Ицши, его подруга Эскши – первая погружена в себя, вторая готова вознестись в боевую ярость. Его «клинок» Д’йирхва, еще трое мужчин. За много лет они ни разу не ложились спать голодными, все превосходно владеют языками х’манков, все они выродки и предатели…

- Я пришел за ожерельем вождя, - говорит Л’тхарна. - Я выдержал испытание. Ты, сестра отца, видела это. Я убил, я одержал победу, и мой враг свидетельствовал о моей мощи.

Глаза Цмайши становятся шире. Она как будто не верит своим ушам.

Эскши нервно встряхивает головой. Страха нет, но решение нелегко далось ей и все еще отдается тяжестью в левом сердце.

«Тебе нужно забрать у Цмайши ожерелье твоего отца», - сказала она прошлым днем, глядя поверх л’тхарниной головы.

«Я заберу», - ответил он.

«Она не отдаст тебе. Она убьет тебя. Сама».

Л’тхарна отпустился на четыре.

«Отдаст».

«Что ты хочешь сделать?» – встревожилась Эскши, садясь рядом со своим мужчиной.

«Я просто приду за ним. Как должно».

Ее вождь спокоен, как небесный свод в пору вершины лета. Обоняние Эскши говорит ей о странном: Л’тхарна не испытывает даже предбоевой злости. Это удивляет, но вместе с тем придает сил.

Она встречает взгляд Цмайши.

«Я убью тебя, - говорят глаза молодой женщины. – Я убью тебя и стану великой старейшиной. Как Шакхатарши, сказки о которой ты любишь».

Старейшина раздувает ноздри.

- Хорошо, - низко, словно захлебываясь чем-то, рычит Цмайши. – Слушай меня, Л’тхарна! Я видела, все видела и все знаю. Я отдам ожерелье твоего отца. Я отдам.

И уходит.

Возвращается нескоро. Эскши уже не раз нетерпеливо взрыкивала, и даже толкнула в плечо понуро молчащую Ицши, предлагая отправиться вслед за старейшиной и заставить ее поспешить. Но Цмайши является в темной арке, сосредоточенная, величественная, огромная ростом – та женщина, что была первой на Ррит Кадаре, мире царствующем.

Она смотрит в упор на приплод Р’харты, великого брата своего, никогда не поступавшего против чести. Ее брата, последнего героя, рожденного человеческой расой, последнего, в ком сияла древняя доблесть… смотрит, и огненное презрение, и бессильная ярость в ее глазах.

Цмайши швыряет ожерелье Л’тхарне в лицо.

Но это не знак вождя.

…семь черепов снизаны в ряд от одного плеча до другого, затылочные части спилены, вместо глаз – драгоценные камни. Их черепа тонкостенны и округлы; видно, какими большими были глаза в этих глазницах, какими маленькими – эти рты со слабыми плоскими зубами…

Л’тхарна спокоен. Даже нервные обычно уши неподвижны. Он наклоняется и подбирает низку х’манкских костей.

- Это я тоже заберу, - тихо говорит он.

Цмайши молча опускается на четыре. Огонь ее взора гаснет, на коже ярче проступают пятна.

- Я вождь мужчин, - так же тихо продолжает выродок, невесть как оказавшийся приплодом ее брата. – Отдай мне знак мужчин, женщина. Ты хранила его, но он тебе не принадлежит.

«Где он?! - хочет крикнуть старейшина, - где он, белый червь, которому ты кладешь голову на колени? Х’манк твой хозяин и ты называешь себя вождем людей?!»

Но она молчит.

Тяжкая тишина плывет над домом собрания.

Наконец, Цмайши встает и скрывается в доме.

Миру не суждено пасть в громе и свете. Мир тихо истлеет, станет желтой летящей пылью. Новым людям не понадобится сказка о Ш’райре, герое, бьющемся с богом для отрады своего сердца.

Пусть она презирает выродка, но не почтить ожерелье своего брата она не в силах. Цмайши несет его на вытянутых руках, и подвески почти не колышутся, храня тишину. Запах беспокойства втекает в ноздри старейшины; какой-то миг она радуется, что выродок выдал себя, но потом понимает – запах идет с другой стороны, это люди ее дома…

Все равно. Уже все равно.

Ожерелье вождя на груди Л’тхарны.

 

 

Восходит солнце, и изысканный свет кутает синие плечи вулкана, забывшегося тревожным сном. Спустя полчаса во льдах вершины ненадолго запылает ослепительная корона – чтобы сорваться и вознестись в небо дневным светилом. Нынче свежо; ясно виден не только пик Такахаси. Присмотревшись, над морем можно различить и вздымающиеся береговые скалы острова Сиру.

Должно быть, если подняться в горы повыше, на востоке явится из волн берег материка. Но Город уже не различить простым глазом. Тем паче – тонкую иглу устремленной к небесам башни.

 

Розовый жемчуг

Раковины ладони

Таят в глубинах.

 

Шумят сосны. Утренний ветер приносит дыхание океана, птицы в ветвях приветствуют день. Замшелые камни сада осыпает роса.

Скоро появятся девушки-служанки, прекрасные, как вспугнутые птицы. Посетуют на непокорство вверенного их заботам господина, усадят старика в кресло, покатят к дому и будут строго следить по дороге, чтоб своевольный хозяин никуда не сбежал. Миновав коридоры дворца, чью красоту скрывает бархатный полумрак, он окажется на веранде, парящей над розовыми рассветными скалами – и слишком роскошный вид погубит тонкости ощущений…

Подадут завтрак. Старик будет есть и смотреть на птиц.

Потом придет врач и осведомится о самочувствии. Зачем старик держит здесь этого бесполезного человека, который, несмотря на безупречное происхождение, ничего не смыслит в красоте – загадка. За хозяйским здоровьем следит биопластиковый костюм, и более чем полувека носки достаточно, чтобы научиться доверять неразумному веществу. Самочувствие превосходно, тем более для человека в таких летах. Старик объявит, что не прочь поохотиться, и, потешаясь над встревоженным врачом, распорядится о подготовке забавы. Врач будет смиренничать, предупреждая об опасности лишних волнений, но служба безопасности в лице сурового Иноуэ-сан кивнет, отвечая, что все будет сделано…

Старик велит принести чашку холодной воды и просидит в кресле еще полчаса, наблюдая, как сменяются краски утра. Ожидая появления дочери, он чувствует, как по жилам расходятся бодрость и благодушие. Будет охота; он думает, что, возможно, разделит эту радость с Иноуэ, а возможно, и Люнеманн-сан присоединится к ним. И даже Ийютаэ Атк-Этлаэк Этрима, если он в очередной раз не разбил корабль.

Наконец, явится Минако-химэ, прелестная, как богиня, в новом косодэ, и скажет, что пришел срочный вызов по галактической, с требованием визуального контакта.

Тогда старик улыбнется.

Это звонит его самый умный, жестокий и омерзительный враг.

Он тоже поднимается рано.

 

 

На Древней Земле, в центре одного из крупнейших городов Северной Америки, в саду, разбитом на крыше небоскреба, лежит в шезлонге Чарльз Айлэнд. Стенки и подкрашенная вода бассейна испускают нестерпимый блеск. Вокруг розарий. Крупные цветы неприятно-плотского цвета притягивают взгляд, подобно телам хозяйских девиц, которые нагими гуляют рядом, загорают, плещутся в ядовито-голубой воде.

Чарли вовсе не такой пошлый, каким хочет казаться. Он содержит несколько хороших галерей, даже предметы искусства коллекционирует не ради вложения денег. Сигэру подозревает, что бассейн в пентхаусе появился только из-за желания американца подразнить утонченного антагониста.

Хотя гайдзин, конечно, большой жизнелюб. У него сейчас время близится к полудню, так что можно быть уверенным: весь обслуживающий персонал Айлэнда уже осведомлен о том, что большой босс с утреца вкусно покушал и легко покакал, а также о том, что он вчера успешно имел женщину. Чарли полагает, что престарелым властелинам полезно – конечно, в разумной мере! – порой пошалить со свеженькими телами.

Оздоравливает.

- Хай, Ши! Ты еще не сдох, старый черт? – бодро осведомляется Айлэнд, похлопывая ладонью по загорелому пузу. Биопластик заметен на сгибах локтей и шее: белесая пленка.

- Ты старше меня на семь лет, не забывай об этом, - отвечает Терадзава. - Хотя в твоем возрасте пристойно иметь проблемы с памятью. Бедняга Тярри.

- Ты прекрасно выговариваешь мое имя, поганка, - хмыкает Айлэнд, - не кочевряжься. Думаешь, я не знаю, что ты заимел пластик на десять лет позже меня? Вот она, коммерческая неэффективность. Так что я еще помоложе буду, Ши-Ши.

- Зато я сжег тебе куда больше нервных клеток.

- Мечты, мечты.

- Ты плохо выглядишь, Тярри. Тебе нельзя напрягаться.

- Еще как можно. Я живу полноценной жизнью в ожидании дня твоих похорон. Клянусь, что оторву зад от шезлонга и самолично прилечу в твой милый садик почтить прах.

- Я был бы рад, Тярри. Но, боюсь, у меня остались кое-какие незавершенные дела в этом мире. Как только я разберусь с ними, немедленно отправлюсь к предкам.

- Помочь? – с энтузиазмом предлагает Айлэнд.

- Да, прошу тебя, Тярри.

- Ну?

- Видишь ли, я непременно должен посетить твои похороны.

Любезнейший местер Айлэнд хохочет, откинув голову.

Ему сто двадцать шесть лет.

Физически – семьдесят, а с виду – не более пятидесяти пяти. Реклама производителей медицинского биопластика правдива, как сердце воина. Местер Терадзава Сигэру, первый человек, занимавший кресло Начальника Дикого Порта, на семь лет моложе мультимиллиардера Айлэнда и выглядит ровесником его пластикового полувека.

Только глаза обоих выдают возраст: уже почти нечеловеческие глаза.

Терадзава дважды ставил Айлэнд Инкорпорэйтэд на грань банкротства. Айлэнд поднял армию и выбил три четверти конкурирующего флота. Терадзава сорвал секретные научные разработки Айлэнда, выставив его в глазах общественности попирателем прав человека. Айлэнд заручился поддержкой сенатора Джейкоба и провел через него законопроект, почти лишивший Дикий Порт притока мигрантов-людей. Они обменялись сотнями подобных ударов, ведя непрекращающуюся политическую, финансовую и порой - обычную кровавую войну. Количество впустую проплаченных заказов на убийство друг друга эти двое подсчитывают, постоянно сбиваясь и споря, с искренним смехом.

Сколько бы лет ни давали им на первый взгляд, людям не очень свойственно жить второй век. Их дети – сами уже прадеды, их ровесников не осталось на свете. Старые короли пережили свою ненависть. Едва ли не через день они звонят друг другу – с Земли на Терру-без-номера, с Терры на Землю – и обмениваются колкостями.

Когда один действительно умрет, второму станет незачем жить.

- Сегодня, - говорит Айлэнд, - особенный день. Ровно сто лет назад мы с тобой повстречались впервые.

- Я знал, что ты хранишь тот день в памяти.

- У меня нет склероза, в отличие от некоторых. Я все помню, - американец жмурится. - Ты был чертовски хорошенький – в плащике и с крашеными волосами…

- Ты был самым нелепым гайдзином из всех гайдзинов, которых я когда-либо встречал, Тярри. И до сих пор носишь это почетное звание.

Чарли смеется.

- …я принял тебя за девочку!

- И сто лет после этого сублимировался в финансовые войны, - скорбно качает головой Сигэру. - Мне жаль тебя, Тярри.

- Сдохни уже, скотина косоглазая, - ласково говорит Айлэнд и вдруг подмигивает. - А у меня для тебя подарок.

Терадзава смотрит на американца вопросительно и насмешливо.

- Я к тебе киллеров подослал, - сообщает тот. - Как в старые добрые времена.

- Очень мило с твоей стороны, Тярри. Я знаю. Их четверо, их рейс прибыл два часа назад.

Айлэнд расплывается в ослепительной молодой улыбке. Комплект зубов у него даже не третий – четвертый.

- Удачной охоты, ублюдок, - тепло желает он.

- Спасибо, - лукаво опускает глаза Сигэру. - Тебе тоже...

 

 

Теперь можно сказать с уверенностью: сегодня превосходный день.

Скоро меж сияющих облаков мелькнет серебристое тело «Ирмгард», опустится неподалеку. Удобство обладания яхтой ясно лишь тому, кого зовут в гости хозяева личных архипелагов. Яхта принадлежит Рихарду Люнеманну, преемнику Терадзавы в кресле Начальника, еще одному гайдзину – впрочем, приятного хладнокровия и изысканного вкуса.

Сигэру в свое время был не прочь создать на Порту корпорацию, возглавляемую династией, как приличествует настоящему человеку. Но планета принадлежала не только людям, и он не решился до такой степени утверждать власть. Кроме того, подходящего наследника все равно не было.

Минако-химэ… умная, сильная девушка, но это слишком для нее тяжело.

Море шумит. Местер Терадзава развлечения ради просматривает досье жертв, подаренных ему Айлэндом. Как славно, как мило, очень приятно, что здесь Чарли не стал дешевить и не попытался осмеять противника. Сказать по чести, Сигэру, зная айлэндовское чувство юмора, опасался, что тот заказал его каким-нибудь оборванцам, наркоманам или сумасшедшим сектантам. Испортить охоту так легко. Вдобавок он потерял бы лицо перед Люнеманном и Этрима. Ужасно.

Но нет, кажется, Чарли и впрямь позволил себе побыть сентиментальным. Конечно, ведь сотая годовщина – не шутка.

Сигэру улыбается, читая отчеты о предыдущих операциях киллеров. Это действительно сильные профессионалы, с большим опытом. Очень дорогие. Очень успешные люди. Наверняка работают с изрядной предоплатой. Ах, Чарли, в глубине души ты такой тонкий, предупредительный человек… жаль, что раньше мы были заняты другим.

Иноуэ сообщает, что все подготовлено для охоты. Хозяин кивает, не удостаивая его взглядом: он захвачен чтением. Одна из историй поистине фантастична. Пройти охраняемое здание насквозь, миновать сотни сканеров и десятки охранников, чтобы выполнить особое условие заказа: прикончить жертву должен не «москит», маленький робот-убийца, а человек. Глядя в глаза.

Но и этот красивый, отчаянный, достойный высокобюджетного боевика квест меркнет перед следующим.

Убийство коменданта Маргариты. Неужто – их слава? Терадзава слышал о нем, такое не могли замолчать, хотя и выдали за несчастный случай. Каким-то образом четверка сумела перехватить контроль над одной из «спящих ракет», космических мин времен Великой войны, спрятанных в поясе астероидов возле Марса. Когда яхта коменданта на пути к материнскому миру вышла из мерцания, дряхлая защитница Земли проснулась и ринулась следом…

Невозможно придумать лучше.

Сигэру скептически поджимает губы. Или хакер четверки – гений, или что-то здесь неладно. Быть может, высокие связи, секретные сведения, нарушающие чистоту игры… Показать файл Иноуэ? Нет, пусть подтверждает свою компетентность. Ах, Чарли, гайдзин неотесанный, какую загадку ты задал, как сумел встряхнуть одряхлевшие мысли, погнать старую кровь по телу! Спарринг с тобою – лучшее, что есть в жизни.

Японец улыбается, прикрывая глаза. Право, ему пристало чувствовать неловкость. Его подарок не настолько роскошен.

Местера Терадзаву отнюдь не тревожит совесть. Ведь их с Чарли невинные игры очищают мир от преступников. К тому же, киллер должен быть готов не только к чужой смерти. И наконец, чего, спрашивается, еще достойны те, кто берет деньги за убийство беззащитных стариков, никому на свете не причинивших зла?..

 

 

От края к краю рассветного неба, не таясь, проносится двояковыпуклый диск. Яростно сверкают бортовые огни; даже звук, который издает рассекающее атмосферу судно, заглушен не до конца. Братья этого пилота по разуму, неосторожности и любопытству еще в начале тысячелетия напропалую нарушали конвенцию о невмешательстве в развитие докосмических рас… По окончании Великой войны к аннексированному Ареалу ррит прибавилась почти треть Ареала лаэкно, отданная не по битве, но по договору – в возмещение морального ущерба. Не один гордый Атк-Этлаэк с позором лишился тогда своего звания.

Необъятные просторы Ареала человечества до сих пор не успели изучить толком.

Диск описывает гигантскую параболу, на миг почти исчезнув из поля зрения. Возвращается, и… о нет.

- Врежешься в Такахаси – убью, - негромко обещает Терадзава, следя за яхтой насмешливым взглядом.

Точно услышав, непутевый пилот разворачивает корабль, взмывая к солнцу меж двух украшенных льдами вершин.

Вторая попытка не лучше.

- Только не в эту гору! – молитвенно просит Сигэру. – На нее вид из чайного домика.

Он так увлечен метаниями Ийютаэ, что о прибытии «Ирмгард» сообщает ему Минако. Люнеманн, опытный боевой пилот, находится в согласии как со своим судном, так и с законами физики. И к шуткам действующий Начальник Порта склонен мало. Маленький космодром, укрытый от глаз обитателей дворца живописными скалами, без происшествий принял его корабль.

С минуту Сигэру любуется взрослой дочерью. Несравненная, она точно цветок, благоухающий в уединении меж скал Фурусато. Подобным изяществом, пожалуй, не смогли б похвалиться и дамы старых времен: под шелковыми кимоно древних красавиц не прятался биопластик, делающий походку легкой, а тело – гибким. Терадзава никогда не встречался с матерью девушки, даже фотография ее мелькнула, не оставив следа в памяти. В параметры отбора яйцеклетки не входили точеное лицо и нежная кожа. Внешность юной Ми-тян оказалась приятным сюрпризом.

О, химэ! она всецело заслуживает этого титула, принцесса…

- Ото-сан, - тихо говорит она, прерывая его раздумья. – Их двое.

Старый отец внимательно слушает.

- С ним женщина.

Он хмурится. Странно, непочтительно везти с собой к сенсею постороннюю женщину… Минако опускает прекрасные глаза, и отец с удивлением понимает: она испугана.

- Папа, пожалуйста, будь осторожен, - тихо произносит она. – Это особистка из Райского Сада.

Лицо отставного Начальника Порта омрачается. Он крайне сдержан в выражении эмоций, даже Минако не может понять, что он думает, - но отец недоволен, и оттого сердце дочери трепещет.

Стремясь скрыться от проницающего взора, Минако встает и включает голографический экран, выводя на него данные камер слежения. В полусотне метров от врат Кокоро бьется на ветру белый плащ Люнеманна, знак его королевского достоинства.

Ноздри старика хищно вздрагивают.

Об руку с действующим Начальником идет, словно Инь подле Ян, Анастис Чигракова, облаченная в черное.

 

 

Над Фурусато, личным архипелагом местера Терадзава, плывут в лазоревой вышине облака.

- Я живу так, как подобает жить старику, заботящемуся о своем здоровье, - говорит гостям Сигэру и открыто, дружелюбно улыбается, собирая морщины в лучистую маску. - Сейчас я стану наслаждаться беседой с вами, потом – чайной церемонией с любезнейшим Ийютаэ, а всю следующую неделю буду охотиться на киллеров. Мой дорогой враг Чарли по старой памяти подослал ко мне целых четыре штуки.

- Вы остались головорезом, сенсей, - поднимает брови Люнеманн. Трудно представить человека, в чьих устах ученическое обращение звучало бы менее естественно, чем в устах этого немца. Остается только смеяться, что Сигэру и делает.

- Попробуйте сказать, что вам это не по душе!

Веселы четверо – прежний и настоящий Начальники, семитерранка и Ийютаэ Атк-Этлаэк Этрима. Минако молчит, нежное лицо окаменело. Сигэру знает, куда она смотрит и что думает. Дочь боится за него; тепло отцовской любви затопляет железное сердце корсара.

- Все хорошо, милая, - говорит он ей на родном языке. – Будь приветливее.

Лаэкно клонит голову к плечу, глаза подергиваются опаловой дымкой: гостеприимный хозяин нарушает игру! Его слова непонятны!

Ритуал – основа коллективной психики большеокой расы. Мало какое интеллектуальное удовольствие может сравниться с изучением и точнейшим исполнением чужих ритуалов. Чем сложнее и непонятней игра, чем запутанней правила и сомнительней польза, тем лучше. Ийютаэ восхитительно перенимчив. Для Сигэру он прежде всего чудная игрушка, диковинное и забавное украшение; но, пожалуй, даже поняв это, лаэкно не будет в обиде.

Старик с задумчивым видом смотрит в землю. Поднимает лицо.

- Минако не ожидала вашего приезда, - со светской улыбкой говорит он Чиграковой. – Для церемонии, где среди приглашенных – женщина, да еще нежданная гостья, требуется совсем другой сорт чая.

Анастис улыбается чуть смущенно. Неважно, верит ли. Бывший корсар понял, что в базе ее компьютерного переводчика старояпонского нет.

 

 

Сосны, кипарисы, бамбук, вечнозеленый кустарник… флора Терры-без-номера так похожа на земную, что никто не утруждал себя перевозкой семян и саженцев. Никто, кроме местера Терадзава.

Затевая чайную церемонию, полагаться на грубые аналоги немыслимо.

Рамы в тясицу, чайном домике, сдвинуты. Порой по вечерам хозяин Фурусато любуется тем, как принадлежащие ему горы озаряет южный закат, как отрешенная Луна парит над морской гладью и белой вершиной Такахаси. Но в полдень краски недопустимо ярки.

Минако-химэ подбрасывает в жаровню немного древесного угля. Ее безупречная грация околдовывает, и заботы отступают – даже сейчас… Сигэру краем глаза наблюдает за семитерранкой. Та смущена, восхищена и растрогана, боится шевельнуться лишний раз, чтобы не нарушить какого-нибудь правила… у нее вид туристки, а не агента.

Внешность обманчива.

Как мог неглупый немец пойти на такое? Люнеманн столь опрометчив? Или столь уверен в своих силах и отчаянно смел, что решился заигрывать с уральским триумвиратом? Терадзава имел дело с этими бешеными гайдзинами еще когда они не набрали силу, когда Райский Сад только-только тянул нежные побеги к серому небу Седьмой Терры. Начальник Порта рано понял, с кем имеет дело, и сумел отступить благородно.

Исход открытого конфликта вряд ли можно предугадать, но попытка перехитрить семитерран – воистину дурная затея.

Минако взбивает чай веничком и протягивает чашку Ийютаэ. Длинные кисти лаэкно едва заметно опалесцируют в полутьме тясицу; серая кожа, чуть подсвеченная благоговением, удивительно гармонирует с серой глиной, которой отделаны стены, с грубой керамикой чашки и простым лакированным деревом. Огромные глаза Мастера игр прикрывает пленка век.

- Знаете, кого мне здесь не хватает? – доверительно замечает Терадзава, чуть щурясь. – Моего врага Чарли. Я бы рассказал ему о свитке в токонома… знакомый ему документ.

Люнеманн уже слышал эту историю, он лишь улыбается. Анастис косится в сторону ниши – там обычная электронная бумага.

- Это копия ордера на мою казнь, - с удовольствием сообщает хозяин. – Через год после выдачи ордер был аннулирован. Началась война, и я двинул флот к Чиинн-йенкьи.

- То была прекрасная игра! – с неподдельным восхищением подтверждает Ийютаэ. Безгубый рот изгибается в подобии человеческой улыбки: это выглядит очаровательно. – Родись вы одним из нас, лучшие из лучших почли бы за честь сыграть с вами.

- Я часто размышляю в одиночестве, созерцая этот свиток. Выдачи ордера добился от правительства Чарли. Он всегда умел дарить подарки.

- Удивительная история! – у Чиграковой не нашлось других слов, но Сигэру ее вполне понимает.

Занятно наблюдать, как особистка берет из рук Минако-химэ полную чашку. Движения обеих плавны и скупы, но семитерранка – точно пантера, готовая рвануться к цели, а в душе принцессы холодный змеиный покой…

- Нынче Чарли подарил мне лучших убийц, каких можно нанять за деньги, - полушутливо продолжает старый корсар, пристально наблюдая за особисткой.

Тень, промелькнувшую по лицу Люнеманна, замечают оба Терадзава.

Таких, как Анастис, за деньги нанять нельзя.

«А жаль, - внезапно думает старик. – Преинтересно было бы столкнуть их лбами». В мысли есть что-то помимо шутки, и поэтому Сигэру откладывает ее в дальний уголок памяти, чтобы обдумать позже.

Чигракова доброжелательно слушает.

Ийютаэ почти благоговейно наблюдает за игрой Мастера-х’манка.

- Если бы вам было дано задание убить меня, - с улыбкой спрашивает молодую женщину Терадзава, - какой способ вы бы избрали?

Анастасия пожимает плечами, ответная лукавая усмешка светится на ее лице.

- Есть много способов.

- Такая прекрасная местра, несомненно, применила бы самый изящный.

- О, право!.. вы обезоруживаете меня, Терадзава-сама, - ее кокетство безукоризненно. – Хорошо. Я угнала бы корабль Ийютаэ…

Атк-Этлаэк шокирован.

- …и нарушила бы ход церемонии в вашем чайном домике.

Атк-Этлаэк в ужасе куда большем, чем хозяин Фурусато. Того происходящее, в сущности, забавляет.

- Я был бы рад погибнуть так нетривиально, - смеется отрекшийся Начальник Порта. – Но, боюсь, обстоятельства сложились бы неудачно для вас.

Чигракова, не переменившись в лице, с прежней обольстительной улыбкой выслушивает, как именно.

 

 

Она не возражает, когда древний король изъявляет желание побеседовать со своим преемником наедине. Анастасия даже ответила согласием на формальное приглашение Минако-химэ, и та, скрепя сердце, вынуждена составить ей компанию на прогулке, рассказывать о Фурусато и ожерелье дворцов архипелага. Сигэру заметил, как удручила дочь непонятливость гайдзинки, и одарил милую Ми-тян еще одним ободряющим взором. Он и сам допустил промашку, безопасную, но досадную, попытавшись выбить из равновесия особистку Райского Сада. У мудрой принцессы должно выйти лучше.

О, эти люди! Пусть они будут самоуверенными, наглыми, грубыми и надменными – это послужит лишь к их позору. Но только не такими… обычными. Это непозволительно. Неправильно.

Форма должна соответствовать сути.

…Люнеманн шагает по тропе, сосредоточенно глядя под ноги. Темный песок прибит вчерашним дождем. Немец не настолько погружен в размышления, чтобы забыть о почтенном спутнике и его возрасте. Терадзава в прекрасной форме не только для собственных лет, но и для люнеманновых, однако показывать это не собирается. Пусть молодой король изъявляет почтение, умеряя шаги.

- Итак, новый саммит спустя год после предыдущего…

- Анкайский год.

- Полтора земных. Небольшая разница, учитывая, что прежде встречи случались что-то вроде раза в столетие, - иронизирует Терадзава.

- Моя рритская охрана находит, что х’манки торопливы, - тем же отвечает Люнеманн. - Учитывая их скорость реакции, это что-то да значит.

Японец останавливается.

- Взгляните, какой вид на залив, местер Люнеманн. Эти деревья – настоящие красные клены. Чудо, что они прижились здесь. Пройдет пара месяцев, и вид станет поистине божественным. Сейчас туман уже растаял, но по утрам здесь так тихо...

Рихард ждет. Попытки Сигэру, больше века не видевшего Земли, придумать собственную Японию могут вызвать умиление лишь у наивного человека. Терадзава эстет, но не романтик.

- А в отношении анкайских саммитов ваша рритская охрана тоже находит вас торопливым?

Вот оно.

- Вам все известно.

- Вам тоже, - кивает Сигэру. - Мы оба компетентные люди. Вы хотите знать мое мнение, Рихард?

- Я хочу получить ваш совет, любезный мес… сенсей. Я знаю, что вы и сейчас радеете о благе Порта.

Терадзава клонит лицо долу, превращаясь в сумрачного идола Власти.

- Признание Порта повлечет за собой чудовищные убытки для бизнесменов и столь же чудовищные прибыли для чиновников, - говорит он. Рихард терпеливо выслушивает давно известное: столетний старик ничего не говорит попусту. – Задолженность по налогам станет такой, что позволит ужасающее насилие над крупным капиталом. Поэтому любые взятки бессмысленны, правительство нашего Ареала признает Порт. Если вы откажетесь от одной дурной идеи.

Люнеманн поглощен созерцанием кленовой рощи.

- Индикарты галактического действия для всех граждан Порта, - продолжает бывший Начальник. – Почему вы непременно хотите оделить ими ррит? Сделайте для них исключение, и вы получите все.

Рихард отрицательно качает головой.

- Вы дали обещание? - полунасмешливо цедит Терадзава.

- Вы представляете себе короля, предающего свою гвардию?

- Признание колонии на Порту. Что дальше? признание Кадары и запрет на добычу кемайла? Возвращение планеты?

- Возможно.

- Конечно, возможно. Но это вскроет чудовищное количество военных и финансовых преступлений, немыслимые махинации с общественным мнением, фантастические подлоги. Те люди, которые именно ими заработали на свой биопластик, не только живы, но и находятся на высоких постах. Местер Люнеманн, на ваши условия Земля не пойдет никогда.

- Это проблемы Земли.

Японец разворачивается – выверенным, резким, совершенно не старческим движением. Взор его мрачен.

- Люнеманн! – он повышает голос. – Расторгните все договоры с Уралом, которые вы имели глупость заключить! Не вступайте ни в какие соглашения с ними, повторяю, ни в какие!

Рихард смотрит с вежливым удивлением.

В глазах Начальника Порта покой и холод.

- Вы даже не сможете пожалеть об этом, потому что просто ничего не поймете! – свирепо рубит старый корсар.

- Вас так страшит Райский Сад? – с легким сожалением спрашивает Люнеманн. – Чем семитерранская спецслужба отличается от остальных? С ними всего лишь нужно уметь обращаться.

- Это не спецслужба, - глухо рычит Сигэру.

- Что же, в таком случае?

- Вас не настораживает, что никто не знает ответа на этот вопрос?

В тени японских кленов шаловливо вьются, играют две терранские радужные ласки. Любовное посвистывание и воркование зверьков далеко разносится под кронами. Ветер чист и свеж, как колодезная вода.

 

 

- Я не собираюсь мешать Рихарду, - медленно и негромко говорит местер Терадзава. – Нет, я не стану ему мешать…

Стрекозой над осенним озером, неуловимой тенью взмывает «Ирмгард» над океаном, над горными пиками, над Кокоро, дворцом-сердцем. Сидя на террасе, возле жаровни, местер Терадзава, гостеприимный владелец архипелага, следит за яхтой сумрачным взором. Истекли три дня, диктованные этикетом, бывший Начальник не стал удерживать преемника, и провожать Люнеманна к космопорту тоже не счел нужным.

 «Анкайский саммит, - думает Терадзава. – Люнеманн по-прежнему намерен добиться встречи в этом году... И она будет».

Минако-химэ подходит, кладет ладонь на отцовское плечо. Нежная рука девушки тяжела, как свинцовая. В такие минуты вспоминается, что в действительности принцессе сорок пять.

Старый отец печален.

- Гайдзин не хочет зависимости от Древней Земли. И не понимает, что ставит Порт в горшую зависимость от Седьмой Терры. Он думает, Урал – это та же Земля, только моложе, злей и сговорчивей.

Ми-тян, точно срезанный цветок, клонит голову набок: в прекрасных глазах внимчивая тихая грусть. Принцесса ворошит угли в жаровне. Покрытая старческими пятнами рука протягивается над алым пылом.

- Я не стану ему мешать, - раздельно повторяет Сигэру. – Я ему помогу... пусть он и не сразу поймет это.

Минако вскидывается в испуге.

- Ото-сан! – шепчет принцесса, - неужели ты пойдешь на...

- Ни в коем случае, милая, - успокаивает ее древний король. - Я только случайно уроню камень.

Медлит, грея над жаровней сухие кисти.

- Лавина сойдет сама. Она давно уже… собралась.

Терадзава думает, что Чарли по-прежнему весел и не скупится на подарки, но Айлэнд Инк переживает не лучшие времена. Когда Айлэнд делает три модели «крыс» для среднего класса, семитерране делают одну, и с ней захватывают рынок. Чарли пока держится на гиперкораблях, но эксклюзивные яхты корпорацию не спасут. Да что Чарли… так везде. Фармацевтика, вооружения, высокие технологии – производство ушло на колонии, и с ним уходят деньги. Это не умысел Урала, это поступь времени. Семитерране всего лишь оказались на острие.

Промышленный союз трещит по швам. Внешние территории требуют свободной конкуренции, а Земля не может на это пойти, если не хочет стать планетой для туристов.

Пока Ареал человечества раздирают экономические войны, Дикий Порт процветает. Немудрено, что Люнеманн решил воссесть в круге сильных… Если Айлэнд признает «Фанкаделик» и должен будет выплатить налоги, он разорится. Если не признает – тоже.

Терадзава самодовольно усмехается: нужно вовремя удаляться от дел.

И все же, раз приняв руку Седьмой Терры, удержать независимость Порт не сумеет. Объединенный Совет Ареала мог бы аннексировать его, превратив в колонию, но триумвират не совершит такой глупости. Всерасовое государство станет мощным оружием в руках уральцев. Кто знает, к чему это приведет…

Владыка ушедшей эпохи открывает глаза. Безупречная кожа дочери чуть розовеет от ветра; принцесса так неподвижна, что, кажется, вовсе не дышит. Она совершенна, как статуэтка.

- Не думай об этом слишком много, милая, - ласково советует он. - Лучше скажи, какова показалась тебе райская птица Анастис?

- Она дитя, - после недолгого размышления уверенно отвечает Минако. - Хорошо обученное, очень умное, жестокое и хладнокровное, веселое и искреннее дитя.

Сигэру улыбается. Мудрая Минако-химэ подтвердила его догадки. Триумвиры Урала – чудовищная сила, несравненные игроки, но прочие…

- Все они – дети, - повторяет принцесса тихо, поднимая к небу фарфоровое лицо.

- Значит, нужно дать райским детям игрушку, которая займет их всецело. И при этом вывести из игры Высокую тройку…

Минако безмолвна. Тишина длится так долго, что угли в жаровне успевают подернуться пеплом.

- О чем ты думаешь, ото-сан?.. – едва слышно шепчет принцесса.

Под навесом шумно хлопает крыльями белый голубь.

- Я прожил достаточно, чтобы умереть, - медленно произносит Сигэру. - Но я не хочу перед смертью увидеть, как обрушится все, что я построил.

Ийютаэ Атк-Этлаэк Этрима вернулся с прогулки. Его легкий диск зависает над Такахаси. Картина странная и прекрасная: в двадцатом веке так рисовали Шамбалу.

 

 

Сладостная Анкай.

Под стальным брюхом корабля плавится золото. Экраны, оформленные как огромные иллюминаторы, открывают вид на Анкай из ближнего космоса. Половину обзора заполняет безразличная чернота ночи, другую – лучезарный свет. Яхта плывет над дневной стороной планеты в тысячах километров от золотых и жемчужных облаков прекрасной Анкай. Сотню веков назад, когда в сердце Сахары цвели цветы, когда до фараона Мену, объединившего Древний Египет, должны были смениться еще поколения и поколения, было так: сладостная Анкай, привольная Чиинн-йенкьи, светлый Цоосцефтес, царственная Кадара…

Самую юную из столиц именуют ныне Древней Землей.

«Ирмгард» направляется к космодрому. Ее ведет потомок тех, чей мир царствовал над Галактикой всегда – исключая последние шестьдесят лет.

Рихард в салоне беседует со странной женщиной по имени Анастасия. В ее движениях, в ее запахе сквозит нечто, заставляющее Л’тхарну беспокоиться: он хорошо знает х’манков, и если попытаться не верить глазам, можно допустить мысль, что она и не х’манк вовсе.

Кто?

На иные вопросы не стоит искать ответа…

Л’тхарна привык доверять Рихарду. Беловолосый х’манк знает, что делает.

Это единственное, в чем вождь людей может найти покой.

Эскортный флот Начальника Порта не слишком велик – не больше, чем требует дипломатический этикет. Но у Л’тхарны слишком мало тех, кому он может безраздельно довериться. Их, надежных, нужно оставить на Порту следить за делами, нужно взять с собой как официальных лиц, нужно поставить охраной вокруг Рихарда. Из миллиона человек не насчиталось и сотни…

Он сам виноват в этом.

Он, Л’тхарна аи Р’харта, выродок, предавший славу отца.

«Даже хитроумный х’манк не смог бы сочетать такое, - горько думает Л’тхарна, - ожерелье из вражеских костей на груди и вражеские деньги на прокорм своих воинов». Кто знает, сумеет ли Д’йирхва удержать в повиновении обезумевшую челядь Цмайши? Во время пребывания Рихарда у Терадзавы Л’тхарна порой бывал близок к отчаянию.

«Зачем я все это делаю, Д’йирхва, клинок мой? – сказал он однажды. – Зачем вытаскивать из пропасти того, кто рвется на дно, упасть в груду костей героев и там издохнуть? Зачем заставлять жить того, кто не хочет жить?!»

«Когда вернется Рйиххард, ты успокоишься».

«Да, я в тревоге, - выдохнул молодой вождь. – Я в тревоге. Ты помнишь, что было два десятилетия назад, сколько рождалось детей, что ели женщины, чем занимались воины. Если этот х’манк умрет, станет не хуже, чем сейчас. Станет хуже, чем тогда. Но я спросил тебя, Д’йирхва – зачем?»

«Те, кто действительно хотел светлой гибели, уже пируют с богами. Все эти, называющие себя наследниками древней чести, только ирхпа, возомнившие себя цангхъяр».

Тогда Л’тхарна начал смеяться.

«Второе лезвие» вопросительно повел ухом.

«Д’йирхва, ты видел когда-нибудь ирхпа? Цангхъяр? Хехрту? – спросил Л’тхарна. - Все это звери из сказок, да? Это звери с Кадары. С нашего мира. Мы там никогда не были, Д’йирхва!»

«Будем», - твердо отвечал «второе лезвие», сжав когтями кожу на его плече.

Будут ли?

Л’тхарна говорил с Рихардом раньше. Он хотел сделать на саммите заявление о том, что Кадара не уничтожена и на ней ведется добыча кемайла – в надежде, что резонанс в политической Галактике окажется достаточно сильным, чтобы вынудить Землю вернуть официальному рритскому правительству родную планету. Но Люнеманн честно сказал, что шансов мало. Чтобы чего-то требовать у х’манка, нужно иметь рычаги влияния. Силовые или экономические. Порт не может указывать Земле.

И все же он будет искать пути, он пообещал искать.

А если начнутся беспорядки на Порту? Семитерране сказали Рихарду, что неожиданностей в его отсутствие не случится. Но откуда им знать о Цмайши?

И почему Рихард поверил?

Клыки Л’тхарны полуобнажаются: знак не ярости, но тревоги.

Руки бывшего боевого пилота, главы охраны, заместителя Начальника Порта, занимаются привычным делом. Гиперкорабль опускается на покрытие взлетной площади. Чуть меньше века назад на эту планету садился челнок с огромного, примитивного заатмосферного корабля: х’манки, последняя разумная раса, подписывали древние договоры, входя в галактическое сообщество… и на вопрос: «Какие нам будут предоставлены права?» родной отец Л’тхарны ответил: «Какие-нибудь!»

Теперь все наоборот.

Не существует людей, исчезла Кадара, подмененная безликим номером в Ареале х’манков. Но нет и Дикого Порта, корсарской планеты, где находят приют представители любой расы.

Если Л’тхарна переменить положение бессилен, то о Рихарде так не скажешь.

«Ирмгард» приземляется так мягко, что лишь показания приборов свидетельствуют об этом. Даже человек, чуткий от природы и тренированный, как пристало воину, не чувствовал толчка, а хитроумный х’манк, занятый разговором, тем более остался в неведении. Можно послать сигнал на его браслетник, Рихард простит Л’тхарне неделикатность. Но испытывать его благорасположение сейчас вождь людей не решается. Прошло не более месяца с тех пор, как Люнеманн вернулся на Порт. Он побывал на Земле-2, держал совет с прежним Начальником, и с тех пор стал мрачен. Все три сердца Л’тхарны терзает уныние: он боится, что Рихард переменит план.

Где иной путь? Где иная надежда? Будущее у людей одно, как сердце у х’манка. Если лишиться его, станет смерть; ничего, кроме смерти.

Вождь прикрывает глаза. В горле рождается и гаснет глухой рык.

Признание нового субъекта межцивилизационного права – дело всех рас. Но возражать будут только х’манки. Рихард ведет игру с сородичами, и Л’тхарна не может ему помочь. Даже защитить – не может, потому что представляет сейчас на Анкай не Люнеманна и не Порт.

Себя.

Собственную расу, после лет ничтожества и двух проигранных войн вновь требующую признания.

Можно впасть в ужас, если думать об этом слишком много.

Л’тхарна аххар Суриши аи Р’харта поднимается с пилотского кресла.

 

 

«Космический ампир», самый затратный и самый помпезный архитектурный стиль, в каком когда-либо строили свои дворцы дети Земли, родился после успешного блицкрига против расы анкайи. В первые годы могущества, исследуя аннексированный рритский Ареал, разведчики Объединенного Совета случайно ушли в Ареал соседний. Одна из планет, на которую опускались «челноки», оказалась фантастически похожа на Землю.

По исследованиям чийенков, лучших этологов Галактики, лишь Homo sapience свойственен феномен моментального сращивания личности с имуществом.

Оставить сестру Земли в покое люди не могли. Ее можно было бы выменять, но недавние победители ррит не сочли достойным опускаться до торговли. Маленькая победоносная война подарила человечеству Землю-2; окрасила в сумрачные тона ореол прежней славы; выбор между бессмысленной агрессивностью ррит и неистовой алчностью хуманов прочим разумным перестал казаться таким однозначным, как прежде – что косвенным образом привело впоследствии ко Второй войне.

В архитектуре восторжествовал «космический ампир».

Основные черты этого стиля были заимствованы из классического искусства Анкай.

Сарказм истории.

…Свой аналог гравигенераторов у анкайи появился очень давно. По сравнительной шкале технического развития – много раньше, чем у людей.

Огромные усеченные пирамиды парят в воздухе легко, точно птичий пух. Модный среди земных дизайнеров анкайский орнамент на родине выглядит совершенно иначе, почти неузнаваемо. Уже смерклось. Холодает: с близких гор проливается ветер, родившийся в ледниках. Звезды центра Галактики светят ярче, чем огромная земная Луна. Листья, гладкие, твердые, словно маленькие зеркальца, отражают свет; парковые растения слабо лучатся, а там, где сгущается лес, стоит призрачное сияние. В проулках между постройками мрак и мгла.

Дворец-храм, плывущий над огромной площадью, великолепен. Стены и колонны сверкают чисто и нежно, но запредельно величественны и холодны. Под ветром пляшет и беснуется пламя факелов. Колоссальная лестница не достигает земли: она опустится, когда придет срок начала саммита.

Рихард не может не думать, что люди обустроили бы все иначе. Более рационально. Не теряя престижа и великолепия, но удобнее и дешевле. Однако традиции межцивилизационных встреч создавались не людьми, и политики Ареала сочли разумным не нарушать их. Галактические саммиты по-прежнему проводятся на Анкай, во дворце менкетаинри, чью роль в политике объяснить так же трудно, как и в целом понять анкайи. Ксенологи общего направления для простоты именуют менкетаинри фараоном. И это крайне возмущает специалистов по контакту с анкайи.

Последнее развлечения ради поведал Люнеманну Элия Ценкович, тот брадоносец, что до икоты напугал когда-то пьяного Гуго.

Вдалеке, на вершине лестницы, появляется хрупкий золотой силуэт. С такого расстояния расу можно определить лишь по тому, что инопланетян пока не пускали в храм. Анкайи похожи на людей больше, чем кто-либо: в закрытой одежде можно и спутать. Мотив любви человека к анкайи очень популярен в новейшем искусстве…

Завтра начинает работу внеочередной саммит. Инспирированный им, Люнеманном. Предстоят тяжелейшие дни, быть может, недели; сейчас догорает последний вечер тишины и покоя. Можно глотнуть воздуха перед тем, как начнется бой – и потому Рихард позволяет себе гулять по парку и думать об отвлеченных вещах. К примеру, как анкайи видят их? Существуют ли все они, инопланетные политики и дипломаты, в том пространстве, где обитает тихая нейтральная раса? Если существуют, то как выглядят? И как выглядят для сородичей сами золотокожие?

Из множества измерений физической Вселенной большинству разумных рас достаточно четырех. Во Вселенной анкайи их десять. Восемь статических; два длящихся – время и время-прим.

Анкайи не менее логичны, чем люди, только логикой пользуются иной. Иногда в ней путаются даже лучшие контактеры, и тогда возвышенная ксенология превращается в обыкновенную суматоху.

Утром, по приземлении «Ирмгард» и судов малого эскорта, возникли проблемы с размещением. Единые правительства цивилизаций выстроили свои посольства тысячелетия назад, в прошлом веке таковые появились и у Земли. Но сейчас Анкай принимал небывалую армию дипломатов.

Скандал в СМИ уже разгорался, несмотря на закрытость встречи.

Внешние территории Ареала человечества, отмежевавшись от центра, выслали собственную делегацию.

Люнеманн знал об этом давно, как и все, кому положено было знать. И теперь ксенологи не могли уразуметь, как именно трансформировалось сказанное в сознании анкайи. Все перепуталось и перемешалось. Возникли неожиданные проблемы с пониманием анкайи феномена всерасового государства, отчего Начальника Порта чуть не оставили без охраны. Потом выяснилось, что суда Древней Земли направили на чужую стоянку – потому что те сошли с верфей Седьмой Терры, а анкайский диспетчер сделал нетипично простое умозаключение. В довершение всего на аккредитации столкнулись кортежи Цоосцефтес и Ункхвуа.

Тогда-то Рихард и повстречал уральского триумвира.

Начальник Порта решал очередную непредвиденную проблему, был зол, измучен и не намерен шутить. Приходилось с местными чиновниками общаться лично, и немалых познаний Люнеманна в ксенологии все равно не хватало.

Он вылетел в коридор, едва не сбив с ног двух неопределенного пола анкайи в пышных церемониальных одеждах, сдавленно извинился – и сзади донеслось участливое и нахальное:

 - Проблемы?

Этот голос Рихард прежде слыхивал лишь по галактической связи, и в запале и злости не узнал. Рявкнул в ответ, разворачиваясь:

- Вы кто? – и встретил веселый взгляд чернобородого уральца.

- Я в этом дурдоме главврач! – в тон прорычал он, надвинувшись на Люнеманна широкой грудью.

- С чем я вас и поздравляю! – не оплошал Рихард.

- Соболезновать надо!

Оба властелина расхохотались и Люнеманн потер лоб.

Ценкович, по образованию психиатр, в былые годы успешно практиковал. Позже занялся ксенологией, углубился в историю, стратегию, военную сферу, и во время Второй космической выступил консультантом адмирала Захарова, флотоводца Седьмой Терры. Зоркость не политика, но врача в сочетании с сокрушительной варварской харизмой делали его опаснейшим – и обаятельнейшим – игроком.

«Атк-Этлаэк», - иронично подумал корсар, избавляясь от секундного наваждения. Человек менее искушенный, пожалуй, запутался бы в этих сетях как мошка.

Семитерранин с улыбкой развел руками.

 

 

По широкой аллее парка, обступившего летучий дворец, идут властелины мира. Чужое небо над их головами, и не им принадлежит земля, по которой шагают. Но такова их сила, что и закон, и право смиряются перед нею.

Люди – доминирующая раса Галактики.

Рихард Люнеманн, Начальник Порта, и Элия Ценкович, один из триумвиров Урала, предаются мирной беседе, любуясь дивным полуденным убранством планеты Анкай. Для полного счета не хватает здесь господина Древней Земли – но у Древней Земли нет господина. Генсек Объединенного Совета – лишь маска, за которой может скрываться любой политик из числа имеющих влияние. Главы земных стран давно утратили всякую власть над космосом, если когда-либо имели ее.

Все еще сыро: ночью шел дождь.

Утреннее заседание, открывшее саммит, вселило в Люнеманна оптимизм. Земная делегация, подавленная присутствием политического противника, выглядела куда бледнее, чем в прошлую встречу. Иван Кхин, премьер Урала, плечистый и флегматичный, не вступал в споры, ограничившись репликой о том, что дело с Диким Портом имеют лишь внешние территории Ареала, а Земля занимается теоретизированием. Ценкович и вовсе не появлялся в крытом амфитеатре, однако в кулуарах действовал весьма активно. А среди дипломатов Лэтлаэк Начальник Порта приметил главу седьмого высокого рода.

Злополучный Хейальтаэ принадлежит к ветви Синна, той самой, что породила несколько поколений назад великого игрока Яльнемаэ, поэта и узурпатора. Его мастерство интриг куда скромней, но авторитет рода огромен и обладает большой ценностью. Родичи наверняка получили запись беседы Хейальтаэ с Начальником Порта, они благодарны Люнеманну: тот позволил Лэтлаэк сохранить лицо. И если Начальник предлагает скрыть неприятные факты, разве можно самим кричать о своем позоре? Хейальтаэ Синна по-прежнему Атк-Этлаэк.

Лаэкно всемерно поддерживают Начальника Порта.

- У вас впечатляющая охрана, - усмехается в бороду Ценкович.

- У вас – тоже.

- Местра Чигракова восхищена вами.

- Это взаимное чувство. Местер Элия, я очень давно жду возможности побеседовать непосредственно…

- Понимаю, - суровея, поднимает ладонь уралец. – Итак, лаэкно натворили дел?

- Консорциум «Аткааласт» и лично Хейальтаэ Синна, с которым вы знакомы… Атк-Этлаэк сымпровизировал. Это окончилось для него неудачно, но вскрыло некоторые проблемы.

- Я слушаю.

- Наша договоренность по поводу Терры-3.

- Она остается в силе, местер Рихард, - кивает Ценкович. - Мы боролись с нелегальной добычей квазицитов долго и безуспешно. Пресечь ее невозможно – значит, нужно держать под контролем. Ваша помощь неоценима.

Люнеманн отмечает это «мы». Губернатор Терры-3 – ставленник Урала, колония практически принадлежит корпорациям семитерран, но об этом не принято говорить вслух. Триумвир откровенен.

И Начальник отвечает откровенностью.

- Я считал, что контролирую ситуацию. Я ошибался.

Лицензия на браконьерство выдавалась группе «Шоган», проверенным и аккуратным специалистам. За ними стояли все те же «Фанкаделик» и Айлэнд Инк, но в этом случае Люнеманна более чем устраивало участие большой корпорации. Долговременные обязательства и ответственность. Айлэнд ценил свой нелегальный филиал и не пытался обвести Начальника вокруг пальца.

…а потом «Аткааласт» решил поиграть с х’манками.

Торговый флот «Фанкаделик» был атакован. Весь биопластик производства Порта перехватили и задержали – с целью взвинтить и без того заоблачную его цену.

Но цены не поднялись.

Продукция лабораторий Айлэнда была каплей в море нелегального пластика.

- Граждане Порта не могли действовать в обход лицензирования. Все проверено не один раз, а я имею основания доверять моим службам.

- То есть, - продолжает мысль Ценкович, - под прикрытием «Шоган» действует кто-то еще?

- Кто-то, не имеющий отношения к Порту.

 

 

Трапециевидная арка в конце аллеи отделана, точно кафелем, цельнолитыми золотыми плитами. Мелкие искры-блики, высеченные солнцем, дрожат над ними. Следуя плавным изгибам свода, узорной лентой тянутся письмена, предназначенные для любования, не для чтения. Под аркой раскинулась крупная мозаика, изображающая перспективу этой же аллеи так, как ее видят анкайи.

…и все же человеческий мир узнается – как квадрат в тессеракте.

У левой опоры арки стоит, скрестив на груди руки, Л’тхарна аи Р’харта.

Скользящий взгляд триумвира, брошенный на ррит, говорит Люнеманну, что Ценкович все знает, и, весьма вероятно, уже все обдумал.

- Боюсь, здесь нет места догадкам, - говорит тот. – Нашим службам я тоже имею основания доверять.

Люнеманн скептически кивает. Его аналитическая разведка не работает вхолостую.

- Альтернативные лицензии, местер Элия, выдают на Древней Земле.

Семитерранин усмехается.

- У нас и так достаточно поводов ее не любить.

- Местер Терадзава считает, что Земля не пойдет на мои условия, - меланхолично сообщает Люнеманн, глядя в небо над венцом арки.

- Они не признают ррит и не снимут оккупацию Кадары, - без лишней дипломатии соглашается Ценкович. – Дело здесь не в кемайле – выдать несколько хороших грантов, и через год будет эквивалент. Здесь – политика.

- Я бы скорее вспомнил об уголовной ответственности.

Семитерранин хохочет.

- Слишком аппетитное угощение, чтобы часто о нем вспоминать.

Люнеманн улыбается. Раскрытие некоторых тайн принесет Уралу огромную выгоду. Едва ли не всем высшим лицам Ареала придется уйти в отставку – и это в лучшем случае. Начнется новый раунд большой игры, перераздел сфер влияния. Кто знает, к чему он приведет…

Ценкович весело щурится.

Они обмениваются понимающим взглядом.

Л’тхарна шагает к ним от арки. Он сейчас в ипостаси верховного вождя, и именно поэтому одет на человеческий манер. Охрана корсарского короля может щеголять воинской атрибутикой и наводить страх, но малейшая угроза в облике официального лица – и х’манки разом вспомнят, с кем они воевали в обе Космические. Силуэт облаченного в длинный плащ, невысокого для своей расы Л’тхарны похож на человеческий.

…Когда-то Рихард перепутал. В сумерках, глядя со спины.

Без доспехов. Без зажимов на косах и браслетов. Даже ожерелье вождя Л’тхарна оставил: символ растиражирован в культуре х’манков и вызывает неприязнь…

Это не горшее из унижений, которые ему выпадали.

Рихард думает, что если разразится долгожданный скандал, с Кадары действительно могут снять оккупацию. В конце концов, существует же Декларация прав разумных существ. Должны снять.

- Официальный представитель и верховный вождь расы ррит, - спокойно, почти равнодушно произносит он. – Л’тхарна аи Р’харта…

Ценкович, не колеблясь, протягивает руку.

 

 

Они продолжают прогулку. Беседа смягчается. Л’тхарна, чуть в стороне – сказываются годы работы – молчит, не вмешиваясь. Семитерранин не стал задавать рритскому вождю вопросов и выяснять степень его лояльности человеческой расе. Однако мера лояльности самого Ценковича Порту заместителя Начальника беспокоит.

Окрестности живописны донельзя. Вдали появляется группка анкайи в церемониальных облачениях – эттаин, чиновники высшего ранга. Люнеманн не выдерживает и снимает с запястья браслетник, ловя кадр.

Ценкович благодушно смеется.

- И были они смуглые и золотоглазые, - цитирует он, хотя ни смуглыми, ни золотоглазыми анкайи назвать нельзя. – Древняя фантастика порой чудное чтение…

- Кстати о фантастике, - улыбается Рихард. - Вы знаете, какие слухи о вас ходят?

- Мы их коллекционируем, - доверительно сообщает Ценкович.

Люнеманн в задумчивости вертит браслетник, ища ракурс для нового снимка.

- И насколько велика коллекция?

- Преизрядна.

- Евгеника? – предполагает корсар.

- Куда же без нее? Хотел бы я знать, как мы это успели за пятьдесят лет… но если нравится – пусть будет.

- Модификации генома?

- С подробнейшими разведданными, - кивает триумвир. – Даже результаты экспериментов, отчеты, с риском для жизни похищенные из лабораторий Урала. Мне и самому интересно, чего добилась наша наука, так что я ознакомился. И это было поучительно, доложу я вам.

Рихард приподнимает бровь в ожидании.

- Даже в специальной литературе не встречалось мне такого чистого шизоидного бреда, - мечтательно говорит Ценкович. – Не говоря уже о личной практике.

- Зато какова легенда! – усмехается Рихард.

- По литературному заказу на этот сюжет на Земле уже написано и распродано шесть романов, - разводит руками триумвир. – Один экранизируется.

Впечатленный Люнеманн хмыкает.

- И если в кране нет воды, - философствует Ценкович, - то в этом тоже мы виноваты. Что здесь можно сказать? Здесь можно только сесть и заплакать. Если наши молодые специалисты более компетентны, чем их молодые специалисты, значит, мы занимаемся жесткой евгеникой. Это даже не паранойя. Это просто зависть.

Они добрались до самой арки: еще пара шагов, и под ногами окажутся камни мозаики. Становится жарко, но оба человека облачены в биопластиковые костюмы, и вещество, повинуясь воле хозяев, корректирует температуру. Ветер стихает, на парк опускается послеполуденная дремота, и, кажется, вокруг угасает всякое движение.

Ноздри Л’тхарны вздрагивают, желтые глаза сужаются, зрачок тает в золотой лаве. Он поднимает голову, и…

Дрожь.

Свист.

Пуля уже в воздухе, х’манку от нее не уйти.

У Л’тхарны не остается времени думать.

…словно вернулись на миг старые, злые военные времена. Рывок гибкого мощного тела – удар – зверь и человек катятся, сплетенные, по камням, человека почти не видно, кажется, что сейчас ррит запустит клыки ему в горло, алая кровь зальет камни анкайского сада…

И звук выстрелов как нельзя лучше подходит к видению.

А потом человек в белом, как лебединое крыло, плаще, перекатывает неподвижного зверя на спину и тревожно склоняется над ним. Подползает, садится на подогнутые колени; осторожно поднимает голову ррит.

Черные веки разлепляются, приоткрывая кусочек помутневшего золота.

- Р-рйи… х-хар-рдх-х… - во всегда чистой речи начальника охраны прорезается дикий древний акцент. Кровь вытекает с обоих краев пасти, зеленовато-черно-коричневая маркая жидкость хлещет Люнеманну на брюки, безнадежно губя белейший, от лучшего кутюрье королевский костюм.

- Л’тхарна! – начальник Порта панически хватается за браслетник, сигнал тревоги по всем каналам и врача, врача, врача, немедленно! «Пули… - мечутся мысли, заставляя руки Люнеманна, спокойные руки пилота, дрожать, - сколько… в легких… позвоночник – цел ли позвоночник?!»

- Это… ерунда, - почти чисто выговаривает раненый и жутко кашляет. – Р-рйи-хар-рд… все в пор-рядхке…

- Когда врать научился? – остервенело выдыхает Люнеманн и сейчас же, сдавленно, - нет, я тебе умереть не дам…

Перстень с аметистом, перстень с бриллиантом: рука корсара оглаживает щеку Л’тхарны. Пальцев Люнеманна слабо касается язык ррит, и зрачки уходят под черные веки.

Рихард грязно ругается.

 

 

Семитерранин, прижавшийся к опоре под аркой, рефлекторным движением поднимает к уху браслетник: ему пришел вызов.

- Элик, с тобой все в порядке? – тихо, по-русски спрашивает женский голос. - Какое-то у меня чувство нехорошее, уже десять минут как. Я уж на всякий случай… петь попробовала…

Ценкович молчит, закусив губу. Ассирийские глаза странно блестят.

- Элик? – тревожится в трубке женщина, - Эличка?!

- Спасибо, Тишенька, - шепчет он, - родная моя… уберегла.

- Что?

- Полный порядок, милая, - с прежней бодростью рапортует бородач. – Через полчаса буду.

- Дожидаюсь…

Медленно, глядя прямо перед собой, Элия Ценкович, министр и триумвир Седьмой Терры, складывает браслетник и замыкает на запястье. Так же медленно подходит к оцепеневшему Люнеманну.

- А ведь это не в вас стреляли, местер Рихард… - до странности мягко сообщает он, встречая дикий взгляд Начальника Порта.

- В кого? – беззвучно уточняет тот, зная ответ.

- В меня.