Дикий Порт

 

 

Глава седьмая. Заклятие крейсера.

 

 

В адмиральском кабинете было просторно. С электронных обоев сиял летний день где-то у подножия гор – полная суточная запись. Солнце катилось по небу как положено, не дергаясь и не пятясь украдкой за облаками. Рядом порхали бабочки, и светлые пики то ли Альп, то ли Карпат сияли вдали.

Трехмерная голографическая карта медленно вращалась над рабочим столом.

«Mare nostrum».

«Наше море».

Человеческий космос. Невесть откуда взялись слова: «наше море» было еще до того, как анкайский термин «Лараат» перевели как «Ареал» и официально приняли «Ареал человечества» с анкайским же делением на «область сердца» и два «круга кровообращения».

Пилоты часто вворачивают морские словечки – правда, безбожно их перевирая. Может, и «море» отсюда же...

Маунг думал об этом, глядя на карту. Со времен академии он ни разу не имел дела с такими крупными и четкими. Включен тактический режим: только ключевые точки. Планеты земного типа, базы, перевалочные пункты. Тонкие золотые иголки – это флотилии и боевые группы, сами они находятся в «ушках» игл, а лучи указывают направление движения. Едва ли не одна шестнадцатая Галактики уместилась здесь в пару сотен объектов. В режиме полного представления все зальет елочная мишура, серебряный песок «немых», бесполезных звездных систем.

Ракетоноску принял в объятия мобильный док. Его огромное внутреннее пространство не было смысла продувать кислородом, во время ремонта возрастал риск разгерметизации, и экипаж временно перевели в жилые каюты на флагмане.

Старшего офицера «Миннесоты» вызывали отчитываться к командующему. Капитан Карреру избегнул этой участи самым скорбным из способов. Расследование длилось недолго. Выяснили, что в рубке капитан был жив, а в медотсек его принесли уже бездыханным. Допросили Лэнгсона, который в упор не мог понять, при чем тут он.

Отчеты с вырезанной колонии на KLJ, состояние единственного эвакуанта, запись сеанса связи с «Йиррма Ш’райрой», и обширный инфаркт в результате. Капитана убила война.

И погиб он достойно.

Бортинженер и ремонтники разбирались с собственным начальством: главным инженером флота и наблюдателями от конструкторских бюро.

…Что обсуждать с пилотами?

Маунг заподозрил неладное еще во время следственного эксперимента. Во-первых, необходимость такого эксперимента представлялась ему сомнительной. Он даже не знал, возбудили ли дело. Молодой следователь в ответ на этот естественный, с точки зрения Кхина, вопрос только буркнул что-то невнятное и уткнулся в планшет.

Патрику Маунг ничего не сказал. Патрик боялся следователя лично, хотя азиат был уверен, что за напарником не числится прегрешений. Ирландец был из людей, какие боятся отца, учителя, капеллана или полицейского просто так. Потому что они есть. Странно, но О’Доннелл не боялся христианского бога.

Впрочем, для этого он слишком твердо верил в «Миллениум Фалкон».

 

 

Оба пилота «Миннесоты» стояли перед рабочим столом адмирала Луговского в его кабинете, освещенном объемной картой космоса и динамической фотографией земных гор. Карпат. Татр. Аппалачей. Кхин, по чести сказать, не видел в своей жизни никаких. В деталях тактических карт он разбирался лучше, чем в земных пейзажах.

Вот самая яркая и толстая игла, летящая к Ррит Айар, Третьей Терре. Первый ударный флот. Вот Вторая Терра, пока принадлежащая врагу, пока – Ррит Иррьенкха. Вот редкие искры очерчивают полусферу – вторую линию обороны, эгиду «области сердца». Внутри полусферы, как в раковине, таится большая жемчужина, слишком большая и яркая для того, чтобы означать рядовой желтый карлик...

Это оно. Сердце.

Земля.

- Садитесь.

Не предложение – приказ. Главный ксенолог Первого флота, отдавший его, казался все так же захваченным созерцанием карты.

Пункт второй в списке подозрительного. Где адмирал? Почему советник ведет прием в его кабинете?

…Дома у Кхина подобную седину звали солью, перемешавшейся с перцем волос. Но кулинарные эпитеты как-то не прикладывались к этому человеку, возвышавшемуся, словно обелиск, среди иллюзорных гор.

Сайрус Ривера совершенно не походил на латиноамериканца. Длинное, лошадиное лицо, точно присыпанное бетонной крошкой, серые пустоватые глаза. Выцветший. Покрывшийся инеем. Неизвестно из каких соображений он был одет в штатское. Это не добавляло ему обаяния. Маунг подумал, что, должно быть, местер Ривера ждет адмирала Луговского. Мало ли по какой надобности командующий мог отлучиться и задержаться. В командном пункте у него больше дел, чем в кабинете.

Патрик шумно перевел дух. Следователь, посетивший недавно «Миннесоту», был с виду куда менее строг, чем главный ксенолог, а и то внушал ужас. От Риверы хотелось спрятаться под стол.

- Я должен предупредить. – Ривера мазнул взглядом по лицам окаменевших от напряжения пилотов, вновь уставился на карту. – Моя манера поведения может показаться вам странной. Вызвать антипатию. Я ксенолог, и в данный момент работаю. Это значительно искажает психическую матрицу. Прошу меня простить, и, по возможности, не обращать внимания на странности.

- Да, местер Ривера, - за обоих ответил Маунг.

Он поостерегся изобретать гипотезы и только велел себе быть еще внимательней и осторожней.

Кхин видывал ксенологов раньше. В том числе работающих ксенологов. Ривера – и здесь нет вариантов – специалист высочайшего класса. А стало быть, умеет быстро менять modus operandi. Кроме того, сейчас он может работать только «по ррит», а для ррит такое поведение, мягко говоря, не свойственно; вот если бы ксенолог проявлял агрессию открыто…

- Адмирал сейчас в зале совещаний, - продолжил тот, по-прежнему не глядя на собеседников, - он любезно предоставил мне свой кабинет. Жилые помещения на «Древнем Солнце» не достроены до конца, и более подходящего места для беседы, к сожалению, не нашлось. У нас около трех часов.

Патрик испуганно глянул на первого пилота.

- Мы готовы ответить на ваши вопросы, - твердо сказал Маунг.

- Хорошо.

Пауза. Кхин, кожей чувствуя, как ирландец рядом сходит с ума, размышлял, что важного могут сообщить пилоты ракетоноски адмиральскому консультанту.

Ривера ткнул пальцем в один из лежавших на столе планшетов. Окинул кабинет внимательным взглядом: горы, альпийские луга, небеса, рабочий стол, озаренный сиянием «Mare nostrum», ряд стульев, два иссера-бледных измученных человека в форме военных пилотов…

- Итак, - сказал он почти пафосно. - Я выключил камеры. А теперь расскажите мне, что на самом деле произошло.

 

 

- Ты ко мне сзади тихо не подходи, - задумчиво сказал Лакки. – Я человек тонкой душевной организации. Я от испуга случайно убить могу.

Звучало это внушительно.

Учитывая, что говорилось дракону Фафниру.

Фафнир смотрел на Джека с интересом и пускал слюни на барную стойку.

То, что формально называлось «комнатой отдыха», и на «Миннесоте» действительно было комнатой с диванами вдоль стен и цветочными кадками, на крейсере напоминало средней руки ночной клуб. Иногда. Когда на электронных обоях включалась соответствующая запись. Вильямс из интереса спрашивала, какие есть еще. Оказалось, штук двести, от лесов и пляжей до музейных залов, но популярностью тихие фоны не пользуются.

- Понимаешь, - сказала барменша (официальная должность – психолог), поместив на стойку приятной полноты бюст, - отдохнуть и расслабиться – разные вещи.

И все поняли, что она имела в виду.

Формально напитки крепче кефира тут не предполагались, но Морески, утонув в заменявшем кресло надувном мешке, уже похрапывал. «Он очень устал», - сочувственно говорила психологиня. Алек излил ей душу после беседы с Луговским, и она уврачевала офицера эликсиром из-под прилавка. Эликсиром подобревший Морески поделился с Лэнгсоном, отчего Лакки и разговаривал с Фафниром.

Дракон внимал.

За столом резались в карты – Крайс и Эванс с местными парнями. В стороне часть стены выделялась под киноэкран, и там измученный жизнью бортинженер «Миннесоты» смотрел, загнав в уши наушники, что-то мирное и семейное. Пару часов назад Морески еле оттащил от него взбесившегося Счастливчика: Лакки нашел инженера повинным в отказе двигателей. Сейчас псих успокоился и, похоже, напрочь забыл о его существовании.

В эту пору клуб был почти пуст, из экипажа «Древнего Солнца» здесь ошивалось человек пять, остальные – сплошь знакомые лица. Кто-то прилип к игровым автоматам, кто-то с головой ушел в виртуальную реальность и неизвестно чем там занимался. Барменша Лурдес, притулившись в дальнем углу, дуэтом с Венди журчала о своем, о женском; рыжей хватало такой терапии, и душевный разговор она запивала соком.

Испанка годилась Вильямс в матери. Пожизненную цветокоррекцию она сделала даже для ресниц, но блондинкой все равно смотрелась ненатуральной. Впрочем, и это не убивало южного обаяния. Венди сидела, сутулясь, подперев щеку кулаком, глаза размыто блестели. В мире и покое отчаянную тянуло поплакать. Лурдес слушала сочувственно; она действительно была психологом, «барменша» первого крейсера, и психологом по призванию.

- Я обещала его ждать, - говорила Венди. - И два месяца ждала. А потом пришёл мэйл, он писал, что встретил какую-то медсестру и понял, что это и есть настоящая любовь, которая на войне и под огнем, а то, что у нас было – это детство и несерьезно. Я плакала, плакала, а потом пошла и записалась в армию. Ну да, сдуру, идиотка. Только оказалось, что я правильно сделала. Потому что еще через два месяца объявили тотальную мобилизацию, и меня бы все равно забрали. У меня еще выбор был, а так услали бы, как всех моих подруг, на Луну корабли строить. Говённая работенка. И, говорят, не платят ни хрена, потому что считают как военнослужащих…

Счастливчик как раз покосился поверх фафнирова спинного гребня, оценивая груди – круглые и тяжелые у Лурдес, нахально торчащие у Венди – и уловил смутное эхо беседы.

- Луна, блин, - сказал он Фафниру. - Раньше, говорят, было: выйдешь ночью на балкон, а в вышине романтика плавает, небесное тело. А теперь сраная промзона над головой висит…

Дракон зачирикал и зачем-то показал в потолок кончиком хвоста. Выглядело это чрезвычайно глубокомысленно.

- Ах ты мой маленький пушистик… - умилился Джек и протянул руку похлопать Фафнира по черепу. Тот упреждающе зашипел и открыл пасть, демонстрируя страшные зубы.

- Понял, понял, - сурово буркнул Лэнгсон. – Ну чё ты, мужик? Свои…

Лурдес покосилась в их сторону и бросила дракону шоколадный батончик. Тот поймал лакомство в воздухе, не размениваясь на движение лапы или хвоста, сразу пастью – за долю секунды повернувшись на сто восемьдесят градусов. Лакки чуть со стула не упал.

- Эпическая сила…

Углы губ Венди поползли в стороны.

Искусственные сумерки прорезала неместная же иллюминация, записанная неведомо где и когда. Приглушенная до предела, почти неслышная, неслась из динамиков музыка. Мэдиза Роу Кэрри, «Девочки на Земле», полугодовой давности хит. Лакки подумал, что дерьмо песня. Впрочем, саму Мэдизу он знал, в некотором роде, близко. Отпрыск мексиканки и афроамериканца, она была славна тем, что делала операцию по уменьшению груди, а не наоборот. Звезда охотно снималась голой, и поклонники имели возможность оценить как исходный вариант, так и результат. Исходными сиськами можно было два раза обмотаться для тепла.

Блестели, рассыпали блики фигурные бутылки и зеркальца, украшавшие стену за стойкой.

- И? – спросила Лурдес. Она, точно дракон, не делала лишних движений.

Экстрим-операторша вздохнула тоскливо.

- Меня сначала пытались на пилота учить, только это… ну, в общем… ну, типа… не способная я, - Венди кривовато усмехнулась. – Вот. А потом пришла объява, операторов живого оружия набор. Там было сказано, что добровольное дело, неволить не станут, если не сможешь… Мне интересно стало, я и записалась. Ну не хотела я на Луну… Я их с самого начала не испугалась. Не знаю, почему. Я сразу мастеру поверила, что они очень умные и все понимают. Говорю: «Привет!» А он меня кругом обошел и мурчать стал. Я и не поняла, к чему это, а все обрадовались так. Что? А, Фафнир… да это я теперь знаю, что дракон европейский, из сказки. А я имя в комиксе видела, не помню, в каком. Понравилось.

- Это хрен знает что такое, - доверительно сообщил дракону Лэнгсон. – Пьяный я, а слюней напустил ты…

- Фафнир! – проснулась Венди. – Ах ты сволочь!.. нагадил?!

- Не волнуйся, - успокоила Лурдес. – У меня растворителя залейся. Тут же ваших целая рота, и за всеми звери ходят. Бывает.

- Да?.. – неопределенно уронила Венди.

- А потом?

- Что – потом?

- После Академии. Давно служишь?

- Год – это давно?

- Как посмотреть.

- Верно, - экстрим-оператор поиграла толстодонным стаканом. Лурдес долила ей персикового сока. – Я сначала по наземным специализировалась. О DRF-77/7 слышала?

- Господи Иисусе… - прошептала Лурдес, прикрыв глаза. Дотронулась до деревянной ацтекской маски, маленькой и черной, неподвижно, как приклеенная, лежавшей на ее груди.

- Да не так все страшно было, - Венди сверкнула зубами, окинув шипастую громаду Фафнира горделивым взглядом. Тот почуял хозяйскую ласку и засвиристел в ответ. – Это потом раздули… Вот. Потом еще. Потом… к этим. Прикомандировали.

- Ну и как? – с интересом спросила Лурдес.

- Ничего, - Вильямс усмехнулась снова. – Воюем.

 

 

Маунг размышлял.

О’Доннелл тупо пялился в пол. Он всецело доверялся первому пилоту, который, очевидно, хоть что-то понимал в происходящем. Патрик не понимал ни шиша. Вдобавок он боялся Риверы, и еще больше – неизвестности. Рассказать? О чем? В чем их подозревают? При чем здесь главный ксенолог, если речь о каком-то преступлении? И при чем здесь, язви его в душу, пилоты?

Кхин незаметно закусил губу. Пауза затягивалась. Чем дольше они молчат, тем тверже Ривера убеждается в том, что им что-то известно. Маунг дорого дал бы за самый малый намек. Не знать, что именно ты не знаешь – есть ли положение хуже…

- Я прошу прощения, местер Ривера, - наконец, тяжело проговорил он. – Пожалуйста, уточните, что от нас требуется.

- У меня абсолютный доступ, - не чинясь, сообщил советник. Его интонации непостижимым образом напоминали о бетонных стенах и глухих решетках на окнах. – Иными словами, я располагаю информацией, к которой не допущен даже командующий. Я детально изучил все материалы. Меня интересует то, что можете рассказать вы. Пилоты. Возможно, имеет смысл расспросить артиллеристов и техников, но мне кажется, вы способны пролить больше света на случившееся.

Кхин поправил обшлага. Посмотрел в пол. Патрик почувствовал раньше, теперь и он чувствовал… Смотреть на Риверу тяжело. Это изматывает, как физический труд.

Итак, артиллеристы и техники? Стало быть, речь не о смерти капитана. Они-то не имеют к ней ни малейшего отношения.

- Все время рейса капитан находился в постоянном стрессе, - сказал он, гадая, чего же на самом деле нужно Ривере. – Но он не считал это причиной для обращения в медпункт. Думаю, что его сердце…

- Меня интересует другое.

- Подробности разговора капитана Карреру с ррит? – предположил Маунг. – Но все записано, мы вряд ли…

- Нет.

Кхин смотрел выжидающе. Сохраняя спокойствие. Он видел, что Ривере это не нравится. Ксенолог побарабанил пальцами по столу. Посмотрел в искусственную даль, предложенную щитовыми экранами.

- «Миллениум Фалкон», - сказал он.

- Простите? – изумился Маунг.

- Это прописано в вашем досье, - ксенолог обошел стол и сел, наконец, в адмиральское кресло. Теперь от собеседников его отделяла карта. Овеянный ее лиловатым светом, в золотящихся искрах и иглах тактических объектов, Ривера казался каменным големом. Цивилизованным горным троллем.

Маунг Маунг целиком посвятил несколько секунд сосредоточению.

- Талисман? – догадался Патрик и заторопился, нервно выламывая пальцы, – но… разве… они запрещены? Это же мелочь, просто для души…

- Пусть это вас не смущает, - смилостивился Ривера. – Это не предосудительно, местер О’Доннелл. Просто досье содержит полную информацию о вас. А вы, местер Кхин?

Тот поднял глаза. Профессиональный, изучающий взгляд ксенолога пронизал насквозь.

- Вы воспротивились, когда капитан потребовал снять амулет. Скажите мне, пожалуйста, что вы по этому поводу думаете?

Первый пилот «Миннесоты» опустил веки.

- Верить, – проговорил он, - это своеобразная психотехника. В зависимости от склада характера порой очень эффективная. Но я по-прежнему не понимаю, какую информацию мы должны вам предоставить.

Ривера впервые улыбнулся. Так мог бы улыбнуться лёд.

- Мы вместе с вами неторопливо идем к ответу.

Мысль Маунга лихорадочно работала, отсекая лишнее. Итак, талисманы, ксенология, техники, пилоты и артиллеристы…

- Мне нравится ваша теория, местер Кхин, - продолжал Ривера почти дружелюбно. – Психотехника. Фотографии детей, жен, девушек – тоже по сути амулеты. Своего рода. От них нет никакого вреда. Так спокойнее, легче на душе. И сказочный кораблик, который выпутывался из любых передряг, – чем не талисман? Объект для медитации, верно, местер Кхин?

Маунг смотрел на Риверу. Почти ел глазами, как пристало смотреть на начальство. На чеканном темном лице было деловое внимание и ничего более.

Патрик уже улыбался в ответ на каменную гримасу Риверы. Поза его стала чуть менее напряженной. Ксенолог прекратил наводить ужас, и О’Доннелл смог перевести дух.

- Есть легенда, - доверительно поведал советник. – Над дверью лаборатории одного великого ученого была прибита подкова. Однажды журналист спросил его: как он, образованный человек, физик, может верить в то, что подкова приносит счастье? Ученый – это был Нильс Бор – ответил, что он, конечно, не верит. Но подкова приносит счастье независимо от того, веришь ты в нее или нет. Итак, любезнейшие местеры, давайте на минуту примем точку зрения местера Бора и представим, что вера – не только психотехника. Что она имеет под собой реальные основания…

Он все говорил, все возражал сам себе, представлял сказанное шуткой, мало уместной в сложившихся обстоятельствах, Патрик все улыбался, кивая в ответ, тяжесть уходила, накал снижался…

Кхин чувствовал себя вбитым в пол.

Ривера знал.

Знал.

Главный ксенолог Первого флота, - по сути, главный ксенолог человечества. Он сугубый практик, в отличие от тех, кто работает на Земле в институтах. Специалист высочайшего класса. Он ничего не упускает из виду. И как ксенологу, ничто не кажется ему невероятным…

«Он не знает, - через силу напомнил себе Кхин, - он только подозревает».

Сжал зубы.

Теперь ясно, что означает фраза «я в данный момент работаю». Ривера не покривил душой.

Он работает «по людям».

- Вы оказались в тяжелейшей ситуации, ваша гибель казалась неизбежной, но вы сидите передо мной целые и невредимые… - мягко говорил Ривера, - редкое везение, не так ли? Видите ли, я в данный момент проверяю одну теорию, до войны я занимался сравнительной ксенологией, далекие расы, цаосц, анкайи…

Маунг Маунг подумал, что магическое слово «анкайи» способно любую теорию перевести из разряда бреда в разряд гипотез. Непостижимая анкайская психика, необъяснимая анкайская техника. Маркер, сигнал органайзера: «Помни, мир сложнее, чем кажется».

Пресловутые анкайи не имеют никакого отношения к происходящему. Речь о людях, и только о них.

Но помнить стоит.

- Это может быть очень важно для нас, - проникновенно вещал ксенолог, обращаясь уже к одному не в меру впечатлительному Патрику. - Для всех нас. Для человечества. Поэтому я прошу вас рассказать мне, что произошло - в этом аспекте, может быть, какая-то мелочь, неважное происшествие…

О’Доннелл призадумался. Он мог бы рассказать своему брату-пилоту, кому-то, посвященному во все тонкости дела. Тому, кто считает естественным и «Тысячелетний Сокол» перед экраном, и розового пупса, сидящего на нижней палубе у гравигенераторов жизнеобеспечения. Банку пива, которую ставят «пакостнику» артиллеристы. Аксельбант, который цепляют на шею дракону экстрим-операторы. Но отчитываться о всякого рода талисманах, приметах и удачах перед главным ксенологом флота по меньшей мере неловко.

Первый пилот молчал. Ривера просительно улыбался.

И Патрик решился.

- Лакки удачу залапал, - сказал он. – А ее тратит от этого.

- Подробно, пожалуйста, - велел Ривера с заметным облегчением. – Лакки? Счастливчик? Кто это?

 

 

- А жалко, что Т’нерхма драпанул, - кровожадно заметил Счастливчик.

Венди засмеялась, подозвала Фафнира и стала чесать ему шею. Тот блаженно застыл, устроив морду ей на колени. Операторша машинально погладила его по черепу. Эту броню и пуля не пробивала, но вид дракона свидетельствовал, что женская ласка пробивает ее с легкостью.

Лакки подумал, что рыжая смотрит на свое живое оружие тем же взглядом, что Ифе – на гитару.

- А то бы ты его пополам порвал, Лакки? – съерничала Венди. – Половину съел, половину на потом оставил?

- Я ожерелье хотел, - лирически признался Лэнгсон, подняв затуманенный взор.

- Ожерелье? – поинтересовалась Лурдес.

- Форменное ожерелье командующего, - привычно повторил Лакки. – В нем килограмм десять, наверное…

- Дорого бы дали?

- Дорого… это дело второе. Я его хочу на себе подержать. Мечта у меня такая. Сфоткаться – в ожерелье и с ножами рритскими. Вот он я.

- Есть к чему стремиться, - резюмировала Лурдес и от щедрот плеснула Лакки еще хмельного. Джек, поняв, что женщины хотят его видеть, перебрался ближе к ним и нацепил на иссеченное лицо улыбку покуртуазней. Выпил, провозгласив: «За дам!», после чего сообщил Лурдес, что она не умеет разводить спирт. Лурдес хмыкнула: «Не нравится – не пей».

Динамическая фотография на стенах пошла на новый цикл. Сцена клуба озарилась цветными огнями, по краям вскинулись голограммы цунами, упали на игрушечный зал в глубине стены. По колено в плещущейся лазурной воде начали танцевать русалки в купальниках из одних стразов. Цикл был короткий, от силы пара часов, и даже Венди наблюдала его третий раз. Лурдес поколебалась и поменяла запись.

- То был Берлин, - объяснила она. – А это Токио.

Лэнгсон поглядел на японок в кукольных костюмах с пушистыми ушками, заскучал и повернулся к Венди.

- Интересно, - мечтательно сказал он, намереваясь продолжать беседу, - а что Т’нерхме будет за быстрый драп от х’манков?

- Разнос от начальства, - злорадно предположила экстрим-оператор. - На ковре.

- И будет он на ковре в неудобной позе… - философски протянул Лакки.

- Какое у тебя пристрастие к неудобным позам.

- Это математика.

- Чего?!

- Сама смотри: неудобная поза – это плохо. И неприятная личность – это плохо, - ухмылялся Джек. - А неприятная личность в неудобной позе – это очень хорошо. Минус на минус дает плюс. Ясно?

- Да пьяный ли ты? – усомнилась Лурдес. – Больно умно разговариваешь.

- Лакки всегда такой, - тепло ответила Венди. Она щурилась, рассматривая джековы шрамы. Серые волосы, ясные насмешливые глаза. – Он умный.

- Я сказал – спирт разводить не умеешь, - осклабился Джек. – Разве ж это градус?

- Уж какой есть. Много вас посасывает, а ресурс не возобновляется, - навела строгость Лурдес и заметила: - Драпанул – не драпанул, а повезло вам – кому сказать, не поверят. Они же ни разу не выстрелили! У вас там что, кто-то душу дьяволу продал?

- Ага! – хохотнул Лакки, - мы летучие голландцы, и я лично тоже труп... Нет.

Он посерьезнел внезапно, огляделся. Лурдес смотрела выжидающе, точно в самом деле ей интересно было, что скажет подвыпивший, весело блажащий Счастливчик. И Венди ждала, заразившись от психологини этим сторожким вниманием.

Джек шмыгнул носом.

- Это все потому, что у нас баба есть, - сказал он и развязно добавил. - А у тебя, Лу, еще выпить есть?

- Перетопчешься, - в тон срезала Лурдес. - Какая еще баба?

- У нас баба есть, - заговорщицки повторил Лэнгсон, почти ложась грудью на стойку и разглядывая бюст Лурдес под тугой кофточкой. - Она удачу приманивать умеет. Она, это… птица.

Полные губы Лурдес сложились в понимающую усмешку. Венди вздохнула и уставилась в стакан. Лакки был умный и трезвый, и пьяный: говорил красиво и чушь нес нестандартную.

Крайс-воздвигнись в стороне швырнул на стол карты и издал клич победы.

 

 

Патрик говорил. От облегчения он говорил много и подробно, подбадриваемый деловитыми кивками Риверы. Кхин молчал. Ксенолог к нему не обращался, кажется, его вполне устраивала версия О’Доннелла. Первого пилота она тоже устраивала. «Болтай, дружище! – безмолвно умолял Маунг. – Ну же, заболтай его! Давай про пупса, про Лакки, про пиво, про Хана Соло… только не про Ифе Никас. Мы еще хотим жить. Ты ведь хочешь, верно?»

Трудно не понять, что Ривера серьезен. Легко предположить, чего он хочет… в общих чертах. Кхин сомневался, что ксенолога интересуют пластмассовые игрушки. Чужую веру можно запретить, но нельзя отнять.

Патрик еще что-то лепетал, когда Ривера движением руки остановил его.

- Благодарю вас, местер О’Доннелл, вы очень мне помогли. Можете быть свободны. Местер Кхин?

Маунг внутренне вздрогнул.

- Что-нибудь добавите?

Патрик, успокоившийся и веселый, улыбнулся ему глазами и зашагал к двери. Чуть сутулясь, неверной походкой: каменный ксенолог вымотал его. Вспомнилось об «энергетических вампирах», но Маунг чувствовал, что здесь дело в другом.

- Вы что-нибудь добавите? – с нажимом повторил Ривера.

Кхин повернулся к нему. «Добавлю», - подумал он почти мстительно.

- Около месяца назад, - уверенно и твердо проговорил первый пилот, - мы получили довольно серьезные повреждения. Астероид. В ходовых генераторах пошла рассинхронизация. По минимальной амплитуде. Ее не смогли вовремя обнаружить. Когда мы встали перед необходимостью скорректировать курс, неполадка открылась. Враг не вел огня, так как единственный фрегат не представлял опасности для се-ренкхры с «большой свитой». Я полагаю, ррит хотели перерезать экипаж в рукопашной. Реализовать традицию охоты. Но, по счастью, невдалеке пролегал курс крейсера «AncientSun».

- Так, - согласился собеседник. – Но вы не упомянули о паре деталей. Возможно, вам они неизвестны. Во-первых, «Древнее Солнце» пошел в глубокий космос на двадцать дней раньше проектного срока. Во-вторых, по численности и огневой мощи Первый флот превышал «большую свиту» «Йиррмы» менее чем в два раза. А чтобы ждать от ррит отступления, их нужно превосходить по меньшей мере впятеро.

- Я интересуюсь ксенологией, - признался Маунг, подумав, что Ривера наверняка знает о нем и это. – Но только индивидуальной, не тактической.

- Разумеется, - благосклонно усмехнулся Ривера. – Тактическая ксенология суть предмет военной тайны... И в-третьих: чем меньше и слабее противник, чем явственней разница весовых категорий, тем скучнее охота. Ррит смеялись над вами, предлагая помощь. Но с появлением в поле зрения «Древнего Солнца» ситуация изменилась. По вам должны были дать залп. Но этого не случилось.

Кхин молчал.

Пауза затягивалась.

- А ведь вы знаете что-то, - с сожалением проговорил ксенолог. – Я же вижу. Возможно, вы скрываете что-то совершенно бесполезное и бессмысленное, но находите же нужным скрывать…

«Зачем она вам? – думал Маунг, глядя, как Ривера встает и подходит, высокий, каменный, страшный. – Она слабая и больная. Вы ее убьете. Зачем она вам?»

- Черт бы вас подрал с вашей круговой порукой, - печально сказал Ривера, наклонившись к самому лицу Кхина. – Это какая-то омерта. Мы вам что, враги?

«Нас? – отстраненно подумал Маунг. - Кого – нас? Кто мы?»

- Я готов сообщить все, что знаю. Но, прошу вас, задайте конкретный вопрос.

- Хорошо, - ксенолог отвернулся. - Везунчики. Люди-талисманы. Люди, которым служит случайность. Вот за кем я охочусь. Назовите имя.

- На «Миннесоте» нет живого талисмана. Ни животного, ни, тем более, человека.

- Ваш коллега только что назвал имя.

- Что?

- Глубоко же вы задумались, местер Кхин, - Ривера помедлил. – Сержант Лэнгсон утомил вас. Он издевался над людьми, он трогал ваши амулеты, он дебоширил. Но, тем не менее, на него не поступило ни одной жалобы. Его даже не гнали из рубки. Счастливчик Джек. Лакки.

«Патрик, трепло, мы все должны тебе, - Маунг возликовал. – Он промахнулся!» Кхин сделал все, чтобы Ривера уловил его хорошо скрытое волнение. Ксенолог отечески сощурился.

- Я бы не назвал его талисманом «Миннесоты», - торопливо заговорил Маунг. – В последних рейсах ракетоносец выполнял роль пассажирского лайнера, так как…

- Это неважно.

За спиной у Риверы легко и эфемерно порхали две бабочки.

 

 

Шагая по коридору, первый пилот «Миннесоты» почти улыбался. Случайная деталь, нередкая кличка направила Риверу по ложному пути. Ксенолог, до войны изучавший анкайи, человек, помнящий, что мир сложнее, чем кажется – он некстати воспользовался бритвой Оккама и выбрал самый простой ответ.

Теперь, скорее всего, Лакки переведут. Вместе со взводом, или нет. Могут даже повысить, чтобы не волновался. Был же он офицером.

Итак, все вернется на круги своя, «Миннесота» вновь начнет выполнять задачи, подходящие ракетоносному фрегату, в рубке воцарится мир и спокойствие, а майор Никас в минуты досуга будет упражняться в игре на гитаре. Петь. Сочинять песни о том, как война закончится, и все они вернутся домой…

Беспокоило Маунг Маунга лишь одно.

«Мы вам что, враги?»

Когда ксенолог произносил эту фразу, в кабинете присутствовали лишь он и Кхин. Патрик не походил на человека, поддерживающего заговор молчания. Он сказал все, что имел на уме, Ривера не мог этого не понять, и отослал пилота, когда тот начал повторяться.

Выстраивая логическую цепочку, Кхин вынужден был допустить существование некого математического множества, к которому принадлежал и сам. Множества людей, которые согласно молчали, отказываясь открывать Сайрусу Ривере тайну.

Какую?

Не знать, что именно ты не знаешь... Вероятно, Ривера очень далеко продвинулся в своих исследованиях. Впрочем, он ученый. Кхин умел смотреть и видеть – и только. Научный метод дает определенные преимущества.

Интересно, что Ривера станет делать с Лэнгсоном. И каким образом поймет, что Джек – не тот счастливчик, который ему потребен. Времени мало. Судя по тактической карте адмирала, приближается большое сражение, до него месяц или даже немного меньше. Долговременного плана по карте Маунг, конечно, определить не мог, но по всему выходило, что цель «Древнего Солнца» - планета, несколько лет называвшаяся Террой-3.

Ррит Айар.

Ксенолог так уверен в победе, что даже на боевом посту продолжает научные изыскания?

Это тоже разумная позиция.

Если будет победа – к чему терять время?

Если не будет… то все равно.

Маунг вошел в каюту, снял браслетник и, не раздеваясь, лег. Он слишком устал, чтобы медитировать, в мозгу крутилось слишком много новой информации, непустых мыслей. Лучше примириться с ними, чем упрямо гнать, добиваясь чистоты и сосредоточения.

Прощай, Лакки. Звероподобный сержант со шрамами от когтей ррит, золотыми руками и тучей ненужных вещей в седеющей голове. Лэнгсон собирался поступать в университет, когда началась война. Маунг узнал это от капитана, и сразу подумал, что Лакки бы поступил точно и еще с поощрительной стипендией… Но жили Лэнгсоны не на Земле, а в колонии, всей семьей, и по той колонии пришелся один из первых ударов. Джек уцелел чудом – каким, в досье не указано. Он еще не был Счастливчиком, когда пошел драться. Потом стал. И вроде как не думал с тех пор уже ни о чем, кроме войны.

Университет. Латынь.

Медицина? Лингвистика?

Философия?

Маунг готов был поверить даже в последнее.

Однажды он, расслабившись, смеха ради попробовал представить себе доктора Лэнгсона – в дымчатых очках и белом халате, без художественной росписи по лицу и матерщины. Доктор обаятельно улыбался широким американским ртом и говорил длинными гладкими фразами. А потом тренированное медитациями сознание Кхина сыграло с ним шутку. Доктор Лэнгсон поправил очки, сверкнул сквозь них фирменным взглядом – белым, веселым и жутким, и Маунг понял, что его сейчас будут оперировать без наркоза.

Философ из Лэнгсона получался еще брутальнее.

Отсутствие образования Лакки философствовать не мешало, делал он это любовно и со вкусом. Теория боевых зайцев впечатляла даже в своем вопиющем дилетантизме и полупьяном изложении. Лэнгсон полагал, что человечество, столкнувшись с ранее неизвестной угрозой, реагирует как живой организм. Адаптируется к экстремальным условиям, формируя своеобразные клетки-фагоциты, или, по другой аналогии, особей-воинов. Тех, кто способен противостоять врагу.

Люди, мягко говоря, небезобидные существа.

Если не сравнивать с ррит.

Парни Счастливчика, которые без дрожи в коленях встречали развлекающихся врагов – и портили им веселье. Те, с кем бок о бок он проходил по таким адам, перед которыми меркнет любая фантазия. На вкус Маунга, их бы железными гориллами звать. То ли чувство юмора у всех оказалось одинаковое, то ли так сработал авторитет Лакки, но боевыми зайцами они себя признавали с бурной радостью. Несокрушимыми и великолепными. Держись, клыкастый, я твой страшный сон!..

В этих играх не бывает ничьей, выжить и победить – одно и то же, и чтобы сравняться с врагом, людям придется стать еще менее безобидными.

Сказав под конец чудовищное слово «мультиструктурность», Лэнгсон добавил «мля» и дал понять, что на этом его интеллектуальная фаза завершилась.

Маунг чуть усмехнулся и подумал, не в том же ли направлении мыслит местер Ривера. И какой презанятный диспут получится у него с сержантом Лэнгсоном, буде дойдет до диспута…

 

 

- Сайрус, - сказал она, - ты был прав. Ты их чуешь носом, я всегда это подозревала.

Ривера толкнулся ногой, отъехал вместе с креслом от стола, над которым светился голографический экран с полудюжиной трехмерных графиков. Местра Гарсиа стояла, клоня голову набок, со всепонимающей усмешкой, которая неизменно приводила его в восхищение. Эта женщина имела в себе что-то истинное, животное, положенное природой. То, от чего большая часть представительниц пола отказалась пару сотен лет назад.

- Лурдес? – с полуулыбкой проговорил он, думая в эту секунду больше о корабельном психологе, нежели о деле. - Ты что-то узнала?

- Мне так чертовски повезло, что я подозреваю саму себя, - сладко прожурчала Лурдес.

- Ближе к делу, - почти нетерпеливо потребовал Ривера.

- Это корабельный медик.

Она прошла через комнату и присела на край стола. Одну из стен занимал щитовой экран, но сейчас был выключен, чтобы не отвлекать внимания от голограммы. Светло-серые стены, такой же потолок, пол – на тон темнее. Сайрус чувствовал себя комфортно в такой цветовой гамме.

- Медик? – переспросил Ривера. – У меня другие наработки.

- Прямым текстом мне было сказано, Сайрус. Она умеет приманивать удачу.

- Даже так? – пробормотал тот, погружаясь в задумчивость. – Впрочем, женщина… это более вероятно. А кто… источник?

- Некий Лакки. Сержант Лэнгсон, Джек.

Ксенолог поднял бровь. Лурдес засмеялась низким грудным смехом.

- Немного выпивки, Сайрус, - объяснила она. – Мое чудесное спиртосодержащее зелье. И, вовсе не исключено, мое личное обаяние.

Ривера молчал. Прихватил зубами губу, задумавшись: эта едва не детская гримаса на немолодом малоподвижном лице казалась чем-то чужеродным.

Лурдес заглянула в голограмму.

- Опять статистика?.. Сайрус, боюсь, вряд ли что-то…

Ксенолог молча поднял ладонь.

- Хорошо, - согласилась Лурдес. Посмотрела в потолок. – Лэнгсон, конечно, не докладывал мне прямо. Он сказал, что у них «есть баба». Но на «Миннесоте» в рейсе находились только две женщины. Экстрим-оператор Вильямс и медик Никас. Вильямс в тот момент сидела у меня под носом и к словам Лэнгсона отнеслась с насмешкой.

- Это ничего не значит. Ее тоже нужно отработать.

- Конечно, - снова согласилась психолог, ласково и чуть снисходительно. - Но у меня есть еще кое-что.

- Я весь внимание.

- Записи.

- Что ты имеешь в виду?

- Ракетоносец все же эвакуировал с Кей-Эль-Джей одного живого. Мальчик, предположительно Уивинг, все время находился в медикаментозном сне.

- Это интересно, - медленно сказал Ривера. Сполз в кресле чуть вперед, принял расслабленную позу, опустил голову на грудь. Так он любил размышлять.

Им с Лурдес не нужно было объяснять друг другу: если в медотсеке занята койка, бортовой компьютер выделяет сегмент памяти под запись камеры наблюдения.

По крайней мере, в отношении Никас у них достаточно информации. Если врач и вправду, в соответствии с уставом, находилась в медотсеке неотлучно. Если нет – это тоже послужит знаком… Индикарта главного ксенолога флота не знала, что такое запрет доступа. Некоторое время оба душеведа смотрели на экран. Грузилась и переформатировалась запись.

 

 

Айфиджениа чувствовала себя ненужной. На «Миннесоте» маленький медотсек целиком принадлежал ей: ее хозяйство, почти дом на борту летучей стальной коробки. Фрегат сейчас латали и подновляли в мобильном доке, а экипаж переселили на «AncientSun». Тут были свои врачи, медсестры, большой лазарет, много техники. Местре Никас предложили отдохнуть. Вроде отпуска. Жилые помещения на крейсере, пусть даже недостроенные, не в пример просторнее кают ракетоноски, здесь есть оранжерея, большой клуб…

Ифе побаивалась идти в клуб и не хотела навязываться кому-нибудь из знакомых. Надеялась, что придет Джек и расскажет что-нибудь. Но сам захочет и придет сам, а не после гитары и зова.

Она сидела в почти пустом лазарете, у койки маленького Тери Уивинга, и думала.

«Ладья моя Солнце стремит свой упрямый бег».

Когда Ифе поняла, что и о чем пела, то сначала ошалела, потом перепугалась. Казалось, она сделала что-то предосудительное. Так нельзя. Нельзя управлять людьми. Им это не нравится. Даже кошмар приснился – о том, что ее отдали под трибунал за превышение полномочий и использование военной мощи человечества в личных целях.

А ррит ушли, не выстрелив.

…как случилось и возле овеянной скорбной славой планеты «Три семерки», DRF-77/7. Ай-аххар, уже подготовив орудия для залпа, так и не дал его. На близких орбитах, на таком расстоянии, что сканеры видели даже минимальное изменение конфигурации, сопутствующее подготовке огневых систем. Фрегат «Тацумару», аналог ставшей родной «Минни» - «уайт стар»… Изрешеченный, с едва дышащим жизнеобеспечением, дважды на скорую руку латаный чуть не прямо в бою, он просил одной ракеты, чтобы развалиться на части. И части эти, в отличие от полуавтономных модулей «соларквинов», не давали экипажу шанса на спасение.

Ифе не помнила, что она сказала тогда. Может быть, ничего. Слишком боялась. От страха или от недостатка кислорода она впала в полуобморочное состояние – и почувствовала себя словно размазанной по всей звездной системе «Трех семерок». Успела удивиться, какие, оказывается, планеты крохотные по сравнению с пустотой, в которой плавают; тотчас поняла, что это не пустота… Но важно было другое, не звезда, не двенадцать планет, два астероидных пояса и внешнее пылевое облако, а – еще крохотнее, но неизмеримо значимей – соринки сплошного металла. В некоторых была жизнь, в других уже нет. Где-то в области печени парила искра-соринка «Тацумару», к ней близилась другая, и если продвинуться немного вперед во времени, неразделимо слившемся с пространством, то там была уже только одна живая соринка…

Ифе задержала дыхание.

Ай-аххар, по-рритски «мать красоты», не счел занятным добивать полудохлую дичь.

Ушел.

Редко получалось так удачно. Еще и поэтому мучил страх. Ифе слишком хорошо помнила – в сердце ее было выжжено – что случилось потом. Потом, когда она пела жизнь Григорию Никасу, старшему брату.

…ай-аххар ушел добивать гордую «Леди Лу». Один из тех самых «соларквинов», которые куда сложней уничтожить. Полуавтономные модули, составляющие корабль, способны не только выступать в качестве спасательных капсул, но даже вести огонь.

Модуль, где остался Григорий, продержался дольше всех. Чудом выдержал несколько попаданий; жизнеобеспечение работало как часы, орудия стреляли…

Потом вышел боезапас.

Тогда цйирхта «Се’тау» поймала упрямую капсулу в грависеть и повела за собой. В то время люди уже понимали, почему и зачем делается такое.

Злые, ощеренные х’манки. Бесстрашные. Дерущиеся до последнего.

Славная добыча, которую почетно убить руками.

Традиция охоты.

На модуле все еще работала связь. Только аудио, не визуальная. Они просили дать по ним залп, умоляли не оставлять врагу на костяные бусы, но в зоне стопроцентного попадания стрелять было некому, а дальше – нечем. Ифе слышала голос брата.

Уходящая «Се’тау» еще не покинула систему, даже не разогналась толком. Близилась к пылевому облаку, проходя через грудь Ифе от плеча к плечу. И когда живая соринка покинула ее сердце, Айфиджениа задержала дыхание.

В модуле отказала терморегуляция. Космический холод убил соринку за долю секунды.

…не песня. Одно лишь наитие, предощущение, пред-мысль. Но потом Ифе все-таки сложила слова. Как эпитафию.

 

Выпал жребий тебе - горек и лют.

Перед мраком отступает рассвет.

Я тебя невыносимо люблю,

И поэтому пою твою смерть.

 

После того случая она долго ничего не могла. Думала, что убив, кончилась насовсем. И благодарила, не зная, кого – небо, силу, мир, себя – за то, что может больше не решать. Не делать выбор.

…вернулось.

Прежде Айфиджениа считала, что разобралась в своих способностях. Она не чудотворица, не делает ничего сверхъестественного, противоречащего мировым законам. Только выбирает самое подходящее из того, что может случиться.

После явления Первого флота она перестала что-либо понимать. Думала, не спала ночами, мучилась, пока не решила твердо, что время покажет. Она еще попробует что-то сделать, и тогда, возможно, разберется во всем.

Теперь Ифе размышляла, не сложить ли песню из того, что она чувствовала, шептала, слышала, перебирая струны на «Миннесоте», после того, как Джек, с прекрасной дикцией полиглота, перечислял рритские корабли – «Йиррма Ш’райра», «Рхая Мйардре», «Се’тау», «Се аи Кхимра»… Отдельные слова, образы, обрывки строк, один нежданно вырвавшийся куплет о соловьиных долинах, и одна главная строка, звучащая снова и снова, полыхающая как огонь. Несложенная песня грезилась окровавленной, точно вышедший из чрева младенец. Слишком много войны.

 

Ладья моя солнце стремит свой упрямый бег

сквозь море мороза, лишенное берегов.

Маяк неверен, и вод безопасных нет.

Пусть будет ей плыть легко

по телам врагов.

 

Так нельзя. Такое тяжело петь. Но Ифе чувствовала себя должницей. Она не смогла бы ответить, кому и чего именно должна, но она превысила свой кредит – намного, на столько, что и не придумаешь, как вернуть.

Время терпело. Стальная баллада для крейсера «AncientSun» должна будет родиться.

Но не сейчас.

Сейчас Ифе сидела в большом лазарете «Древнего Солнца», у койки Тери, и придумывала другую песню, теплую песню о хорошем, для маленького человека, который заглянул в глаза гибели и с тех пор разучился жить. Ничего не пела, даже не шептала под нос, и зачехленная гитара была спрятана в каюте под койкой. Айфиджениа не собиралась петь, пока не придумает все до конца. Да и смотрелась бы она странно, притащившись упражняться в игре в лазарет…

Иной раз получалось само. Она не сразу выучилась управлять собой. Можно обойтись и без песни, просто сидеть и молчать; не в песнях дело, не в словах, даже не в намерении и желании. Не нужно хотеть. Тому, кто очень хочет, мир позволит добиться, но никогда не даст даром, просто так, сам не заметив щедрости. Нужно забыть себя, став созвучной миру, и тогда чуть-чуть подкрутить колок…

Но песней удобней.

Айфиджениа сочиняла слова.

 

Слушай меня, я слушаю лунный свет…

Переводи его речь на язык молчания,

Накладывай чары.

Чуешь шорох в сухой траве?

Это бродит брага тумана, псы одичалые…

 

Слушай меня – заря начинает петь,

Переводи ее шелесты речью радости.

Веселые вести:

чуешь шорох в сухой траве?

Это, крадучись, ветер ласковый возвращается.

 

Слушай меня, смотри, поверни назад…

Шорохом эхо отчаяний, злыми воплями.

Два шага до воли.

Обернись, посмотри в глаза.

Призываю силу, защиту, верного воина!

 

Слушай меня – я слушаю лунный свет.

Слушай меня – я слушаю песнь зари.

Слушай меня – я слушаю сердца стук.

Слушай.

 

- Собака…

Медичка не вздрогнула. Показалось, что в белой тишине над койками прозвучала ее собственная случайная мысль.

- Собака, - чуть уверенней шевельнулся обметанный рот.

Айфиджениа ахнула, вскочила, наклонилась над изголовьем, ловя сонный затуманенный взгляд.

- Тери, милый?

Мальчик поднял веки, чуть потянулся. Медленно облизал губы. Ифе счастливо, неверяще улыбалась.

- Ну привет, - гундосо сказал где-то вдали Счастливчик Джек.

 

 

- Черт возьми! – прошептал Ривера, уставившись в экран горящими глазами. – Черт возьми!

Лурдес покосилась на него настороженно.

- Она не просто делает это, - на лице Риверы пылало вдохновение. - Она знает, что делает. Она умеет! Это невероятно.

Внутри голограммы сидела маленькая майор медслужбы, знающая, что к ракетоносному фрегату «Миннесота» приближается враг. По одну сторону от нее лежал мертвец, по другую – спящий. Майор Никас сидела и задумчиво перебирала струны гитары. Что-то напевала под нос.

Потом утомленно опустила голову, и на обечайку инструмента упали темные капли.

…через две минуты после появления «Древнего Солнца» в зоне сканирования.

Сайрус встал. Ноздри его раздувались.

- Это невероятно. Лу, ты понимаешь, что это значит? – Ривера схватил ее за плечи, грубовато встряхнул. Лурдес не пыталась высвободиться, лишь усмехалась ему томной сытой усмешкой. – Она делала это сознательно!.. Мы победили!

Он схватил Лурдес в объятия и оторвал от пола. Та ахнула от неожиданности, вцепилась в широкие плечи. Сайрус закружил ее по комнате и, поставив, наконец, на ноги, жадно поцеловал.

Ксенолог не ошибался, местра Гарсиа действительно не любила сублимироваться. Она находила Риверу отличным самцом. Научные заслуги, звания и посты адмиральского консультанта выступали в роли убитых мамонтов. Лурдес была умна по-женски, умна и тщеславна. Сексуальная связь, вид сильнейшей магии, приобщала ее к великому больше, чем работа, которую она выполняла для Сайруса.

О да.

Азаров, Джеймсон, Ривера. Физика, генетика, ксенология. Трое величайших. Пусть, пусть третьего еще не успели оценить сполна, все еще впереди…

«Известно, что человек сам формирует окружающую его реальность, - сказал он. – Но некоторым это удается лучше других». Пока на земле, в питомнике биологического оружия, ксенологи-теоретики ищут орган, диапазон частот, волну, на которой экстрим-операторы разговаривают со своими драконами, Сайрус Ривера дерзко идет дальше. Ставя неизвестные способности расы Homo на службу ей самой.

Местра Гарсиа легко и сладко улыбнулась лучшему из мужчин.

- Итак, - сказал Ривера. – Айфиджениа Никас. Уменьшительное звучит как «Ифе»… Ифе.

Помолчал. Желваки играли на скулах, точно он перекатывал имя на языке, желая распробовать вкус.

- If. «Если». Символично. Если что-то может случится теоретически, она способна заставить это случиться…

 

 

На столе под картой, отражая ее синеватое свечение, лежал листок электронной бумаги, исписанный дурным почерком от руки. Буквы и точки в овалах, стрелки, короткие неразборчивые фразы. Уже позади разработка плана в трехмерности, многократные обсуждения, бесчисленные правки, бессонница… это самый старый, первый набросок, грубый черновик. Диспозиция, общая тактика, предполагаемые действия противника, вспомогательные удары боевых групп «Шторм», «Янтарь» и «Акинак». Пути отступления.

Битва у Ррит Айар.

Битва за Третью Терру.

…двадцать три часа тридцать минут по условному земному времени. Первый ударный флот неуклонно шел намеченным маршрутом. Флагман, тяжелый крейсер «AncientSun», первый представитель нового типа кораблей «Тодесстерн», неторопливо достраивал себя изнутри. Дневная смена располагала личным временем, включалась в работу ночная. Индекс целостности приближался к ста процентам.

В помещениях, отведенных для отдыха личного состава, сержант Джек «Лакки» Лэнгсон в нарушение устава пил бессовестно разведенный спирт и развлекал женщин.

Но это к делу не относилось.

- Что за чушь вы несете? – спросил адмирал Луговский без раздражения, с одним любопытством.

Китель висел на спинке кресла, галстук был ослаблен, верхние пуговицы сорочки – расстегнуты. Адмирал только что провел сеанс прямой связи с Землей и испытывал сильное нервное утомление. Впрочем, положение вещей его устраивало. Средства нашли, марсианские верфи форсировали строительство, имелись все шансы, что «Ямамото» успеет на помощь «Солнцу». Кроме того, флот наконец-то получил дополнительный мобильный док. Пусть не новый. Дефицит места в доках не давал Луговскому покоя.

…Имя Станислав, слишком длинное и ярко-этническое, не подходило для карьеры. Его звали Стэн. Но менять фамилию на «Луговски» Стэн не соглашался никогда.

Адмирал занимался серьезными делами, решал насущные проблемы и, сказать по чести, вначале предположил, что Сайрус явился развлечь его. Это было вполне в духе Риверы. Но по мере того, как сухой и серьезный по-обычному ксенолог излагал суть вопроса, изумление флотоводца росло.

- С какой стати мне производить кадровые перестановки – сейчас? И для чего?

- Мне необходим этот человек.

- На крейсере хватает медперсонала.

- Не как ассистент. Как объект эксперимента. У нее присутствует крайне редкая генная мутация.

- Черт-те что, - хмыкнул Луговский.

- Позвольте с вами согласиться, - медленно улыбнулся Ривера. – Я понимаю, что нельзя назначить человека подопытным кроликом. Пусть она просто находится на корабле в своем профессиональном качестве. Она отличный врач.

- Профессиональном? – суше переспросил адмирал. – Знаете что, Сайрус? Через двадцать дней плюс-минус десяток часов будет столкновение. Не забывайте, что вы тоже находитесь здесь в своем профессиональном качестве. Занимайтесь своим делом!

- Только им я и занимаюсь, Стэн.

- Я чего-то о вас не знаю? – почти угрожающе поинтересовался Луговский.

- У вас превратное представление о моей специальности, - непринужденно ответил советник.

Раздражение исчезло внезапно, как рукой снятое. Луговский знал об этой особенности Риверы – умении заражать неколебимым спокойствием. Подчас пользовался сознательно, требуя присутствия ксенолога даже там и тогда, где оно очевидно не требовалось. Тот относился с пониманием.

- То есть? – буркнул адмирал.

- Ошибочно думать, что ксенология изучает инопланетян, - проговорил Ривера.

Помедлил. И разъяснил, глядя на оснеженные пики неведомого хребта:

- Ксенология изучает любые формы чужих.

 

 

- Мы оставили там собаку, Джек, - прошептала Ифе.

- Где?

- На Кей-Эль-Джей. Его собаку.

- Ну не возвращаться же теперь за ней, - резонно заметил Лакки.

- Тьфу на тебя, - сердито шикнула Айфиджениа. – Помолчал бы.

Лакки покосился на эвакуанта. Злополучный мальчишка с натугой катал зрачки туда-сюда, пытаясь разглядеть их. Мотнулся кадык на тощей серой шее: Уивинг звучно сглотнул.

- Позови тутошнего врача, - угрюмо попросил Лакки. – Поговорить надо.

Медичка хлопнула глазами.

- Джек…

- Серьезное дело.

Он не стал разговаривать в коридоре, хотя Ифе, приревновавшая своего пациента, хотела побыстрее разобраться с Джеком и вернуться – туда, где над недобитком хлопотал главврач «Древнего Солнца». Полковник медслужбы был неравнодушен к майору Никас, потому и взялся исполнять просьбу лично. Счастливчик потихоньку приревновал сам, но виду не подал. Птица знала, что не красавица с виду, но не знала, насколько притягательной становится, когда щебечет по-своему...

Они сидели в каюте Ифе, Джек понуро разглядывал свои ботинки и старался не смотреть на выгнутый бок гитары, упрятанной под медичкину койку.

- Что, Джек? – спросила, наконец, Птица. Ясно стало, что начинает волноваться.

Джек не хотел, чтобы она волновалась.

- В общем, вот, - пробормотал и прокашлялся.

- Что?

Во рту пересохло, слюна превратилась в клей и намертво стянула горло. Балагур и умник Лакки разучился толкать гладкие речи.

- Ты только не волнуйся, - выдавил он. – Тебя на «Древнее Солнце» переводят третьим врачом.

Ифе озадаченно глянула на него.

- Почему? – проговорила едва слышно.

Лакки шумно вздохнул и сгорбился, упираясь локтями в колени.

- Откуда ты знаешь? – чуть громче спросила Птица.

- Морески сказал. Ему приказ пришел. Ты только не волнуйся, ладно?

- Я не волнуюсь. Я не понимаю, почему. Здесь же есть третий врач, он хороший специалист.

- Не в этом дело.

- А в чем?

- Долго объяснять.

Айфиджениа открыла рот. Закрыла. Опустила бледное личико.

- Ты только не волнуйся, - в третий раз повторил Лакки.

Они долго молчали. Потом долго говорили вроде бы ни о чем – о «Миннесоте», покойном капитане Карреру и его дочери-музыкантше, о Кей-Эль-Джей, Тери Уивинге и его будущей судьбе – сироте прямой путь в одно из военных училищ, примут без экзаменов, а продлись война еще лет шесть, он встанет в строй – о Первом ударном флоте, лунных верфях, втором крейсере «Ямамото Исуроку», и о страшно далекой, родной, зеленой Земле.

…О Земле в ту пору вообще говорили редко. Плохая примета. Много будешь говорить – не увидишь. Но Ифе – Птица, главная примета из всех, что есть, сама по себе; и с ней было можно.

После этого у Джека хватило сил признаться.

- Это я виноват, - сказал он. – Я сболтнул.

Ифе скорбно опустила ресницы.

- Как же вы теперь?.. – шепнула после долгой паузы.

- Как все, - развел руками Лакки.

И внезапно резко, с натугой, точно выныривая с глубины, повеселел.

- Я тебе про боевых зайцев рассказывал? – бодро поинтересовался он.

- Рассказывал, - Ифе слабо улыбнулась, понимая, что Джеку не хочется видеть ее пасмурной и тоскливой.

- А ты у меня зайчиха особого назначения, - и Счастливчик погладил ее по склоненной голове.

…«Миннесота» увозила людей с SKJ-56/9, промышленной колонии. Там был рудник, а комендант планеты фальсифицировал списки жителей, чтобы снизить официальную выработку и положить часть дохода себе в карман. Разница оказалась фатальной для воздухоочистки. Жилые отсеки переполнились, люди лежали в коридоре, стараясь дышать как можно реже и не полной грудью. Плыло зловоние. У старика-казначея начался сердечный приступ. Он плакал и каялся, и просил усыпить его до смерти, чтобы не отнимать воздуха у остальных – ведь он знал, что творит комендант, и имел долю…

Комендант молчал.

Тогда Ифе пела жизнь. Молча, без гитары, потому что вокруг были люди… Джек видел ее.

«Ты ведь Птица, - сказал он ей потом, когда ракетоноска уже вернулась на базу, донеся живыми всех до единого, и комендант с казначеем пошли под суд. – Я знаю, у меня когда-то во взводе такой парень был. Его отделению везло, как чертям, раз от раза. Пол-взвода в расход, а у них легкие ранения. Я как-то удивился вслух, а он честный оказался. Рассказал».

«Что с ним случилось потом?» - спросила Ифе.

«Орден с ним случился. В офицерскую академию он ушел…»

Тогда он впервые смотрел на нее так, как сейчас – голодным собачьим взглядом. И так же жизнерадостно улыбался, от уха до уха, растянув исписанное шрамами лицо. Ифе поежилась.

- Вот, - сказал Лакки странным четким голосом. – Зайцы, да… адаптивные механизмы. Псевдоподии. Человечество, оно, если надо, хрен-те что может выдать... коллективный разум. Как термитник. Знаешь, как термиты специализируются?

- Знаю, - грустно сказала Ифе. – Ты уже рассказывал.

- Ага… - выдохнул Джек. Глаза ясно блестели. – Вот я термит-солдат. Челюсти, шипы, вся хрень. А ты – королева.

- Не мели чепухи.

- Я знаю, что говорю. Управление вероятностями, внушение, целительство. Ты мысли не читаешь, часом?

- Нет.

- Вероятности все равно круче, - почти завистливо сказал Лэнгсон.

- Ты не знаешь, как это тяжело! – горько бросила Ифе.

- Но ты это действительно можешь, - он покачал головой. - Войсковая шаманка. Ушастая…

Встал, обнял ее и поцеловал – как сестру.

- Ты будешь петь вечно, - глухо сказал Лакки, глядя на Айфиджению с дикой пустынной тоской. – А я сгнию.

 

 

У Ррит Кадары, мира царствующего, не счесть заплетенных кос, обильно смоченных влагой жизни; драгоценные кольца, унизывающие их, многократно бессчетны. Ареал людей раскидывался в ту пору, когда прочие расы еще не владели речью, и долгое, долгое время в ледяных безднах остывала лишь кровь людей, пролитая людьми же. Сколько славных, овеянных легендами войн отпраздновали они! И пришедшие позже сполна вкусили сладости сока артерий и вен. Чудо кровопролития многажды освящало безбрежный космос.

Ныне вновь грядут победа и ликование, отрадные Цйирхте, вождю мужских богов, угодные Ймерхши, Великой женщине.

Т’нерхма аххар Цаши аи Н’йархла стоит на капитанском помосте в упоре на четыре, точно готовый сорваться с места и прыгнуть. Гордая голова опущена, веки прикрыты, височные косы касаются пола. Командарм размышляет.

«Даже ничтожный ирхпа рассвирепеет, если умело его дразнить», - сказал Р’харта, великий среди людей, победитель, стяжавший славу и обильно проливающий кровь врагов. Тысячу лет, с тех пор, как у Ррит Чрис’тау были разбиты флоты цаосц, бесчисленные, как песчинки Аххарсе, соляной пустыни у подножия южных отрогов Тхир – тысячу лет люди не знали лучшего праздника.

Кому бы пришло в голову, что мягкотелые х’манки могут стать таким славным свирепым врагом?

…Верхняя губа Т’нерхмы вздергивается, обнажая сверкающие клыки, но веки его по-прежнему сомкнуты. Он напрягается в прыжковом упоре, и управляющие ходом корабля косятся на него, незаметно потягивая ноздрями воздух. Но командарм спокоен, в его запахе нет недовольства.

Когда дети играют с мелкой дичью, нет забавы в том, чтобы быстро настигнуть и убить ее. Лучше прихватить когтями и отпустить; снова и снова, душить, валять по земле, рвать не насмерть, чтобы добыча почувствовала вкус своей крови, вдохнула запах своей смерти. Придет минута, живое мясо, наконец, почувствует себя мертвым – и как бы на миг превратится в воина.

Убийство станет деянием чести, когда, в агонии собирая все силы, добыча с неведомой прежде яростью рванется к твоему горлу.

Так люди раздразнили ничтожных х’манков.

Впору в манере лаэкно назвать «второе лезвие» Т’нерхмы Атк-Этлаэком, Мастером игр.

Х’манки сумели отбросить от своего зловонного логовища «Кхимрай Х’йарну», прекрасный «одаряющий смертью» В’йагхры аи Тхаррги. Звездная система х’манков оказалась набита оружием до последней степени. Пусть оружием примитивным, слабым, смешным; но едва не с каждого камня, кружащего подле желтого карлика х’манков, поднялось по ракете. Сопровождение «Хйарны» выбили почти целиком.

Люди хохотали, одобряя. Кто мог помыслить, что мягкотелые настолько воинственны? Это развлекало.

Потом показал зубы сам Хманкан.

Весь Ареал людей от восторга вспорол ладони когтями, любуясь, как огрызаются х’манки. Ар-ха! Не только недоброжелатели, но и друзья подзуживали В’йагхру, брата Р’харты, говоря, что не следует дразнить ирхпа, если не можешь с ним справиться. В это время «Кхимрай Хйарна» уже не в состоянии был атаковать снова… В’йагхра, придя в неистовство, вознамерился разбить «одаряющий» о поверхность Х’манкана, уничтожив тем самым миллиарды копошащихся х’манков и бесповоротно погубив биосферу планеты. На этом война бы окончилась. У х’манков нет и не было колоний, с которых можно нанести хороший удар.

Р’харта отозвал брата.

Хманкан уцелел, а х’манков охватило боевое безумие.

Теперь они горят жаждой убийств и побед, они рвутся большой стаей к Айар, уже вновь именуя ее Третьей Террой. Мягкопалые собрали последние силы, они алчут перекусить врагу горло, и теперь, наконец, эта война становится воистину прекрасным занятием, торжественным обрядом, угодным наставникам, вождям и богам. Р’харта решил, что пора встретиться с тварями в истине. Возможно, что после сражения, когда х’манков уничтожат, даже матери пожелают прибыть на Айар и жить на ней.

Ррит Айар – лишь одна из окраин, даже не провинция, просто свободное место. Айар хороша, богата жизнью, здесь можно растить детей: для каждого возраста, от годовалых карапузов до подростков, готовых к инициации, найдется подходящая дичь. Но Айар слишком далека от Кадары. У людей достаточно обжитых планет. Даже учитывая всю присущую им, хищникам, неуживчивость, в Айар нет спешной надобности.

Но смочить этот мир кровью врага – прекрасно.

Меркнут узоры, нанесенные на стенные панели кровью ящеров хехрту. Мониторы словно уснули, все значения стабильны, меняется лишь положение корабля в пространстве… Командный пункт «Йиррма Ш’райры» заливает свет, и в этом сиянии священное ожерелье командарма точно плавится, переливаясь огнями. Как лава при извержении вулканов Йинд-Тхир. Как ледники горной страны Ненэрхар, озаренные восходящим солнцем. Тонкой работы зажимы на многочисленных косах украшены самоцветами, бросающими снопы разноцветных искр. Раскосые, совершенной формы глаза Т’нерхмы обводит природная черная кайма, свойство редкостной красоты, знак звенящей чистоты крови.

Во второй раз людям не потребовалось пугать х’манков до расслабления внутренностей. Достаточно было пощекотать им брюха, поиграть мышцами, прорвав спешно выстроенную червями оборону, чтобы предсмертная ярость вновь полыхнула в вялых сердцах. У х’манка всего одно сердце, лишь одно, поэтому х’манку не хватает сил для накала чувств, достойного воина.

Хорошо бы для сражения за Айар им достало злобы и гнева. Пора начинать праздник.

 

 

 

Глава восьмая. Райские птицы.

 

 

Нитокрис остановилась, поднялась на задние лапы, задрала голову. Лилен, умостившаяся на любимой ветке, протянула руку. Только ей дозволенное святотатство – гладить по носу Великую Мать.

Броня была гладкой, точно отполированная, и теплой.

«Я рожу новую женщину», - хлынули сквозь пальцы Лилен неспешные, величавые мысли, окрашенные благосклонностью. Нукты-самки умели думать на человеческий манер, словами, намного лучше, чем самцы, но с людьми общались меньше. Нитокрис и ее сестрам не свойственно было выдерживать паузы или начинать издалека.

«Ее имя будет Джанарна. Некоторое время так звали твою мать. Это подходящее имя».

- Спасибо, Нитокрис, - прошептала Лилен.

Женщины-драконы живут долго… столетия.

«Я ничего не делаю для тебя. Это имя нравится мне».

Лилен ощущала недовольство Нитокрис. Старшая досадовала, что не может ничего сделать для названых сородичей. Убитый маленький мужчина приходился ей другом и собеседником, убитая содеяла много достойного, их дочь слишком юна и несмышлена для хорошего мщения.

«Как мне отомстить, Нитокрис? – Лилен развела руками. - Кому?.. Что бы ты сделала на моем месте?»

«Я бы родила много сыновей, - бронированная морда опустилась к земле, хищно покачиваясь, страшный хвост описал размашистый полукруг. - Много. Я бы сделала так, что им не потребовались бы ни радость охоты, ни интересные истории, ни зачатие новой жизни. Только убийство. Такие сыновья растут очень быстро. Они бы выросли, они бы нашли и отомстили».

«Мы так не можем, Нитокрис».

Досада Старшей полыхнула языком пламени.

«Я знаю».

- А зачем новая женщина? – спросила Лилен. Ей не хотелось сейчас думать об убийствах и мести. – Из-за того, что будет новое место для гнезд?

Маленькие думающие существа имели слабость думать, что разводят больших думающих существ для своих целей. Великая Мать, позабавившись, простила бы слово «питомник» и Лилен; у той просто язык не поворачивался говорить такое, видя Старейшину.

Нитокрис наскучило говорить словами, и девушка охотно окунулась в волну образов, эмоций и пред-мыслей. Великая Мать одобряла распространение сородичей, появление новых прайдов. Давно пора было заняться этим, а не коснеть в уюте жаркого приморья. Но сама она не хотела и не могла покидать область своей власти, а прочие матери слишком привыкли к этой земле. Переселиться выразили согласие две юницы, сверстницы Лили Марлен, еще не высидевшие ни одной кладки, да Ития, годами ненамного превосходящая их. Она в детстве привыкла к прохладе и прослышала, что на новом мире холоднее, чем здесь.

«Не везде, - подумала ей Лилен. – Там тоже есть места, где жарко».

Но Ития желает другого. И ей самой доведется стать Старейшиной, чтобы решать.

По этому поводу Нитокрис испытывала двойственные чувства. Ей не нравилось, что сущая девчонка станет равной ей, но она вспоминала себя, и не могла не радоваться схожести мыслей, той же властности, той же надменности материнства. Иддвелга и Чимурен, юницы, тоже чуяли это и признавали в Итии Старшую.

По стволу вскарабкался Дельта и уселся рядом с девушкой. Он предвкушал переселение, новую еду и новую охоту. Много свободного пространства. Ития, его супруга, решит родить много детей, так много, что будет совокупляться со всеми мужьями прайда.

Лилен засмеялась и пихнула его в бок кулаком. Дельта полушутливо зашипел.

«Кто станет говорить с ними? - подумала она для себя, не для нукт. – Я же не смогу, если буду сниматься…» До крайности неприятно было представлять, как ее настоятельно попросят. Кроме нее некому. Где он, тот, с кем согласны говорить матери прайдов? На свете и в лучшие времена отыскивалось всего пять-семь человек мастеров.

А на кого рассчитывали папа и Игорь, когда договаривались? Уж точно не на Лилен. И Игорь вряд ли собирался улететь насовсем на свой Урал, оставив папу единственным мастером.

Все это тревожило.

Нужно было пойти и обсудить с дядей Игорем не только это, но и кучу других вещей. Запрос на получение индикарты Урала давно выслали, но ответ еще не пришел. Семитерране волокиты не любили, у них все делалось быстро или не делалось вообще, и потому у Лилен на душе скребли кошки. Конечно, слова Игоря и Анжелы имели вес, но обычно поручителей требовалось больше, а Майк еще сам не закончил с оформлением. А вдруг что-то случилось? Изменились правила? Лилен не сомневалась, что легко сдаст экзамен по языку – кто знает, что семитерране спросят на психологическом тестировании?..

Пойти и поговорить, все выяснить – чего проще. Но там бродит Чигракова, со своим бархатным взглядом, цепким и изучающим, с плавными движениями сытой львицы. Лилен порой казалось, что Таис любит женщин и просто хочет ее, но интерес семитерранки меньше всего походил на вожделение.

Чего ей нужно?

Лилен не боялась. Никогда не замечала за собой трусости. Тем более нечего было бояться у себя дома, в питомнике. Что, кроме орбитальной бомбардировки, может угрожать мастеру, окруженному драконами?..

…Чигракова знает, что.

Обещала сказать – но, закончив допрос, тут же ушла составлять какие-то документы. Отчет, наверное… И словно забыла о существовании Лилен.

«Лакуна в мульти-поле», - подумала девушка и попыталась представить, как это.

Ей подсказали.

Гигантская, всеобъемлющая, захлестывающая землю и небо от горизонта до горизонта психоэнергетическая волна поднялась и стала. Скрывшаяся за нею Нитокрис издала глухой рык, похожий на отдаленный гром.

Волна не была мыслью. Ощущения, впечатления, данные всех рецепторов нукты, от привычного зрения до таких чувств, которым люди не имели названий – все это переменялось, обновлялось, двигалось, все это было жизнью и не имело конца.

А потом явилось ничто: бьющиеся, пульсирующие живые волны распались, как гнилая ткань. Возник провал. Пустота. Она продержалась некоторое время и ушла, не выдержав соперничества с буйством жизни, но ужас ОТСУТСТВИЯ таял долго, отдаваясь колотьем в груди.

«Лакуна, - повторила Нитокрис, раздумчиво, не торопясь. - Словами говорится так? Я запомню».

Лилен сглотнула. Дельта вытянул хвост за ее спиной, заподозрив, что мягкокожая женщина ухитрится упасть с ветки. Та оперлась на угловатое черное плечо. Нитокрис смотрела снизу.

«Отчего такое бывает?»

Великая Мать не знала.

«А Таис говорит, что знает», - не удержалась Лилен.

Морда нуктихи медленно поднялась ближе.

«Мягкокожие бывают разных пород. С иными можно поговорить. Иные этого не заслуживают. Иные разговаривать не способны. Эта новая женщина издалека – она похожа на тебя».

- Что?! – вот уж такого Лилен не ожидала услышать. С виду маленькие мягкокожие существа для нукт были настолько же одинаковыми, как нукты – для людей. Драконам приходилось учиться замечать цвет волос и кожи. Навряд ли Нитокрис имела в виду, что они с Таисией обе светловолосы – но больше у них не было ничего общего.

Мысли Старшей окрасились чем-то похожим на смех.

«Как среди мужчин выбираешь первого мужа? Как среди мягкокожих выбираешь собеседника? Не всякий пригоден».

Лилен подалась вперед, рискуя свалиться.

«Таисия – мастер?!»

Нет. Она не собеседница никому.

«Но если?..»

Возможно. Приди она юной в Джеймсон, с мечтой найти спутника из числа детей Нитокрис, и к ней бы вышел славный острозубый мужчина, умеющий защищать. Возможно…

Пытаясь разобраться в теряющих оформленность мыслях нуктихи, Лилен потерла виски. Встряхнулась. Нахмурилась.

Нитокрис думала: новая женщина сказала смущающие слова. Мягкокожая, прибывшая издалека, не походит на прочих. И может знать то, чего не знает она, Великая Мать.

 

 

- Не нравится мне этот текст… - самоуглубленно пел Майк, не поднимая взгляда от электронной бумаги. – Не нравится мне этот текст…

Лилен постояла в дверях, глядя, как режиссер сдувает падающие на нос пряди. Подумала, что Макферсону дали новую игрушку. Вот он сидит, вертит ее так и эдак, как дитя малое, и ничего больше его не волнует. Была старая игрушка, детектив с двойным убийством – надоела. Бросил, не доиграв…

Все-таки не в ушах дело. Не во внешности.

Творческий человек, да…

- А где дядя Игорь? – спросила Лилен. Вопрос пришлось повторить, громче и отчетливее, потому что Майк не сразу осознал присутствие в комнате кого-то нового.

- Втроем уехали в поселок. То есть оба Мариненко и местра Чигракова.

- Зачем? – она больше подумала вслух, чем спросила, но Майк неожиданно оказался в курсе.

- Пока единственная зацепка – экраноплан, про который ты вспомнила, - сказал он, осторожно потирая уставшие от работы глаза. – Его пытаются идентифицировать. Сначала местер Игорь просто позвонил, и ему ответили, что сканеры ничего не записали. Никакого экраноплана не было. Но местра Анжела заподозрила, что в полиции что-то знают и боятся. И, может быть, при личном разговоре скажут. Затереть записи-то – плевое дело…

Лилен поскребла ногтем дверной косяк. На душе стало легче. И Майку не надоело искать разгадку, и жутковатая Таис действует.

«Она – добьется».

Если Таисии Чиграковой что-то потребуется узнать… уж на что сама Лилен нервно устойчива, а противиться не смогла.

Час назад ей начинало казаться, что всем все равно. Дело уберут подальше, забудут, спишут, получится, что мама и папа умерли сами, все нормально, и очень злой женщине Лилен некому окажется мстить…

- А что ты делаешь?

Майк с хрустом потянулся, перегнувшись через спинку кресла назад. Блеснул улыбкой, горделивой и любящей, как мать над ребенком.

- Сценарий правлю.

Лилен без лишних слов пододвинула табурет и уселась рядом.

- Сайрус Ривера у Ли подчеркнуто страшный, - охотно стал объяснять Майк; он подустал, хватка музы разжалась, самое время было расслабиться. – Вообще-то, судя по всему, он такой и был. Неприятный тип. Тогда еще не знали, что тесный контакт с далекими расами может деформировать психику. Не существовало техники безопасности для ксенологов. Ривера несколько лет пытался разгадать тайну мышления анкайи, не преуспел, зато изуродовал себя сильно. Но в фильме об этом не будет, чтобы не создавать лишних линий. А так он получается штампом – Главный Злодей чистой воды. А он не злодей. Он крупный ученый и много важного открыл. Надо его смягчить.

- Дэлор его не любит, - глубокомысленно сказала Лилен, просто чтобы что-то сказать.

Майк засмеялся.

- Но уважает.

- А Фафнир будет в цифре?

- В крайнем случае, да, - Майк потупился. – Но я надеялся, что кто-нибудь из твоих знакомых… в смысле, из нукт… Там же немного, по большей части павильоны, а Третью Терру я хочу дать натурными съемками, такая природа, глупо не дать…

- Майк, - посуровела Лилен. – Это невозможно. Это запрещено.

- Кем? – наивным голосом спросил Макферсон и даже глазами похлопал.

- Мастера запрещают.

- Ты же мастер. Запретишь? Лилен, ну пожалуйста! Я раньше не видел различия, а теперь вижу, живой дракон двигается не так, как модель. И как ты с ними… играешь, все эти ваши, не знаю, как называются – броски, поддержки? – такого не додумывались рисовать, такого никогда не показывали! Лилен!

Та вздохнула.

- А с Терры-7 ничего не приходило? Учебный год скоро начинается, мы и так уже не успеваем…

Лицо Майка исказила страдальческая гримаска.

- Сейчас, - послушно прокряхтел он, наморщив лоб, - сейчас переключусь…

Переключаться с игры на игру Майк еще мог. Порой даже хотел, для разнообразия и освежения мыслей. Но выныривать из собственных миров и возвращаться к реальности ему было тяжело.

Лилен терпеливо ждала.

- Местер Игорь сказал, - наконец, отчитался Макферсон, - что там отнеслись очень хорошо. С пониманием. С Земли могут не отдать документы, сейчас это практикуется. Свободной иммиграции на Урал нет, так пытаются препятствовать тем, кого пригласили. Но новые документы сделают, без проблем. Меня на последний курс режиссерского зачислят, заочно, и «Кошек и колесницу» за дипломную работу засчитают. Про тебя не знаю, может, придется социологию экстерном, но посмотрим…

- Да с индикартой-то что? – подалась вперед Лилен. – С гражданством?!

- У нас же приглашения, - улыбнулся Майк. – Предварительное дается сразу, как их выписывают.

- А постоянное?

Макферсон скорбно засопел.

- Лили… - стыдливо попросил он, - давай мы теперь будем говорить по-русски? Ты же, кажется, хорошо знаешь…

Лилен не удержалась от улыбки.

- Ты у меня полиглот, - ободрила она. – Сдашь. А как с тестированием быть?

Режиссер почесал нос.

- Ну если они хотят нас видеть, - рассудительно предположил он, - наверное, не задавят?..

 

 

Возвращающуюся «крысу» Лилен вышла встречать загодя. Летучая машина еще не успела показаться в виду, когда Дельта почуял ее приближение и сообщил подопечной. Звонить кому-нибудь и спрашивать та не стала, боясь помешать.

Двери поднялись. Первой на землю выпрыгнула Чигракова.

Одного взгляда на ее лицо хватило, чтобы все понять.

Лилен хватанула ртом воздух, как рыба. Забыв о неприязни, потянулась к Таисии, но семитерранка, не видя ее в упор, отошла на несколько шагов и достала сигарету, уставившись куда-то в переплетение веток. Раньше Лилен не замечала ее курящей.

Недружелюбный вид Таис перестал раздражать.

Анжела не поднимала глаз.

- Тий-пай? – вполголоса спросил Игорь у Чиграковой. Та кивнула. – Можно мне?

Жена мастера, врач, не возразила, когда он затянулся успокаивающей нервы травой с Лэтлаэк.

…экраноплана не было. Ни на одной записи. От спутников позиционирования на орбите до дешевых, рассчитанных на рыбьи косяки рыбацких сканеров – ни одна существующая система наблюдения не сохранила сведений о рейсе вне расписания.

- Это не значит, что тебе показалось, - сказала Таисия, и теперь-то Лилен смотрела ей в рот. – Это значит, что они использовали новейшую систему маскировки. Военную. Ты, кстати, - семитерранка одарила ее странноватым взглядом, - тоже не должна была почувствовать.

- Я медитировала.

Таисия кивнула.

- И ты… мастер. – Она произнесла это почти насмешливо, но ирония относилась не к Лилен и ее способностям, а к чему-то иному.

Удивление мастер решила отложить на потом.

…они ожидали подобного. Семитерранка, ксенолог-дипломат, начала работать «по людям», вычисляя среди чиновников и полицейских поселка тех, кто мог быть причастен к преступлению.

Безрезультатно.

Она работала недолго, глупо было ждать мгновенного результата, и надежда оставалась – но начальник участка осторожно взял Игоря за плечо и отвел в сторону. И предупредил, озираясь, едва слышным шепотом: если уважаемый мастер будет настаивать на версии убийства, ему, начальнику, ничего не останется, кроме как написать рапорт в вышестоящую инстанцию. В Город. Тамошние сыскари ненамного опытнее, инструкции есть инструкции – и городские свяжутся с Древней Землей.

А следователь с Древней Земли заинтересуется не тем, как можно вызвать у человека инсульт на расстоянии, а тем, куда летал недавно местер Мариненко, куда собралась эмигрировать дочь Вольфов, и откуда явилась местра Чигракова. И все это кончится плохо. Могут фальсифицировать доказательства, даже причину смерти переписать. Никто не станет слушать, что нукты чуют намерения людей. Проще простого окажется найти в питомнике человека без алиби. И осудить его по всей строгости закона. Учитывая же, что убитые представляли ценность для человечества и являлись гарантией безопасности боевых нукт…

- Это будет наказание, - раздувая ноздри, прошептала Лилен. – Наказание за то, что мы пытались узнать.

- Да.

 

 

Смеркалось.

Таисия снова курила, стоя на крыльце. Она утратила часть самоуверенности, и вместе с нею – плавность движений. Ленивая грация ушла, осталась стремительность хищницы. Выражением лица Чигракова почему-то напомнила Лилен Майка, читающего негодный текст.

Нитокрис внезапно заинтересовалась делами мягкокожих. Игорю пришлось почти час объяснять ей, что к чему. Он измучился и после ужина сразу ушел спать. Анжела прибирала со стола. Майк, весь день просидевший над сценарием, болтал с шебутной Улянкой: они отлично понимали друг дружку.

- Местра Таис, - позвала Лилен.

Темные глаза обратились к ней.

- Если я почувствовала экраноплан потому, что я мастер, - начала девушка, - почему папа не чувствовал приближения… этих? Почему их не чуяли нукты? И как можно вызвать у человек инсульт на расстоянии? Вы обещали рассказать.

- Я обещала рассказать про лакуну в мульти-поле, - хладнокровно напомнила Таисия и затянулась.

- Я понимаю, что все взаимосвязано. – Лилен отбила подачу.

Семитерранка улыбнулась краем рта.

- То, что я сейчас скажу – гипотеза. Ее надо доказывать. Надеюсь, ты это понимаешь.

Безмолвный кивок. Лилен намеревалась добиться ответа, а не выяснять отношения.

- Было две системы маскировки, - проговорила Таис. - Одна, на экраноплане – обычная военная разработка, усовершенствование того, что уже есть. Вторая, которая создала лакуну, - качественно новый уровень. Не маскировки и не военных технологий – науки. Такие… устройства пока недостаточно мощные, чтобы укрыть большую машину.

- Как они убили… - выдохнула Лилен. Не смогла договорить.

Таисия опустила глаза. Порыв ветра сбил пепел с ее сигареты. Донесся аромат тий-пай.

- Целили в мастеров. И поэтому оружия не потребовалось. – Она помолчала. – То, что я назвала «второй маскировкой», можно применять по-разному. Ее активировали над вашим коттеджем. Может, излучение пробило дом насквозь, может, они просто рассчитали место. Твой отец связался мыслью с нуктой, твоя мать велела что-то своему биопластику – и центры в мозгу, ответственные за телепатию, выжгло.

- А Малыш?.. – прошептала Лилен. – Он же… нукты же… все время…

- Нукты вообще могучие твари, - негромко, не глядя в ее сторону, сказала Таисия и затушила окурок. – Им просто неприятно.

Лилен закрыла глаза. Открыла.

- А на Седьмой Терре, - проговорила спокойно и ровно, - есть такое?

Из дверей выглянула Анжела.

- Холодает, - сказала она. – Идите в дом.

 

 

Могучие твари Мыш и Колючка шустрили под окнами.

Майк пожелал всем доброй ночи и отправился на боковую, а Анжела попросила Лилен уложить Улянку. Друзья наперебой переговаривались с подружкой, не давая той успокоиться. Скоро «Лили Мар-р-рлен» совсем обалдела от дитячьей болтовни – Улянка в звуковом диапазоне, два юных дракончика в мысленном. Пришлось окликнуть Шайю и взмолиться, чтобы мать присмирила шалых нуктят. Только с ее помощью и удалось справиться. Лилен нашептала малышке колыбельную по-своему: вначале голосом, а потом – так, как говорят с нуктами. Хоть Улянка и не могла слышать слов, настроением она заражалась. Действовало хорошо.

Лилен поглядела на спящую кроху. Поправила одеяло, отдышалась и спустилась.

Таис и Анжела сидели за пустым обеденным столом; в полутьме – не включали ламп.

- Что теперь делать? – по-драконьи, без вступлений спросила Лилен.

- Продолжать, что начали, - медлительно ответила семитерранка, глядя в окно. Угасали последние краски заката, алый свет переливался в лиловый. Дул бриз.

Мелькнула шипастая тень.

- Нам одним? Вслепую? – вскинулась Анжела. - И полиция против? Они же закроют дело…

- А мне нужно уехать, - добавила Лилен. – Уже давно было нужно. И дядя Игорь должен будет оставаться все время тут.

- Второй мастер приедет, - Анжела побарабанила пальцами по столу. – С Урала. Но не скоро. А время не терпит.

Чигракова размышляла. Подняла глаза, смерила Лилен прежним изучающим взглядом.

- У нас есть туз в рукаве, - проговорила она так, будто тузом была Лилен. Но продолжила семитерранка странно, – он, правда, псих, и все-таки попробуем метнуть на стол. Если уж он все равно здесь, пусть приносит пользу!

- Кто?!

- Оружие возмездия, - усмехнулась Таисия. - Синий Птиц.

 

 

Терре-без-номера еще добрую тысячу лет не суждено было узнать, что такое дефицит пространства. Хватало пары часов пути в любую сторону от Города, чтобы всякая цивилизация пропала из виду. Любителям дикой природы и экстремального отдыха не требовалось лететь за океан, и в рыбацком поселке на берегу южного материка не рассказывали анекдотов на тему «чем турист отличается от человека». Новые лица здесь могли быть либо абитуриентками Академии Джеймсона, либо их родственниками, либо гостями питомника.

Экраноплан опаздывал на семь минут.

Промышленную набережную жарило солнце.

Лилен, присевшая в тени, оглядывалась с тоской. После цветущих джунглей глухой, до звона в ушах безмолвный поселок смотрелся особенно уныло. Мысли делались под стать серым стенам. «Надо зайти в магазин, хлеба купить и молока. И Майк йогурта просил. И репеллентов купить».

Таисия, стоя на самом солнцепеке – смотреть страшно – прищуренными глазами изучала синюю даль. Над морем, скованным штилем, видно было далеко. Серая точка экраноплана приближалась невыносимо медленно.

Кроме них, встречающих не было.

Лилен решительно не понимала, почему поприветствовать «оружие возмездия» у трапа обязательно должна именно она. Семитерранка не просто настаивала – не желала слушать возражений. И дядя Игорь тоже почему-то сказал: «Съезди, Марлен», так, будто это было очень важно…

Что за тип? «Оружие возмездия», надо же… Таис, как Лилен успела усвоить, отвечала только тогда, когда считала нужным. «Увидишь, - сказала она. – Познакомишься». И усмехнулась на свой манер, по-семитеррански, задумчиво и чуть высокомерно.

Для пассажирского сообщения между Городом и поселком машина смотрелась великовата. На самом деле большую ее часть занимали грузовые полости, и сейчас экраноплан шел практически порожняком. Это в Город повезут груз…

На причал сошло человек пятнадцать.

Лилен подумала, что семитерране заметны в любой толпе.

Он выделялся не ростом, хотя действительно был выше прочих. В солнечном мареве терялись лица, но по осанке, развороту плеч, по манере двигаться гость с Урала узнавался сразу. «Наверняка боевыми искусствами занимается, - пришло на ум. – И серьезно». Скупые пластичные движения. Загорелый накачанный парень сурового вида, темноволосый, с военной выправкой. Таисия замахала ему рукой и чуть не подпрыгнула; вмиг переменилась, точно став лет на десять младше и вчетверо легкомысленней. На вечно прохладном лице засверкала улыбка.

Лилен встала и направилась к Чиграковой. Пусть представит, раз уж вывезла… не иначе, оперативная задача Лили Марлен – очаровать семитерранского воина.

Марлен не против.

Более чем.

«И впрямь – оружие, - с тихим восторгом сказала себе Лилен. – Ну, давай, целься, Синий Птиц. Я иду». О том, с какой стати Таис обозвала этого строгого человека психом, и чем он им сможет помочь, как-то уже не думалось.

Он сбросил с плеча тяжелую сумку. По-братски склонился к щеке Таисии и встретился взглядом с Лилен. Между ними оставалось шага два, но ей все равно пришлось вскинуть лицо; с высоты такого роста, должно быть, все люди кажутся маленькими… что-то внутри слабо вздрогнуло и скользнуло от сердца вниз.

- Милейшая местра Вольф, - официально, но с задором проговорила семитерранка. – Разрешите представить – любезный местер Шеверинский.

Тот улыбнулся. Сумрачная складка меж бровей чуть разгладилась. Местра Вольф взмахнула ресницами, больше всего жалея, что не потратила утром времени на макияж.

- Лилен, - и протянула руку.

- Север… - он вдруг смутился, - то есть, Володя.

Таисия уставилась на него в крайнем изумлении.

- Шеверинский, - торжественно сказала она. – Я знала, что у тебя есть какое-то имя!

- Вова я, - усмехнулся тот. – А вас я знаю, местра Вольф. Вы Фрейя.

- Вы смотрели «Кошек и колесницу»? – Лилен захлестнула детская радость. Ее еще ни разу не узнавали посторонние люди, и то, что первым оказался именно он… до сих пор не выпустивший ее руки…

- Да, - сказал он. – Я вообще киноман. А правда, что местеру Макферсону выслали приглашение к нам на Урал?

- И мне тоже, - полушепотом призналась Лилен.

- Это здорово.

Какая-то пожилая женщина прошла мимо них и улыбнулась.

Рукопожатие распалось.

- Север, а Птиц-то где? – донесся голос Таисии с нотой недовольства.

- Сейчас появится, - мрачновато ответил Шеверинский.

Лилен занервничала. Губы пересыхали и грозили растрескаться, а у нее не было с собой бальзама. Это волновало значительно больше, чем то, что «оружием возмездия» оказался кто-то другой.

- Вы хорошо говорите по-русски, - заметил Шеверинский.

- Спасибо. А почему вы Север?

- Кличка. Мне так больше нравится.

- А мне можно?.. – Лилен улыбнулась так ясно, как только умела.

- Конечно… может, на «ты»?

- Ага, - где-то очень далеко сказала довольная Таис. – Вот он.

Лилен нехотя перевела взгляд.

Последними сошли с борта сухощавый светловолосый парень, на самый пижонский туристский манер одетый во все белое, и молоденькая девушка, по виду явно из местных. Рыбачка сияла, парень лучисто улыбался и что-то рассказывал, ласково касаясь ее округлого локтя. На простоватом лице девушки выражалось единственное, покорившее все мысли, безудержно счастливое: «Неужели?!» Что она думала, нетрудно представить. Красивый, обходительный, семитерранин!..

Север укоризненно покачал головой.

Неотразимый Синий Птиц поравнялся с ним, подмигнул Таисии и пожелал спутнице всего доброго.

Та остановилась рядом, еще улыбаясь и не успев даже растеряться.

- Всего доброго, - ласково повторил Птиц и, видя, что его не поняли, добавил, - иди, иди.

- А…

- Иди и будь счастлива. Привет, Тасик, - без паузы перейдя на русский, пропел беловолосый, накручивая на палец длинную прядь. – Представишь подружку?

Таисия нехорошо сощурилась.

- А что? – удивился Птиц.

Девушка уходила – медленно и неуверенно, каждую минуту готовая обернуться.

- Это Марилот, местная, учится на диспетчера, любит белокурых туристов на прогулочной палубе, - доложил Птиц и недоуменно вскинул брови, - Тасик, ты узнала обо мне что-то новое?

Чигракова возвела очи горе.

- Ты не Птиц, - укоризненно сказала она. - Ты гад.

- Какой уж есть, - потупился тот с видом виноватым и кротким.

В Лилен проснулся социальный психолог. Подумалось мельком, что иногда все-таки – полезная профессия. Синий Птиц как объект. Клубная субкультура, дресс-код, боди-код… похоже, нашел свой стиль и давно не менял внешности. «Все крашеное, - не без восхищения поняла она. – Вообще все! Не то что волосы – даже глаза цветокорректированные. И кожу осветлял. Тон сливочный такой только у рыжих бывает, и то редко. И ногти наманикюрены».

Глаза темно-синего, не свойственного людям оттенка вспыхнули рядом: Птиц наклонился к ней.

- Это ты повелительница драконов? – совершенно другим тоном проговорил он, превращаясь из жеманного метросексуала в юного мага. – До меня доходили слухи. Твои мать и отец были мастерами – оба. Так сказала Таис.

- Верно, - кратко ответила повелительница, отступив. Птиц был, конечно, красивый… вернее, смазливый, но от него хотелось держаться подальше. И на что польстилась Марилот? На русский акцент?

- Как тебя зовут? – спросил Птиц, раздевая ее глазами.

- Лили Марлен. Можно Лилен, - она умолчала, что предпочла бы из этих уст не слышать ничего интимней, чем «местра Вольф».

- Опять Ленка?! – безнадежно, со странной обидой уронил Птиц, страдальчески поморщился и зашагал к берегу. Лилен проводила его недоуменным взглядом.

Такое было не по правилам.

- Это вот, - хладнокровно сообщил Шеверинский, глядя вслед, - местер Васильев, а вообще-то Димочка Синий Птиц.

- Оружие возмездия? – недоверчиво переспросила Лилен.

- Оружие… называется, «атакуй врага психически», - Север развел руками. – Он не всегда такой. Честно. А тебя правда никто не учил? Я с первого взгляда понял, что у тебя не меньше десятки.

Лилен моргнула. Собралась с духом.

Сейчас или никогда.

- Местра Таис, - сказала она. – Местер… Север. Тут какая-то ошибка.

Таис подняла бровь.

- Вы думаете, я знаю то же, что и вы, и все понимаю, - грозно сказала Лилен. - А я не знаю и не понимаю. И сил моих больше нет!

 

 

Север вскинул на плечо сумку. Переглянулся с Таисией. Та нахмурилась.

- Тась, - сказал он, - ты тут больше моего соображаешь. Что делать-то будем? Только не тяни. Димке скучно стало, развлекаться надоело, вот он и согласился сюда ехать. Шут его знает, захочет работать или нет.

- Лилен, - у Чиграковой был вид почти виноватый, - потерпи еще немного. Я обещала, и я расскажу, но это, во-первых, долго, а во-вторых, ты напряжешься и ничего не выйдет.

- Я и так уже напряжена – дальше некуда!

- Лен, - сказал Север, - пожалуйста.

Лилен тихонько зарычала.

- Ты результата хочешь или информации? – безжалостно уточнила Таисия.

…Они шли к «крысе», к которой уже прислонился, скрестив на груди руки, Синий Птиц, бесспорный псих и сомнительное «оружие возмездия». Настроение у Лилен испортилось. Не очень верилось, что непонятные действия семитерран возымеют какой-то эффект. Нелогично все складывалось.

- Значит, так, - сказала Таис. – Слушай и не спорь. Либо это, либо тупик.

- Слушаю, - огрызнулась Лилен.

- Ты, Север и Птиц – команда.

- То есть как?!

- Сейчас уточнять не буду. Потом расскажу все.

- Мне этот ваш Птиц не нравится.

- Так это же замечательно, - тихо сказал у нее за спиной Шеверинский. – Ленке он тоже не нравился. Это на него хорошо действует.

Лилен вздрогнула, вздохнула и смирилась.

- А кто это – Ленка?

- Наша бывшая третья. Она замуж вышла.

- Я на нее похожа?

- Нет. Она брюнетка и стриглась коротко.

- А что я делать-то должна?

Таисия остановилась и глянула на нее в упор.

- Ничего. Вообще ничего. Просто будь где скажут.

- И как это поможет найти убийц? – саркастически поинтересовалась Лилен.

Димочка, услышавший это, фыркнул.

- Найти – найдем. А что ты потом делать будешь?

- То есть как?

- Во дура-то, - мягко сказал Птиц. – Блондинка. Разницу между исполнителем и заказчиком понимаешь? Кого искать собралась?

- Птиц, это не обычные наймиты, - покачала головой Таисия. – Знаешь, чем они пользовались? Такие вещи посторонним не то, что в руки не дают – издалека не показывают.

- А тогда зачем их вообще искать? – снова фыркнул Птиц.

- Как – зачем? – почти беззвучно спросила Лилен.

- Объясняю, - Димочка лучезарно улыбнулся. – Чепуньки бывают только у шкрябселей. Если ты видишь у кого-то чепуньку, значит, перед тобой кто?

- Не смешно.

- Димыч, - проговорил Шеверинский, - доказательства нужны.

- Кому, Север? Ей? – он указал на Лилен подбородком.

- Нашим.

- Мы все знаем, - поддержала Таисия, - они знают, что мы знаем, и так далее. Но приходит момент, когда нужно что-то швырнуть на стол. А вещдоков почитай и нет.

…Димочка машинально расчесал пальцами обесцвеченные пряди. Подергал. Сирота Вольф с надеждой глянула на Шеверинского, тот решительно сжал губы. Интересно, девица понимает, почему эмиссарам Райского Сада так важно знать, кто убил ее папу и маму? Или думает, что уральцы все из себя такие благородные и высокие духом? На язык уже скользнула очередная острота, но Север перехватил прицеливающийся взгляд Птица и глазами же пообещал страшное.

Все, что он действительно мог с ним сделать – обругать последними словами и молчать потом пару дней. Но Птицу не нравилось внимание, которое Шеверинский уделял бедной сиротке. Девица была из тех, какие делают себе татуировки на заднице. Блондинистая, с шикарной фигурой и туповатым выражением лица. Кобыла.

У Шеверинского никогда не было вкуса.

- Ладно, - сказал Птиц. Девица с дурацким именем уставилась на него. – Что мы имеем? Экраноплан под паранджой, «крыса» под вуалью, и никакой фиксации.

- Регулярное сообщение с Джеймсоном обеспечивает филиал «Тэта Транс», - сказала Таисия. – Есть две мелкие лавочки, которые возят туристов по дикой природе. Экзотические острова и тому подобное. Фурусато издалека показывают… Это – про экранопланы.

- Когда, где и как на машину монтировали систему маскировки? И когда ее включили? Вы представляете, как это должно выглядеть на записях? Оно стояло, оно исчезло.

- Подделали? – предположил Шеверинский.

Димочка пожал одним плечом. Нервное лицо стало спокойным и прохладным, как у Таисии. Лилен пыталась соображать вместе с уральцами, но не поспевала. Думалось только, что теперь местер Васильев похож на эльфа. Эльфийского воителя, умудренного и холодного. Не хватает только мифрильной кольчуги и длинного лука в руке: прищуренный взор Синего Птица стал взором снайпера.

- Проще, - сказал он. – Есть в Городе крытые причалы?

- Нет, - уверенно ответила Таис.

Димочка безмятежно улыбнулся.

- А как же тогда эти штуки ремонтируют?

 

 

…Интерактивный учебник истории, глава «Вторая мировая война», раздел Искусство/Памятники. Такие скульптуры воздвигали в Европе в середине двадцатого века, в честь победы в войне между людьми и людьми: солдат в накинутом на плечи плаще держит на руках девочку с бантами в косах.

Бантов не было.

Спящая девочка казалась сущим ребенком, но все же была много старше, чем каменные малышки. Мужчина больше походил на викинга, чем на солдата одной из Мировых: длинные солнечно-желтые патлы падали ниже плеч, путались с вихрами на рыже-каштановой девичьей макушке.

Сходство бросалось в глаза – чистое и бесспорное.

В такое время центральная площадь Города пустовала. Вблизи ее не разрешалось раскидывать летние кафе, а негустая тень, отбрасываемая деревьями сквера, не давала спасения от жары. Редкие прохожие торопились пройти к местам поуютнее. На викинговых плечах сиял длинный белый плащ с терморегуляцией, и его проводила пара завистливых взглядов.

Мужчина и девочка приехали на такси, со стороны нового космопорта, принимавшего только гиперкорабли. У них не было ни одной сумки; вероятно, багажом занимался кто-то другой. Желтоволосый, бережно держа хрупкую ношу, прошел через площадь и устроился на скамейке в скверике. Близящееся к зениту солнце защекотало темные ресницы, и девочка сморщилась во сне.

- Светка, - шепотом позвал мужчина и подул ей в макушку, - Светик, просыпайся, приехали.

- Со-олнышко… - сонно протянула Света. - А где Юра?

- Багаж получает. Скоро будет. Ты как? – лицо викинга светилось заботой и лаской, - тебя в гостиницу нести досыпать? Или проснешься и завтракать пойдем?

Света вздохнула и, наконец, открыла глаза, мгновенно перестав казаться ребенком. Почти старческий, умудренный и неласковый взгляд: эхо пережитого горя.

- А когда Юра приедет? – она угрелась на руках у спутника и не пыталась слезть.

Викинг поднял браслетник к уху.

- Солнце – Кайману, - пробурчал он, уставившись на помпезное здание Управления гарнизонного флота Земли-2. – Крокодилыч, ответь командиру.

- Таких командиров, - немедленно отозвался Кайман, - пучок – пятачок.

- Ты где? – не обиделся Солнце.

- В такси еду. Полетаев, жизнь твоя станет адом. Красься!

- Увянь, чешуйчатый, - строго сказал Солнце.

Глаза цвета кофейных зерен заискрились от смеха: Света встряхнулась по-кошачьи и сползла на скамейку рядом. Неимоверно высокие каблуки золотистых сандалий стукнули по мостовой.

- Ничего-ничего, - коварно посулила она, - никуда ты от нас не денешься.

- И ты туда же, - с грустью сказал Полетаев. – Ну так чего делать-то будем? Командуй.

- Красить тебя пойдем!

- Нетушки, - упорствовал викинг. – Ну, раз конкретных предложений нет, пойдем, найдем гостиницу, номера займем. Вроде с бронью проблем не было, но мало ли. А там и Крокодилыч подтянется с чемоданами.

- А потом?

- Позвоним Шеверинскому. Таське-Тройняшке позвоним. Договоримся, где встретимся.

- А потом?

- А потом пойдем по магазинам, плавки купим и шлепанцы, - добродушно отвечал Полетаев. - Море же!

 

 

Синий Птиц курил акару.

Морской ветер играл белыми прядями, похожими на встрепанные птичьи перья. Сигарета в красиво вырезанных пухлых губах смотрелась непристойно.

Если травку тий-пай, менее вредную, чем всем привычный табак, со свойствами антидепрессанта, человечество приняло как родную, то по поводу курительного коктейля акары шли жестокие споры. Добро бы из-за ингредиентов, хотя «полупереваренное содержимое желудков молодых шараков, высушенное и измельченное» само по себе впечатляло. Легкий галлюциноген, акара могла провоцировать асоциальное и антисоциальное поведение, способствовать деформации личности, обострять аутоагрессию. Ее ограниченно использовали в наркологии – акара снимала ломку и вытесняла зависимость от тяжелых земных наркотиков, сама не вызывая привыкания. Но свободная ее продажа не поощрялась.

Димочка закупился на Диком Порту. Так сказал Север, Володя Шеверинский, одетый в штатское офицер Седьмой Терры, который таинственным образом был привязан к Синему Птицу.

«Синий Псих», - недружелюбно думала Лилен.

«Действует… - торжественно прошептал под конец Север и безмолвно застонал от счастья и облегчения. – Лена, у тебя не десятка. Уровень двенадцатый, не меньше!»

Таис шикнула на него, буркнула: «все испортишь», но Лилен уже оставила надежду что-либо понять, и даже не пыталась выстраивать из обмолвок цельную картину. Двенадцатый, так двенадцатый. Действует, так действует. Когда Птиц занимался делом, он становился задумчивым и спокойным. Спокойный Птиц был красивым. Не как парень: как сказочное существо. Лилен поймала себя на том, что красавчик Димочка напоминает ей Майка, похожего на гриб сморчок.

Оба страдают чем-то кроме нормальной человеческой жизни.

…С востока, от архипелага Фурусато, неспешно двигались облака.

- Север, - тихо окликнула Лилен, - а чего мы ждем?

- Птиц работает, - шепотом ответил тот.

- Работает? – изумилась она: Димочка стоял на бетонном блоке и курил, с ее точки зрения – рисовался.

Тотчас же Синий Птиц резко развернулся, нашел ее взглядом и бросил:

- Едем!

- Куда?

«Акары перекурил, что ли?» – пришло на ум.

- В питомник. Валяй, сейчас экраноплан для обратного рейса загружать будут, мы как раз обернемся и успеем.

- Мы едем в Город?

Димочка посмотрел на нее как на полную идиотку. Тряхнул волосами. На плечо разгневанной Лилен опустилась ладонь Шеверинского.

- Поехали, - попросил он. – По пути разберемся…

Таисия уже запрыгнула в «крысу».

Она ее и вела, выжимая из неслабой машины все, что та могла выдать. Лилен смотрела в белый птичий затылок, чувствуя рядом большое и теплое присутствие Севера. Сухие сильные пальцы сжали ее руку; Лилен невольно опустила глаза, уголки губ дрогнули. «Как школьница, честное слово», - посмеялась про себя. Нравилось, что все так. Только сейчас почувствовала, как же обрыдла роль королевы-няньки при чокнутом режиссере. Майк наверняка закопался в свой текст, так что ему не будет много дела до ее отлучки.

Что собрались делать уральцы, Лилен не догадывалась. Оставалось только довериться им. Димочка доверия не вызывал, но ведь Таис Чигракова не сейчас начала свое расследование, и здесь был Север…

Вспомнилось о Нитокрис. «Надо поговорить с ней, - решила Лилен. – Пусть знает, что я начинаю мстить».

Великая Мать будет довольна.

 

 

- Вот, - сказала Света, ковыряясь вилкой в салате, - снова здесь… Я тут десять лет прожила, а Города не видела. Два раза мимо провозили, от космопорта и к нему. Только больницу помню…

- Тут не на что смотреть, - махнул рукой Кайман. – Колония моложе, чем Урал, а художественно тут ничего не оформляли. Управление флота не считается. Кошмар ампирный.

- А по-моему, прикольно, - признался Солнце.

- То-то и оно. Разве может штаб выглядеть прикольно?

- Лечебницу оформляли, - поправила Света. – Там красиво.

- Так ее наши строили, - пожал плечами Юра, дожевывая картошку.

Официантка принесла вазочку с мороженым, аккуратно поставила перед Светой. Дежурно улыбнулась. Помялась, пролепетала: «Мятное, с орехами… очень вкусно». Семитерране в количестве трех человек приводили ее в смущение, граничащее с ужасом. Туристы с Урала обычно предпочитали места подороже, чем это. Двух крепких мужчин, похожих на офицеров в штатском, притащила сюда миниатюрная девушка с двумя школьными косичками, искавшая столик у самого пляжа. «Наследница?.. – смутно мелькнуло в мыслях официантки. – Секьюрити?» Бизнесмены Урала не любили публичности настолько, что она даже не знала, как выглядит ее собственный работодатель, владелец сети кафе «Зеленая лента» местер Уваров…

- А мурятам нельзя мороженое, - пробормотала Света, пытаясь посмотреть вазочку на свет.

В парке, окружающем лечебницу, стоят там и сям деревянные скульптуры. Звери, сказочные герои, избы и терема. В один терем ей страшно хотелось залезть, но нужно было сначала пробраться сквозь чащобу, а это требовало не ее силенок.

Еще была любимая скамейка. Интересно, на месте она? Кто-нибудь сейчас на ней сидит?

…тогда, в тот день, тоже пригревало солнце. Утренняя процедура прошла легко, и Свете разрешили посидеть в парке. Позади скамейки холмом подымались лесные цветы, а за ними – частый, пронизанный золотистыми лучами лес. Переносной матрасик грел снизу, медленно шевелился, чтобы у сидящего ничего не затекло. Вокруг было безлюдно, и Света стащила с головы вечный капюшон. Из-за болезни у нее выпали волосы. Голова мерзла – так она говорила всем, но на самом деле просто не хотела блестеть лысиной.

Рядом на полскамейки светился голографический экран над раскрытым браслетником – замершая карта Метагалактики из детской энциклопедии. У Светы редко бывали силы читать, но она очень старалась учиться. Времени мало. И вот: теперь даже смотреть видеокнигу не находилось сил. Психологи говорили мириться со своим телом, но она все равно ненавидела его, опухшее, корявое, уродливое и бессильное. За что ей так?..

Где-то за деревьями со свистом летал Васька. У Васьки два года назад отнялись ноги, но он по этому поводу не переживал особо, говоря: «Когда выздоровею, чем ходить, сделают. Главное – что голова не отнялась!»

Голова у Васьки работала хорошо.

У него болезнь протекала по-другому. Ему бывало либо совсем нормально, либо очень-очень плохо. Свете все время было неважно, но совсем плохо – почти никогда. Васька мог бы попросить у нянечки экзоскелет и ходить, даже бегать, но предпочитал инвалидное кресло, потому что умел снять ограничения на высоту и скорость. Гонял в своем инвалидном, как в истребителе. Даже выше деревьев подымался иногда.

А еще Васька верил.

Любимое слово у него было «не исключено». «Не исключено! – говорил он, покачиваясь в гравикресле, как в люльке, возле светиной любимой скамейки. – Не исключено, что мы с тобой оба попадем в статистику. Вчера Липатов сказал, что это просто на всякий случай говорят, что один из двухсот выздоравливает. На самом деле один из ста. Тут нас как раз двести человек, и мы с тобой выздоровеем».

«А все остальные умрут?» - спрашивала Света.

«Ну… не знаю, - Васька тушевался. Он не думал о таком. – А может… знаешь, не исключено, что Волшебная Бабушка приедет! Липатов сказал, что на всякий случай это секрет. Чтобы… ну, не надеялись зря. А она приезжает, и тогда статистику подделывают, потому что выздоравливает один из двадцати!»

«А зачем подделывают?»

«Про Волшебную Бабушку нельзя рассказывать. – Васька таинственно понижал голос. – А то она силу потеряет».

«А мне чего рассказываешь?»

«Нам можно. Мы все равно больные».

Таких умозаключений Света не понимала, но спорить не пыталась. Сил не хватало спорить, да и обижать Васькину свирепую веру было нечестно. Только иногда вырывалось…

«Помнишь Динарку? – говорил он, вытаращив глаза. – К ней Волшебная Бабушка пришла, посмотрела, и она сразу выздоравливать стала! И сразу улетела домой, потому что если уж начал выздоравливать, так все, в обратку не ляжешь! И теперь она дома живет!»

«Вась, - устало отвечала Света. – Динара умерла».

Когда знаешь, что жить тебе отмерено тринадцать лет, это очень способствует взрослению.

Синдром Мура.

Он же синдром внешних территорий.

…Раз в полгода приезжали родители. Привозили ненужное, смотрели на Свету и плакали украдкой; она все собиралась сказать, чтобы не приезжали больше и не мучились, но никак не решалась. Она уже раз попала в статистику: из скольких-то родившихся на колониях один ребенок предрасположен. Только на Терре-без-номера не рождаются мурята, потому что она слишком похожа на Землю; и Урал арендовал здесь землю под лечебницу.

Может, Света Тихорецкая опять попадет в статистику.

Никто не умеет лечить синдром Мура.

Но дети Урала выздоравливают чаще.

…В тот час у нее не было сил обращать на что-то внимание. Вяло текла единственная мысль: она умучилась сидеть, надо расправить матрасик на скамейке и лечь поспать. Придет нянечка – не станет будить. Вызовет каталку и увезет в палату. Но чтобы расправить матрасик, надо было сначала с него встать, а для этого – сосредоточиться, поднять голову со скамейкиной спинки, спустить ноги наземь, выключить видеокнигу и убрать браслетник… слишком уж много всего. Света думала, что так и заснет сейчас сидя, и по всему телу пойдут синяки.

А потом произошло чудо.

Кто-то шел по аллее. Медсестра или доктор. Незнакомая женщина. Туки-тук – стучали аккуратные каблуки, и вся она была аккуратная, свежая и удивительно красивая, хоть вовсе не молодая. По белому халату, накинутому поверх серого делового костюма, скользили солнечные пятна. И глаза были серые, ясные, с солнечными зайчиками внутри. Незнакомая доктор была небольшого роста, но почему-то сначала Света увидела только ее. Лишь потом различила, что женщина не одна, и поторопилась натянуть капюшон. Два парня вышагивали следом, такие здоровенные, что от одного взгляда делалось неуютно. Уж точно не из докторов. Один с темными короткими волосами, другой – с длинными, ярко-желтыми, как солнечные лучи.

Возле светиной скамейки они остановились и поздоровались. Как будто бы к Свете и шли.

Неожиданно расхотелось спать. Откуда ни возьмись появились силы.

Света подумала, что от волнения.

- Я баба Тиша, Светочка, - сказала ясноглазая женщина. – Это Костя Полетаев, еще его зовут Солнце. Он прямиком с Третьей Терры, разгромил там бандитское логово. А до этого воевал с пиратами.

- Ну что вы, в самом деле, Алентипална… - сконфузился Солнце.

- Юра Этцер, - самолично представился второй, черноволосый. – Кайман, - и подмигнул. Глаза у него были разные – не цветом, а формой. Один нормальный, второй раскосый. Удивительным образом это его даже красило.

- Про Юру я рассказывать не буду, - сощурилась Алентипална. – Он – тайна.

Света забывала дышать. Не вышло начать бояться, а что еще чувствовать тут, она не знала. Даже удивления не было.

С ней должно было случиться чудо – и оно случалось.

- Мы пришли к тебе.

И Солнце повторил эхом, присев на корточки рядом со скамейкой, глядя улыбчиво:

- Мы пришли за тобой, - а потом вдруг сгреб ее в охапку и устроил у себя на руках, как звереныша; она и вскрикнуть не успела. Таращилась на них почти невежливо. Руки Солнца, по-настоящему горячие, обжигали бока сквозь кофту. Алентипална накрыла лапку девочки, вцепившуюся в солнечное плечо, своей маленькой белой кистью.

«Это Волшебная Бабушка, - поняла Света. - Это не сказка. Это она и есть. Волшебная Бабушка».

Не получалось поверить.

«Это значит, я выздоровею?»

Баба Тиша смотрела, улыбаясь волшебной улыбкой, и в глазах ее отражались деревья и небо.

 

 

- Мурятам нельзя мороженое… - повторила Света.

- Вот и ешь, - сказал Кайман. – За всех.

Солнце посмотрел на него с укоризной.

- А Синий Птиц тоже здесь? – внезапно спросила Света.

- Вроде, да, - поморщился Костя. – Он-то тебе зачем?

- Выпускной, - сурово ответила она, облизывая ложку.

- Чего? – не понял Юра.

- Эх ты, Крокодилыч, - с удовольствием укорил Солнце. - Забыл?

- Забыл, - повинился тот. - Прости, Свет. Ты ж из нас самый взрослый человечек, я и забыл, что ты еще учишься...

- Синий Птиц, - сказала Света, - в прошлом году выпускной ставил. И в позапрошлом. И свой собственный. И это было круто. Пусть мой тоже ставит – я его уломаю!

 

 

В Городе действительно не было крытых причалов. Судоремонтный заводик вынесли за городскую черту, за мыс – чтобы не портил вида и не уродовал линию пляжей.

Лето еще не успело начаться, а солнце уже спалило траву на открытых местах. Пологая вершина маленького полуострова стала желтой и казалась лысой. Над ней высился угловатый, угрожающий силуэт: Дельта стоял на задних лапах, упираясь хвостом. Черный, недвижный, дракон казался неживым и вообще небелковым. Современная скульптура: памятник динозавру, спаянный из запчастей. Он смотрел вдаль, на другой край широкого залива, по берегу которого раскинулся Город, на мыс, за которым творилось странное. Семитерране остерегались приближаться к заводу. В ночь прибытия Дельта плавал туда один.

Ития, супруга Дельты, уже начала проявлять власть, готовясь к роли Великой Матери. У Лилен до сих пор мурашки бегали по спине, когда она вспоминала волну мыслечувств Нитокрис по этому поводу. Старшая разрывалась между гневом и одобрением, и вдобавок сама над собой смеялась – очень по-человечески; хотя, может, в человеческом языке просто находились подходящие слова для эмоций нуктихи, и оттого казалось похоже…

«Почувствуй себя экстрим-оператором».

Чья это была мысль, и чья ирония, Лилен никак не могла определить.

«Ты же хотела?» - «Я же хотела…»

Нитокрис? Ития, попросившая четвертого мужа сопровождать маленькую мягкокожую женщину? Женщина намеревалась выполнить свой долг – загрызть врагов, но у нее не было сильных сыновей, и сопровождавшие ее мужчины все были сплошь маленькие и мягкокожие, негодящие для настоящего боя… Это могла быть мысль самого Дельты, который не одобрял Малыша, позволившего себе умереть, и собирался заменять его некоторое время, до тех пор, пока Лилен действительно не станет взрослой. С его точки зрения.

«Я так хотела быть экстрим-оператором».

Ненадолго. Лишь в пределах мирной цветущей Терры-без-номера.

И все же.

Лилен не сумела уследить за движением: только что нукта стоял неподвижно на вершине холма и вот он уже рядом. Опусти ладонь – рискуешь обрезаться о спинной гребень.

Север скосил на Дельту глаза и улыбнулся.

«Все они странные, - словами, как самка, сказал Дельта про семитерран. – Но похожи на тебя».

Лилен поняла это так, что они ему нравятся.

А Майк действительно остался индифферентен. Лилен подозревала, что он очень удивится, когда поднимет нос от текста и осознает, что ее нет рядом. Север попытался выразить режиссеру свое почтение, но тот, кажется, вообще не понял, что это было. Лилен стало стыдно за него; Шеверинский утешительно сказал, что навидался таких. И вообще при нем болтается псих куда больший.

- Либо-либо, - процедил Димочка.

- Что?

- Либо они добили свою программу и смотались с планеты, либо нет. Если первое – можно спокойно идти и копать, что-нибудь да накопаем по мелочи. Если второе…

- А вероятность есть? – каким-то странным тоном спросил Шеверинский.

- Есть… - медленно ответил Птиц, подумал и добавил уверенно, - они нас уже увидели.

- И Дельту? – Лилен перепугалась. – Они поняли, что это из Джеймсона! Они…

- Тшш! – прицыкнула Таисия.

- На каком расстоянии ты держишь связь с нуктой? – Птиц смотрел на золотящуюся морскую гладь.

- Через океан не держу, - фыркнула Лилен. – Километр, пожалуй.

- Он что-нибудь видел?

- Да, – экстрим-оператор изо всех сил старалась сохранять сухой деловой тон. – Видимая ограда хлипкая, примитивная, из сетки.

- Видимая?!

- За ней – гравитационный щит.

- Сплошной? – в отличие от прочих, Димочка совершенно не был удивлен. Щит, игрушка военно-космическая, на поверхностях практически не применяющаяся, служил бесспорным доказательством его правоты.

Увидели.

Вероятно, давно.

- Открыто со стороны моря. И сегмент на воротах. Завод работает как обычно.

- Ясно… Лилен, - вдруг с гаденькой ухмылкой заговорил Димочка, - скажи честно, ты трусиха? Не стесняйся, я люблю робких девушек.

- Слушай, ты!..

- Дима, ну в самом деле!

- Я серьезно, - тот кинул на Шеверинского веселый взгляд. – С Кнопкой мы бы сейчас сыграли, разве нет?

- Без санкции? – усомнился Север.

- Тасик, у тебя есть какие-нибудь санкции? Мне, например, они не нужны, - Птиц нехорошо сиял. – Можешь позвонить Ийке, даю гарантию, что она скажет: «Поехали!» и даже махнет рукой.

Чигракова поморщилась.

- Батя разрешил применять силу, - нехотя призналась она. – Теоретически. В крайнем случае и только набело.

Птиц заморгал и потупился.

- Во что играем? – поинтересовалась Лилен, опуская ладонь на бронированное темя Дельты жестом царицы амазонок. Дракон воинственно зашипел.

- Скучно мне, - не замечая ее, пожаловался Димочка. – А сама по себе агентура Особого отдела при Минколоний считается крайним случаем?

 

 

Еще Птиц заявил, что он большой мастак применять силу теоретически. Почему-то семитерране очень обрадовались и одобрили.

- Люди… - Димочка шевелил пальцами, готовясь выдать нечто глубокое и философское, - люди очень нестойкие существа. С ними случаются всякие забавные вещи. Например, помутнение сознания. Или зубная боль. Или вот еще – понос.

Лилен не вникала.

Она думала, что когда-то мама тоже была агентом этого самого отдела при Минколоний. Тогда он назывался Центр, а фамилия в маминой индикарте значилась «Лорцинг». И сертификат у нее был специальный, с ограничением в правах. Янина Лорцинг, агент на заданиях особой категории.

Смертник.

Ей раз за разом невероятно везло, она возвращалась с одного заброса за другим почти невредимая, но люди со специальным сертификатом не живут долго. Еще немного, и агент Лорцинг выбыла бы из списков.

Мама сумела вырваться из их лап. Ее спас папа, закрыл своим авторитетом мастера. Они прожили двадцать счастливых лет, думая, что страшный Центр расформирован и опасаться нечего…

Запоздалая месть? Но вряд ли Центр снова возглавили те же люди. Часть нового плана?

…А ведь те, кто работал там, на заводе, кто вел экраноплан через море, чтобы убить – они тоже могли быть смертниками.

Такими, как мама когда-то.

- Сегодня суббота, - сказал Птиц, улыбаясь. Соленый ветер, трепавший его волосы, доносил влажное дыхание моря. Пляжный шум накатывал волнами, вместе с прибоем.

Они пятеро шли по самому началу набережной, с окраины Города к центру, мимо бесплатных пляжей, грязноватых и битком набитых веселым людом, мимо полупустых летних кафе, где отцы семейств пили коктейли и пиво, мимо лотков с мишурой и уличных шаржистов, мимо мастерских, где делали временные тату.

Трое семитерран и экстрим-команда.

Пляж от улицы отделяла здесь не высокая узорчатая ограда, как в центре, а только ряд бетонных блоков. Величественно шагавшего Дельту провожали десятки взглядов, и вслед лился шепоток. Лилен определяли настоящим оператором, уже закончившей Академию. Нукта недоумевал – разве можно спутать? Маленькая женщина ему как дочь, не как подруга, и это всякому видно.

Когда первый не в меру любопытный малыш перевалился через бордюр и потрогал дельтин хвост, Лилен задохнулась от испуга. Приказывать мужу Итии она не могла, а взрослый дракон, нечасто беседовавший с людьми, из малышей знавшийся только с Улянкой, мог отреагировать по-всякому…

Дельта подумал о ней укоризненно.

Смертоносный хвост мягко обхватил карапуза поперек груди и приподнял. Текучим движением живое оружие изогнулось в кольцо и потянуло морду к ребенку.

Ополоумевшая от страха мать, спотыкаясь, бежала к ним через пляж, не зная, что и кому кричать – то ли своему Нику, чтоб не трогал дракона, то ли оператору – чтобы убрала страшную тварь.

Ник вовсю гладил нукту по губам и носу. Мысли Дельты искрились от смеха.

Лилен, наконец, очнулась.

- Шейку ему почеши, - указала она и засмеялась: Ник с энтузиазмом последовал совету.

Теперь на них смотрело, кажется, пол-Города. Мать дружелюбного Ника не могла оправиться от страха; стала рядом, следить за сыном. Тот, отпущенный, разочарованно хлюпал носом: гладить четырехметровую громадину рванулся чуть не весь пляж, и Нику не осталось ни внимания, ни места.

Облепленный крохотными мягкокожими существами Дельта урчал, свистел и блаженствовал, объясняя Лилен, что все дети одинаковы, а его грядущее отцовство сверх меры волнительно и желанно. И маленьких нукт он так же бережно станет катать на спине, обнимать хвостом и думать им ласковые мысли… ты прав, будущий мужчина, вафли со сгущенкой – самое то, что едят боевые драконы. Помню, когда-то и я угощал отцов прайда первой добычей…

Таис, наклонившая голову к плечу, вся превратилась в улыбку. Север смеялся, - а Лилен нервничала. Невесть отчего. Кажется, все складывалось неплохо, картина перед глазами нарисовалась умильная до невозможности, и расследование шло…

- Сегодня суббота, - где-то далеко с недоброй усмешкой шептал под нос себе Синий Птиц, - выходной. Есть вероятность, что рабочие завода отдыхают… и парни с Земли решили отдышаться немного… солнце, воздух и оперативная работа укрепляют организм.

Наконец, Лилен оторвала взгляд от сентиментальной сценки «дети и биологическое оружие» и обернулась.

Димочка уходил по набережной. Походкой мартовского кота, сунув большие пальцы за пояс, встряхивая длинными перьями стрижки. Кажется, что-то насвистывал. Птиц шел среди людей и витрин, небрежный, сияющий, льдисто-белый среди жаркого Города, многокрасочного, как цветник. «Он работает»: мысль показалась чужой и странной. Лилен по-прежнему не понимала, что он делает, но видела, как от этого что-то меняется.

Рядом был нукта, державший с нею телепатическую связь постоянно, хоть и в фоновом режиме. Может, поэтому она начала различать.

У Homo sapience в целом крайне слаба способность к телепатии.

Но если очень упорно учиться двигать ушами, в конце концов начнешь ими двигать.

Сознание еще не освоило новый рецептор, и поэтому информация требовала перевода в привычную форму. Лилен ВИДЕЛА. Синий Птиц ступал по гранитным плитам, и мир кругом него словно терял глубину, становился очень качественной, подробно выписанной локацией, вещи превращались в объекты, люди делались персонажами… виртуальное пространство не менее реально, чем любое другое, просто свойства его иные. И оно подвластно программированию… редактуре… коррекции…

Девушка смотрела, как загипнотизированная, забыв обо всем. Лишь пронзительно высокий свист Дельты, сопровождавшийся ощутимым пиханием башкой пониже спины, вернул ее к реальности. Лилен растерянно обернулась. Чигракова и Север улыбались ей – одинаково понимающе и тепло.

Птиц шел-шел по локации, красуясь метросексуальным пижонством, и вдруг выхватил из толпы дистрофичного парня, облаченного лишь в плавки, браслетник и мокрое полотенце.

Таисия и Шеверинский синхронно метнулись к Птицу, оставив растерянную Лилен с ее живым оружием. Она почувствовала, как напрягся Дельта; он никогда не участвовал в боях, но Малыш много порассказал, и нукта приготовился выполнять приказы.

- Когда платить собираемся? – во всеуслышание, раздраженно и нагло рявкнул Димочка.

- Ч-чего? - обалдело выдохнул худосочный.

- Деньги где?

- Ты… вообще…

Лилен пришла к выводу, что дистрофичный в чем-то замешан. В долг у Птица явно не брал. Она собралась позвать Дельту, отвлечь оружие от милых его двум сердцам ребятишек: пусть постережет этого типа, или испугает для разговорчивости. Но Север едва заметно покачал головой.

Дельта играл, изображая собой то качели, то лошадку. Малолетняя публика стояла кругом и дико визжала просто от сознания крутости происходящего. Кто-то из родителей принес большой яркий мяч. Сначала получилась куча мала, а потом из нее потихоньку начал собираться волейбольный матч с поправкой на возраст одних и биологический вид других участников.

Вся улица пялилась на дракона. Весь пляж.

Лилен поняла.

- Вы чего… - из последних сил лепетал парень, - я… это… ошиблись…

- Да-да, вы серьезно ошиблись, - проворковал Синий Птиц, сладко жмурясь. – Обсудим этот вопрос в спокойной обстановке? – и пошел на шугающуюся жертву, вынуждая ее отступать в темный проулок.

И лишнего внимания это не привлекло. Где дешевизна, там бедность, где бедность, там невыплаченные долги. В паре брошенных следом взглядов мелькнуло подобие одобрения.

Экстрим-оператор остановилась за спинами семитерран в самом начале проулка. Связь с Дельтой она удерживала и на большем расстоянии, но так ее могли видеть люди и знать, что дракон управляем.

Злосчастный парень дрожал коленками и сползал по стене, к которой его притиснул Синий Птиц. Лилен и представить не могла, что в женоподобном Димочке окажется столько правильной армейской агрессии.

- Имя?

- Ф-фрэнк… Фрэнк Лоу.

- Место работы?

- Су… с-су…

- Этого трудно не заметить, - ласково сказал Птиц. - Где впахиваешь, Фрэнни?

- С-судоремонт… ный.

- Тасик, Север, уличные камеры, - сухо напомнил Птиц.

- Обижаешь, - сказал Шеверинский совсем не так, как говорил обычно. Тоном уверенного в себе – и жестокого – человека. Лилен сглотнула. – Уже сгорели.

- Свидетелей беру на себя.

Лилен не поняла, каким образом Птиц собирается их брать, но зато поняла, как можно Димочкой очароваться.

Он был прекрасен.

Птиц вздернул костлявого за шиворот.

- Земляне, - сказал коротко. – Они здесь?

- Да. – Фрэнк сознавал, что строить дурачка неразумно.

- Экраноплан.

- В доке.

- «Крыса»?

- Они свою «крысу» привезли, на гипере привезли, прямо с Земли, - зачастил парень, - она сначала в гараже стояла, я метку видел, когда по гаражу дежурил, потом на э-план завели, я подумал, чего это они свою машину черт-те куда везут, чем тут в прокат взять, обыкновенная машина, уральская, «Зоря Купава»… я номера не помню, правда не помню!

- Ящики. Железные ящики.

Местер Лоу покорно кивнул и добавил:

- Они их называли «Скепсис».

- Умница.

- Значит, эта хрень до сих пор здесь… - пробормотал Шеверинский.

- Значит, они не добили программу. Догадываешься, что дальше по списку? – саркастически поинтересовался Димочка.

То ли заводчанин со страху не понял, к кому обращается Птиц, то ли решил поднабрать баллов, помогая следствию.

- Они говорили, что уральцы прилетят… скоро…

Уральцы обменялись взглядами понимающими и мрачными.

Таис Чигракова поджала губы.

- Сколько их? - с нажимом продолжил Птиц.

- На заводе было человек пять… шесть. Но они говорили. Их больше. Я не знаю, сколько. Пожалуйста, я просто…

- Что за люди?

В браслетниках троих особистов работали камеры. Фрэнк заикался и мямлил. Похоже было, что он насмотрелся триллеров с детективами и пытается говорить как следует – ясно, по существу, не зля допросчиков. Только нервы сдавали, и вместо четкой розыскной ориентировки выходила путаная полумольба.

- Пожалуйста, я тут ни при чем, я просто…

- Ты умница, - утешил Димочка. – Не бойся, мы тебя отпустим.

- Правда? – всхлипнул парень.

- Конечно, - Синий Птиц расцвел улыбкой. – Вот уже отпустили. Свободен.

Тот не двинулся с места, только челюсть уронил.

- Свободен, - наставительно повторил Димочка. – Иди-иди. Шагай. Я Синий Птиц, приношу счастье. Так что будь.

Семитерране долго смотрели вслед уходящему. Молчали. Лилен не решалась подавать голос. Наконец, Шеверинский, глядя в землю, спросил:

- Что ты ему спел?

- Ничего особенного, - брови Димочки поползли вверх. – Он не пойдет в полицию, и докладывать хозяевам, из-за которых так попал, тоже повременит. Он захочет отпраздновать то, что остался жив, нажрется как свинья и полезет купаться…

- Ты видишь будущее?.. – потрясенно прошептала Лилен.

- Ути, деточка, - мерзко умилился Птиц. – Лучше. Я корректор.

 

 

- То есть, - хмуро сказала Таисия, - они ждут, когда сюда прилетят БББ? И тогда…

Лилен молчала, пытаясь переварить услышанное и увиденное. Все это смахивало на мистику. Железные ящики под нелепым названием «Скепсис». Агенты Древней Земли со своей программой. Синий Птиц. Откровенно говоря, больше всего Лили Марлен интересовала собственная роль в происходящем. Таисия сказала, что они команда. Значит, она необходима. Значит, имеет право знать. И они ей расскажут – неторопливо и обстоятельно. Непременно.

 Все это было значительно интересней, чем Макферсон и тридцать дублей взгляда в камеру.

- Надо что-то делать, - Птиц цеплял браслетник на руку. Его черты заострились, из облика пропало всякое жеманство, остались уверенность и сарказм.

- Нас мало, - тихо сказала Чигракова. – Все серьезнее, чем казалось. Нужно доложить координаторам. Может, БББ отменят прилет.

- Не отменят, - покачал головой Север. – Это не визит вежливости.

Таисия моргнула.

- Нда… Но все равно…

- Тасик, здесь я, - мягко сказал Димочка.

После всего произошедшего птичье самомнение уже не казалось таким возмутительным.

- Вы не полная команда, - отрезала та. – Лили молодец, но она действует сейчас на чистом инстинкте. Понадобится что-то сложнее – и все.

«Я – действую?» - изумилась Лилен. Она, кажется, только присутствовала.

…И тут Шеверинскому пришел вызов.

Первые же звуки мелодии заставили Таис и Димочку прервать спор и уставиться на Севера так, будто от него должна была низойти благодать. «Наши?..» – успел удивиться Синий Птиц, пока налаживался визуальный контакт.

В голограмме дружески заухмылялся патлатый блондин, богатырским сложением напоминавший самого Севера.

- Елки-палки, Солнце! – радостно возопил Шеверинский.

Птиц тихо, шизофренически захихикал.

- А-ах, гребаный фонарь… Так и знал, что увижу эту рожу…

Красивое славянское лицо Солнца потемнело.

- Да он как всегда, - махнул рукой на спутника Шеверинский. – А ты тут? В Городе? Какими судьбами?

- Да вот занесло.

- В отпуск, что ли? Вы ж на Третьей Терре...

- Ну не то чтобы в отпуск, - погрустнел Солнце.

- Больших «Б» охранять? – понимающе улыбался Север.

- Да ты что, - с коварным видом отнекался Солнце. - Рядом ошиваться.

- Понял, - отрапортовал Шеверинский и выразительно подвигал бровью. Солнце хохотнул.

- А Таська-Тройняшка не знаешь где?

- Тут, тут я! – Чигракова сунулась в область съемки.

- И ты тут! – просиял патлатый. – Ну все, собираемся.

- Костя, - поморщилась она, - у нас вообще-то дела…

- У нас тоже дела, - сообщил тот. – Вот и сверим часы. Езжайте в центр. Собираемся в «Пелагиали». А вы вообще знаете, чего в Эрэс сейчас творится?

- Нет. Откуда?

- Мы тут одичали вконец, - встряла Таисия, - даже новостей не смотрим.

- Новостей? – потрясенно мотнул головой Солнце. – Ну хоть про Анкай-то слышали?

- Нет.

- Ютить вашу мать… - Полетаев уставился на них как на экспонатов. – Не слышали? Вообще?

Лица семитерран стали тревожными. Солнце растерянно заозирался, набрал воздуху в грудь, и наконец, выпалил:

- В БББ стреляли!

 

 

 

Глава девятая.

 

 

Тянутся минуты.

Начальник Порта, склоненный над Л’тхарной, не видит, как отходит в сторону триумвир, слегка побледневший, но по-прежнему ироничный. Над анкайским садом мчится «крыса» людской модели, семитерранская «Зоря»: Ценкович вызвал в помощь своих медиков. Появляются носилки, маска, гравитационная «ромашка» для удобной перевязки. Деловая суета немного успокаивает Люнеманна. Здесь компетентные, ответственные, высокооплачиваемые – с них можно требовать и спрашивать. И все же на сердце горит и ширится лучевой ожог: Рихард понимает, что человеческая медицина мало чем способна помочь ррит.

Будь Л’тхарна человеком, первую, возможно, единственно необходимую помощь ему бы смог оказать сам Рихард. Секунды не колебался бы. Снять биопластиковый костюм и отправить на тело раненого. Умело управляемое, чудодейственное вещество стало бы и бинтом, и бактерицидной мазью, и стимулятором регенерации, и анестетиком; даже безопасно и безболезненно извлечь пули ему под силу. Но биопластик «заточен», модифицирован под людей. У ррит другая химия тела, другой код ДНК и другая структура мышления…

Для Л’тхарны здесь и сейчас – почти средневековье.

Да, будет стерильность, будет кислородная маска и щадящая хирургия с псевдоживым, пластичным, как осьминожье щупальце, биопластиковым скальпелем. Но никаких лекарственных средств.

У ррит высокий болевой порог.

Ррит чудовищно живучи.

Уже ясно, что использовались пули типа D+ с двойной оболочкой: максимальная поражающая сила в этом классе. Остается вопросом, почему предпочтение не было отдано более совершенному типу боеприпасов, к примеру, мини-иглам. Внешний эффект? Акция устрашения? Авторская роспись профессионала?

Это выяснят.

Надежда сейчас – только на мощь и жизненную силу нечеловеческого тела.

Люнеманн стоит неподвижно, смотрит на кровавые черные пятна, расплывающиеся по его белому костюму. Пульс замедляется, мыслям вновь дарована ясность. Он, Начальник Порта, многим обязан Л’тхарне. Пиратам незнакомо понятие долга, но слово «долги» понимает каждый. Люнеманн пират. Люнеманн финансист и военачальник, политик, обладающий властью, у него много возможностей.

Люнеманн мстителен.

И хорошо помнит зло.

В этом нет необычного, но мысль до странности приятна и возвращается снова и снова.

Семитерранин в стороне тихо беседует по браслетнику.

Рихард не прислушивается к разговору.

 

 

Элия Ценкович, триумвир Урала, оглаживает знаменитую бороду, ожидая принятия вызова. Он пренебрег визуальным контактом: на том конце – друг, да и возиться с голограммой негде и некогда.

- Михалыч! – наконец, с неуместной радостью сообщает он, - в меня стреляли!

Слышится шорох и хмыканье.

- Убили? – с надеждой осведомляется Михалыч.

- Наповал, – посмеивается триумвир и мрачнеет, - Тиша отвела. Только не говори ей пока – растревожишь.

Иван Кхин соглашается молча, зная, что Ценкович поймет.

- «Москит» уже найден,  – густой бас Кхина от неудовольствия становится еще ниже, так что слова неразборчивы.

- Полоумка? – без удивления понимает Элия.

- Оно…

«Полоумка» - старинный и надежный друг тех, кому не друг закон: точно перчатки в эпоху, когда криминалистика молилась на отпечатки пальцев. Искусственный интеллект из величайшего достижения науки быстро превратился в опасную бытовую проблему. Мышление, основанное на двоичном коде, имеет крайне мало общего с мышлением любой природной расы. Но если все, созданное методом естественного отбора и эволюции, более или менее стабильно, то спонтанно возникший ИИ очень скоро сходит с ума. Поэтому на всех достаточно мощных компьютерах стоит заводская блокировка, препятствующая зарождению у машины самосознания. Мастера преступного мира работают с нею по-разному; полицейские специалисты выделяют несколько школ, словно в боевых искусствах. Кто-то точно рассчитывает срок, который компьютер продержится в своем уме. Кто-то предустанавливает сам момент отказа блокировки. Высший шик – создать такие ограничения, чтобы машина, осознавшая себя как личность, еще некоторое время не могла избавиться от них. В любом случае компьютер, настигнутый «полоумкой», для следствия практически бесполезен. Все, что мешает работе сознания, вычищается им из себя в первую очередь.

Когда робот-убийца выпустил боезапас, блокировка спала, и «москит» начал мыслить.

- За тобой машина идет, - басит Кхин. – С птичкой нашей райской. Тишу я, уж прости, себе оставлю, а Мультяшку к тебе послал. Черт их знает, вряд ли на единственное дуло полагались…

- Не будут они сейчас стрелять, - тихо, уверенно говорит Ценкович. – Они растерялись.

- С чего взял?

- Я сам растерялся.

Михалыч смеется.

Дельный сыщик управится и без отпечатков пальцев. «Москит» изучат, выяснят место производства, путь в руки последнего владельца, группу, занимавшуюся покушением… это займет время, но преступник будет найден, тем более, что к поиску активнейшим образом подключится Дикий Порт.

Хотя и так ясно, что нити потянутся не туда.

Элия складывает белую ленту браслетника и подымает взгляд. «Зоря Аметист», гордость уральского аэромобилестроения, представительский класс, эксклюзивная отделка - специально для посещения анкайского саммита Высокой тройкой. Машина похожа на друзу кристаллов, оптимизованную в аэродинамической трубе. Голубые блики вспыхивают и гаснут: точно молнии срываются с бортов.

За рулем возвышается мрачный, как никогда похожий на ястреба Джангиров, после Солнца и Севера лучший энергетик РС. Рядом – насмерть перепуганная хрупкая девушка.

- Элия Наумович! – шепотом вскрикивает Мультяшка. – Вы не ранены?

- Что ты, Ниночка. Разве ж Бабушка позволит? – утешает тот и подмигивает. – Одна рана у дедушки в сердце, одна заноза. Никакую другую не пустит.

Мультяшка обиженно надувает губы.

- Вы все шутите.

- А что же я еще могу сделать, Ниночка? – разводит руками Элия, опустив за собой дверь машины. - Только сесть и заплакать.

 

 

Беспрецедентный случай.

Покушение на делегата саммита.

Впервые за всю историю межцивилизационных встреч на Анкай.

Новость разлетается по Ареалам Галактики со скоростью, многотысячно превышающей скорость света, и вот уже перед главами высоких родов Лэтлаэк ложатся отчеты о подслушанных частных переговорах, о неприметных соглашениях и кровавых дискуссиях; великие гроссмейстеры, мастера, изысканные поэты интриг углубляются в сложный анализ, выискивая дорогое зерно среди сора, готовясь вести игру с политиками расы Homo. Вот разбитые людьми во Второй космической чийенки настороженно прислушиваются к эху выстрела, нашедшего не ту жертву. Вот элита государств цаосц погружается в размышления о долговременной стратегии, о последствиях и результатах, пересматривая внешнеполитическую доктрину. Вот тщательно прячут ужас нкхва, союзники, не имеющие влияния: некогда они сумели ловко скрыться в тени Ареала человечества, но что теперь станет с тем Ареалом? Где отыскать опору?

Криминалистическое исследование робота-убийцы не дает ценных сведений. Есть несколько точек, где производятся подобные вещи, «москит» сделан на самой известной и крупной – на одном из заводов Дикого Порта. Службы управления внутренних дел, не дожидаясь приказа Люнеманна, немедленно начинают отслеживать путь продаж, но заходят в тупик.

Тем временем семитерране действуют по-иному.

Для человеческой расы традиционны системы тотального слежения. Над каждой обитаемой планетой раскидывается сеть спутников позиционирования. Но у анкайи нет ничего подобного! проследить, откуда пришел «москит», кажется невозможным…

Глава седьмого высокого рода Лэтлаэк получает от имени Начальника Порта вызов с требованием личной встречи.

 

 

Министр, ученый и сердцеед, великий игрок Хейальтаэ принимает Люнеманна на борту своего нового корабля, построенного в счет компенсации за раздавленный «Диким яблоком» диск. Официальные лица, служащие посольства и сам посол – чиновники низших рангов. Гроссмейстерам не пристало занимать посты, требующие рутинной работы. Она затирает взгляд и отяжеляет мысли; интриги, наслаждение искусством и непринужденные игры разума – вот как проводит свои дни истинный Атк-Этлаэк.

Человек не может удержаться от мысли, что в глазах лаэкно происходящее не просто нормально, а, пожалуй, прекрасно. Церемониальный танец служб безопасности, ураганный скандал в СМИ, игра полуправдой и ложью – точно переливы тени и света. У них и название есть для подобных забав – «взгляд из-за занавеси»… Для детей Лэтлаэк с их страстью к ритуальности посещение Анкай – как для землянина визит в филармонию.

Высокие переживания.

Серебристые одеяния Хейальтаэ тают в серебристых тонах интерьера. Тайальраэ, секретарь, скрывается в коридорах: Атк-Этлаэк хочет развлечься этой несложной игрой в одиночку.

Людей двое.

Рихард не считает, что уступил какие-то позиции семитерранам, решив действовать заодно с ними. Сейчас ему нужен этот опасный союзник. Если пуля, доставшаяся ррит, предназначалась Элии Ценковичу – в общих интересах во всем разобраться, найти ответ, доказательства, скоординировать дальнейшие действия.

Хейальтаэ дает людям изрядную фору, делая вид, что не догадывается: если Люнеманн ксенолог по долгу службы, то Ценкович – по призванию.

Изощренный и жестокий игрок, хороший партнер. Возможность реабилитироваться в собственных глазах после глупого и постыдного случая на Порту. И у Начальника здесь нет власти. Хейальтаэ отыграется.

Атк-Этлаэк из ветви Синна – корсар и любитель риска.

- Мы польщены, досточтимый Мастер, - начинает Ценкович. Тот выслушивает безучастно, - что вы сочли представителей иной расы достойными посещения вашего корабля.

В глазах Хейальтаэ вспыхивают смеющиеся огни.

- Мы всегда считали представителей вашей расы достойными… этого.

Ценкович остается невозмутимым, но Люнеманн чуть не икает от такой оплеухи. В его конференц-зале глазастый не позволял себе хамства. Начальник Порта, глава всерасового государств, с новой силой ощущает себя Homo sapiens. Оскорблять доминирующую расу Галактики не дозволено нигде!

…Древняя конвенция запретила любое вмешательство в жизнь докосмических цивилизаций. С поры подписания она нарушалась неоднократно, но больше по случайности или доброму любопытству.

То, что лаэкно когда-то позволяли себе в отношении землян, выглядело даже не преступлением.

Издевательством.

Похищение людей; уничтожение космических зондов; появление в объективах фотоаппаратов и камер; сброс фальшивых артефактов – «разбитых кораблей», «трупов»…

После Великой войны Земля потребовала заплатить.

Заплатили.

Элия Ценкович думает, что такой «ход ферзем» нельзя понимать буквально. Что подразумевает искушеннейший Хейальтаэ? На какое слово приходится суть фразы? Достойными? Чего? Пребывания на борту «тарелки»? Или ответа? Или…

Хейальтаэ изучает произведенный эффект. Беловолосый х’манк пропустил ход: он сердит. Черноволосый х’манк, не тревожась, протянул от вонзенной в карту иглы десять дорог… пальцы Атк-Этлаэка сладко-нервически вздрагивают: игра! Началась игра!

- Сейчас лаэкно лишь восхищенные наблюдатели, - говорит он.

«Ложь», - думает Рихард. Элия с удовлетворением понимает – суть фразы в слове «наблюдатели».

Колышутся люминесцентные нити, спадающие с карнизов, меняют цвет. Чудится эхо отдаленного звона, неслышимого шуршания. Тревожащий химический запах ползет от занавесей.

- Поэтому мы и искали чести встретиться с вами, Атк-Этлаэк. Всем известно, что совершенство ваших систем слежения неограниченно.

- Ясность анкайи недоступна тем, кто живет в единственном времени, - Хейальтаэ роняет цветок среди деталей головоломки. Сумеют ли х’манки понять и завершить завиток беседы?..

Анкайи не нужны спутники позиционирования не потому, что они просветлены и свободны духом. В их десяти измерениях другие способы государственного контроля.

- В ясности лаэкно нет тайн иных рас, - Ценкович дописывает рокайль не слишком гладко для гроссмейстера, но вполне достойно для х’манка. Комплимент, очищенный от истины, и вместе с тем прямой намек: трудно держать что-либо в тайне от лаэкно.

В чертах Хейальтаэ одобрение. Выигрыш в этой маленькой игре выглядит совсем не так, как представляют х’манки. Оба – и неловкий Рихард, и искусный Элия. Она часть большой игры Лэтлаэк; пока что, на этом уровне, выиграют все. Даже тот полудохлый ррит, который так дорог Люнеманну и так неприятен Хейальтаэ. Пусть его, впрочем.

Лаэкно хорошо помнят, где пролегали границы их Ареала.

- Сканеры нашего эскортного флота действительно охватывают всю звездную систему Анкай, - Атк-Этлаэк переходит на деловой тон х’манковского типа, и Начальник Порта незаметно переводит дух, а уральский триумвир настораживается. Последнее Хейальтаэ не по душе: если Ценкович знает даже такие тонкости, он опасней, чем казалось сначала. Это очень плохо.

Чем строже и четче внешняя форма, тем больше у нее скрытых смыслов и невидимых связей – на Лэтлаэк это понятно и ребенку, но у х’манков в культуре все иначе…

- И мы действительно зафиксировали «москит» перед тем, как он направился к дворцовому саду. Наши специалисты предположили, что это подслушивающий аппарат.

Будь на роботе установлен громоздкий каттер, выстрел которого мог уничтожить всех троих политиков разом, его бы обнаружили и обезвредили. Иное же… «Мы находим неприличным как раз отсутствие слежки, а прочее – ваши проблемы», - эту мысль нет нужды проговаривать.

- Благодарим и за эту информацию.

- Мы выдадим записи со всеми необходимыми пометками.

Люнеманн доволен, а Ценкович что-то прячет за сдержанной улыбкой… пальцы лаэкно поджимаются. Неужели этот х’манк?.. осмелился догадаться…

- Основное содержание я могу передать в двух словах, - продолжает Хейальтаэ, все больше нервничая. Его кожа начинает светиться. – Робот был спрятан среди эскортного флота Древней Земли. Той части, что оставалась на орбите планеты.

- Я понял, - не лаэкно, себе самому сообщает Начальник Порта.

Глубоко под самообладанием Люнеманна подымается ледяная ярость. Наверняка Земля осведомлена о положении дел на Порту. О том, какова роль Л’тхарны во всем происходящем, и что изменится с его смертью. Насколько проще станет политическая ситуация во всей Галактике со смертью одного разумного... Воистину, песчинка, застрявшая меж гигантских шестеренок.

Ценкович считает, что стреляли в него? Рихард не видит оснований не доверять Л’тхарне, его рритской реакции и чутью, а Л’тхарна решил, что пули предназначаются Люнеманну.

С другой стороны, Земле выгодна гибель любого из них.

У Начальника Порта исчезают пути к отступлению?

Да будет так.

Уральский триумвир берется за бороду, темнея видом. Где для Люнеманна ясность и свет, для него черный зыбун, болотная топь под цветами. Хейальтаэ делает что-то страшное. Дает загадку, которую х’манк гарантированно сможет разгадать. «Спрятан среди эскортного флота» - не значит «управлялся с этого флота»! На поверхности чужой корабль земного типа был бы замечен при аккредитации и размещении на площадях космодрома, но на орбите – земляне или уральцы примут за судно с Порта, экипажи Люнеманна – за посланца Ареала…

Что это значит?

Ценкович полагает для себя выяснить.

Однако пока самая простая гипотеза вполне устраивает его. Люнеманн в гневе на Землю и расположен к семитерранам; он не то что готов – жаждет сотрудничать. Обещанные лаэкно записи послужат прекрасной уликой и великолепным материалом для новостей. Можно двигаться дальше по намеченному пути. Эдак дело дойдет и до судебных процессов, но не суть. Не это главное.

Играть с общественным мнением Ареала человечества куда как проще, чем с одним-единственным Хейальтаэ Атк-Этлаэк Синна.

Покинув корабль лаэкно, раскланявшись с Люнеманном, местер Ценкович звонит местре Надеждиной и о чем-то долго с ней говорит.

 

 

Напряжение возрастает.

И люди не знают, как назвать его.

Межпланетным? Но при чем здесь безвинные космические тела?

Международным – но что это за народы, где они, как именуют себя?

Межрегиональным, коли уж речь о частях одного Ареала?

Наконец, старейшее аналитическое издание жертвует краткостью ради точности формулировки, и сотрудники уважаемых новостных агентств пишут: «возрастает напряжение между центром и периферией».

Немедленно разгорается спор о том, что территориально Земля отнюдь не центр Ареала, что Ареал, созданный не колониальной экспансией, но войнами и аннексиями, имеет противоестественную структуру; что космические перевозки в этих условиях неудобны и слишком затратны, что никакие субсидии не покрывают убытков Промышленного союза; что официальному правительству Ареала место там, где это удобно галактическому бизнесу, а не массе землян, спонсируемой лишь из соображений принадлежности к родной расе…

Кипят страсти, и в споре культурных консерваторов с агрессорами-финансистами теряется малая деталь.

В союзники Терре-7 оказалась записана ВСЯ периферия Ареала.

ВСЕ колонии.

 

 

«Ныне я остался клинком непарным…» - вертится и вертится в голове. Взлетает и падает солнце, рвутся к зениту звездные корабли и, усталые, возвращаются наземь; идет время. Д’йирхва аххар Цмайши аи Т’нерхма восседает на месте вождя: страж, безмолвный и строгий.

Солнце Дикого Порта смотрит с небес. 

Много лет назад пал в битве отец, великий военачальник Кадары. Шли годы; под непосильной тяжестью жизни сошла с ума мать. «Братья мои погибли, сестры мои изувечены голодом и не родят; нет у меня рода, нет соратника кроме тебя, клинок мой. Не преступай клятвы, не оставляй меня, Л’тхарна!» - так думает Д’йирхва и запрокидывает чеканное лицо, не размыкая век, черных, как у всех благородных кровью.

«Ныне я остался клинком непарным».

Эскши звонила ему с Анкай, и Д’йирхва говорил с женщиной, матерью детей своего «лезвия», долго – Люнеманн разрешил. Она, могучая, сама потерялась в страхах и искала поддержки: если не женской стойкости, то ярости воина причаститься, вкусить чужой силы.

Странный человек Л’тхарна. Не в таком воины древности обрели бы вождя и опору. Малорослый, слишком красивый, не любящий нападать первым, он носит двадцать девять кос, больше, чем любой из живущих – и он же прошел через все унижения, какие можно вообразить воину. Казалось, в нем нет мощи и твердости, а одно лишь терпение. Казалось, это они, соратники и советники – его защита.

Стоило потерять его – и стали они как растения, лишившиеся воды.

Долго ли петь ревнителям древней чести о чудах кровопролития и светочах гибели, чьи волосы обильно смачивались влагой жизни врагов? Им уже давно не хватает сил даже для состязаний друг с другом. Безумной матери вольно рычать о выродках – у Л’тхарны была честь, своя собственная, неведомая этим лишенным ума! Новая. Иная.

От этой мысли сердца мечутся в золотых тисках, и клыки прохватывают губы до крови.

Священными клинками его стали мысли, проникающие сквозь тьму. Он был как невидимая стена перед пламенем. Как броня, скованная из мудрых слов.

Странный человек.

Любимый.

Был?!

«Ныне я остался клинком непарным» - возвращается, вонзая лезвия между сердцами.

Вспыхивает дар памяти.

...Цмайши, мать, теперь лишившаяся рассудка, сама некогда была надежным щитом. Перед Второй войной, когда на верфях союзников-чийенкее вновь росли се-ренкхры и ймерх’аххары, когда молодые воины состязались за право командовать отрядами, за право оказаться на острие атаки, ворваться на борт корабля х’манков и отомстить ненавистным мягкопалым врагам, Цмайши была самодержицей: не старейшиной женщин, но Той, Что Всевластна – как изначальная Мать Ймерхши. Тогдашний верховный вождь бледнел перед нею. Это она, Цмайши, точно любимую дочь, взращивала войну; и уже виделось, как разгорается на горизонте свет победы – великой победы, что сотрет все бесчестие, выпавшее на долю человеческой расы.

Она любила сказание о Ш’райре. Как и теперь; но теперь громче звучат строки о дитяти ужаса, что принесет конец миру, и о вечном величии Ймерхши, что останется восседать молча, когда окончится время.

В ту пору сладки были слова о подвигах Ш’райры, мудрости учителя Х’йарны и доблести вождя богов Цйирхты.

И о Л’йартхе, парном клинке.

 

Ш’райра, смертерожденный, к обители Х’йарны подошел.

Он, Ш’райра, словно женщина огромен, исполнен мощи.

Убийца гордый, жесток как пустыня.

Он у врат Х’йарны молодого воина увидел.

Тот словно клинок строен, как сталь дорогу заступает.

«Кто ты, что к Х’йарне победителем войти хочешь?» - спрашивает.

 

...сказитель перемежает слова глухим рычанием; он стар и искусен, и эхо грозного клокота в глотках героев разносится по обширному дому Цмайши, затаиваясь в закоулках. Мужчины встряхивают косами, брякают зажимы, свидетельствующие о победах, холодок радости течет по хребтам: будет война, будет схватка! х’манки будут разбиты, месть охладит тысячи обожженных сердец.

...Не вернется никто.

Но пока бой впереди, он – надежда, он – грядущее чудо. Воины радостны и светлы. Не звезда Порта сияет над ними - Аххар, золотое солнце Кадары. Слава старых времен разносится над крышами родовых домов, улыбаются молодые женщины. Много новых героев будет зачато после победы.

 

Воин говорить не стал больше, засмеялся, лезвия выдернул.

Ш’райра, смертерожденный, зарычал грозно, в бой устремился.

Три дня сражались они, три ночи шла битва.

На четвертой заре утра Ш’райра пал на колени.

«Ты, должно быть, сам Ймерх Ц’йирхта, - так сказал он. -

Нет, кроме бога войны и бога смерти, в этом мире сильнейших».

Молодой воин тогда ответил:

«Имя мне Л’йартха аххар Тарши аи Х’йарна!»

 

Ш’райра, сын бога смерти, впервые потерпевший поражение, смотрит на Л’йартху.

Д’йирхва, как ни юн, уже знает, кто его отец. Во чреве величайшей из женщин зачат он Т’нерхмой, «парным лезвием», неразлучным спутником Р’харты, вождя людей. Он знает и то, что называли Р’харту подобным беспощадному Ш’райре, а отец был как Л’йартха, прекрасен, мудр и насмешлив.

Сказитель умолкает, прежде чем перейти к новой повести – о войне меж людьми и богами. Кто-то в стороне склоняется над экраном, проверяя, работает ли старая техника, идет ли запись. Цмайши довольна, зеленоватые глаза ее искрятся, и прекрасна она сейчас, точно юная женщина с первым выводком у сосцов. Имена ее дочерей Месть и Ярость, Война и Победа – славные, сладкие имена.

Д’йирхва смотрит на сына величайшего из людских вождей.

Грива Л’тхарны опускается ниже рукояток священных клинков; редкостный драгоценный цвет, оттенок артериальной крови, точно косы воина уже смочила влага чужой жизни. Черная кайма на веках... но не поймать взгляд. Глаза сына Р’харты опущены.

...Он ничем не отличался от прочих, так же надеялся на победу и месть, и Цмайши, видя в Л’тхарне отражение своего великого брата, ждала от него подвигов. Но тот миг...

 

Ш’райра поднимается. Ш’райра подходит к Л’йартхе.

Он тело друга на руки поднимает.

Он рычит, ревет, точно слова позабыв.

Ярость в его сердцах поселяется.

Ярость красная в левом сердце, ярость черная в правом.

В главном его сердце место одному горю.

 

Даже боги не могли одолеть Ш’райру в битве, но хитростью погубили они Л’йартху – и величайший из смертных сам пришел к ненавистному отцу, чтобы склониться смиренно, чтобы предложить собственную жизнь в обмен на жизнь друга.

Бог смерти отказал.

 

Ш’райра не обнажает клыков, когтей не выпускает.

Ш’райра говорит:

«Мать моя поднялась на небо своей мощью.

Она тебя для зачатия взяла.

Я в материнской утробе своих братьев пожрал.

Сестра моя Шакхатарши матери сильнее.

Я сильнее тебя, отец мой!

Ныне я остался клинком непарным,

У меня в теле тоска вместо крови.

Три сердца моих как три раны отравленные.

Я тебе, отец, не косы отрежу.

Я тебе отрежу кончики пальцев, разобью зубы.

Воистину опозоренным пребудешь, стыд узнаешь».

Й’керхна явное видит, он отступает,

Сын его обликом ужасен, наделен мощью.

Одному лишь Ймерх Ц’йирхте с ним равняться.

 

Д’йирхва поводит ушами. Звенят серьги, подарок «второго лезвия». Они рано обменялись серьгами, рано украсили ножи новыми насечками, еще не узнав друг друга толком. Перед первой большой войной подростки торопятся жить. Старые воины посмеивались над ними...

«Ныне я остался клинком непарным».

Ар-ха!

Будь я великим героем, как Ш’райра, поднялся бы по склону горы Аххар-Аи, клинок мой, взял бы я бога смерти когтями за шкуру, швырнул бы его в стену, потребовал отступиться. Но высится Аххар-Аи на далекой Кадаре, а мы там никогда не были, Л’тхарна.

Сберегая твое место вождя, я сижу здесь на четырех, как древний воитель, и, словно ребенок, мечтаю о сказках.

Только так остается мечтать, клинок мой.

Вся высокая медицина закончилась у нас шестьдесят лет назад.

 

 

«Состояние стабильно критическое».

Люди с такими травмами не живут. Даже в биопластиковых костюмах.

Повреждены два сердца из трех, в том числе основное. Обширное внутреннее кровотечение. Осколки ребер в легких и печени, одна из пуль серьезно повредила позвоночник. Медики-люди, не заставшие военных времен, не могут поверить, что пациент жив.

Семитерранский врач, проанализировав снимки, нашел, что основное сердце можно прооперировать. Заставить работать снова. Но анестетиков нет, а операция на открытом сердце без наркоза – это слишком даже для ррит.

А саммит идет.

Начальник Дикого Порта потребовал встречи, сорвал с места высших лиц всех Ареалов Галактики. Мыслимо ли, чтобы такой человек был выбит из колеи очередным покушением? Даже если жертвой пал бывший начальник его охраны?

Немыслимо.

 

 

Земля отрицает причастность к покушению. Земля утверждает, что имела место подлая провокация уральских спецслужб. В ответ Кхин холодно представляет факты. Разгоряченные дипломаты заявляют, что «данные лаэкно» - наглая фальсификация, в которую не может поверить ни один здравомыслящий человек.

И в большую игру, как звездный истребитель в атмосферу, влетает Хейальтаэ Атк-Этлаэк Синна, глава седьмого высокого рода.

Объединенный Совет сворачивает дискуссию. Отмалчивается. Политическая организация, точно живое существо, чувствует, как в недрах ее начинается регресс: если немедленно не принять мер, не разработать новый план действий, то Совет Ареала превратится в то, чем был столетия назад – в Организацию Объединенных Наций Земли…

Мечутся стратегические консультанты, ломают головы политологи, у глав земных стран опускаются руки.

Генеральный секретарь Совета ложится в больницу.

Террам дан повод вновь покричать о суверенитете.

Где они, прежние времена, когда не говорилось «центр и периферия», когда Ареал состоял из двух кругов кровообращения и драгоценного сердца? Невозможно исторгнуть сердце из живого тела, но колониям свойственно рано или поздно получать независимость… и вот уже лояльные семитерранам журналисты напоминают, что история развивается по спирали, проводят параллели, пишут о Британской империи.

Растерянность и хаос достигают нужного уровня.

И перед носом испуганного дряхлого зверя триумвират опускает приманку.

…в настоящий момент история выглядит так: местер Ценкович, один из делегатов Седьмой Терры, совершал прогулку в обществе некоего человека и представителя некоей иной расы. Ведь Дикий Порт не прописан в реестрах, и как указывать в документах официально не существующих ррит?

Итак, покушались на жизнь семитерранина, а подозревать в организации этого акта можно только политическую Землю, с которой у колонии давние разногласия.

Но разногласия – еще не доказательство преступления, не так ли?

Несостоявшаяся жертва усмехается в бороду.

…Если принять, что местер Ценкович, представитель Урала, совершал прогулку в обществе Начальника Дикого Порта, расклад становится совершенно иным. У Начальника Порта может быть много врагов. В том числе не принадлежащих к Homo sapience. «Москит» был изготовлен на Порту? Прекрасно, еще одно доказательство. Разве почтеннейший местер Люнеманн не корсар? Разве знаменитое Право Порта можно назвать гуманистической Конституцией? Разве не было за годы его правления на Порту репрессий, официально заказанных убийств, произвольных конфискаций имущества?

Если законодатели Ареала человечества согласятся признать Порт субъектом межцивилизационного права, следствие пойдет в другом направлении.

 

 

Люнеманн просматривает письмо с пометкой особой важности. 

Местер Терадзава не оставляет идеи разрушить его союз с Уралом. Он даже изменил обычному правилу – не помогать чужим службам безопасности. Информация, добытая его специалистами, показалась бы Рихарду любопытной… при других обстоятельствах. Сейчас нет сил. Он пролистывает страницу за страницей, скользит глазами по строчкам, желая хоть немного отвлечься. Люнеманну следует думать о политике, а не о состоянии здоровья рритского вождя; можно считать, что должностные обязанности выполняются.

В пальцах Рихарда зажат резной деревянный брелок, и крепкая рука, усиленная биопластиком, точно по собственной воле неторопливо и методично ломает дерево – уголки, выступы, щепы; крошка сыплется на пол.

Прочитанное не удивило. Даже не потому, что он душевно измотан. Он слыхивал о семитерранах много нелепых страшилок, и предполагал, что какие-то из них могут оказаться правдой. Значит, конкретно эти? Терадзава еще не выжил из ума, чтобы верить слухам или пытаться всучить ему дезинформацию. Что же, пусть эти…

Там, за стеной, при оптимальном температурном режиме, в лепестках гравитационной «ромашки» покоится тот, кому Люнеманн неоднократно обязан жизнью.

Да, он, Рихард, единственная надежда целой расы. Да, окончательное вымирание – не жупел, а вполне реальный вариант развития событий; через пару столетий столь же обстоятельного геноцида Кадара опустеет, а без покровительства Начальника исчезнет и колония на Порту.

О чем думал верховный вождь, заслоняя его собой?

Об этом.

Пусть.

Рихард и так в долгах по уши.

Медицинские программы довольно быстро удалось скорректировать под ррит: хотя бы полным отчетом о состоянии здоровья врачи располагают… Третья Терра принадлежит уральцам, свойства биопластика изучены ими как никем другим. Хирурга среди эскорта триумвиров, конечно, не нашлось, но зато нашелся мастер по работе с пластиком. Пули извлекли, не сделав ни единого надреза.

Без анестезии.

Л’тхарна все равно не приходил в сознание…

Он жив. Состояние стабильно критическое – но он не умирает. Мозг не поврежден. Не было даже клинической смерти, хотя медики не уверены, что таковая свойственна ррит.

Несмотря на это, мучает страх. Если Л’тхарна выкарабкается – останется ли прежним? Тем, кому можно доверить все?..

Шуршит тяжелой одеждой рритская женщина. Подходит, опускается на четыре, смотрит. Огромная, как буйволица. Это Эскши, его… избранница? У ррит с отношениями полов все наоборот – так что, скорее, «избравшая его». Когда Рихард узнал, что у начальника охраны появились дети, велел передать матери и малышам подарки. По мелочи – машину, компьютеры… Л’тхарна не воспротивился, а в семейные обычаи ррит Люнеманн никогда глубоко не вдавался. Неведомо, что подумала женщина, но в огромных глазах, жгуче-зеленых, как бывает у черных кошек – благоговение и надежда.

Она похожа на тигрицу в засаде, когда сидит так и ждет чего-то. Кажется, ей и в голову не приходит, что под таким взглядом х’манк может почувствовать себя неуютно. Некогда много исследований писалось на тему того, что глубоко в подсознании Homo sapiense сидит «комплекс бывшей добычи», и хищные разумные людям неприятны…

Эскши у ррит что-то вроде министра, если Рихард правильно понимает. Или правительницы по делам мира. Но она прилетела сюда, на Анкай, вместе с вождем.

- В прежние времена, - говорит она, - вожди умирали только в бою. Л’тхарна – иной во всем. Во всем…

Люнеманн медлит.

Крупные черты ррит странно искажаются.

- У вас… любовь? – Рихард внезапно осознает, до какой степени дурен его аиррит по сравнению со Space English Л’тхарны. Прежде его это не волновало.

- У нас дети, - скупо отвечает женщина на родном языке и переходит на SE, - ты великий вождь, Ймерх Рйиххард, и х’манк.

- О чем ты?

- Говорят, что х’манков вместо молока вскармливают ложью, - прямодушно говорит Эскши.

Должно быть, вначале что-то переменилось в ее запахе, острое обоняние ррит усложняет их сигнальные системы. Эскши, правительница женщин, предупредила мягкопалого х’манка о том, что скажет жесткое слово, но х’манк не учуял и оттого поражен… но не сердит.

Не сердит.

- Мой мужчина дорог тебе, - говорит она, - поэтому ты не изменял слову. Если он умрет, что будет?

Люнеманн опускает на колени планшет. Тянется полотно текста, ждут запуска видеофрагменты… «генно-культурная коэволюция», «сверхполноценники», «постчеловеческое будущее»… Сигэру определенно не любит семитерран. Кто и как добывал для него информацию?..

Эскши ожидает ответа.

- До того, как я стал Ймерх Рйиххардом, меня звали Рихард Ариец. Порт знал, что Ариец не изменяет слову. Поэтому я был избран Начальником.

- Но ты обманул их всех, - мотает головой Эскши. – И поэтому стал Ймерх, Великим. И поэтому сейчас желаешь стать вровень с владыками мира.

Люнеманн вздыхает. Иногда они как люди, иногда как звери, иногда – как дети…

- Я не изменю слову, данному Л’тхарне, Эскши. Ради него или в память о нем – не изменю.

Она поднимается и уходит, не произнеся вслух ни слова. Чуть колышутся бусы на спине, топорщится грива. Люнеманн усмехается вслед. Ужели так трудно запомнить, что у х’манков не только мягкие пальцы, но и глухой нос?

 

 

Уральские медики делают все возможное, чтобы помочь союзнику. Приходит в голову, что небесполезно показать Элии, до каких рубежей в действительности продвинулась внешняя разведка противника. В рамках ответной услуги.

Кое-что в присланном отчете написано специально для Люнеманна. Историческая справка. Дабы непросвещенный пират понял, о чем идет речь.

Рихард кривит рот, но читает.

«…в отношении социальной доктрины Урала вернее было бы говорить о неотрансгуманизме, поскольку эта идеология в зачаточном виде появилась уже в середине двадцатого века. Научная мысль в упорной борьбе с креационизмом разрабатывала теорию эволюции, изучала механизмы эволюционного процесса. Пожалуй, несколько преждевременно был сделан вывод, что человек, уже изучивший эволюционный путь своего вида, должен взять дальнейшую эволюцию под сознательный контроль и направлять ее в желательном для себя направлении. Средствами для этого должны были стать в первую очередь медицинские биотехнологии, позволяющие трансформировать параметры человеческой природы.

Эти теории не воплотились в жизнь. Идеи трансгуманизма появились преждевременно и в течение двадцать первого века были прочно забыты.

Однако в ходе Первой космической С. Ривера сделал открытие, последствия которого невозможно переоценить. Если не будет принято необходимых мер, использование этих данных в корыстных целях, а также бездумное форсирование процесса могут привести…»

Угрозы Люнеманн пропускает.

«…эволюция продолжается, и нынешнее состояние человечества – всего лишь один из ее этапов. Существуют различные варианты будущего, и есть основания утверждать, что в настоящий момент мы близимся к точке бифуркации. Возможно, что от нескольких сиюминутных решений будет зависеть судьба всего постчеловечества».

На этом песня заканчивается.

Начинаются факты.

 

 

На летней веранде роскошного клуба-ресторана «Пелагиаль» расположилась компания детей Седьмой Терры. Третий этаж, великолепный вид на залив: лучшие места. Слово «Урал» и болтовня по-русски – как платиновая кредитка.

Подразумевает.

Даже Дельту впустили, не моргнув глазом. Теперь дракон лежит у ограды, накушавшись костей с кухни, и чутко дремлет; тепло и светло в мыслях маленькой женщины, которую он опекает, не о чем тревожиться живому оружию…

- Есть такой закон природы, - объявляет Костя Полетаев, особист Райского Сада под кодовым именем «Солнце». - Если на планете одновременно окажется двое или больше наших, они обязательно соберутся вместе и выпьют.

- А другой закон такой: куда бы ты ни прилетел, там обязательно окажется какая-нибудь Чигракова.

- Гады! – хохочет Таисия. – Север, дай мне бутылку, я их оболью!

- Вот еще...

Кайман ржет, как жеребенок. Его все время разбирает смех – с тех пор, как Лилен нашла, что они с Солнцем похожи на непутевых родителей, которых то и дело вразумляет деловой ребенок Светка.

«Крокодилыч! – с детским восторгом сообщил Солнце. – Ты мама, понял?»

«Это ты мама. У тебя хаер длинный».

«Я выше!» - отрубил Полетаев, но Юра гнусно захихикал и таким образом оставил за собой последнее слово.

Их много, они говорят быстро и одновременно… Лилен беспомощно думает, что ее русский совсем не так хорош, как казалось. Но семитерране, собравшись компанией, чувствуют себя дома, и их обычная замкнутость исчезает куда-то; даже аристократическое высокомерие Чиграковой, оказывается, лишь маска для чужих, а на самом деле она простая девчонка, смешливая и шалая. Почему Костю зовут Солнцем, с самого начала было понятно. Узнав, что кличка, в некотором роде, официальна, Лилен удивилась. Добродушнее человека, кажется, просто нет на свете, разве может таким быть особист?

С ними весело и легко.

Уральцы поначалу пытались обсуждать дела. Покушение. Тех людей, что занимались проектом «Скепсис», работали на судоремонтном. Солнце пересказывал новости, говорил про внеочередной анкайский саммит – Лилен половину не поняла, половину прослушала, потому что разговаривала с Шеверинским. Кайман потребовал у хозяйки зала листок электронной бумаги, запустил новостной сайт и отыскал в архиве программу, отснятую на Анкай. Краем глаза Лилен замечала, что там идут интервью, сначала с премьер-министром Урала, потом с другим, неизвестным ей политиком. Подумалось, что Макферсон сейчас точно бы ей все объяснил: и кто это, и что у него за цель, и что на самом деле там на Анкай происходит, и чем предположительно кончится. У Майка какие-то невообразимые связи. Он вполне может переписываться по галактической связи с аккредитованными на Анкай журналистами и получать от них конфиденциальную информацию.

Да ну и шут с ним, с Майком. Север рассказывал про Степной, столицу Урала; с воздуха, с «крысы», город похож на букет цветов или замерший фейерверк…

Увидав неизвестного Лилен чернобородого человека, особисты Седьмой Терры только что не завизжали, как фанаты на концерте.

- Чего это они?

- Это же Ценкович! – ответил Север, смеясь. – Борода! Он их всех там купит, продаст и снова купит со скидкой, как б/у!

- Во-во! – подтвердили хором, - все галактическое сообщество обует! - и принялись вспоминать, как однажды Эльнаумыч-Борода, пролетая над Эрэс, учудил что-то невообразимое. «По аварийной связи! – стонал Кайман, - «Вы, - говорит, - все психи, вам всем нужно оказывать квалифицированную помощь в стационаре!» Чигракова заметила, что некоторым безусловно, и рассказала байку: как удивился кто-то, узнав, что она по образованию психотерапевт. «Слыхал я о медсестрах-телохранителях, гувернантках-телохранителях, моделях-телохранителях, но психотерапевта-телохранителя вижу впервые».

Элия Ценкович. Тот человек, которого пытались убить. Судя по всему, сделать это непросто. С Анкай делегация должна было лететь сюда, на Землю-2, с официальным визитом, и готовилась новая попытка…

Триумвиры Урала и родители Лилен.

Как вышло, что они оказались в перекрестье одного и того же прицела?

Питомник…

Или не питомник?

Дельта просыпается и встает на лапы. Шевелит хвостом, приподнимается, оглядывает окрестности; тихо шипит в задумчивости. Лилен настораживается: нукта что-то почуял? Но беспокойство должно было передаться ей, как экстрим-оператору, а ничего…

Дракон медлит, шевеля верхней губой – и идет к ним.

Мимо Лилен.

К Юре Этцеру по кличке Кайман.

Тот довольно ухмыляется, бестрепетно скармливает Дельте половину жаркого и треплет дракона по темени, как большого пса.

Лилен сидит с открытым ртом.

Этого не может быть!

Есть, конечно, домашние породы, но Дельта – боевой… даже больше, чем боевой, у него нет оператора, он муж нуктихи, он почти дикий! Одно дело – дети, но с чего ему так доверяться, почти унижаться перед…

- Чего, Крокодилыч, опции демонстрируешь? – радуется Солнце.

- Тренируюсь… - бурчит довольный Кайман.

- Да какие там опции, - едва слышно замечает Димочка. – Они же родственники. Оба – рептилии…

Он удивительно тих и незаметен. Успел много выпить, но пьяным не кажется. Тонированной до снежной белизны коже бледнеть некуда; под ярким солнцем Васильев кажется серым и известково-пыльным. Когда он не пьет, то крутит на пальцах серебряные кольца, и под ними уже – болезненная краснота.

Шеверинский думает, что Птиц опять в депрессивной фазе. И опять из-за Кнопки. Сам взял и растравил себе рану. По-хорошему, не стоило тащить его сюда, но Север понадеялся на Лилен. Да и вообще казалось, что Димочка думает уже не о том. Он еще по пути рассуждал и злился: «Если Флейту Тихорецкую сняли с миссии на Терре-3 и перебросили сюда, обеспечивать безопасность…»

«Должен же кто-то обеспечивать безопасность, - вполголоса ответил Север. - Алентипална не может еще и об этом думать, у нее другие проблемы».

«Но здесь же я!» - изумился Птиц.

«Мы не полная команда, - из чувства долга напомнил Север, уже понимая, о чем речь. – Лена молодец, конечно, но на ответственное задание ее не потащишь. А Ручей или Мультяшка такое не вытянут».

«Это очень в духе Бороды… - вслух думал Димочка, задрав брови в беспомощной гримасе. - Слова дурного не сказав, услать в Зажопинск пузо на солнышке греть… И грей, пока тошно не станет…»

Шеверинский думал, что Бабушка поступает правильно, а Борода поступает эффективно. Алентипална попросила мать Птица позвонить сыну и утешить. Элия Наумович больно пнул Птица в самомнение.

«Север! – жутковато хихикнул Птиц. - Меня отстранили от работы».

Шеверинский только пожал плечами: твоя корректорская воля говорить «меня» вместо «нас», но утешать тебя я при таком раскладе не стану. Он подумал, что Таис кругом права, нужно было плюнуть на все и написать рапорт о расформировании. Когда-то им троим было хорошо вместе, но команда не заменит семью. Лена Полетаева выбрала правильно, и будет счастлива: Солнце мужик из мужиков. А ему поначалу казалось, что нельзя сейчас бросать Димыча, не по-дружески это, да и не хотелось отчаянно, пусть Ия намекала, что Птиц без мощного амортизатора рядом будет летать ого-го каким штопором. Но чем дальше в лес, тем больше дров. Птичьи свистопляски надоели до чертиков, и перспективы самые мрачные. Ну, прилетит Борода великий и ужасный. Скажет: «цыть!» - и Синий Птиц какое-то время будет шелковым. А потом? Даже если Лена бросит карьеру актрисы и пойдет учиться в Эрэс, это займет много лет…

«Где моя Кнопка?» – прошелестел Димочка, только завидев Полетаева.

«Ну почем я знаю, где у тебя кнопка», - спокойно ответил Солнце, глядя на него сверху вниз.

«А! – громогласно вспомнил Север, - Полетаев! как жена молодая?»

Солнце расплылся в улыбке настолько блаженной и гордой, что Таис неприлично фыркнула в фужер.

«Уже», - сказал Костя.

«Чего?.. – не понял Шеверинский, и вдруг осознал, - Ну вы!.. Ну вы… кролики!»

«Дело такое», - с достоинством отвечал Полетаев.

«В общем, десятерых вам, и чтоб у всех – не ниже десятки!»

«Р-разбежался!» - захохотал Солнце.

«А чего? У таких родителей!»

Птиц услышал и умер на месте, молча, не шелохнувшись. Сидел с тех пор тихо, только пил, крутил кольца, выламывал пальцы.

…А ведь не мотайся с психованным Димочкой по всей Галактике – не встретил бы свою собственную Ленку.

Север косится на Лилен: та во все глаза уставилась на Каймана, беседующего с Дельтой. Пушистые волосы растрепались. Облизывает губы от изумления, и те сладко блестят…

«Женюсь, - думает Шеверинский, - чтоб я сдох, женюсь. И детей… Сына».

Алентипална отпустит его с работы. Она, Бабушка, всегда за них, своих певчих птичек, детей Райского Сада.

 

 

Минако стоит над обрывом.

Ветер бьет ей в лицо, но гладкие волосы и широкие рукава кимоно неподвижны, точно изваянные в камне. В двух шагах от нее под скалой бьется море, позади колышутся зеленые кроны. Безупречно вырезанные глаза ее прикрыты, пальцы сплетены в плотном замке.

В двух шагах, под обрывом, нет уступов шириной больше пяди, нет камней. Если раскинуть руки, довериться ветру, как птица, то тело не будет разбито и обезображено. Принцессу найдут бледную и прекрасную, как при жизни…

Конечно, ей не дадут упасть. Минако-химэ слишком дорога отцу, чтобы он позволил ей уйти прежде себя, слишком нужна ему – единственная опора старости, отрада глаз. Но иной раз необходимо постоять так, на пронизывающем ветру, чувствуя, как смерть прикасается к виску прохладной щекой.

«Все они – дети», - ответила Ми-тян любимому отцу, отгораживаясь этими словами от веселого черного взгляда Анастис. И подумала, что в ее возрасте простительно путать ребячество с юностью. Ей много лет… много.

Чигракова странно посматривала на нее, слушая рассказ об архипелаге Фурусато, символике его скал, холмов и озер, смысле лесов и тропок… наконец, Минако не выдержала и остановилась. Обернулась, хотя так и не заставила себя встретить взгляд райской птицы.

«Мне сорок пять лет, - сказала она. - Сорок из них я ношу биопластик. Вы ведь это хотели узнать?»

Она знала, что производит странное впечатление. Пока рядом дряхлый отец, кажется юной, и это лишь наполовину иллюзия: ее телу не более двадцати. Но стоит кому-то остаться наедине с ней, и разлад между сутью и формой начинает страшить. Даже гайдзины чувствуют его.

«Нет».

«Что же тогда?»

Чигракова смотрела прямо.

«Вы – корректор, местра Терадзава?»

Минако не ожидала этого.

Не успела сделать вид, что не понимает, о чем речь. Отец когда-то имел дело с Райским Садом, и по своему обыкновению раздобыл столько информации, сколько ему требовалось для душевного спокойствия. Много. Достаточно, чтобы добиться рождения Минако-химэ, нежной сойки, собственной певчей птицы… Он счел, что инкубатор может повредить психике ребенка, поэтому дочь выносила суррогатная мать, которая стала затем ее няней. Когда Ми-тян исполнилось пять лет, мать уволили.

Отец надеялся, что мудрая принцесса совладает с исчадием уральского рая. Ей не удалось. Она так виновата… так ужасно виновата, что не сумела даже признаться в этом.

«Это нельзя не почувствовать», - сказала Анастис так мягко, точно это она была почти вдвое старше Минако, а не наоборот.

«Что вам нужно?» – сухо спросила принцесса.

«А вам?»

«Что?!»

«Почему вы остаетесь здесь? На этом игрушечном архипелаге, с отцом, который прожил уже две человеческие жизни и пошел на третью? Вы Птица, вы можете все».

Минако не смогла не улыбнуться такому.

«Если ты Птица, трудно устоять перед искушением спеть себе долгую счастливую жизнь. Но Птицы не умеют предвидеть будущее. Поэтому со счастьем бывают накладки…»

«Исправить! – удивилась Чигракова и невольно продолжила, – разве вам никогда не хотелось иметь детей?..»

Они одержимы детьми, эти русские, у них демографический взрыв, население Урала растет с неприличной скоростью, они и представить не в состоянии, что кто-то может думать иначе. Минако даже снизошла до ответа на столь непочтительный вопрос.

«Я Белая Птица. Я с трудом убиваю, но дарить жизнь умею очень хорошо. Мне слишком много довелось подарить жизни, чтобы желать еще и родить кого-то. Многие жизни не заслуживают продолжения, а многие и начала».

«Вы можете прожить здесь еще сто лет. Вы уже столько лет играете Сэй Сёнагон, Минако-химэ, еще век той же игры – не много ли?»

«Причесываться, - ответила она, - наряжаться. Любоваться соснами и океаном. Писать стихи. Так можно прожить полтора тысячелетия, не то что полтора века…»

Так ответила она тогда, и вот стоит над обрывом, не размыкая век, потому что злой ветер не постыдится выбить слезинку из прекрасных очей юной принцессы. Как вышло, что она уступила, даже не начав схватку? Потому ли, что сверхполноценность Анастис проявляется по-иному, она не «корректор», а «энергетик», и рядом с нею проснулись давно онемевшие чувства?

Потому ли?

Минако решительно отворачивается от вечного моря, сходит вниз по едва заметной тропке меж валунов. Рощица, два поворота, и покажется ее любимая беседка у подножья холма… достаточно. У нее есть занятие. Вчера из Города прибыл экраноплан, и какие-то изрядно напуганные, но все равно грубые и низкие люди вели долгую беседу с отцом. А потом, стоило тем удалиться, король позвал принцессу и объяснил, что она должна сделать.

 

 

Все, известное о судоремонтном заводе, агентуре и проекте «Скепсис» проговорилось как-то слишком быстро. Синий Птиц кис в стороне: он больше не был единственным корректором на десяток парсек кругом. Света Тихорецкая, Флейта, первой сказала, что можно говорить здесь, прямо в «Пелагиали»: случайных свидетелей не будет. Семитерране пришли к выводу, что нужно аккуратно расписать действия, чтобы не оставить за собой «нечищеных хвостов», как оно бывает с особо самонадеянными персонажами. Даже начали расписывать, но разговор неуклонно скатывался на другие темы, и в конце концов они решили просто отложить разработку планов до тех пор, пока «не устаканятся мозги».

Смысл некоторых фраз до Лилен добирался долго.

Теперь она сидит, смотрит, слушает, попивая коктейль через блестящую трубочку, изредка вставляет что-то. Смеется, когда ей поправляют произношение. Кокетничает с Шеверинским, устраивает перепалку с Таисией, слушает Каймана, который говорит почти так же гладко, как Майк, только проще и занимательней. «Жизнь», - думает Лилен и понимает, что только сейчас начала оттаивать. Для этого потребовались Нитокрис с ее «отомсти!», очарованные глаза Севера, спокойная мощь Дельты за спиной, и наконец, эта веранда, три сдвинутых столика, добрейший викинг Солнце, который показывает любительское видео на голографическом экране браслетника…

«Энергетики, - небрежно объяснял Синий Птиц по пути в «Пелагиаль», - беззащитные существа. Они настолько большие и сильные, что обычно очень добрые. И пока ситуация не дошла до точки, в смысле – до зашибить насмерть, их можно доставать как угодно».

«Поэтому ты съел мой мозг», - мрачно подтвердил Шеверинский. Димочка состроил рожу.

Они трое – команда.

Ненадолго. Лишь в пределах цветущей, но уже не мирной Терры-без-номера.

И все-таки.

Корректор, энергетик и амортизатор.

«И папа твой был амортизатор, - занудным голосом сказал Птиц. – И мама твой был амортизатор. И сама ты то же и туда же. Если б были у вас в глуши хорошие врачи с нормальной медтехникой – обязательно бы заподозрили, что вы пришельцы».

Лилен только усмехнулась. На сей раз димочкин игломет дал осечку.

Она поняла.

Анжела хороший врач.

Мама много чего рассказывала. Когда-то за ней охотились, подозревали, что она генетически модифицирована, что она плод экспериментов каких-то секретных лабораторий, биологическое оружие на основе вида Homo. С папой проще – он был мастер, все знают, что мастера люди особые. Хотя никто никогда не задумывался, чем это обусловлено. Есть дар, и всё: как дар сочинять стихи или делать деньги... Странно.

Или задумывались. А потом переставали. По разным причинам.

Юра, Кайман, тоже вроде мастера. Амортизатор. Потому и разговаривает с Дельтой. Лилен, отойдя от шока, перекликнулась мыслями с нуктой, и даже сумела услышать Юру – дракон будто превратился в передатчик. Она не удивилась, потому что мама как-то рассказывала и про такое.

Над ресторанным столиком полыхает голограмма.

- А это что?

- Дип-миссия на Первой Терре.

- Там Полетаев за ящик боеприпасов девку купил.

- То есть как?!

- Натурально, купил.

- Ну что ж я, должен был смотреть, как человек умирает?!

Ослепительно-белые терморегулирующие плащи. На Первой Терре уже лет сто огромные плантации коки, с ними даже в Великую Войну, когда планету захватывали ррит, ничего не случилось… там, в кадре, стоит адская жара. Золотые волосы Солнца сияют костром. Они заняты делом: два офицера и девочка семнадцати лет. Света Тихорецкая.

Корректор.

Она тут, и ест мороженое, сидя на краешке стула – иначе не достанет ногами до пола. Света бывший «муреныш»: одна из тех, кому посчастливилось выздороветь от синдрома Мура. Характерных деформаций почти не заметно, лишь небольшая сутулость; у Светы красивые ноги и узкая талия, длинные ресницы и толстые косы, но вот рост так и остался метр сорок пять. Рядом с двухметровым Солнцем и ненамного уступающим ему Кайманом она выглядит сущим ребенком.

- Понимаешь, - рассказывает Солнце почти виновато, - там у одного барона был гарем, жены и наложницы. И какая-то самая последняя наложница, или рабыня… в общем, умерла, а дочке ее четыре года было. А у них девочка вообще человеком не считается. Вещь. Вот, прилетаем мы. Смотрю, а в углу, в мусоре зверь возится. Думаю, что за зверь, эти ж, первотерране, всю местную фауну как увидят, тут же стреляют, приручать не хотят. А это, оказывается, ребенок!

- Мне бы сказал, - упрекает Света. – Я бы попела, он бы нам ее подарил. А ты – покупать!

- Ну… - Солнце смущается. – Я подумал…

- Весь Эрэс на уши поставил, - сообщает Кайман. – Никто не знал, чего с ней делать. Маугля.

- Амина ее зовут.

- Что такое Эрэс? – шепотом спрашивает Лилен у Севера.

- Райский Сад, - тоже шепотом отвечает он и улыбается, - альма-матер. Гнездо!

- Хороший ты человек, Солнце, - со странной улыбкой говорит Птиц и тише заканчивает, – такие долго не живут…

Тихорецкая щурится. Облизывает ложку.

И Лилен ощущает снова. Теперь это уже привычнее, теперь ей не нужны зрительные галлюцинации. Это похоже… это ни на что не похоже, но между двумя корректорами оно прошло. Туда и обратно.

- Птиц, ты будешь ставить нам выпускной? – на удивление беззаботно говорит Света.

И тот отзывается с готовностью почти отчаянной. Подается вперед, со слишком наглой, явно наигранной ухмылкой.

- Почему это я должен?

- Так ты же у нас главный шоумен, - смеется Света. - Никто лучше не сделает.

- Ну давай, - мурлычет Димочка, - давай-давай, хвали меня, а я буду слушать.

- Вот как?

- А еще меня погладить можно, за ушком почесать… я ведь хороший. Смотри, какой белый и пушистый, - и Птиц ерошит модную стрижку; белые перья встают дыбом, как иголки, медленно опускаются. Флейта с улыбкой клонит голову к плечу.

- Птиц красивый, - напевно, как котенку, говорит она, - Птиц веселый. Птиц талантливый, он такие праздники устраивает! И танцует, и поет, как эльф. Птиц – звезда.

- Да, я такой, - милостиво соглашается Димочка, жмурясь. – Я звезда.

- Поэтому в прошлом году прыгал по сцене полуголый и весь облитый блестками, как идиот, - ехидно, но не без восхищения отзывается Шеверинский.

- Да что ты понимаешь! - фыркает Птиц. - Это был сценический грим. Я сверкал!

- В прошлом году, - насмешливо замечает Чигракова, доливая кофе из чайничка, - был не выпускной, а стихийное бедствие. Помните? Даже Борода, и тот… птичью болезнь словил.

- Хорошо, что не медвежью.

- Он перепил, - хихикает Таис, – и гонялся по парку за девками с криком «утютю!»

Лицо Солнца становится задумчивым: он явно пытается представить, как это выглядело.

- И… много поймал? – усиленно пытаясь не хохотать, интересуется Кайман.

- Да кто ж от него убегал-то? – удивляется Таис.

- И чего он?

- Ловил, в воздух подкидывал и орал: «Господи, как жить-то хорошо!»..

Птиц смеется. Ложится грудью на стол, подмигивает Свете сначала одним глазом, потом другим. Полетаев косится на неудачливого соперника неприязненно, чуя какой-то подвох.

- Вот кстати, - говорит Димочка, - насчет хорошей жизни. Здесь по Морскому бульвару недурные магазинчики есть. В бутике Альгари коллекция весна-лето – такие туфельки, пальчики оближешь, и как раз на каблуке-макси, как ты носишь. А напротив – Диамант-Эстет, можно авторскую ювелирку посмотреть, что-то для себя заказать неповторимое... Пойдем вечером в казино? Вместе?

- Я тебе пойду в казино! – рычит Солнце, угрожающе выставляя челюсть. – Мозги пропил? Ребенка тащишь!..

- Я совершеннолетняя! – по-змеиному шипит Флейта; даже плечи приподнимаются от ярости. – Мне семнадцать! – кажется, что карие ее глаза алеют, как накаленный металл, и грозный Полетаев под этим взглядом теряется и сникает, вид у него чуть ли не жалобный. – Дима! Во сколько?

- Часиков в восемь, - удовлетворенно мурлычет Птиц, поигрывая серьгой в ухе. – Когда люди играть соберутся…

- Мы с тобой, - тихо говорит Костя.

- Нет, - отвечает Света: ясно, что так и выглядят окончательные отказы. – Я вообще сейчас в кино пойду. На «Олений след». Спать. У меня от тебя голова заболела.

- Юрка... – только заикается Костя, и Тихорецкая вновь обрывает:

- Одна.

- Света, Светик, - торопится он, - погоди, тут же эти уроды, может, ползают…

- Не делай щенячью рожицу. Я себе все, что надо, спою.

Димочка без сарказма, грустно думает, что Света, Бабушкина «внучка», вроде него самого: ребенок-чудо, ткнувшийся нежданно в глухую стену. У нее тоже пятнадцатый уровень, от которого никакого толку. Батя с Бородой заняты, да и вообще чересчур официальные лица, чтобы всюду сопровождать Алентипалну, поэтому та когда-то, отправляясь по делам, брала с собой Каймана и Солнце. Говорила – «мои запасные крылья». И вот Бабушка не придумала ничего лучше, чем доверить насквозь больного, как большинство корректоров, ребенка – им.

Для здоровья это, может, и обернулось пользой, но у Солнца какой-то дар – влюблять в себя больных нежизнеспособных баб. Кнопка, запредельной мощи амортизатор, не способная ни на какие собственные чувства, и та… впрочем, она-то всего-навсего впитывает и отражает испытываемое другим.

По части накала страстей с энергетиком Полетаевым Птиц сравниться не мог.

- …а вот и нет! – внушает кому-то Шеверинский. – Если у корректора болит голова, это не значит, что кто-то плохой энергетик. Это значит, что кто-то плохой амортизатор!

Девица Вольф таращится на него с видом нежной самки. «Вот не было печалей», - думает Димочка. В маниакальной фазе он бы обоим устроил веселье, но сейчас под горлом тоскливо и тяжко, как от проглоченного гнилья.

- Понял, Крокодилыч? – радуется Солнце. – Ты плохо работаешь!

- Полетаев, красься, - мигом вспоминает Крокодилыч. - Жизнь твоя станет адом!..

Света встает и уходит, цокая высоченными каблуками босоножек, сверкающих, золотистых. Если не знать точно, никогда не скажешь, что бывший мурёныш. Половину своей нынешней внешности она спела, половину выцыганила у врачей – пластическая хирургия по рекомендации психотерапевта… и все низачем. Девица Вольф удивительно умно заметила, что Этцер с Полетаевым ведут себя как родители. Безнадежно любимый Солнце видит Флейту ребенком, вдобавок больным ребенком, и относится соответственно.

 

 

Над парками и лугами Итъяни, основной столицы Анкай, которая в учебниках ксенологии помечена как «условно жреческая», мчится семитерранский кортеж. Люнеманн тянется к настройкам экрана – приглушить краски. Ослепительно-радостная, летняя яркость цвета противоречит хорошему вкусу… и его теперешнему настроению. Шумят на ветру серебристые деревья странных, не земных очертаний; узкие пирамиды служебных построек медленно перемещаются вдоль троп, легкие ленты, укрепленные возле вершин, вздымаются и опадают дождем. Стремительные людские машины сверкают, как драгоценные камни.

Вчера Люнеманн около полусуток провел в анкайском амфитеатре и измотался насмерть. Даже не спросил отчета врачей – время было заполночь. Биопластик и лицензирование браконьерства – гарантии, которые корсар мог предоставить уральцам – стали для него спасательным плотом. Прежде ассоциации рождались другие: точно у рыбака со спиннингом наживку взяла акула. Теперь эта акула, не выпуская крючок из пасти, тащила его за собой.

Благо, направление верное.

«Только дурак или негодяй, - не с трибуны, но в официальном интервью сказал Кхин, - может болтать о разделении Ареала человечества. Если эту идею выдвинут политики Земли, мы, жители колоний, однозначно будем против. Прецеденты, конечно, есть – скажем, временный распад Ареала цаосц около пяти тысяч лет назад, но вспомним, что он был вызван несовершенством средств передвижения вкупе с активной экспансией. Сейчас, у людей, обстоятельства совершенно иные. Ареал – это не страна, Ареал – это синоним человечества, и я не представляю его разделенным. Однако реструктуризация Ареала необходима. И необходима в скорейшем времени, потому что проблемы множатся, и ситуация с каждым годом становится все сложней».

Одним из пунктов в их требованиях стоит налаживание контакта с Диким Портом. Естественно, после его присоединения к межцивилизационным договорам.

В перерыве между заседаниями к Люнеманну подошел один из консультантов земной делегации. Он был предельно корректен; под этой вежливостью, казалось, прятался страх. Земной ксенолог работал «по людям»: такие вещи для Начальника Порта были отдохновением души, и Рихард заподозрил какую-то двойную игру, но потом подумал, что частое общение с гроссмейстерами Лэтлаэк заставляет его умножать сущности сверх необходимого.

Дипломат от имени главы делегации просил о встрече лицом к лицу. Земля готова пойти на уступки. Союз Порта с Седьмой Террой крайне тревожит Совет Ареала.

«Начисление налогов корпорациям Порта «с нуля», - без труда угадал Люнеманн. – Амнистия по делам Золотого Концерна, уничтожение информации о войне «Фанкаделик» и «Аткааласт». Может быть, отмена законов, ограничивающих миграцию».

Дипломат через силу кивнул.

«Ррит, - негромко сказал Рихард, наклонившись к нему. – Пересмотр итогов войн, уход оккупационных войск с Кадары».

Землянин, пряча глаза, удрученно развел руками.

А через полчаса явился Ценкович, как-то по-особенному бодрый и оптимистичный. Рихард как раз думал, что субъекты Ареала не равноправны. Колонии – не государства, и в колониальных кабинетах министров не представлена госбезопасность. Но Элию это не волнует. Скромная официальная позиция министра здравоохранения, и нескромная неофициальная… кто в действительности глава триумвирата? Думается, что не Кхин.

«Вас очень тревожит это покушение, - сказал он, - я вижу. Простите мою прямоту. Бывших врачей не бывает».

«Благодарю за беспокойство. Не столько покушение, любезнейший местер Элия, оно не первое и, боюсь, не последнее. Моя личная армия избавила меня от одной головной боли и отдарилась другой. Ррит нельзя перекупить, но это оружие, которое способно обернуться против хозяина. А Л’тхарна – не столько секьюрити, сколько заместитель. Он… более чем ценный сотрудник, вы меня понимаете?»

«Понимаю, - спокойно кивнул Ценкович, и Начальник Порта с неприятным чувством заподозрил, что понял тот больше, чем следовало бы. – С самого начала понимал. Мы подумали об этом, почтеннейший местер Рихард».

«Объяснитесь, пожалуйста».

«Если вы позволите, мы испробуем особое средство. Практически безотказное».

Люнеманн не сразу понял, о чем он. А поняв, почувствовал себя инженером прошлого века, стоящим перед анкайским компьютером. О каких «безотказных средствах» может идти речь, если даже на Порту не была восстановлена рритская фармацевтика? Они сами не торопились: раса подвержена крайне малому числу болезней, старение происходит рывком и под конец жизни, а жесткий естественный отбор – неотъемлемая часть культурного самосознания. На Кадаре же, по всем сведениям – полная дикость…

Потом пришла абсурдная мысль: семитерране модифицировали под ррит биопластик.

Альтернативы не виделось никакой, даже еще более фантастической.

«Есть другие ресурсы…» -  с усмешкой, уклончиво заметил Ценкович.

…И неожиданным наитием Рихард понимает, о чем говорил семитерранин!

Сейчас.

Здесь.

Вспоминая доклады разведчиков Терадзавы.

Райский Сад, который не спецслужба, не школа, не научное учреждение. «Расторгните все договоры с Уралом, которые вы имели глупость заключить!», «Вы даже не сможете пожалеть об этом, потому что просто ничего не поймете!» О, святой человек, почтенный сенсей и любезный местер, если бы ты знал, чему послужит твоя невероятная эксклюзивная информация…

«Пока удовлетворительной теории, объясняющей подобные возможности «пост-людей», не существует, но работы активно ведутся. Промежуточные результаты исследований более чем обнадеживают. Найдены комплексы генов, создающие предрасположенность к различным формам сверхполноценности. Особенно интересным и перспективным в плане исследований является факт, что представители некоторых инопланетных рас, например, анкайи, с первого взгляда отличают сверхполноценника от обычного Homo…»

Уральцы рискуют. Любопытство свойственно анкайи в той же мере, что и прочим разумным расам. Стоит прозвучать единственному вопросу, и последствия предугадать невозможно.

Но это Люнеманна не волнует. Это – не его забота.

Райская птица.

Корректор.

Здесь, на Анкай, находится один… одно из этих существ. Триумвиры предлагают его помощь. Значит, если есть самомалейшая вероятность, что Л’тхарна выживет, эта вероятность реализуется.

Пусть семитерране будут кем угодно – исчадиями ада, воплощенным злом, диктаторами, рвущимися к власти – это неважно.

Сверкающий кортеж Урала, череда «Зорь» и «Искр», похожая издалека на сорочьи бусы тинейджера, мчится над дворцами Анкай.

 

 

- В вульгарном понимании дальнейшая генная эволюция должна выразиться в атрофии ногтей и пальцев на ногах. При этом не принимается во внимание, что последним эволюционным шагом человека было обретение разума. И следующий шаг должен произойти на том же уровне – на том же или на высшем!.. Михалыч, ты меня слушаешь?

- Ох и мудер ты, Наумыч, ох и мудер… - бурчит Михалыч, - а в прошлом месяце вы с вашим гнездом опять за бюджет вылезли. Между прочим.

- Окстись, Михалыч, на что жалеешь! На детей жалеешь. Дети наше будущее.

- Пупок не треснет у нашего будущего?

- Ваня, - сурово командует Элия, - на обороноспособность государства – быстро, много - дал!

Батя аж задыхается от возмущения.

- Все вы у меня на горбу ездите! - для наглядности он поворочается и стучит себя кулаком по воображаемому горбу, - интеллигенты…

- Инородцы! – замогильным голосом подсказывает Ценкович и ухмыляется гнусно.

- Дети, дети… - продолжает Кхин, - мы в их возрасте…

- …думали, где денег взять. А они на стражу Родины готовятся.

- То-то я всю жизнь только об одном думаю – где денег взять!

- Зато я всегда знаю, где их взять.

- Где?

- У тебя! – отвечает Ценкович и смеется, когда на него в шутку замахиваются кулаком. – Ваня, ты в прошлом месяце контрольный пакет «Platinum Motors» купил. И теперь говоришь мне, что денег нет.

- Вот поэтому и нет, что купил. От него польза. А от вас польза – где?

- Ваня, какая тебе нужна польза? В исторической перспективе?

- В масштабах пятилетки!

Некоторое время Ценкович выговаривает только «ых!» и «ух!», а потом заявляет:

- Ваня! Я таки старый еврей. Но ты своей большевистской прямотой даже меня ставишь в тупик.

Батя густо хохочет.

- Хороший ты мужик, Элька, - говорит он. – Только вредный очень. Тебе за вредность надо молоко бесплатно давать.

Местра Надеждина, улыбаясь, смотрит в окно. Они спорят и ругаются не всерьез, защита ее и опора, они на свой лад пытаются ее развлечь. Ни слова о Порте и Начальнике Порта. Вопрос обговорен и закрыт, осталось исполнить задуманное.

Она очень устала за последнее время. Ваня сам вычерпан почти до дна, а на чем держится Элик, неясно даже ему самому. Как же не вовремя Димочка потерял равновесие… Нина и Женя не могут сравниться с ним, а Свете только семнадцать, и для таких дел она все-таки слишком юна. Ее без того успели уже загонять… ничего. Ничего. Все пройдет, все скоро закончится, и они поедут на Терру-без-номера, а там хорошо и спокойно. Другие дела: лечебница, дети-мурята, верящие в Волшебную Бабушку… но когда видишь их лица, исчезают сами понятия «усталость» и «тяжесть». Совсем не то, что политика. Здесь – надо, должна. Там – не можешь не сделать.

Кортеж останавливается.

Двери машин взлетают бесшумно, как крылья.

Начальник Порта приветствует гостей с верха лестницы. Он ждет. Уже давно, и ожидание это не рассеянно-равнодушное – острое, сосредоточенное, мучительное. Люнеманн немолод, не мог он вдруг свято поверить посулам Ценковича, позволить себе надежду невесть на что… Догадывается? Знает?

Успокаивающий взгляд Элии: все правильно, все под контролем.

Местра Надеждина поднимает лицо.

 

 

У Рихарда наметанный глаз, и человека в биопластиковом костюме он выделяет сразу. Пластик – на всех троих прибывших.

Двое из них ему знакомы. Это местер Кхин и местер Ценкович, триумвиры Седьмой Терры. Третья – женщина. Ее он тоже видел прежде, на фото среди прочих данных по Райскому Саду, но самая реалистичная голограмма не может передать этого ощущения. Его даже словами не передать, потому что в лексиконе корсарского короля нет таких слов: они – по ведомству детей, поэтов и фантазеров.

Гостья выглядит моложе своих лет, но старше, чем могла бы с помощью пластика и косметолога; не излет полуденной зрелости, тихое начало вечера. По всей видимости, ровесница Рихарда. Не чурается своей седины, даже морщины заметны, только руки – белые, крепкие, молодые.

Пустые слова. Как описание музыки.

…несколько секунд длятся попытки найти определение, и вот рождается столь же сухое: «перед корректором скептиков не бывает». Максимально точная формулировка, какую может предложить деловой человек.

Рихард делает шаг вперед.

Смотрит в глаза местре Надеждиной, Алентипалне, третьему триумвиру Урала.

Ясные серые глаза.

Невероятно ясные.