Сфера 17

 

 

 

 

Часть первая. Циалеш

 

 

«Моё детство прошло в отцовском поместье на берегу моря», - отличное начало для мемуаров.

Лучше даже так: «Детские годы я провёл...» Сущее заклинание. Взмахни волшебной палочкой, и замелькает перед глазами калейдоскоп: вышитые скатерти, соломенные шляпки, старинные эргономичные клавиатуры, выгнутые как ящерицы, перстни на холёных пальцах матери и сигарная комната отца – все эти кадры из дешёвых ситкомов, которые штампуют на Эрминии по десятку в одних и тех же интерьерах, разве что цвет обоев заменят.

Детские годы я провёл на берегу моря, и берег принадлежал отцу.

Только это было не поместье, а ферма. Одна из тех непомерно больших ферм, какие разбивают первопоселенцы, пьяные от свободы, забывшие о границах, соседях и дележах. По сути это не фермы, а охотхозяйства, и за ними почти не нужен уход. На границе цивилизации человек возвращается к истокам – вновь становится охотником и собирателем.

Тридцать лет назад мой дед-шахтёр уехал из Плутоний-Сити, навеки бросив прежнее дело. Промышленный город становился финансовой столицей планеты, шахты закрывались, а дед решил, что с него хватит радиоактивных руд. Он застолбил за собой отмели южного океана. Десятки километров отмелей, на которых во время отлива можно было руками собирать морских гадов.

Чем мы и занимались. В мемуарах стоило бы написать, что это делали наши работники. Работники у нас и правда были, но я хорошо помню, как болела по вечерам спина, и как тяжело было много недель подряд вставать затемно. Я пропускал первый школьный месяц, потом приходилось навёрстывать. Когда море поднимает свой плод, время становится на вес золота... По осени наш дом с подвала до крыши полнился резкими запахами рыбы, резины и мази-регенерата. На Циа моря слишком солёные. Состав солей благоприятный, можно даже производить косметику (соседи, Йоркисы, были мастера по этой части), но концентрация слишком велика. Наше море будет ласковым, если ему не надоедать... Два часа в сутки полезно, больше вредно. Но кто же станет блюсти эти часы, когда слияние лун, отлив и в серебристом песке копошатся гады.

Помню и детский азарт. Добычи полным-полно, ты ни с кем не делишь её, только рвёшься собрать больше, больше, больше всех – весь этот скользкий, извивающийся, жаждущий жить тварный мир собрать в мешок и утащить в пещеру. Первобытное счастье.

Потом гадов лущили, солили, сушили, коптили, жарили, вялили, мариновали, вязали в пучки, закатывали в банки и продавали посредникам, а те везли их в городские магазины. Иногда – в качестве редкого деликатеса в элитные рестораны других планет. Даже на Сердце Тысяч.

Дед, пока не умер, всё пытался изобрести автособиралку, но только погубил пару километров наших пастбищ. Гады не любили, когда их серебристый песок рыла машина, гады больше не приходили на такой пляж. Отец ругмя ругал деда, тот огрызался, с каждым годом всё тише, а потом замолчал совсем... Его машины так и ржавели с тех пор в сарае, отец их не трогал. Только приходил порой и смотрел на их сети и бороны, что-то невнятно бурча в усы.

Мне нравилось прятаться в том сарае. Там было странно и дико. Напряжённая, мятежная мысль деда всё ещё жила там. Я любил острые скалы Циа, его штормовой океан, серебряные пустыни и красные леса, где на тысячи километров вокруг нет ни души и даже спутниковая связь едва ловит. Во всём этом было грандиозное величие и поразительная красота, но не было главного – изменчивости, порыва, движения вперёд. Море и пустыня существовали миллионы лет и будут существовать, покуда на Циа людей не станет столько же, сколько на Сердце Тысяч, и бионебоскрёбы не пожрут всё под собой...

Меня тянуло куда-то. Я не знал, куда. Вдаль.

Отцу радостно было это видеть.

«Учись, Ник», - говорил он, и голос его дрожал.

Учись, и однажды ты сможешь уехать отсюда.

Уехать? Это была славная мысль, но я не понимал, что в ней необычного, почему отец так волнуется, говоря об этом. Я и правда собирался уехать, не сейчас, чуть позже. Глупо всю жизнь просидеть бирюком в полосе прибоя. Школьная программа давалась мне так легко, что я и не замечал. Я много читал и хотел учиться дальше. Учиться – значило изменяться и двигаться вперёд, в этом чувствовалось биение жизни. Учиться. Ехать в Красные Пески или в Устье. Может, даже в университет, в Лорану или Плутоний-Сити.

Поначалу отец только кивал и улыбался, но когда мне исполнилось шестнадцать, он решил поговорить со мной как мужчина с мужчиной.

Я и сейчас словно наяву вижу тот разговор. Отец пришёл в сарай, где я, угнездившись, читал какое-то исследование по социальной психологии. Он был бледен и совершенно трезв.

«Пап, я правда собираюсь уехать, - говорил я, пожимая плечами. – Все уезжают. Джелли уехал, Саманта Йоркис тоже. Что тут особенного?»

«Нет, - голос отца терял краски, таким голосом люди, привыкшие к крепкой ругани, говорят о святынях. – Не так, как они. Не так уехать, Ник. Улететь с Циалеша...»

Горло его перемкнуло, голос сорвался. Передо мною стоял фанатик и фаталист.

И я с изумлением понял, что отец считает Циа адом, красным адом, куда он попал по грехам своим. Моря Циа язвят его, облака Циа проливаются на него огнём, хищные звери Циа ночами подбираются к его дому. В его глазах я, невинное дитя, заслуживал лучшей судьбы.

Вот только я не хотел никуда улетать.

Я любил Циа.

Это непременно стоило бы сказать в мемуарах.

Правда в том, что я не собираюсь писать мемуары.

Никогда.

 

 

Николас зажмурился и надавил пальцами на веки. Потом вздохнул и откинулся на спинку кресла, бездумно глядя в окно. Стёкла-хамелеоны стали совершенно прозрачными и за ними открывался вид на ночной город – золотое шитьё по бархату, сплошная россыпь огней... Месяц назад Николас выбил из Этцингера нормальное электроснабжение для столицы и теперь каждую ночь любовался картиной. В сущности, Этцингер упирался только ради проформы. Что-что, а энергию они могли не экономить...

Фрайманн, молчаливый и равнодушный, ждал в кресле напротив. Николас подумал, что легендарный комбат похож на ожившую лучевую винтовку. Тому, кто назвал Эрвина Фрайманна Чёрным Кулаком, дешёвый пафос заменял и наблюдательность, и вкус... а кто это был? Какой-то лояльный журналистик, памфлетист, истеричный блоггер... Народ любит пафос...

- Итак, - зачем-то пробормотал Николас, вновь переводя взгляд на экран планшета. Под клавиатурой сбоку белел бланк приказа.

- Будут указания по поводу Кленце, товарищ начупр?

Николас закрыл глаза и открыл. Чёрный Кулак был солдат до мозга костей, у него даже голос модулировал по уставу, он воплощал собою казарму, а больше, чем казарму, Николас ненавидел только то, что ему сейчас предстояло сделать. То, из-за чего он предавался воспоминаниям, теребил губу и пялился в окна.

До революции Кленце был начальником полиции Плутоний-Сити. В «час Х» полиция перешла на сторону восставших, Кленце заверил товарища Кейнса в своей полной лояльности, был принят в ряды и некоторое время в самом деле безупречно бдел. Но Доктору он не нравился никогда. Доктор сказал, что товарищ Кленце опасен и вооружённых людей ему под начало лучше не давать. Николас был полностью с ним согласен. Кленце напоминал ему донельзя разжиревшую змею и к тому же брал взятки неудержимо, как промышленный пылесос. Кишка, подумал Николас, вот точно: кишка. Пару лет назад, поймав Кленце на очередной взятке, он снял его с должности и дал испытательный срок: перевёл делать мирное дело, управлять революционными детдомами. За время войны появилось много сирот...

Спустя некоторое время в Управление соцобеспечения начали поступать жалобы от граждан. Донесения людей из внутренней безопасности подтверждали их. А теперь сам Чёрный Кулак явился с доказательствами. Кто-то из его Отдельного батальона столкнулся с проблемой лицом к лицу.

Из старших детей Кленце начал сколачивать боевые бригады. Банды психически травмированных подростков держали в страхе целые районы столицы. Кленце прикрывался идеей военного обучения, воспитания смены, необходимого в такое трудное время, но выглядело это с каждой неделей всё менее убедительно. То ли Кленце не понял, что за ним наблюдают внимательнейшим образом? Стало быть, он либо враг, либо дурак, а такие дураки хуже врагов, поэтому разницы никакой. Вчера Шукалевич сказал, что пора бы его уже... А преемник Кленце раньше работал инспектором в Управлении юстиции, у Линна, вспомнил Николас. Дельный человек, всё изучил досконально. Линн когда-то требовал отдать Кленце под суд. Доказательной базы хватало на три расстрела. Но мы простили товарища Кленце, выдали ему кредит доверия, учтя его заслуги перед Революцией... Доктор куда-то сгинул, дёргать из-за Кленце самого товарища Кейнса Николас не мог, а значит, решать нужно было самому. Что же, подумал он, кредит не выплачен. Товарищ Линн со мной согласится...

Фрайманн ждал.

Николас внутренне поморщился.

- Товарищ комбат, - с трудом выговорил он, - по поводу Кленце...

- Слушаю.

- Расстрелять.

- Так точно, товарищ начупр.

Николас опустил взгляд на бланк приказа.

Его всегда тошнило, когда приходилось подписывать смертные приговоры, физически тошнило, хорошо, что недолго. Николас закусил губу и подмахнул листок.

Фрайманн встал – стремительно, красиво, чётко как автомат, - и принял листок из его рук.

- По закону военного времени, - блёкло присовокупил Николас. – За контрреволюционную деятельность.

- Так точно.

Сейчас он уйдёт, обнадёжил себя Николас. Под ложечкой затомило от нетерпения. Сейчас грозный комбат отбудет, передаст приказ своим людям, завтра начупр соцобеспечения товарищ Реннард подпишет приказ о чьём-то назначении на освободившуюся должность... На часах было два ночи. Кленце устранят до рассвета. Домой не поеду, решил Николас. Дежурный водитель наверняка спит в подсобке, есть ли смысл тревожить его, если всё равно нужно будет вернуться к семи... Взгляд его упал на узкий чёрный диван напротив окна. Николас не впервые ночевал на работе.

За дверью кабинета послышалось шуршание.

Николас озадаченно нахмурился. Фрайманн напрягся, скосив глаза набок: кажется, стриженые его волосы стали дыбом, как шерсть. Профессионал, подумал Николас.

Рукоятка двери сдвинулась. Фрайманн резко развернулся – точь-в-точь орудие в турели.

В кабинет бочком протискивался мальчик лет двадцати, судя по одежде – подсобный рабочий. Он не сразу увидел присутствовавших, а увидев – пошатнулся, ударился о косяк и попытался слиться со стеной.

- В чём дело? – сухо потребовал Николас.

- П-простите... – выдавил мальчишка. – Я п-потом зайду... – и попытался ускользнуть.

- Стой, - велел Николас.

Мальчишка послушно застыл, задрав подбородок в попытке стать смирно. В глазах его метался ужас.

- Ты что тут делаешь?

Он заморгал.

- Окно... – он набрал в грудь воздуха и выговорил яснее: - Товарищ начупр, так ведь ночь. Можно ремонтировать. Каэла сказала, у вас окно не открывается, я чинить пришёл, - и он загородился от Николаса деревянным чемонданчиком, очевидно, с рабочим инструментом. Николас едва скрыл улыбку.

Рядом резко выдохнул Фрайманн.

- Имя, - вдруг прогремел он, - звание.

Мальчишку точно подбросило. Он с грохотом уронил чемодан и стал смирно по-настоящему.

- Кайл Джонс, товарищ комбат! – отрапортовал он. – Младший сержант!

- Почему в штатском?

Сержант Джонс побелел.

- Я... чинить... форму поберечь...

- Передай своему командиру, - сурово сказал Фрайманн, - что я велел наложить на тебя взыскание за нарушение формы одежды. Кто тебя рекомендовал в хозкоманду?

Николас покачал головой. Он-то видел, что Фрайманн шутит, но паренёк всё воспринимал всерьёз и был, кажется, близок к обмороку. Как-никак, сам Чёрный Кулак революции им недоволен...

- Моя секретарша, - ответил он за бедного Джонса, - Каэла. Его сестра. Семья проверенная, товарищ Фрайманн. Я отпустил Каэлу четыре часа назад. Сержант не знал,  что я ещё на работе.

Фрайманн кивнул.

- Всего хорошего, товарищ Фрайманн, - подчёркнуто штатским голосом сказал Николас. – Кайл, можешь приступать. Много это займёт времени?

Вид у сержанта был как у снятого с виселицы. Он сделал шаг вперёд, стараясь не встречаться глазами с Фрайманном, прерывисто втянул воздух в лёгкие и выговорил:

- Вроде нет, товарищ начупр... не должно.

Николас встал из-за стола, взял из ящика ключ от стенного шкафа. В шкафу была припрятана бутылка коньяку – лучшего, импортного, с Лайи. Теперь импорт – редкость... Тем временем сержант Джонс деловито осматривал задвижку окна. Подёргал её, постукал, затем поставил на подоконник свой чемоданчик. Николас решил, что Кайл с Каэлой близнецы. Они были чертовски похожи: одинаково тоненькие, аккуратные, похожие на зверьков. Младший сержант. Реннард был удивлён этим. Кто его в армию-то взял...

Младший сержант украдкой посмотрел через плечо на товарища начупра. Николас улыбнулся. Паренёк ему нравился. Напуган, но работает умело и споро; белокожий, с оленьими глазами и нежным девичьим ртом... Уши красивые. Даже армейская стрижка не уродует...

Николас отпёр шкаф – и вдруг осознал, что Фрайманн всё ещё здесь. Чёрный Кулак был совершенно неподвижен: кажется, даже не дышал. Он стоял посреди кабинета, но Николас, едва переключив внимание, сразу же перестал его видеть. Начупр мысленно выругался. С этими гвардейскими психотехниками не заметишь, как в расход пустят... Какого чёрта он ждёт? Шёл бы уже отсюда, железяка. Угощать Фрайманна лайским коньяком Николас совершенно не собирался, а кроме того, ему хотелось заговорить с Кайлом. Мальчик был забавный, славный мальчик... отдохновение души.

Младший сержант Джонс открыл чемоданчик.

Того, что случилось после, Николас в деталях не различил.

Он услышал грохот, настольная лампа мигнула и взорвалась, через кабинет метнулся чёрный призрак. Николаса продрала дрожь, он выронил ключ от шкафа. В полумраке брызнула тёмная тяжёлая кровь, залила чистые бланки на столе и планшетку. На пол упало мёртвое тело. С подоконника на мертвеца, рассыпая отвёртки и гвоздодёры, свалился ремонтный чемоданчик...

Фрайманн опустил руку с револьвером.

У Николаса закружилась голова. Он смотрел на планшетку – её голографический экран стал единственным в комнате источником света. Экран судорожно вздрагивал. Секунду спустя база планшетки заискрила, и он исчез.

- О Господи, - нелепо пробормотал Николас. – А я боялся её кофе залить... – и перевёл взгляд.

Он не увидел Джонса. Перед ним маячила, загораживая обзор, широкая спина Фрайманна, обтянутая чёрной кожей. Николас смотрел в эту спину и думал, что если бы сержант Джонс не промахнулся, пуля, несомненно, прошла бы сквозь тело Фрайманна... и Фрайманн не мог этого не понимать... более того, он вполне сознательно метнулся наперерез, заслонив собой товарища Реннарда, революционного начупра...

- Товарищ Фрайманн, - сказал Николас.

Тот обернулся.

Пол кабинета дрогнул и полетел Реннарду в лицо.

 

 

Николас пришёл в себя на том самом диванчике, где собирался скоротать ночь. Он лежал навзничь, касаясь макушкой твёрдого деревянного подлокотника. Верхний свет бил в глаза. Николас зажмурился, - и по векам скользнула тень.

Над ним стоял Эрвин Фрайманн.

У Реннарда всё ещё кружилась голова. Казалось, что Чёрный Кулак достаёт макушкой до люстры. Свет расплывался, Фрайманн казался бледным как мертвец, его окружали огни, вращавшиеся по строго сбалансированным орбитам...

- Что за чёрт, - выговорил Николас.

Фрайманн оставался спокойным как айсберг.

- Товарищ Реннард, вы переутомились. Не беспокойтесь, я уже принял меры.

Сражаясь с тошнотой, Реннард приподнялся и обвёл взглядом кабинет. Стол, обои и занавески – в крови... Бог мой, сколько крови... но труп уже унесли. Быстро же действует легендарный комбат; впрочем, ему положено.

- Спасибо, я о другом, - мрачно сказал Николас. Он попытался сесть, и у него получилось, хотя за подобающую позу пришлось расплатиться новым приступом тошноты.

Фрайманн склонил голову набок, словно удивлённая собака.

- Что вы имеете в виду?

Николас помолчал.

- Вы же в курсе, товарищ комбат, - сказал он, наконец.

Тот смотрел озадаченно и явно ждал разъяснений. Николас подавил вздох. Фрайманн был в курсе, но как истый солдат не терпел намёков, догадок и фигур умолчания. По крайней мере между теми, кому по должности полагалось знать военную тайну.

- Я начупр соцобеспечения, - негромко сказал Реннард. – Самый безобидный человек в правительстве. На меня не могли покушаться... в этом качестве.

Фрайманн помрачнел, хотя, казалось, более мрачным быть невозможно. Он сел рядом с Николасом и облокотился о собственные колени.

- Кто-то догадывается об истинном положении вещей, - продолжал тот. – И хочет меня устранить... Полагаю, это Стерлядь.

Фрайманн смотрел внимательно. Глаза у него были совершенно чёрные, без чёткой границы между радужкой и зрачком, и от неподвижного холодного взгляда становилось не по себе.

- Стерлядь, - повторил Фрайманн.

- Нужны доказательства.

- Я не сориентировался, - Чёрный Кулак досадливо покачал головой. – Надо было брать живым.

Николас вздохнул.

- Он не мог действовать в одиночку. Каэла. Её нужно арестовать и допросить. И немедленно.

Фрайманн молча кивнул и вытащил из нагрудного кармана гарнитуру. Он отдавал приказы, а Николас смотрел в окно на панораму ночного Плутоний-Сити, мало-помалу приходил в себя и думал, что импортная планшетка безнадёжно испорчена, а на Циа таких не делают и до конца изоляции придётся переходить на лэптоп. Если изоляция когда-нибудь закончится... Ещё он думал, что делу нельзя давать ход, а значит, от Каэлы придётся избавляться. С каждым днём на его совести всё больше и больше жизней, и это не прекратится. И ещё: он забыл поблагодарить товарища Фрайманна за спасение собственной.

- Я бы арестовал всех, кто сейчас на дежурстве, - сказал тот, сложив гарнитуру.

- Нет. Если мы будем слишком осторожны, Стерлядь тоже начнёт осторожничать. А нам это невыгодно.

Фрайманн неожиданно проявил эмоции: беззвучно сплюнул.

- Я не понимаю, чего мы ждём, - сказал он с искренней досадой. – Взять его да и к стенке.

- Нет. – Николас откинул голову на спинку дивана, уставился в потолок. Виски ныли. – Сейчас мы следим за каждым его движением. Практически всю его агентуру держим под колпаком. Мы можем взять их за пару часов. Но Манта не успокоится. Не будет этих, появятся другие, о которых мы ничего знать не будем. Придётся всё начинать сначала, а информация дорого нам стоила... Стерлядь должен чувствовать себя в безопасности.

Фрайманн опустил голову.

- Не понимаю я этого, - пробурчал он.

- Так решил товарищ Кейнс, – Николас применил абсолютный аргумент.

Фрайманн даже выпрямился при звуке этого имени.

- Ясно, товарищ Реннард.

Николас закрыл глаза. Спасибо тебе, железяка, но как же я не хочу тебя видеть...

- Я не стал бы доверять дежурному водителю, - сказал Чёрный Кулак. – Должен был быть запасной план покушения. Вы остались работать, но могли и поехать домой. Давайте я вас отвезу, товарищ начупр.

- Не стоит. Слишком поздно. Спасибо. Я посплю тут. – Николас потер лицо руками. – В шкафу подушка и одеяло...

Фрайманн встал и шагнул к шкафу.

- Погодите, - Николас потянулся за ним, но в глазах темнело, слишком трудно было встать. - Не надо, спасибо! Я сам...

- Меня не затруднит, - ответил Фрайманн, возвращаясь с мягкой охапкой. – Какие будут указания насчёт девушки?

- Сколько времени?

- Половина третьего.

- Нужно допросить её. Но нельзя, чтобы её успел допросить кто-то ещё. Она... не производила на меня впечатления железной женщины. Она может расколоться слишком быстро. А информация не должна уйти дальше нас с вами.

Фрайманн подумал.

- Я этим займусь. В Отдельном батальоне людей Стерляди нет. Разрешите заменить охрану в здании на моих, товарищ Реннард.

- Разрешаю, - у Николаса слипались глаза. – Через четыре часа я лично её допрошу. Сопровождайте меня, товарищ Фрайманн... если у вас нет срочных дел.

- Я вас разбужу, - ответил Чёрный Кулак.

 

 

Бедная Каэла, думал Николас, шагая по бетонным коридорам тюрьмы за Эрвином Фрайманном. Специзолятор наводил на него тоску. Зданию исполнилось уже лет сто. Стены его год за годом впитывали ненависть и злобу, боль и тоску, пока не переполнились ими и не начали излучать вовне, усиливать, как ретранслятор усиливает сигнал. Николас чувствовал себя подавленным. Вокруг лязгали решётки, с грохотом захлопывались железные двери. Тихо, тошнотно зудели дешёвые лампы. Охранники вытягивались по струнке при виде Фрайманна. В боковом коридоре мелькнули две надзирательницы – одутловатые, с лицами алкоголичек. Бедная Каэла...

Ему было искренне её жаль.

Доложили, что гражданка Джонс готова к допросу. В переводе на человеческий язык это значило, что она уже сломана. Ночной арест, солдаты Отдельного батальона, четыре часа в одиночной камере... ей хватило. Николас оказался прав, она не была настоящей заговорщицей. Просто дурочка, которую запугали или обманули. Он был бы бесконечно рад, если бы мог просто выслать её из столицы или хотя бы отправить на воспитательные работы – большего наказания она не заслуживала.

Но Стерлядь...

Если это действительно Стерлядь, только Кейнс может отдать приказ о его раскрытии. Он или Доктор.

Приказа не было.

Каэлу придётся убрать.

Нет другого выхода. Она не сумеет молчать. Она глупа и безвольна.

Николас подумал, что подписывает расстрельные приговоры главным образом для двух категорий граждан. И если враги безусловно заслуживают свинца, то дураков ему всегда отчаянно жаль. Они не виноваты в том, что родились дураками. Мрачная истина в том, что делу революции они зачастую способны нанести больше вреда, чем враги.

Ещё он подумал, что красавицу Каэлу Джонс устроили к нему на работу как статусную секретаршу. Члены Народного правительства много работают, им нужно расслабляться. Другой на его месте без стеснения использовал бы Каэлу для физического отдыха. В первые дни она откровенно ждала от Николаса домогательств и явно готова была откликнуться... возможно, тогда покушение произошло бы раньше и оказалось более успешным. Реннард скривил угол рта. Забавный мальчик Кайл, хороший мальчик... не окажись в кабинете Фрайманна – а кто ждал, что он явится с докладом среди ночи? – да, не будь там Чёрного Кулака, хоронили бы сейчас товарища Реннарда торжественно. Так сказать, под гром военных маршей.

Мрачный солдат в чёрной форме Отдельного батальона отпёр дверь камеры. Реннард шагнул внутрь.

Камера была чуть больше гроба – два на два метра, без окон. Было так холодно, что Николас мгновенно замёрз. На железной шконке сидела Каэла. Она едва повернула голову в сторону вошедших и не издала ни звука. Лицо её было всё в пунцовых и белых пятнах, веки распухли, из носа текло. Её трясло крупной дрожью – от страха и холода: она была совершенно обнажена. Николас вспомнил, что её, готовя к допросу, обыскали «с тщанием», то есть провели досмотр интимных мест.

Стерлядь, угрюмо подумал он, чувствуя острую жалость к девушке, это ты виноват, Стерлядь, ублюдок. Отравленную иглу Николас держал в правой руке, между безымянным и средним пальцем. По крайней мере, будет быстро и не больно, без страшных судов и расстрелов...

Фрайманн закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

Секретарша смотрела мимо Николаса. Нижняя челюсть у неё тряслась, как у старухи, глаза были неподвижны и совершенно безумны. Николас тяжело вздохнул и снял китель. Кто-то тут недавно перестарался, подумалось ему. Он сел рядом с Каэлой и накинул китель ей на плечи.

- Всё, - сказал он. – Всё уже кончилось, глупая. Я с тобой.

И тогда она завыла.

Мороз подирал по коже от этого воя. Несчастная выла тонко, как животное, мерно ударяясь затылком о бетонную стену; лицо её страшно исказилось, губы разошлись так, что открылись дёсны, крупные слёзы бежали по щекам как бусины.

- Тшш, - шептал Николас, обнимая её за плечи. – Ну успокойся. Тише, девочка. Давай ты мне сейчас всё расскажешь, и поедем домой.

С последним словом её сотрясла судорога. Каэла зарыдала в голос. Николас погладил её по голове.

- Чем скорее расскажешь, - сказал он ласково, - тем скорее поедем. Расскажи мне про брата.

- А где он? – выдохнула Каэла сквозь слёзы.

- У нас, где же ещё. Вы с ним здорово ошиблись, Кэ. И это очень плохо. Ну о чём вы думали, скажи на милость?

- Мы... мы...

- Кто вас курировал? Кто выходил с вами на контакт?

- Питер... а... товарищ Реннард, что теперь будет? я теперь... я не знала! – она вцепилась в его руки так, что на коже остались царапины; Николас осторожно отнял кисти. – Я не знала, что всё так!.. Я виновата, я всё расскажу... и Кайл... что теперь будет...

- Тшш. Я же сказал: ты всё расскажешь и поедем домой.

Фрайманн смотрел на них молча. Лицо его оставалось совершенно непроницаемым.

 

 

Признания не заняли много времени. К матери Каэлы, моложавой, в соку пятидесятилетней женщине, наведывался некий Питер Смит. Он открыто называл себя «сотрудником спецслужб», рассказывал пугающие истории о врагах революции и анархистах. Мать спала с ним и даже подумывала выйти замуж, потому что находила надёжным человеком. Похоже, он обладал неким особенным обаянием... или пользовался психотехниками того же рода, какими в совершенстве владел Фрайманн. Он получил полную власть над умами семейства, Джонсы верили каждому его слову. Однажды он предложил Кайлу стать сотрудником Управления внутренней безопасности. Кайл согласился, не размышляя. Он давно завидовал сестре, служившей на ответственной должности. Каэла радовалась за него. Семью не смутило, что из всего Управления на контакт с ними выходил один Питер, не смутило и отсутствие официального оформления – ведь всё было так секретно... Удостоверения Питера они тоже не видели.

Потом товарищ Смит решил, что Кайлу нужно прикрытие. Он должен поступить на работу в Управление соцобеспечения. Каэла очень хотела помочь брату сделать карьеру, она потянула за все свои ниточки и устроила его в хозкоманду. Вскоре товарищ Смит сказал Кайлу, что Николас Реннард изменник и шпион и готовит покушение на товарища Кейнса...

Договорив, Каэла разрыдалась. Николас долго молчал, обнимая её за плечи. Потом сказал:

- Ясно. Ты умница, что всё рассказала, - и потрепал Каэлу по волосам.

Она всхлипнула и потянулась к нему, как ребёнок.

- Товарищ Реннард, я... я так виновата... простите...

- Виновата, - согласился Николас. – Прощаю.

Фрайманн шагнул вперёд.

Каэла вздрогнула и прижалась к Николасу.

- Боишься товарища Фрайманна? – спросил тот со вздохом. – Не надо. Он тебе ничего плохого не сделает... – и вонзил ей в плечо иглу с ядом.

Смерть наступила мгновенно.

- Всё, - сказал Николас, снимая с плеч мёртвой свой китель. – Ясно.

- Она покончила с собой до того, как её успели допросить, - сказал Фрайманн.

- Да. Капсулу с ядом прятала в ноздре, поэтому её не нашли даже при тщательном досмотре. Зацепок нет, дело повисло и будет спущено на тормозах... С-стерлядь, - Николас застегнул последнюю пуговицу и сплюнул. – Выродок.

Обратно шли в молчании. Я опять убил человека, думал Николас, и я ничего не чувствую. Я сошёл с ума? Или наоборот? А почему я должен чувствовать, если я собираюсь действовать? Я найду Питера Смита. Это не его настоящее имя, но я всё равно его найду, это не так сложно... А ведь кое в чём он не врал: он на самом деле сотрудник спецслужб. Я не могу провалить Стерлядь, но я могу устранить одного из его людей – аккуратно и тихо, как будто случайно. Любой может допустить оплошность, и первая же оплошность «Питера» станет для него последней. Я нахожу, что он опасен. Слишком хорошо умеет втираться в доверие. Он сказал, что я готовлю покушение на товарища Кейнса?.. Чёрт их знает, может, именно этим Стерлядь и занимается. А начал с меня.

Выйдя за ворота тюрьмы, Николас остановился и запрокинул голову.

В белом небе кружили птицы. Цвет облаков над морем становился темнее, и Николас подумал, что днём будет шторм.

Его водитель торопливо докурил и бросил бычок в урну. Николас почувствовал на себе тёмный, давящий взгляд Фрайманна и заставил себя встретить его прямо.

- Джонс, - сказал он Чёрному Кулаку, - старшая. Она, должно быть, в ужасном состоянии. Её нужно отправить в госпиталь... закрытый госпиталь.

- Грей-Рок, - ответил Фрайманн. – Сегодня же вечером.

Вот и всё, подумал Николас. Жили в Плутоний-Сити добропорядочные граждане Джонсы, работали на почётной и ответственной работе, наверняка пользовались уважением соседей. Теперь дети мертвы, обезумевшая мать заперта в госпитале Грей-Рок – и нет больше Джонсов. А кто виноват? Стерлядь. И этого-то выродка мы бережём как зеницу ока, именно потому, что видим его насквозь. Как сказал товарищ Кейнс? «Раскрытый шпион – это подарок, а раскрытый руководитель сети – просто сокровище».

Чёрный Кулак шёл к машине. Глядя в его спину, широкую, обтянутую тусклой кожей плаща, Николас вспомнил, что так и не поблагодарил его.

- Товарищ Фрайманн, - окликнул он тихо.

Тот обернулся.

- Вчера вы спасли мне жизнь. Спасибо.

Фрайманн поднял подбородок.

- Охрана членов Народного правительства – первоочередная задача бойцов Отдельного батальона, - отчеканил он.

Николас позволил себе усмехнуться.

- Вы всегда отвечаете по уставу?

- Если нет других указаний.

- А если есть?

Фрайманн подумал. Николас поймал себя на том, что ему нравится видеть комбата озадаченным.

- Хорошо, что я был рядом, товарищ начупр, - сказал, наконец, тот. – Могло выйти хуже. И ещё одно. Джонсы должны были регулярно проходить медкомиссию. Куда смотрел психолог? Это по меньшей мере преступная халатность. Считаю, его нужно отстранить от должности и проверить.

Не такая уж ты железяка, каким прикидываешься, подумал Николас и ответил:

- Вы правы.

Машина поднялась над тюремной оградой, над чахлыми рощицами, которые отгораживали специзолятор от жилых кварталов, над выгнутым, как кошачья спина, мостом монорельса, и вдалеке, в просветах между небоскрёбами финансового центра Плутоний-Сити Николас увидел море.

Начинался шторм.

 

 

В месяц между августом и сентябрём...

В нашем году четыреста суток, поэтому в календарь добавлен тринадцатый месяц. Он так и называется – циа. Циа – месяц штормов. Океаны охватывает безумие. Они вздымаются клокочущими горами, пенными гривами, поднимают со дна концентрированную ядовитую соль и пытаются разъесть, поглотить сушу. То там, то здесь водная гладь проваливается водоворотами. Рыбаки сидят дома, чинят снасть и смотрят сериалы. День-деньской льёт дождь, порывы ветра выворачивают деревья с корнями, из-за постоянного грома на улице невозможно разговаривать, а молнии так часты, что бьют, не выбирая места.

Из Красных Песков в Лорану над заливом идёт монорельс. Ездить в нём в бурю – то ещё приключение. Это вопрос веры: либо ты веришь в надёжность вагона и путей и тогда едешь, либо не веришь – и тогда лучше выбрать другой путь, долгий и неудобный, потому что иначе тебе придётся пережить самые страшные часы в своей жизни. Внизу неистовствуют морские валы, вверху бесится и ярится небо, пронзённое смертоносным светом, ты чувствуешь, как вагон качается от ветра и видишь, как отклоняется в сторону сам монорельс. Всё это совершенно безопасно, дорогу окружает силовое поле, монорельс ходит так уже много лет, но глубинные человеческие инстинкты оказываются сильнее разума. Многих в пути начинает душить ужас. Компания-собственник не оплачивает страховку тем, кто получил психическую травму от такого путешествия. Есть другой, тихий путь по берегу. Все пассажиры предупреждены. Они сами решили отправиться в сердце бури.

Путь, на который мы ступили, очень похож на этот. Либо ты безусловно веришь в себя и тогда делаешь революцию, либо не веришь – и тогда тебе лучше быть где-нибудь в другом месте.

В месяц между августом и сентябрём я вновь встретил Джелли...

Хотя начать следовало бы не с него.

После смерти императора Двенадцать Тысяч перестали праздновать День Победы. Его заменили каким-то мутным "днём согласия", дату которого так никто и не запомнил и который никто, кроме либеральных журналистов, не праздновал. Но ещё несколько лет в школьных учебниках оставалась фотография, а на уроках показывали кинохронику: Роэн Тикуан принимает капитуляцию Манты. Я был слишком мал, что помнить Империю, но пока я рос и взрослел, всё вокруг дышало живой памятью о ней – медленно, медленно угасавшей... Для человечества память об эпохе Тикуана стала чем-то подобным фантомной боли: из сознания уже стёрлось, но тело всё ещё помнит, что это такое – быть единым целым.

А фотография, кажется, стала самым сильным художественным впечатлением в моей жизни.

Позже я узнал, что она несколько лет входила в сотню лучших фотографий в истории человечества. Так что дело не в моём дурном вкусе. Первое место принадлежало фотографии Земли из космоса: колыбель человечества, навеки потерянная нами, она возглавляла этот список, - бело-голубая планета в пелерине облаков, полуосвещённая тем первым, древним, нашим родным Солнцем.

На второй фотографии Роэн Тикуан принимал капитуляцию Манты.

Доктор как-то рассказывал, что все психи с бредом величия тогда называли себя Тикуанами. Роэн узурпировал власть, наголову разбил Манту и стал Императором Человечества, первым и единственным. Во всей истории не было ему равных.

Кажется, я разглядывал фотографию часами.

Мне не исполнилось ещё и десяти. У меня подводило живот, когда я заставлял себя смотреть на «этих», на врагов. Я испытывал свою храбрость, переводя взгляд с левой стороны фотографии на правую. Они были страшны и опасны даже двухмерными, даже отделённые от меня десятилетиями времени и миллиардами километров пространства, даже раздавленные кованым каблуком Тикуана.

А ещё они были уродливы. Старые, лысые, они стояли сгорбившись, а один наклонялся к самому столу, чтобы поставить подпись. Они все были почему-то в светлой одежде – белых рубашках, светлых штатских брюках. Мне-ребёнку это казалось странным. Враг должен был выглядеть страшнее. Свирепее. Но именно в мирном и безобидном виде этих людей крылся истинный, запредельный ужас.

Потому что людьми они не были.

Председатель Верховного Совета Манты, председатель Комитета коррекции, председатель ещё чего-то... стодвадцатилетние мантийские геронтократы. Я знал, что мантийцы отличаются от людей, ещё не знал, чем именно, но это различие вместе отталкивало и завораживало, как вид гигантского насекомого или кишечнополостного, - нечто омерзительное, но вызывающее жгучее любопытство.

А напротив стояли «наши» - молодые, красивые, подтянутые, с горделивой осанкой, император в чёрном мундире, адмирал космофлота Александр Гривко в тёмно-синем, генерал-лейтенант Стэнли Левин в тёмно-зелёном, и горели на тёмной ткани парадной формы золотые канты, золотые пуговицы, золотые погоны. Эти герои победили в тяжкой, кровопролитной войне. Они стояли перед побеждённым врагом и ожидали, когда враг подтвердит своё поражение. Они смотрели на врага с презрением, вздёрнув головы, из-под полуопущенных век. Сердце моё замирало и сладко ныло... и уже хотелось стоять в железном строю, вот так же гордо подняв подбородок, застыв по стойке «смирно». И чтобы вдоль строя шагал император, молодой и красивый.

Только в старших классах я понял, что означала, что символизировала эта фотография. Армия старого образца, армия дисциплины и приказа остановила победную поступь мантийских сверхчеловеков и сохранила наш мир таким, какой он был и есть. По идеологии Манты был нанесён страшный удар. Устаревшая общественная формация оказалась сильнее прогрессивной, а значит, в прогрессивной что-то было не так.

Но они не сдались. Они подписали капитуляцию и признали себя подданными императора – но не сдались.

В мире мантийца нет такого понятия – «сдаться».

Впрочем, я отвлёкся...

В месяц циа к нам в гости приехал Джелли Горан. Мне исполнилось четырнадцать, он был старше и год назад поступил в военное училище в Лоране. Его здорово подтянули там за этот год. Плечи Джелли уже развернулись так, как никогда не разворачиваются у штатского, скулы его стали резче, глаза – холоднее... Джелли был из семьи рыбаков, но терпеть не мог семейное дело. Как и мой отец, он ненавидел море и мечтал улететь с Циалеша. Мы вместе ездили в школу в Красных Песках. Мы не дружили, просто знали друг друга, как знаются все в наших краях.

Я увидел его в мундире. Это был первый человек в мундире, которого я увидел вблизи. Как гром среди ясного неба.

В тот день, как и весь напролёт месяц, небосвод затягивали тучи... Под утренним редким дождём от станции рейсовика чеканил шаг Джелли Горан, человек в погонах. Промокшая фуражка сидела на его стриженой голове как влитая, а по щекам стекали капли дождя. Я открыл ему стеклянную дверь веранды. Он бросил на пол сумку, глянул на меня немного заносчиво, но в целом доброжелательно и спросил: «Взрослые дома?» Ему было шестнадцать лет.

Он был моей первой любовью.

Первой, если не считать Роэна Тикуана.

 

 

Легерт опускал шторы на окнах – солнце било в глаза. Зелёные полотнища падали с лёгким «шшурх!» и в конференц-зале становилось всё темнее. Вид у начупра внешней безопасности был донельзя мирный, почти домашний. Симкин что-то рассказывал Морелли, наклонившись к самому его уху. Кейнс сидел, как всегда, унылый и сонный, и перекладывал по столу маркеры. Николас разглядывал голографический Циалеш, вращавшийся в дальнем углу зала, и думал, что было бы неплохо, если бы пришёл Доктор. Доктор положит ноги на стол и внесёт оживление в это сонное болото. Опять-таки скажет что-нибудь, успокоит всеобщую паранойю... Легерт слишком смирный сегодня, и руки у него дрожат... Николас уже знал, о чём пойдёт речь.

А по коридору за распахнутыми дверьми метался Улли Лауфер, Улли-Красавчик, самый молодой из революционных начупров – ему было двадцать восемь – мечта всех женщин столицы, а то и всего Циа. Николас ничего не мог с собой поделать: при виде Улли он всякий раз хоть на долю секунды, но впадал в тоскливое состояние «видит око, да зуб неймёт». Сладкий мальчик Улли на самом деле был мечтой женщин, потому что любил их искренне и горячо, причём исключительно их.

Улли был зол. Николас улыбнулся, расслышав, как он где-то в стороне отчитывает ведущего инженера. По закону подлости именно сейчас, перед правительственным совещанием, в ближнем космосе пошли какие-то помехи, станцию на орбите Тройки отрезало от Циалеша, Циалеш – от станции, а с нею от внешней сети. Собственно, потому Улли и бегал по коридору, ругаясь сквозь зубы. Инженер никак не мог отвечать за флуктуации плюс-поля, но уже видел себя в тюремной робе осуждённым за саботаж. Суров товарищ Лауфер, прекрасен и беспощаден как истый революционер...

Николасу вспомнилось, как в этом же зале настраивали голоконференцию для межпланетной связи, на двадцать точек, тяжеленную железную дуру, по стоимости сравнимую с годовым бюджетом Плутоний-Сити. Главный сисадмин Дома Правительства в ней запутался. Время текло, товарищ Кейнс смотрел всё мрачнее, сисадмин краснел, бледнел и дрожал как овечий хвост. В конце концов Лауфер выругался и, отпихнув его, сам прилип к аппарату. Зрелища более чувственного и возбуждающего, чем белокурый Улли, ползающий по ковру на четвереньках, Николас не видел ни в жизни, ни в порно. Голоконференция, видимо, тоже так считала, потому что уступила ровно через минуту... Сейчас и плюс-поле уступит. Техника любит товарища Лауфера, у техники хороший вкус.

На самом деле он добрый, думал Николас. Он следил за Улли немного пристальней, чем за остальными, потому что ему просто нравилось за ним следить. Припорхнут к нему стайкой референтки, - мур-мур-мур, фр-фр-фр, сладкий Улли, - и товарищ начупр подключает личный канал, тратит драгоценный мерцательный трафик на то, чтобы скачать им из внешней сети какое-нибудь модное шоу. Кажется, что ему делать здесь, синеглазому ангелочку, среди угрюмых вояк вроде Фрайманна, да ещё на такой должности?

А в том штука, что товарищ Лауфер гений и второго такого нет на планете.

Гений, думал Николас, и не так прост, как кажется, хотя он и с виду-то непрост. Как-то к Лауферу пришёл Шукалевич и стал ненавязчиво интересоваться состоянием умов во внутренней сети. Разговор был приватный, Николас заполучил эхограммы локального плюс-поля. На имеющихся мощностях расшифровка эхограмм шла неделю. Забавно, но чтобы получить дополнительные мощности, Николас должен был пойти на поклон к Лауферу же... кстати, тот бы отказал. Плюс-сервера на Циа не производили, а теперь их Циа и не продавали; оборудование изнашивалось, и на резерве Улли сидел как курица на яйцах.

Шукалевич тоже начал с того, что посягнул на резервные мощности. Выслушав отказ, начал втираться глубже. Я, - сказал, - как начупр внутренней безопасности интересуюсь, что вы думаете о происходящем. Возможно, товарища Лауфера что-нибудь беспокоит?

Улли посмотрел на него ясными глазами и ответил, что его, товарища Лауфера, беспокоит то, что население со страшной силой жрёт мерцательный трафик, подрубаясь в обход всех законов к университетским точкам доступа. И ещё его беспокоит новый билд Эмералда, потому что товарищ Лауфер нашёл в нём странные уязвимости, а поскольку Артифишл Интеллидженс Эмералд Софт является подразделением Неккена, то он, товарищ Лауфер, подозревает, что уязвимости заложены нарочно, чтобы держать под контролем всех клиентов монополиста. И что если Управлению внутренних контактов дадут денег, он, товарищ Лауфер, потратит их на разработку собственной операционной системы, решив попутно проблему несанкционированных подключений.

Шукалевич ушёл от него почти в ужасе, потому что не мог понять – то ли Улли гик, который ничего за пределами монитора не видит, то ли наоборот, гик, который всех видит насквозь. Это было исключительно забавно: некто явился прощупать почву и осознал, что с той стороны почву не только уже прощупали, но даже успели окопаться и протянуть колючую проволоку. Николас только что не рыдал от смеха и умиления. Он тоже не знал ответа, но его это не волновало. Достаточно было уверенности в том, что Улли на их стороне.

 

 

И тут плюс-поле уступило обаянию товарища Лауфера: связь восстановилась. Голограмма-заставка в углу исчезла, воздух в зале вспыхнул, плотное свечение собралось в бешеный пламень звезды, растеклось по орбитам, спаялось в планеты... Теперь по залу плыла, мягко просачиваясь сквозь головы Народного правительства, голографическая модель системы. Условная, конечно, модель; реальное расстояние между небесными телами было куда больше, а корабли – куда меньше... На миг Николас почувствовал себя на уроке в школе. Вот они, три планеты, Циалеш – внутренняя, защищённая от метеоритов двумя лунами, следующие незамысловато называются Двойка и Тройка. Двойка – голый камень, на котором копают гелий-3, последнее время его копают почти исключительно осуждённые... Тройка – газовый гигант, вокруг которого крутятся десять ледышек-спутников и станция внешней связи, с начала изоляции – единственное их окно в мир... в Двенадцать Тысяч миров.

А за Тройкой, медленно приближаясь к лысине товарища Кейнса, плыло нечто ещё.

Этцингер потрясённо выругался.

Остальные молчали.

Улли закрыл дверь зала и понуро прошагал к своему месту. А Шукалевича нет, отметил Николас, начупра внутренней безопасности не пригласили. Сейчас Легерт доложит об инциденте, и мы будем разговаривать серьёзно... Спектакли, которые им порой приходилось разыгрывать перед Стерлядью, доводили Реннарда до исступления.

Кейнс откинулся на спинку кресла. У него так болела голова, что это было видно.

- Арни, - велел он, - рассказывай.

Легерт выпрямился.

- Двадцать пятого циа в ноль часов тринадцать минут по местному времени станция при сканировании обнаружила неизвестный движущийся объект. Объект был распознан как корабль био-типа вида «скат» подвида «бабочка». На стандартные позывные корабль не отвечал, требование сменить курс не выполнил, продолжал продвигаться к Циалешу. Когда он приблизился к орбите Двойки, дежурный командир согласно уставу приступил к выполнению плана «Коса». На перехват вышло звено...

- И что? – полушёпотом спросил Морелли.

- Поскольку «бабочка» не выходила на связь, командир звена дал упреждающий залп. Согласно уставу, - повторил Легерт. – В ответ мантиец атаковал. Но ввиду наших превосходящих сил был вынужден сменить курс и отступить. – Арни замолчал и нервно облизнул губы.

- Ты скажи, что потом было, - хрипло велел Кейнс.

- Командир звена принял решение преследовать противника. Выйдя из оортова облака, мантиец прыгнул в плюс-пространство, что сделало дальнейшее преследование невозможным.

Повисло молчание.

Вот те раз, думал Николас. Про погоню он не знал, только про бой.

- На списанных истребителях ещё того Союза в оортовом облаке за «бабочками» гоняться, - озвучил его мысли Морелли. – Арни, твоим парням жить не нравится?

Легерт передёрнул плечами.

- Они летают на списанных машинах, Джанкин. Они все безумны.

Не в этом дело, думал Николас. Военные пилоты вообще безумны, нормальные люди не бывают настолько храбрыми, даже Фрайманн не любит космос. Не в этом дело.

- Что-то «бабочки» разлетались, - сказал Кейнс. – К дождю...

- Вторая за год, - откликнулся Симкин. – Что они здесь делают?

Это был вопрос Николасу. Николас беззвучно вздохнул: он не любил говорить в собрании, тем более когда не было Доктора. Зачем Доктор только ввязался в эти игры с подпольем, ему здесь место, он тут в тысячу раз нужней, хотя бы потому, что ни одного другого психиатра товарищ Кейнс не подпустит к своей лысой башке...

- Выходят на связь с резидентами, - ответил Николас ровно. – Либо у них какие-то проблемы, либо они собираются форсировать инфильтрацию. Я склоняюсь к первому варианту.

- Это почему? – Кейнс открыл глаза, и Реннард снова остро пожалел, что здесь нет Доктора.

- Схемы инфильтрации известны. Мантийцы внедряются в образование, промышленность и контрразведку. Наши научные круги чисты, рабочее движение всецело на стороне революции, а контрразведкой руководит Стерлядь.

- И что?

- Мантийцы – не идиоты. Рано или поздно они должны были заподозрить, что мы их... водим за нос. Последнее время Стерлядь преследуют неудачи.

- Говорят, на тебя покушались, - Кейнс опустил веки.

- Да. Люди Стерляди. По счастью, товарищ Фрайманн был рядом.

- Очередная неудача...

Николас промолчал.

- Товарищи, нас припёрли к стенке, - сообщил Кейнс, озирая их красными от недосыпа глазами. – Либо мы берём Стерлядь, либо сдаём ему что-то очень важное. И оба хуже.

Нужно посоветоваться с Доктором, чуть не сказал Николас; говорить этого было ни в коем случае нельзя, этим он расписался бы в профнепригодности. И он сказал:

- Стерлядь должен отчитаться хозяевам об успехах. Успехи могут быть разные. Не только взять под контроль стратегически важную сферу, но и завербовать нужного человека. Я готов.

- Рискуешь.

- Рискую, товарищ Кейнс.

- Вот так и должен поступать настоящий слуга народа, - философски сказал тот, не открывая глаз, - в опасный час вызывать огонь на себя... Одобряю.

 

 

По улице, чеканя шаг, маршировали части Народной Армии. Шли красиво, горланили песню – что-то про тяжёлые ботинки и не жди, девчонка... Господи, на что я подписался, думал Николас, я свихнусь. Мало мне того, что уже есть. Всё слишком запутано. Начальник Управления внутренней безопасности Лев Шукалевич – шпион. Один из лидеров подполья, либеральный демократ Макс Зондер – Доктор, первый заместитель товарища Кейнса и его лучший друг. Начальник Управления соцобеспечения Николас Реннард – настоящий руководитель контрразведки. Эрвин Фрайманн, Чёрный Кулак революции...

Фрайманн окинул народоармейцев критическим взглядом и явно остался доволен: не Отдельный батальон, конечно, но тоже неплохо.

Пять лет прошло, подумал Николас, солдаты, настоящие солдаты, а пять лет назад были работяги и фермеры, дикая отчаявшаяся толпа, орда орущих, пьяных от агрессии, потерявших человеческий облик... В древности, на Земле, бунтовали из-за голода. Это давно забыто. Те, кто пять лет назад вышел на улицы Плутоний-Сити, знали, что на их век хватит и хлеба, и электричества. Хватит ровно настолько, чтобы весь век проработать, не поднимая глаз, выплачивать и выплачивать неподъёмный долг, а ложась в могилу, передать его по наследству детям и внукам. Морелли сказал, ни у одного мира, угодившего к Неккену в долговую кабалу, нет ни малейшей надежды расплатиться. Приходят улыбчивые, ласковые люди в дорогих костюмах, манят хорошей жизнью и аккуратно, в полном соответствии с законом превращают свободных в рабов.

Но те, кто были по-настоящему свободны – не стерпели.

Николас прикрыл глаза. Под веками, во тьме, мелькнуло: высокое крыльцо заводоуправления, толпа на площади перед ним – дикие, выкаченные глаза людей – и директор завода, Эшли Кейнс, говорит негромко и внятно, так, что его слышат даже дальние ряды: товарищи, нас продали. Товарищи, отстоим свободу.

И ещё голоконференция в Доме Правительства: зал совещаний становится вдесятеро больше, чем есть, и в окно отбойным молотком лупит чужой свет, и само это окно – не привычное в пластиковой раме с зелёными шторами окно на площадь, а сплошное броневое стекло. А за стеклом – непомерно яркая звезда Сердца Тысяч. А перед стеклом – три человека, три директора Трансгалактической Корпорации «Неккен» («Неккен: космос доступен!»), и на товарища Кейнса в упор смотрит Акена Тикуан, гендиректор, самый могущественный человек в Сверхскоплении.

У Неккена – директора, подумал Николас, у Манты – председатели, а у нас, стало быть – начальники управлений... Неккен воюет с Мантой, много десятилетий воюет, это Великая Холодная война. Мы как мыши-полёвки, попавшие под орбитальный обстрел. Куда ж нам податься между молотом и наковальней... Нельзя было так думать, тем более ему, революционному начупру; это были вредные мысли, пораженческие мысли, вызванные застарелой усталостью, и Николас их прогнал.

Но теперь Циалеш в изоляции. Импортная техника изнашивается, импортные лекарства заканчиваются, и хотя всем хватит хлеба и электричества, хорошей жизни не хватит никому.

- Товарищ Реннард, - сказал Фрайманн.

- Слушаю.

- Значит, отрабатываем вариант инсценировки?

- Да. Я прошу Стерлядь расследовать покушение и найти заговорщиков. Вы в обстановке большой секретности докладываете ему, что подозреваете инсценировку покушения с моей стороны. Все подозревают всех, революционные силы раздроблены, Стерлядь отчитывается об успехах.

Взгляд Фрайманна то и дело устремлялся на стол Николаса; проследив за ним, тот определил, что смотрит Чёрный Кулак на пустую пепельницу, и сказал:

- Можете закурить.

На лице Фрайманна выразилось облегчение, он полез за сигаретами.

- Разрешите вопрос, - сказал он, сделав первую жадную затяжку.

- Послушайте... – Николас опустил глаза и усмехнулся, - считайте, что у вас есть особые указания. Не надо обращаться по уставу, мы только время теряем так. И... – добавил он неожиданно для самого себя, - называйте меня Николас.

Фрайманн недоумённо склонил голову к плечу. Он ответил не сразу, и вид у него был почти забавный, - если вообще может выглядеть забавно легендарный комбат, – почти смущённый вид, когда он сказал:

- Эрвин. А что потом, това... Николас?

- Мы выигрываем немного времени... Мы будем тянуть время до тех пор, пока это возможно. Потом возьмём Стерлядь и поставим его к стенке. После этого мантийцы форсируют инфильтрацию, и нам придётся бороться с ней всерьёз.

- Значит, конца не будет?

Николас тяжело вздохнул. Даже ты, железяка, задаёшься этим вопросом... Но тебе хотя бы можно надеяться, ты не начупр, ты солдат. Нет, я опять думаю неправильно. Ты должен верить, железяка. Солдат должен верить в победу.

- Конец будет, если мы сдадимся, Эрвин, - сказал он. – Полагаю, вы хотели спросить, когда мы отпразднуем победу.

- Так точно, - вид у Фрайманна был виноватый.

- Мы думаем... - Николас помедлил, вспоминая выкладки Доктора, - о создании Союза независимых миров внешних сфер. Как альтернативы Союзу Двенадцати Тысяч. Двенадцать Тысяч насквозь прогнили, всё принадлежит Неккену, а всё остальное – Манте. У людей нет выбора. Мы сражаемся за то, чтобы он был. Союз независимых миров сможет укротить аппетиты корпорации и одновременно противостоять Манте. Но пока Циа держится в одиночестве. Это не может быть легко.

- Я понял, - ответил Фрайманн.

- На вас лежит ответственная задача... – начал Николас и оборвал себя: он уже достаточно ретранслировал пропаганды. На Фрайманне действительно лежит ответственная задача, Николас должен доверять ему как самому себе и даже больше. Стоило бы получше узнать, что он за человек и на чём зиждется его безусловная преданность... так ли уж она безусловна. Нам предстоит вместе водить за нос Стерлядь, подумал Николас, если я всерьёз начну подозревать ещё и Эрвина, я точно свихнусь. Товарищ Кейнс вон уже свихнулся... хотя Доктор говорит, что он нормальный параноик, то есть в медицинском смысле параноик... нечего, нечего об этом думать. Нужно подумать о Фрайманне. Я слежу за всеми в правительстве, даже за Доктором, а о командире Отдельного батальона знаю слишком мало. Есть ли у него уязвимые места? Нужно узнать и прикрыть. В конце концов, подумал Николас, я был кадровым менеджером, в этом есть свои плюсы. Я умею подбирать кадры. Хотя и ошибки допускаю... как допустил с Каэлой. Человеку свойственно ошибаться...

Фрайманн смотрел молча. Железяка железякой: у таких-то и бывают где-нибудь в глубине сердца особенно больные места. Наверняка невротик, хотя не заметно.

Николас улыбнулся.

- Через неделю праздник, - сказал он, - пятилетняя годовщина Революции... Вы будете со своим батальоном?

- Нет. Я выдал им увольнения, всем, кроме тех, кто на боевом дежурстве. Я думаю, это лучший подарок к празднику.

Вот те раз, подумал Николас. В принципе, чего-то подобного стоило ожидать от человека вроде Чёрного Кулака. Чего-то вроде проявления человечности – доброй, лучшей природы.

- А вы? – спросил он.

- Я останусь с дежурными.

- Знаете что? – Николаса вдруг осенило, - приходите к нам. В Управление соцобеспечения. У нас весело. Девушек много, будут танцы.

При этих словах Фрайманн как-то странно и чрезмерно смутился, и Николас мысленно поставил галочку: разузнать о личной жизни товарища Чёрного Кулака. Тот её, мягко говоря, не афишировал. Может, здесь и укоренилась колючка невроза, ахиллесова пята железного великана... Фрайманн был одного роста с Николасом, но тому всегда казалось, что он выше.

- Хорошо, - ответил Эрвин вполголоса. Глядел он куда-то в сторону. – Спасибо... Николас.

 

 

Планета Циалеш. «Земного» типа, не терраформировалась, открыта четыреста лет назад.

Мы живём в семнадцатой сфере обитаемого мира. На границе цивилизации. Дальше – внешние пространства, редкие колонии с населением в пару тысяч человек. Кое-где изношенная техника отказала лет сто назад, связь утрачена, население одичало и вымирает либо вымерло совсем; вольный разведчик в поисках миров, пригодных для жизни, всегда может наткнуться на такой могильник. Сувениры с мёртвых колоний хорошо берут антиквары.

Что значит, собственно, «циалеш», никто не знает. Выдвигаются предположения, что первооткрыватель был какой-то редкой национальности и слово принадлежит забытому балканскому диалекту, от которого не осталось даже словарей. Но это маловероятно. Ещё допускают, что это анаграмма или аббревиатура (расшифровки есть самые разные, в том числе неприличные). В народе думают, что первооткрыватель был на радостях пьян в сосиску и, занося планету в реестр, то ли опечатался, то ли вбил первую попавшуюся комбинацию клавиш и хорошо ещё, что не вбил чего похуже.

Там, где вероятность найти старую колонию становится нулевой, начинается Белая Вселенная.

Поговаривают, что туда систематически летают мантийцы, зачем – неизвестно. Мантийцев не интересуют необитаемые планеты, даже пригодные для жизни. Им нужно человечество, а не пространство для расселения. Точно дьяволу, им нужны наши души...

Мантийцы пришли на Циа одновременно с Неккеном. Сначала их никто не замечал. Их никто никогда не замечает. Заметил их Доктор. Я помню, как он злился. Это было ещё до того, как прежнее правительство влезло в долги к Неккену. До революции оставался год.

Тогда-то я с ним и познакомился. Вернее, тогда он меня заметил.

В заводоуправлении устроили маленький фуршет по случаю дня рождения директора. Директором был товарищ Кейнс, а я работал в отделе кадров. Все наклюкались и говорили о политике. Доктора я сначала принял за какого-то вояку не в чинах: он явился в солдатской полевой форме, стриженый под ноль. Директор был страшно рад его видеть. Обычно невозмутимо-унылый и какой-то тяжёлый, будто отлитый из свинца, при виде Зондера он начинал суетиться, улыбаться и задирать брови так, что вся лысина шла складками.

Я сидел в дальнем конце стола и улавливал отдельные реплики. Шум стоял знатный, но это было несложно, потому что Зондер периодически начинал орать.

Я не буду пить таблетки, говорил директор.

Ты не будешь пить таблетки, соглашался Зондер.

И никакого гипноза.

Я этой дрянью вообще не занимаюсь. Эш, не дури, хуже будет. Знаю я, что ты боишься таблеток, я тебе достану таблетки с Сердца Тысяч, безо всяких побочных эффектов, их топ-менеджеры Неккена пьют...

Иди к чертям, я не буду пить таблетки.

Ну хорошо. Тогда я с тобой поговорю.

Сразу бы так.

Не сейчас, потом.

Потом.

А Морелли в это время рассказывал, как он летал на Лайю. Его слушали.

Вот ещё про Морелли... До революции начупр финансов, пожалуй, был успешней нас всех. У него был собственный космический флот. Три грузовика и маленький круизный лайнер. Картина останется неполной, если умолчать о том, что все эти корабли лет десять назад списали в утиль где-то во внутренних сферах и летали они на честном слове... Морелли возил с Лайи на Циа коньяк и сигары, возил с Циа на Сердце Тысяч сельхозпродукцию и был в курсе того, что творится в большом мире.

- Лайя в полном дерьме, - говорил он. - Каждый лайец, от новорожденного до свежего покойника, должен Неккену двести двадцать тысяч единиц. Одно неверное движение, и экономика Лайи в прахе. А схема одна: Неккен приходит на планету и строит плюсзаводы. Поначалу все прекрасно, производство расширяется, штат растет. Потом внешнее правление начинает закручивать гайки: снижать зарплаты, штрафовать за брак, отменять соцпакеты. Люди возмущаются, начинаются забастовки. В определенный момент Неккен предлагает выкупить заводы, заявляя, что им нужна только продукция, а дела пусть улаживает кто-то другой. Но у планеты нет нужной суммы, правительство берет кредит. А штука в том, что абсолютно все транспланетные банки принадлежат Неккену. И заводов у Неккена много. И выдав кредит, Неккен прекращает закупки под предлогом низкого качества. Валюты нет, экспорта нет, долг возвращать нечем, сумма растет и в определенный момент все, что есть на планете, включая пломбы в зубах народонаселения, принадлежит Неккену... Они делают это уже в двадцать третий раз. Связи между мирами внешних сфер настолько слабые, что одна и та же схема прокатывала двадцать два раза.

- Слава тому, кто придумал возить бухло звездолётами, - пробурчал Зондер. - Бухло объединяет. А что думает по этому поводу население?

- Неккен платит правительствам и содержит армии, - сказал Морелли. – Это очень небольшие расходы по сравнению с прибылями корпорации. Население тянет лямку.

- У меня плохая новость, - вдруг сказал молчавший до сих пор Кейнс. – Наши идиоты уже берут этот кредит.

- Что? – Морелли заморгал.

- Неккен уже предложил выкупить заводы, - директор коротко повёл рукой вокруг себя. – В министерстве уже обсуждают условия кредита.

Все затихли.

- Это же... – Морелли привстал. – Эш, нас продают в рабство! Это... это нужно...

- Остановить? Как же. Все куплены.

- Неккен торопится, - неожиданно сказал Зондер. - Не успеют они – успеет Манта.

- Манта?!

- Мантийцы приступили ко второму этапу инфильтрации. Начали пропаганду своей системы воспитания.

- А первый когда же начался? - оторопело спросил Морелли.

Зондер покачал головой.

- Первого не замечал ещё никто и никогда.

- Что значит второй этап?! – пискнул кто-то.

- После того, как Тикуан их вздрючил, они действуют скрытно, - сквозь зубы проговорил Зондер. – Сначала внедряют своих людей на ключевые посты, потом вводят в моду особые методики воспитания детей. Лет через десять детям начинают делать операции. Через двадцать лет планета становится клоном Манты. Теперь догадайся, почему Манта называет свой Верховный Совет Мировым правительством... Я в курсе того, что происходит в моей области знания. И некоторых смежных.

Зондер покопался за пазухой и швырнул на стол журнал – отпечатанный на глянцевой бумаге, красивый и яркий. На обложке были изображены идиллические мать и младенец.

- К этой гнили, - сплюнул он, - приложил руку мантиец. Она рассчитана не на человеческих детей.

Над праздничным столом повисло молчание.

- Мы, господа, тоже в полном дерьме, - тихо заключил Кейнс.

...Оставался год. Через год Неккен прекратит закупки, зарплаты в валюте исчезнут как класс и людям, набравшим в кредит импортных товаров – машин, планшеток, био-домов – станет нечем платить. Начнутся волнения. В системе появятся корабли Манты, во внутренней сети Циалеша – мантийские агитаторы, на улицах городов – правительственные войска.

Морелли спросит, что мы будем делать, и Эшли Кейнс – товарищ Кейнс – ответит: надо делать революцию. Революция всё спишет.

 

 

- Лев, - сказал Николас, - что вы знаете о личной жизни Эрвина Фрайманна?

Шукалевич поднял глаза от экрана монитора.

- Всё, - ответил он, - абсолютно всё. А почему вас это интересует?

Николас помедлил. Начупр внутренней безопасности смотрел на него с благожелательным, немного ироничным интересом.

- Он производит странное впечатление, - наконец, сказал Реннард. – Он мне подозрителен.

- Вот как? – Шукалевич встал, прошёлся по тесному пятачку между окном и собственным креслом. – Подозрительные люди – это по части моего ведомства, Николас, вы пришли по адресу.

Николас понимающе усмехнулся в ответ.

- Я готов ответить на ваши вопросы, - продолжал Шукалевич. – Но мне, как профессионалу, перед этим было бы интересно узнать о ваших... личных впечатлениях. Или у вас есть вещественные доказательства?

- Нет, - сказал Николас, - никаких вещественных доказательств. Если бы они были, я бы вас не побеспокоил.

Шукалевич потёр пальцами щёки. Его лицо казалось явственно несимметричным: модную короткую бороду с левой стороны пробороздил шрам. Шукалевич им гордился: это было почти боевое ранение. Во время Гражданской правительственным войскам удалось подбить машину одного из вождей революции... И отшлифовать не хочет, подумал Николас, и бороду отрастил, чтоб заметнее было... Стерлядь, холёный ублюдок...

Шукалевич улыбнулся. Реннарда охватил холод. Прекратить эти мысли! Они же читаются по глазам!..

- Что вас тревожит? – мягко спросил Шукалевич.

Николас помолчал, опустив взгляд.

- Товарищ Фрайманн производит впечатление надёжного человека, всецело преданного нашему делу, - медленно, раздумчиво проговорил он. – Очень надёжного. Очень преданного. Настолько, что это кажется странным. Он как будто... кем-то придуман таким. Чёрный Кулак революции, легенда, человек, напрочь лишённый слабостей. Так не бывает.

Шукалевич сел и обхватил подбородок ладонью. Он слушал с большим интересом.

Я говорю правду, подумал Николас, иначе никак: людям из внутренней безопасности можно говорить только правду, лжи они не поверят. Но правду тоже можно подобрать умело. Я действительно хочу знать всё об Эрвине Фрайманне. Мне очень, очень интересно, что о нём знает внутренняя безопасность. Посмотри мне в глаза, Лев, – я искренен, я чист. Я даже верю в то, что ты Лев, а не Стерлядь. По крайней мере, пока сижу у тебя в кабинете.

- Я надеюсь, мои подозрения беспочвенны, - сказал он, и это тоже были совершенно искренние слова. – Но я хочу доказательств. Мне часто приходится иметь дело с товарищем Фрайманном. Мы должны доверять друг другу.

- Да, - подхватил Шукалевич, - все мы должны доверять друг другу. Это главное. Без этого не будет спайки, не будет согласия, дело революции окажется под угрозой...

Николас кивал и ждал.

Краем глаза он успел оглядеть кабинет Шукалевича и отметить, что начупр внутренней безопасности неравнодушен к роскоши и чувству стиля. Роскошь старательно выдерживалась в стиле «независимый Циалеш легко обойдётся без импортных товаров». Всё было отечественного производства – начиная со слабосильного, морально устаревшего лэптопа и заканчивая шторами. В других Управлениях так и висел дореволюционный импорт – пылеотталкивающая ткань-хамелеон, по желанию менявшая прозрачность и цвет. Никто просто не озаботился тем, чтобы её менять, служила она долго. Шукалевич озаботился.

Стенные панели – не композитные импортные, а из местного дерева. Да и картины на них – кисти своих художников... А картины-то новые, подумал Николас, пожалуй, что и краски отечественные. Ты отвечаешь за пропаганду, Стерлядь, тебе нужно как-то имитировать работу в этой области. Истерическое воспевание всего нашего – приём грубый, но бросающийся в глаза. Мы пока тебя терпим, Стерлядь, и халтуру твою тоже терпим.

- Кстати, - полюбопытствовал Шукалевич, - как обстоят дела в вашем Управлении? Возможно, комбат не единственный, кто вызывает у вас подозрения?

Николас сплёл пальцы в замок и мрачно скривил губы.

- Об этом я тоже хотел поговорить с вами. Вопрос весьма серьёзный.

- Вы начали с менее важного?

- Чтобы потом о нём не забыть... Лев, вы знаете, что на меня покушались?

- Да, разумеется. – Шукалевич покивал, лицо его стало озабоченным и тревожным. – Мне также известно, что все замешанные в этом деле мертвы, а живые подозреваемые как на подбор оказались невиновны.

Николас безнадёжно развёл руками.

- Моя служба безопасности занимается бандитскими притонами и сходками анархистов. Собственно, по этой линии я и сотрудничаю с товарищем Фрайманном... Организованные контрреволюционные заговоры нам не по зубам. Это ваше дело.

- Я им уже занимаюсь, - уверил Шукалевич. – О результатах говорить рано, поэтому я о них не говорю. Но взялись мы плотно. Судя по всему, – и он наклонился к Реннарду через стол, сузив глаза, - это очень серьёзно. Разветвлённая организация. Штат боевиков...

А ведь он говорит правду, подумал Николас, с уместной тревогой глядя в ясно-серые глаза Стерляди, сущую правду. Прямо как я. Мы отзеркаливаем друг друга. Да, у Стерляди весьма разветвлённая организация: на него работает половина Управления внутренней безопасности... зато вторая половина работает на меня.

- ...далеко идущие планы, - закончил Стерлядь. – Но мы прижмём их, Николас. В самое ближайшее время прижмём.

Реннард выпрямился в кресле, демонстрируя хорошо скрытое потрясение и явное благоговение перед мощью внутренней безопасности. Шукалевич добродушно сощурился и сложил губы в куриную гузку.

- Я вам полностью доверяю, - серьёзно сказал Николас, - товарищ. Этим должен заниматься профессионал.

 

 

Будьте осторожны, посоветовал он напоследок, пожимая Николасу руку, будьте очень осторожны, товарищ.

Управление внутренней безопасности располагалось на самой набережной. Сейчас был высокий прилив, слияние лун: штормило, волны ударяли в массивное ограждение, порой перехлёстывая его. Пока Николас шёл к машине, его дважды обдало снопом брызг.

Он вырос на берегу и распознавал настроение моря по запаху, как зверь. Возле фермы море жило своей жизнью: немногочисленные людские селения не тревожили его, настроение его менялось вольно, подчиняясь только циклам двух естественных спутников. Море, омывавшее Плутоний-Сити, было испуганным и недобрым, настороженным и печальным.

Сев в машину, Николас попросил водителя сделать круг над городом. Тот понимающе уточнил, не сесть ли где-нибудь в парке, и Николас ответил – нет, нет... Едва ощутимая вибрация движущейся машины успокаивала его, и кроме того, в парке он бы не смог отделаться от мысли, что теряет драгоценное время зря. Пока машина шла, можно было не торопиться...

Что думает Шукалевич о неудавшемся покушении? Разумеется, он ничем не выдал себя и выводы делать не из чего. Но что он мог бы думать? Что думал бы на его месте я?

Фрайманн уже доложил Шукалевичу, что подозревает в покушении инсценировку, вспомнил Николас. Итак, сначала пришёл Эрвин, подозревавший меня, потом я, подозревающий Эрвина... Стерлядь выглядел довольным. Пожалуй, он в самом деле доволен, всё обернулось удачнее, чем он мог ожидать.

Далеко идущие планы, надо же... Любопытно, чем Стерлядь занят сейчас. Вероятно, размышляет, как лучше ко мне подобраться. Это было бы очень неплохо, решил Николас, потому что, во-первых, лучше я, чем товарищ Кейнс, а во-вторых, подбираться ко мне он будет очень долго. Товарищ Реннард станет осторожничать, ломаться, просить время подумать и строить из себя оскорбленную невинность... а потом отправит гражданина Шукалевича на расстрел. Вот уж точно – недрогнувшей рукой.

И Эрвин Фрайманн его расстреляет.

Фрайманн...

Машина шла ровно, как по натянутой нити. По нити, протянутой над бездной... Внизу проносились жилые кварталы: одинаковые крыши-парковки, бесконечные прогулочные аллеи, по которым так хорошо побегать на заре или покататься на велосипеде... густые тёмно-алые кроны местных растений, среди которых изредка, точно изумруды среди рубинов, вспыхивали зелёные земные деревья. Николас прислонился виском к стеклу. Машина у него тоже была импортная, с коррекционным силовым полем. Багряное море листвы под днищем бушевало так же, как лиловый океан на востоке: ветер дул страшной силы. Таратайку отечественного производства сейчас трясло бы немилосердно и сносило с курса. Недаром вон они, отечественные, все стоят на парковках... Взяться бы за Этцингера, подумал Николас, он начупр промышленности или мышь полевая? Но я же знаю, сколько у него работы, он ночами не спит, как я... вот станет поспокойней чуть-чуть, пройдёт лет пять тихой жизни, и будем строить благополучие...

Станет спокойней? Тихая жизнь?

В это должен верить гражданин. За это должен драться солдат. А я революционный начупр, я сижу наверху, и с одной стороны от меня Неккен, а с другой – Манта: два великих зла, готовых сцепиться... Да и сам я, в общем-то, зло. Только мелкое – наступят, и хрустну под каблуком... Кого мне держаться? Во что верить?

- Подлетаем к Управлению, товарищ начупр, - не оборачиваясь, аккуратно предупредил водитель.

Николас вздрогнул и очнулся.

Он понял, что заснул, привалившись к стеклу, и от этого почувствовал некоторое облегчение: бредовые, идиотские по сути своей и крайне вредные мысли, навязчиво крутившиеся у него в голове, оказались всего лишь родом дурного сна. Следить за режимом, приказал он себе, в Управлении больше не ночевать. В ближайшее время выделить часов двенадцать, отключить связь и исправно проспать их. А сейчас подумать о чём-нибудь хорошем.

Итак, товарищ Реннард отправит Стерлядь на расстрел, а товарищ Фрайманн его расстреляет.

...О личной жизни товарища Фрайманна, сказал Стерлядь, я знаю абсолютно всё. У товарища Фрайманна нет личной жизни.

Что вы имеете в виду, удивился Николас.

То, что имеете в виду вы, ласково пояснил Шукалевич, вы же представляете себе некое нежное ангелоподобное существо, ждущее комбата со службы. Или демонически притягательное существо, это не есть важно.

Николас поморщился и фыркнул. Он не смог мгновенно решить, нужно ли осадить Стерлядь или лучше пропустить его насмешку мимо ушей, поэтому сохранил нейтральный вид. Шукалевич так и сказал – «существо», не «женщина»; он, конечно, был в курсе николасовой сексуальной ориентации, потому и выбрал в убийцы хорошенького мальчика... Такого существа нет, продолжал Шукалевич, и более того: в том временном промежутке, который мы можем отследить, никаких особо ценных для товарища Фрайманна существ не найдено. Но если говорить серьёзно, Николас, то я бы обратил ваше внимание на другое.

Лев, я вас прошу, говорите серьёзно сразу. У меня нет времени на шутки.

Хорошо, хорошо. Товарищ Фрайманн живёт работой, а если точнее – живёт своими людьми. Простите мне романтическое сравнение, но он действительно волк-вожак стаи. Солдаты его обожают, а он бережёт их так, как только можно беречь солдат. Он помнит в лицо едва ли не весь батальон, знакомится с каждым новобранцем, лично тренирует бойцов. У него есть квартира в городе, но он не бывает там месяцами, живёт в казарме. Признаться, поначалу мне это тоже показалось подозрительным, Николас. Я знаю, что вы недавно убрали Кленце, который слишком усердно занимался воспитанием революционной молодёжи...

Кленце расстрелян, непринуждённо ответил Николас. Шукалевич состроил печальную гримаску: жаль, жаль, оступился человек, а мог бы принести пользу. Так вот о нашем Чёрном Кулаке: сначала я подумал, что он добивается абсолютной преданности личного состава с неизвестными пока целями. Ну, вы понимаете, это профессиональное, всегда подозревать худшее. Но тут я, к счастью, ошибся. У него нет никаких целей. Он делает это по велению души, это просто его способ быть. Я ответил на ваш вопрос?

Да, сказал Николас, да, спасибо большое, Лев. Полагаю, товарищ Фрайманн останется лоялен власти, пока власть лояльна к его людям.

Именно, с удовольствием подтвердил Шукалевич, именно. Как бишь говорят в армии? Честь твоей части – это часть твоей чести.

И он засмеялся дробным неприятным смехом. Николас кивал, вежливо улыбаясь, потом распрощался.

...У здания Управления соцобеспечения, как почти у всех административных заданий, парковка была внизу, на земле, а не на крыше; крышу украшал купол с башенками. Одиночка, думал Николас, поднимаясь по гранитной лестнице крыльца. Эрвин совершенно одинок, ему некуда возвращаться, его никто не ждёт. Если так, он действительно должен быть невротиком. Его отвага, вошедшая в легенды – не здесь ли её корни?..

Лифт возносил товарища Реннарда наверх, к кабинету и новому рабочему дню. Управление уже проснулось, но мелкие чиновники в холле вовремя притормозили и рассеялись – в лифте Николас ехал один. Бойцы Отдельного батальона, думал он, верная стая. За своего командира они растерзают любого, но лучший подарок для них всё-таки увольнение домой. Это нормально. Может ли быть иначе? И вот человек, которому нечего терять, становится до безумия смелым...

Даже если и так, неважно, заключил он. Чёрный Кулак – один из лучших мифов нашей Революции. Лучше, чем всё, что можно придумать для пропаганды. Такой миф надо беречь. Залакировать все неровности и прикрыть слабые места. И я этим займусь.

Он поздоровался с новой секретаршей, к которой никак не мог привыкнуть, и вошёл в кабинет. На столе стоял дрянной отечественный лэптоп: с планшеткой пришлось попрощаться, на всей планете не нашлось для неё запчастей... По крайней мере лайский коньяк остался, философски подумал Николас, всё-таки на свете ещё много хорошего. Как удачно вышло, что я пригласил Эрвина к нам на праздник. И как славно, что он согласился...

 

 

Метеослужбам Плутоний-Сити понадобились целые сутки, чтобы наверняка сменить погоду над городом. В месяце циа обеспечить солнце и штиль – непростая задача. Но это было важно, очень важно: среди недель промозглой сырости, серого неба и сбивающего с ног ветра подарить людям день света и тишины. Пять лет назад эти люди силой оружия взяли право на праздник, вступили в сердце бури – и покорили её.

Годовщина Революции... Утром был парад на Центральной набережной. Отборные части Народной Армии промаршировали, красуясь собой, от спортивного парка до Дома Правительства. Над усмирённой океанской гладью голопроекторы во всё небо развернули Боевое Знамя. Оно билось на несуществующем ветру полчаса, а потом голограмма менялась раз в пять минут: цветы и медали, звёзды и орденские ленты – всё, что обычно рисуют на открытках. У Дома Правительства возвели временные трибуны. Товарищ Кейнс говорил речь. Это тоже было важно, очень важно: прийти к народу, доверившему тебе власть, и говорить с ним вживую, в реальном времени... Глава Народного правительства выглядел отдохнувшим и оптимистичным. Это потому, что приезжал Доктор, думал Николас. Зондер приехал ночью к Кейнсу на дачу, поговорил с ним по-своему и уехал, оставив друга впервые за много недель спящим спокойно. А сейчас, небось, пишет яростную статью про тоталитаризм и клеймит военную хунту. Доктор – это что-то...

Во второй половине дня начались торжества.

Они охватили город точно пожар, с четырёх сторон: начавшись благопристойно, на стадионах и в концертных залах,  к вечеру перетекли в рестораны и клубы, к ночи – на улицы. Как только стемнело, небо от края до края озарилось голофейерверками. В жилых районах там и здесь начали пускать древнего устройства ракеты, которые вспыхивали невысоко и бедно, зато производили самый праздничный шум.

В Управлении соцобеспечения царила суматоха. Экономить на годовщине Революции – дело последнее, и почти все идеи подчинённых Николас постановил воплотить в жизнь, не стал только занимать для празднования внешний зал. Большой зал в Управлении роскошью и величиной не уступал городским. К тому же нехорошо сотрудникам Управления шляться по улицам пьяными и в неподобном виде – а в том, что они отпразднуют с душой, Николас не сомневался.

Теперь он сидел за столиком в дальнем углу. Гостей было много, почти все – солдаты и офицеры... в Управлении хватало девушек на выданье. На эстраде играла глазами и бёдрами певица; хрипловатый, джазовый её голос отдавался эхом, которое вздымалось и опадало над залом океанской волной. Разряженных женщин было не узнать, подтянутые мужчины казались, как на подбор, красавцами. Дискотечные голопроекторы выдавали безумные программы, которых Николас никогда прежде не видел – танцующие превращались в цветы, в языки пламени, в сильфид и драконов... из ниоткуда возникали прекрасные незнакомцы и незнакомки и разбивали настоящие пары, чтобы исчезнуть через минуту. Фантастические пейзажи и интерьеры сменялись один за другим. Бутылка лайского коньяка перед начупром понемногу мелела, порой у Николаса начинало плыть в глазах, и зал представал яркой наркотической галлюцинацией.

Прекрати, сказал он себе, наливая очередную рюмку, тебе нельзя напиваться. Во-первых, потому что просто нельзя, а во-вторых, у тебя дела.

Фрайманн стоял у стены чуть в стороне.

Он был в чёрной парадной форме, только аксельбант на груди белел. В захват голопроекторов Эрвин не попадал, не видоизменялся и совершенно терялся в тени. С начала вечера он не выпил ни бокала. Николасу пришло в голову, что на их праздник он смотрит как сторожевой пёс на гулянку хозяев: им – беспечные песни и танцы, ему – грозные шорохи в ледяном мраке, и в этом его доля и счастье.

И что с тобой делать, железяка, гадал он. Что тебе нужно для спокойствия сердца? Как тебя вытащить из конуры... из кобуры... как к тебе подойти... Я и сам не умелец развлекаться – сижу вот, смотрю... А, идёт Лора! Она нам поможет.

Из боковых дверей показалась Лора Лайам, заместитель Реннарда по культуре. Бывшая балерина, она двигалась с изумительной грацией, по-имперски пышное вечернее платье необыкновенно ей шло. Создание демонической прелести, вспомнил Николас, так, кажется, сказал товарищ Внутренняя Безопасность... вот оно, это создание...

На плечах товарища Лайам лежали нелёгкие обязанности по подготовке празднования, но празднование давно уже шло само, организаторы не требовались и Лора отдыхала.

Реннард поймал её взгляд и указал глазами в сторону Фрайманна. Лора поняла сразу. Едва заметно кивнув, она улыбнулась и направилась к музыкантам.

Минуту спустя объявили белый танец.

Николас едва не рассмеялся. Он смотрел на Эрвина. Услышав новость, суровый комбат огляделся с опаской, нахмурился и направился к столу.

Лора перехватила его на полпути.

- Товарищ Фрайманн? Эрвин Фрайманн? Для нас большая честь принимать вас.

- Товарищ Лайам... – пробурчал тот, пытаясь обогнуть её.

- Лора, - танцевальным движением она переступила, загородив ему дорогу. Бедняга, подумал Николас с улыбкой.

- Лора... – повторил Эрвин растерянно.

Нельзя так жестоко загонять человека в угол, беззвучно смеялся Николас, даже если он Чёрный Кулак. Ах, Лора!..

- Знаете, - сказала она, светски глядя на Фрайманна из-под ресниц, - сегодня я была в школе для одарённых детей, в театральной студии. Там ставили пьесу о днях Революции. Вас играл мальчик лет двенадцати. Очень похоже, совершенно один в один.

Фрайманн недоумённо склонил голову набок. Реннард не выдержал и фыркнул в салфетку: комбат не понял лориной иронии. Лора намекала, что он стеснителен как подросток, а Эрвин, кажется, подумал о внебрачных детях... Немедля забыв о минутной неловкости, она пригласила его на танец. Вот напористая женщина... Николас был уверен, что он откажется, но неожиданно – кажется, и для самой Лоры неожиданно, - Чёрный Кулак подал ей руку.

Невероятно, подумал Николас, он танцует.

Больше он ничего не думал.

Голопроектор сменил программу, стены зала вспыхнули золочёной лепниной и мрамором, по ним зазмеились причудливые узоры рококо. В простенках темнели зеркала, отражавшие только звёзды, и окна, в каждом из которых открывались виды новой планеты. Эрвин уверенно вёл Лору в танце. Мелькнуло её лицо, озарённое искренним восторгом... Окружающие расступились, высвобождая место – было на что посмотреть.

Николас улыбался. Как они красивы, мастер танца и мастер боя... Платье Лоры шуршало и переливалось бликами, подбородок был гордо поднят, стан доверчиво изгибался в руках офицера, а офицер был на диво хорош и статен... Идеальная выправка, могучий разворот плеч, резкий, как из гранита вырубленный профиль: Эрвин Фрайманн, человек-легенда, при жизни монумент самому себе. Наверное, нелегко это, быть монументом... Певица, закрыв глаза, мурлыкала какую-то наивную старенькую мелодию, и все рифмы-то были по-детски наивны: на границе гелиосферы, там, где звёздный ветер поёт, ощущенье любви безмерной затопило сердце моё... Голопроекция дворцового зала медленно перетекала в проекцию старинного клуба с простенькой светомузыкой. Освещение и краски менялись, сгущался сумрак, затихал голос...

Танец кончился.

Лора отпустила Эрвина, сердечно его поблагодарив. Тот коротко склонил голову перед дамой и отправился обратно в тень, на свой пост.

Николас внимательно следил за ним.

На лице Фрайманна явственно выражалось, что он исполнил сложную и тягостную обязанность и теперь нуждается в отдыхе. Вот тебе и железяка, подумал Николас: ему было смешно. Мальчик лет двенадцати, сказала Лора... Чертовски наблюдательная женщина. И хозяйственная. Было время, когда всех новорожденных девочек называли «Лора» и «Дина», в честь императрицы и её дочери-принцессы. Товарищ Лайам – одна из немногих, кто не зря носит имя супруги Роэна Тикуана... Как мы знаем, в отслеженном временном промежутке не нашлось существ, особо ценных для товарища Фрайманна, подумал Реннард. Надо было спросить Шукалевича о его семье, спохватился он, о родителях, я забыл, а ведь разгадка, скорей всего, кроется там. Придётся запрашивать личное дело, но Шукалевич наверняка знает больше... Стерлядь хитёр, чёрт его дери. Подшутил надо мной, вынудил переключить внимание и потерять важную деталь. Я допустил эмоциональную реакцию. Нужно запомнить, что за мной водится такой грешок. И ещё склонность забывать важные вещи.

Уязвимость, сам себе заметил Николас, меня беспокоят уязвимые места товарища Фрайманна, но я не всегда помню о собственных. Неразумно, учитывая, что товарищ Фрайманн – Чёрный Кулак, а я нет.

Интересно, допускает ли товарищ Фрайманн эмоциональные реакции...

Комбат сел неподалёку и открыл бутылку минеральной воды. Он выглядел усталым. И, пожалуй, немного раздосадованным, отметил Николас, он определённо не любит шумных праздников: поставим тут галочку и закончим с попытками его развлечь таким образом. Николас помедлил немного, взял бутылку с лайскими ярлыками и подошёл к нему.

- Вы не пьёте, Эрвин?

Фрайманн поднял непроглядно-чёрные глаза.

- Нет, – отказ прозвучал резко, и он напрягся, ища слова вежливей. – Но. Если. Возможно.

Николас улыбнулся.

- Я знаю, что вы курите. Давайте поднимемся ко мне в кабинет. Я угощу вас лайской сигарой. К тому же там звукоизоляция. Я вижу, что вас это всё утомляет, - он повёл ладонью в сторону зала. – Мне хотелось бы, чтобы у вас остались приятные воспоминания.

Фрайманн встал – стремительно, точно при появлении старшего по званию.

- Николас... я вам благодарен. Я не утомлён. Сегодня прекрасный день. Я рад быть на празднике.

Кто-то где-то выучил его танцевать, подумал Реннард, но искусство светских бесед комбату не поддалось. Эрвин с трудом подбирал слова, понимал, что они звучат вымученно и оттого напрягался ещё больше. Николас улыбнулся: тут он, по крайней мере, знал, как помочь делу.

Хорошо играть на собственном поле...

 

 

В кабинете было светло от фейерверков, но совершенно тихо. Николас приоткрыл окно. Донёсся холодный, пахнущий морем ветер и с ним эхо воплей и песен.

- Душно, - объяснил Реннард, деловито отпирая шкаф, - кондиционеры старые... Лучше закрыть?

- Нет. Не стоит, оставьте так.

Фрайманн сел в кресло для посетителей, положил ногу на ногу, но голову держал прямо. Роясь в шкафу, Николас спиной чувствовал его взгляд, - не то что бы тяжёлый или неприязненный, но как-то физически ощутимый. Странно, думал он. Есть люди, чей взгляд чувствуешь как прикосновение. У товарища Кейнса такой, у Доктора... да таких немало. Но к этому рано или поздно привыкаешь, как привыкаешь ко всему. На Эрвина я почему-то постоянно обращаю внимание...

Он обернулся с улыбкой, в одной руке держа коробку сигар, в другой – бутылку.

- Я не курю, - сказал Николас шутливо, - пепельницу держу для гостей. Зато пью. Предадимся же каждый своему пороку.

Фрайманн улыбнулся в ответ – едва заметно, одним углом рта, но улыбка достигла глаз, и Николас почувствовал удовлетворение. Эрвин подался вперёд, аккуратно взял сигару из протянутой коробки.

- Нужен нож, - пояснил Николас, - обрубить кончик. Дайте-ка... Это из последних партий импорта, со складов товарища Морелли. Лайя похожа на Землю, земные растения там ближе к оригиналу. Для них важно электромагнитное поле, какие-то свойства солнечного света... Я толком не помню. Виноград, табак, чай, кофе – лучшие сорта растят на Лайе. На Циа хорошо только пиво, зато уж оно-то у нас отменное.

Эрвин слушал его, неглубоко затягиваясь. В полумраке, озаряемом призрачными сполохами голограмм, кончик сигары алел уверенно и уютно.

Николас налил себе коньяку, поиграл им в бокале.

- Я не слишком хорошо разбираюсь в табаке, - продолжал он. – Чисто теоретически. Это урожай из Алемских низин, с нотами вишни и шоколада. Вишню я чувствую, а насчёт шоколада не соврали?

Фрайманн выдохнул дым. Теперь он улыбался открыто, но смотрел в пол.

- Не соврали, - ответил он, наконец. – Действительно, шоколад.

Николас отпил из бокала.

- А у меня земляника и травы, - весело сказал он. – Считается редким сортом, но на Циа единственный. Последняя закупка перед изоляцией. Эрвин, а почему вы не пьёте?

- Не пьянею. Зато похмельем страдаю.

- И впрямь не стоит... Знаете что? Вам нравится сигара? Забирайте коробку. Считайте моим подарком.

Фрайманн недоумённо моргнул, наклонил голову к плечу.

- Спасибо.

Николас улыбнулся.

С сигары пора было стряхнуть пепел. Эрвин приподнялся, вытянул руку... Николас вдруг осознал, что сидит перед ним на краю стола, в позе, которую обычно называют легкомысленной. Пепельница стояла у него под боком; наклонившись вперёд, Эрвин едва не задел его рукавом. Пепел слетел не сразу. На несколько мгновений Фрайманн застыл в неудобном положении, - напряжённый, совсем рядом с Николасом, настолько близко, что нашивки на рукавах их кителей зацепились друг за друга.

Мурашки пробежали по спине. Николас опомнился и быстро сдвинулся в сторону. Сердце бухало где-то на уровне галстучного узла.

Я сошёл с ума, мелькнуло у Реннарда в голове, я заигрываю с Чёрным Кулаком.

Я пьян.

Надо сменить тему, велел он себе, немедленно заговорить о чём-то серьёзном... Хорошо, что я открыл окно. Ветер холодный, сейчас всё пройдёт... Он выпрямился. От греха подальше стоило бы обогнуть стол и сесть в своё кресло, но он пригласил Эрвина не для того, чтобы обсуждать дела, а для дружеской беседы. Я слишком сильно сократил расстояние, подумал Николас, это было очень глупо, но резко увеличивать его теперь нельзя... Фрайманну плевать на этикет, но это не этикет, это инстинкты. Он сочтёт моё бегство за проявление неприязни.

Найти серьёзную тему, со злостью подумал он, вот чёрт! Серьёзную тему для дружеской беседы. Я сам себя загнал в угол. Проклятые инстинкты. И проклятый коньяк. Слишком уж легко пьётся.

Фрайманн смотрел на него внимательно. Или так просто казалось из-за его неестественно чёрных глаз... На Циалеше мало темноглазых, причиной тому какая-то специфика микроэлементного состава пищи. Почти у всех глаза голубые или серые...

Инстинкты.

Инстинкты выгибают тело, расширяют зрачки, заставляют сердце быстрее гнать кровь по жилам. За стеклом и сталью сознания шевелится, ворочается древнее, ночное... примитивное, неразумное желание, первобытный зов...

Это проблема, постановил Николас, и её тоже нужно решить. Нельзя пренебрегать собственным организмом, он за такое мстит. Я мог погибнуть оттого, что загляделся на шейку Кайла Джонса, а сегодня чуть было не начал флиртовать с Фрайманном. Завтра же подумать об этом, чтобы больше не повторялось.

Николас перевёл дыхание, постоял немного, глядя в окно, а потом уселся на диван. Фрайманн развернул кресло к нему.

- Пять лет прошло, - негромко проговорил Реннард. Голос его чуть дрожал, но это можно было списать на ностальгию. – Пять лет назад всё изменилось. Никто не мог предсказать, к чему мы придём. Я помню то чувство... Вчера мы были восставшим народом и сражались с правительственными войсками. А назавтра мы стали правительственными войсками и преследовали отступающие силы интервентов. В этом было что-то безумное и... и сказочное. Мир стал с ног на голову. Реальность фантастичнее вымысла. Эрвин, вы помните те дни?

Фрайманн поразмыслил, смакуя сигару, и ответил:

- Как сейчас.

- Что вам запомнилось больше всего?

Я несу бред, подумал Николас с досадой, но уж лучше так. Сейчас я приду в себя, и всё устроится.

Фрайманн думал. Снова стряхнул пепел, принюхался к тонкому аромату дорогого табака.

- Мы брали президентский дворец, - сказал он. – Пять лет назад в это самое время. Я помню, как глупо была организована оборона. Мы готовились к штурму крепости, а там... – Он махнул рукой, усмехаясь. – У нас – двое легкораненых и ни одного убитого. Их потери – двести двадцать человек, не считая пленных.

- В правительственных войсках служили профессионалы, - заметил Николас. – Странно.

- Да, - Фрайманн кивнул. – Наёмники. Многие – экспаты из внутренних сфер. Они никогда не шли на риск. В правительстве ждали, что на Циа пошлют миротворческий контингент, но Совет Двенадцати Тысяч им отказал. Ко времени штурма это уже стало известно. Правительство готовилось к эвакуации. Но приказа отступать по войскам не было. Никто ничего не понимал. Шум, неразбериха, младшие командиры в панике, старшие уже сбежали. Мы шли как нож сквозь масло.

- А президент?

Фрайманн помолчал. Николас воспользовался паузой, чтобы поставить свой бокал на стол: он зарёкся пить.

- Я думаю, его убили свои, - сказал Фрайманн. – От товарища Кейнса поступил чёткий приказ брать живым. Никто из моих бойцов его бы не нарушил. Была малая вероятность, что его убьют при попытке сопротивления. Но он не сопротивлялся. Я осмотрел кабинет. У президента был револьвер, но он не брал его в руки. Он сидел за столом, застреленный в затылок. Это наёмники. Мои бойцы так не убивают.

Николас покачал головой.

- Николас, - сказал Эрвин с долей удивления, - зачем им это понадобилось?

- Чтобы выставить нас преступниками и дикарями, – ответил Реннард устало. – Мы собирались судить президента и правительство за измену Родине. Это было бы слишком цивилизованно для военной хунты... с точки зрения Совета. Кстати, поэтому они и не стали присылать войска. Миротворцы Совета не могут подавлять народные выступления.

Эрвин кивнул.

И вдруг изменился в лице. Мрачные глаза расширились, густые брови сошлись к переносице. Он меня понял, подумал Николас, он понял.

- Миротворцы могут свергнуть диктатора, - тихо, утвердительно сказал Фрайманн.

- Да, - просто ответил Реннард.

Фрайманн резко выдохнул дым.

- Тогда чего они ждут? – сквозь зубы спросил он. – Прошло пять лет.

Николас закрыл глаза.

- Они ждут, когда люди устанут от изоляции, - медленно сказал он. – Когда окончательно выйдет из строя вся импортная техника. Когда недовольных станет больше, чем верных. Когда нас можно будет объявить военными преступниками и все согласятся... Но на самом деле они ничего не ждут, Эрвин. Они о нас забыли.

- Что?.. – изумлённо переспросил Фрайманн.

- У Совета Двенадцати Тысяч хватает проблем, - объяснил Николас. – А Циалеш даже не имеет представительства на Сердце Тысяч. Мы находимся в семнадцатой сфере мира, на краю ойкумены, и Совету на нас плевать. Нами интересуется Неккен, потому что Неккен вложил в нас деньги и потерял их. Нами интересуется Манта, потому что Манта интересуется всеми вообще. Но не Совет.

Фрайманн медленными движениями затушил сигару и откинулся на спинку кресла.

- Значит, Совет опасности не представляет.

- Нет. Больше того, у нас есть план. Доктор его разработал. Через несколько лет мы установим дипломатические отношения с Советом, Сердце Тысяч признает легитимность Народного правительства Циалеша. Здесь тревожиться не о чем.

- Да, - с уважением сказал Фрайманн. – Доктор.

...великий человек, мысленно докончил Николас и улыбнулся. Циалешу повезло, что на нём родился такой человек, и вдвойне повезло, что он в дружбе с товарищем Кейнсом. Если бы Доктор на самом деле выступал против нас, думал Николас, мы давно сидели бы по тюрьмам. Или вообще сидели тихо на прежних местах, работали на Неккен, не помышляя ни о какой революции.

- На Доктора можно положиться, - кивнул Реннард.

У него мелькнула мысль, что Зондеру о них обо всех известно не меньше, чем Шукалевичу. Зондер – специалист... Его всегда заботило то, что заботит меня сейчас, подумал Николас, - наши уязвимые места. И он прикрывает нас, по-своему. Когда он явится в следующий раз... если у него будет минута, я спрошу у него об Эрвине. За моими плечами только университетский курс психологии и опыт управленческой работы, а Доктор – он доктор. О неврозах он знает всё...

Фрайманн молчал. За окном по-прежнему вспыхивали фейерверки, озаряя кабинет до самой двери. Вдалеке играла музыка, вне сомнения, живая. Певец фальшивил, голос его за день праздника сел, но в нём по-прежнему пылала страсть.

Николас заметил, что плечи Эрвина расслабились. Из позы его ушло напряжение, чёрные глаза словно подёрнулись дымкой. Он откинул голову на подголовник кресла и смотрел куда-то сквозь стену, взглядом суровым, но умиротворённым. Кажется, у меня получилось, подумал Николас, ты успокоился, железяка... у меня всё-таки получилось.

От этой мысли он испытал невыразимое облегчение и успокоился, наконец, сам.

Я собирался запрашивать личное дело Эрвина, вдруг вспомнил Реннард, даже у Шукалевича хотел поинтересоваться семьёй товарища Фрайманна, а теперь собираюсь искать истину у Зондера. Это даже нелепо. Почему бы самого Эрвина не расспросить?

- Эрвин, - спросил он, - а откуда вы родом?

На мгновение фейерверки померкли, возвратив ночи законный мрак, и Николасу показалось, что лицо Фрайманна помрачнело. Но ответ его прозвучал по-прежнему мирно:

- Издалека.

Николас улыбнулся.

- Мы все издалека в том или ином смысле. Циа – не Сердце Тысяч, тут хватает глухих углов. Я вырос в одном из таких. У него даже названия не было. На юге, в трёх сотнях километров от Лораны, есть городок Красные Пески. Он сам по себе захолустье, но там хотя бы есть школа и больница. Наша глушь ещё дальше. У моих родителей была ферма по добыче морепродуктов.

Он замолчал и смотрел на Эрвина с улыбкой, ожидая ответа.

Фрайманн отвёл глаза. Он нахмурился – едва заметно, но именно в этот момент его лицо ярко осветила заоконная голограмма, и Николас понял. Я был прав, подумал он, это здесь. Эрвин, прости меня. Ещё чуть-чуть, железяка, и я замолкну, я не буду трогать твои больные места. Я спрошу у Доктора. Он знает, что с этим делать.

- Я не знаю своих родителей, - сказал Фрайманн. – Мне про них ничего не говорили. Я жил в патронатной семье. В Аргентуме, это на севере.

Всё, мысленно сказал ему Николас, тема закрыта, Эрвин. Я сейчас же об этом забуду.

- Север? – переспросил он. – Там, где высаживали зелёные леса?

Фрайманн кивнул.

- Они плохо прижились. В низинах уже повсюду красный цвет. Но кое-где на холмах остались рощи зелёного. Говорят, лет пятьдесят назад весь Аргентум был в зелени. Думали, дальше она пойдёт сама. Начнут терраформирование, солёность морей снизят. Но ничего не сделали.

- Я, признаться, всегда считал, что Циа не нужно терраформирование, - сказал Николас. – Я люблю его таким, какой он есть. С ядовитой солью, тайфунами и пустынями. А вы когда-нибудь были на юге? Там красиво.

- Во время Гражданской. Нам было не до красот.

Николас понимающе склонил голову.

...Так оно всё и шло в тот день – вернее, в ту ночь, медленно приближавшуюся к утру. Фрайманн закурил ещё одну сигару. Реннард больше ни словом не обмолвился о чьей бы то ни было родне. Они говорили сначала о Гражданской войне, потом о жизни в провинциях. Основательный сельскохозяйственный Юг совершенно не боялся изоляции, но и на подъём был тяжёл, нервный промышленный Север всеми силами поддержал Революцию, но очень страдал от отсутствия импорта, не только из-за износа оборудования, но и чисто психологически. Николас рассказал, что товарищ Лауфер, всепланетный сисадмин, предпочитает не замечать воровство мерцательного трафика, потому что связь с внешней сетью успокаивает народ. Разговор перешёл на внутреннюю безопасность и Стерлядь лично. Они обсудили детали операции, Фрайманн снова высказался по-солдатски прямо – он не мог понять, чего ради Народное правительство пошло на операцию «Стерлядь». Николас терпеливо объяснял. Потом как-то вышло, что он начал рассказывать про Доктора. Фрайманн Зондера очень уважал и слушал с острым интересом.

А больше ничего не было.

 

 

Доктор.

Фигура странная, загадочная и почти пугающая – если смотреть на образ в целом, а не на детали, из которых он складывается. Когда прослеживаешь год за годом, шаг за шагом, всё становится просто и ясно: человек с такими задатками, выбравший такой путь, не мог стать никем иным. Максимилиан Отто-Фридрих Зондер – вроде бы даже фон Зондер... История начинается в Лоране, втором по величине городе Циалеша, пятьдесят лет назад. Первое десятилетие скрывает туман обыденности: родился, воспитывался, пошёл в школу... Воспитывался Макс в династии врачей-иммунологов. Едва не с зачатия его прочили в продолжатели семейного дела, но он выберет другую профессию, хотя тоже медицинскую... В событиях сорокалетней давности уже вырисовываются причины и предпосылки.

Лорана, Парковый район, начальная школа. Рыжий мальчик меньше и слабее сверстников, он должен был стать объектом травли, но не стал. В этом не было его заслуги. Или была? Двух верзил, вздумавших подшутить над «хлюпиком», отправил в травмпункт другой мальчик.

Эшли Кейнс.

Никто не смел посягать на собственность Эшли Кейнса, будь то канцелярский набор или рыжий недомерок. Но нужно было суметь каким-то образом стать его собственностью. Слабых много. Найти себе каменную стену, согласную укрывать, удаётся не всем.

Три года спустя Эшли что-то не поделил с местной шпаной – не школьной, давно уже ходившей перед ним по струнке, а теми полудетьми-полубандитами, которые наводят ужас на любой спальный район. Несомненно, шёл спор за территории, но об этом сведений не сохранилось. Факты скупы. Один из малолетних подонков зверски убил собаку Унылого Эша: подвесил в гараже за задние лапы и развёл под нею костёр.

Унылый Эш очень любил свою собаку. Почти так же, как Макса. Но дело было не в этом. Уничтожение его собственности являлось актом символическим, жестоким вызовом, проверкой на вшивость. Если Эш хотел доказать свою силу и сохранить авторитет, он должен был дать асимметричный ответ. И Эш готов был его дать. Он стал всерьёз готовиться к убийству соперника, зная, что за это заплатит высокую цену. Он был уверен в себе и в том, что в уголовном мире скоро займёт подобающее почётное место, но этот мир предоставлял человеку только один путь наверх. Всех остальных путей Эш лишался.

И тут за дело взялся Макс.

Макс не хотел, чтобы Эш отправлялся в колонию для несовершеннолетних.

О бандах малолеток знали все, это был факт реальности, с которым никто не думал бороться. Они шумели, воровали, угоняли машины и ломали всё, что могли сломать. Порой насиловали, но нечасто – серьёзные преступления влекли за собой облавы. Повзрослев, они отправлялись в тюрьмы, иные погибали от передоза или в драке, на их место приходили новые. Убитая собака не волновала никого, кроме её хозяина.

Макс разузнал всё о семье убийцы. У него обнаружился отец, владелец ремонтной мастерской, человек ужасающе жестокий и, по-видимому, не вполне нормальный психически.

Что было потом, неизвестно. Но парня, который убил собаку, в районе больше не видели. Он долго лежал в больнице со сложными переломами, а его отец, лишённый родительских прав, сидел в тюрьме. Потом сына отправили в патронатную семью, а из той вскоре – в психиатрическую лечебницу.

Именно тогда Макс окончательно выбрал специализацию. Но вряд ли им руководило желание исцелить разум убийцы и спасти в нём человека. Скорей, его соблазнило право выносить профессиональные заключения.

Они с Эшли неразлучны. На фотографиях они всегда стоят рядом, к окончанию школы узкоплечий Макс становится на голову выше приятеля, а Эш, кряжистый и приземистый как гном, начинает лысеть... Выбранные профессии разводят их в стороны: Кейнс идёт в промышленность, Зондер – в медицину. В институте Макс пользуется всеобщей любовью, дважды попадает в полицию за дебоши, соблазняет молодую преподавательницу и чуть не сводит с ума супервизора. Для студенческих работ он выбирает самые дерзкие, на грани фола, темы и в рассуждениях демонстрирует абсолютную аморальность. Много пишет в сетевые газеты, все статьи – откровенные провокации. Неистовой руганью в комментариях он управляет прямо-таки с аппетитом... Становится известным. За него берётся правительственное ведомство по делам молодёжи, но он с шумом уходит сначала к анархистам, потом – к крайне правым.

Потом что-то меняется.

Доктор замолкает.

Он уходит в себя – и в науку. Следующие десять лет он занимается лабораторными исследованиями, с тем же фанатизмом, с каким до этого исследовал человеческую натуру путём скандалов и манипуляций. Его публикуют журналы внутренних сфер и в конце концов – столицы. Ещё немного, и Центр Исследования Человека, спонсируемый Неккеном, пригласит его на работу. Улететь на Сердце Тысяч – мечта любого в Сверхскоплении, а ещё до отлёта получить там почётную высокооплачиваемую работу – почти фантастика...

Неизвестно точно, но говорят, что приглашение было.

В этот момент Зондер бросает фундаментальную науку. Он всё ещё ведёт аспирантов, но теперь основное его занятие – журналистика. Он остаётся на Циалеше, в семнадцатой сфере обитаемого мира, в глухой провинции, откуда люди так мечтают сбежать.

Почему?

Этого не знает никто, кроме самого Доктора и, может быть, Эшли Кейнса.

 

 

Доктор парадоксален.

Он говорит – сохраняйте трезвость мысли, товарищи начупры, только народу не проболтайтесь: наша с вами Революция есть банальный передел собственности. Только для Неккена и Манты вопрос заключается в том, хапнут они новый кусок в придачу к тем, что уже сожрали, или не хапнут, а у нас с вами кроме Циа ничего нет и не будет. Поэтому мы – меньшее зло.

И немедленно говорит – мы держимся на чистой идее, а этим уродам-«диссидентам» тупо платят, и Манта, между прочим, платит не хуже Неккена.

Удивительно, но и то, и другое – правда. Кстати, он главный диссидент Циалеша.

В этом он весь.

Доктор то и дело ставит на уши внутреннюю сеть, публикуя статьи, за которые по всем прикидкам положен расстрел. Он называет это «тряхнуть стариной» и «игра на упреждение». Внутренняя сеть планеты контактирует с внешней сетью Сверхскопления, за ситуацией на Циалеше следят. Кто-то должен обличать кровавый режим и кричать о правах человека, и это должен быть свой человек... Зондер, пожалуй, единственный среди нас, кто думает об отдалённом будущем. Он придумал Союз независимых миров внешних сфер. Он составил план, в соответствии с которым Совету Двенадцати Тысяч придётся признать Народное правительство Циалеша законным. Он наш кладезь идей и мозговой центр... всё бы хорошо, но он, к тому же, единственный человек, которому всецело и безусловно доверяет товарищ Кейнс, а это уже слишком. Если же учитывать тот факт, что товарищ Кейнс параноик, а товарищ Зондер – единственный психиатр, которому разрешён доступ к главной голове Циа, ситуация становится ещё сложнее. На Доктора слишком многое завязано в нашей системе. Это опасно.

Он сам этим недоволен.

«Незаменимые специалисты» - классическая ошибка менеджмента. В моё время о ней рассказывали на первом курсе. Но теория и реальность – не родня друг другу, и потому в реальности раз за разом повторяются классические ошибки... Нам уже довелось прочувствовать, насколько это опасно.

Однажды Доктора взяли.

Я помню, как среди ночи летел через город к Линну, начупру юстиции. Я был в панике и в ярости, водитель это чувствовал и помогал единственным, чем мог – превышал скорость. Если бы мы тогда врезались в какой-нибудь небоскрёб, нам бы пришёл конец... Мне казалось, что всё делается слишком медленно, ужасающе медленно. Мне пять минут пришлось препираться с ночной дежурной, требуя, чтобы она разбудила Рэя, потом сам Рэй, отупевший со сна, не мог понять, что от него хотят.

Рэй, кричал я в микрофон гарнитуры, Доктора взяли!

Кто взял, огорошенно спрашивал Линн, как взял? Кто ж его возьмёт-то?!

Действительно, кто мог взять Доктора... Чрезмерное усердие нижних чинов в сочетании с чрезмерно глубокой конспирацией привело к трагическим последствиям. Якобы опасаясь преследований, Доктор не появлялся ни в Плутоний-Сити, ни в Лоране. Он жил в другом полушарии, на островах Серебряных Скал, в Ситауне, большом портовом городе. Острова считались территориями оппозиции. Но полиция там была и агенты внутренней безопасности тоже... Стерлядь не имел отношения к этому инциденту, я проверил. Виной всему стали исключительно честность, верность и искренний пыл провинциального майора внутренней безопасности.

Майор знал, где живёт знаменитый либеральный журналист, главный идеологический противник Народного правительства. Как-то особенно громкий сетевой скандал совпал с повышением активности островных анархистов (на самом деле те просто получили крупную партию качественных наркотиков с материка). Майор заподозрил бунт, не стал тянуть резину и отдал приказ.

За гражданином Зондером приехали ночью: быстро взяли, быстро осудили, присвоили номер и куда-то отправили.

Я узнал об этом через двое суток.

Времени на то, чтобы отправлять запросы и поднимать документы, уже не было, кроме того, по закону Зондера действительно было за что сажать. Я не знал, как поступить. С одной стороны, провал миссии Доктора влёк за собой непредсказуемые и весьма мрачные последствия, с другой, потерять самого Доктора было бы ещё хуже. Минут десять, признаться, я метался по кабинету в приступе самой жалкой трусости. Доктора могли расстрелять, могли тихо убить на этапе или при допросе... многие честные люди его ненавидели. Узнав о смерти Макса Зондера, товарищ Кейнс... его реакцию было страшно даже воображать.

Каким-то запредельным усилием воли я сумел взять себя в руки... Я попросил Каэлу принести воды и вызвал Фрайманна. Я подписал приказ, дававший предъявителю исключительные полномочия. Имени предъявителя в приказе не было, зато имелись все печати и наноключи. Такой же приказ я затребовал у начупра юстиции.

Эрвина Фрайманна любой бы узнал в лицо, он не мог решить задачу лично, нужен был верный, опытный, но нигде до этого не засветившийся боец. Некий неизвестный в форме Отдельного батальона с жуткими бумагами с самых верхов, который бы явился за заключённым неведомо откуда и увёз его неведомо куда... Я сознаю, что план был идиотский, но ничего лучше я придумать не смог. Мой звонок решил бы проблему быстрее, но могли пойти слухи. Я знал, насколько важно для Доктора его дело. Прежде всего я должен был думать о том, чтобы дело не пострадало.

...Обратно Зондера привезли ночью же – бледного, исхудавшего вдвое, со сломанным носом и свернутой на сторону скулой. Он криво ухмылялся. Зубов во рту не хватало. Привез его Фрайманн на дачу к товарищу Кейнсу. Кейнсу доложили только после того, как благополучно сняли Доктора с рейса, перевозившего осуждённых на Двойку, поэтому грозы удалось избежать. Опираясь на плечо Фрайманна, Макс выбрался из машины, отстранил комбата и похромал к дому по песчаной дорожке. Эшли стоял на крыльце и смотрел на него, тяжело дыша. Пошёл навстречу, остановился перед Максом, заглянул ему в глаза снизу вверх и долго смотрел, вцепившись в рукава его арестантской робы. Потом обнял так крепко, что Макс пошатнулся и заорал: у него было повреждено ребро.

- Макс, - сказал Эшли медленным гулким шёпотом. – Урод. Не бросай меня. Что я без тебя делать буду.

Зондер коротко хохотнул и снова застонал от боли в рёбрах.

- Если бы тот следак, который сломал мне нос, это видел, - сказал он, - обоссался бы со страху.

- Будет ссаться, - пообещал Кейнс, - каждую ночь до самой смерти.

- Да ты что, - сказал Максимилиан Отто-Фридрих фон Зондер. – Эш, не вздумай его обижать. На таких всё и держится. Верный пёс революции. Идейный. Я чуть было не раскололся по-настоящему.

Услышав это, я вздохнул с облегчением: фатальных ошибок я не допустил... Я поймал взгляд Фрайманна и с благодарностью кивнул комбату. Тот откозырял и сел в машину. С ним уехал Улли-Красавчик: сверхсекретным подразделениям Управления внутренних контактов предстояло заметать следы инцидента в сети.

Зондер вёл себя так, словно ничего не случилось. Больше того, он как будто остался доволен произошедшим... Мне хотелось бы знать, было то на самом деле сверхчеловеческое самообладание или своего рода защитная реакция организма. Он успел, конечно, наглотаться обезболивающего, но – несколько трещин в костях, не считая побоев меньшей тяжести... достаточно, чтобы вывести из равновесия кого угодно.

- Ну и рожи у вас, товарищи, - радостно прохрипел нам Доктор, с помощью Кейнса поднимаясь на крыльцо. – Не смешите меня, у меня ребро сломано.

Рэй смотрел на него совершенно круглыми глазами, да и я, наверно, был не лучше. Мы даже не сообразили вовремя уехать и оставить старых друзей наедине.

- Видный учёный, - декламировал Макс в холле коттеджа, разглядывая себя в зеркало, - убежденный либерал, правозащитник... лидер оппозиции, впоследствии один из лидеров подполья... подвергался преследованиям в годы военной хунты... был ввергнут в узилище! – и он многозначительно поднял палец.

- Блядь ты рыжая, - в сердцах сказал ему Эшли с кухни: товарищ Кейнс отправился ставить чайник. – Узилище. Я обосрался со страху.

- Нашёл кому жаловаться, - огрызнулся Зондер. – Я сам обосрался. Колись, говорит, сука, на кого работаешь! и хрясь в морду. А на кого я работаю? Я на себя работаю. А он хрясь в ухо! имена, говорит, явки, пароли! Сдавай хозяев, а не то по косточке разберу. Упеку на Двойку копать гелий, там тебя и забудут. Звери, Эш, псы, прямо сердце радуется. Я под конец уже вправду думал, не расколоться ли. Только, думал, ты же их всех потом расстреляешь. А они хорошие. Правильные.

Кейнс, стоявший в дверях, молча закатил глаза. Мы с Рэем были полностью с ним солидарны. Если бы я не знал Доктора лично, я не поверил бы, что такой человек может существовать.

Зондер покопался во рту, вытащил обломок зуба и заметил, наконец, нас с Линном, остолбеневших от изумления.

- Э, - сказал он, - всем спасибо, все свободны. Хотя нет. Ник, задержись.

У меня ёкнуло сердце. Я выпрямился, готовясь выслушать разнос – или приговор, в зависимости от того, насколько Доктор мной недоволен... Рэй глянул на меня сочувственно и тихо закрыл за собой дверь.

- Молодец, - сказал Доктор. – Правильно поступил. Бред надо крыть ещё большим бредом.

Кейнс ухмыльнулся. Я не нашёлся с ответом. Просто стоял навытяжку перед ними двумя и ждал.

- Ты сейчас на меня смотришь и удивляешься, - сказал Зондер. – Я тебе объясню. Когда всё поутихнет, мы устроим на Циа демократические выборы. На которых – вдумайся! – победит лидер оппозиции, диссидент, а теперь ещё и покалеченный в застенках кровавого режима. Совету ничего не останется, кроме как признать легитимность моего правительства и снять изоляцию. Ни одно едало на Сердце Тысяч больше не раскроется против Циа. А соль в чем? В том, что мы с Эшем полностью взаимозаменяемы.

- Ты только языком треплешь больше, - буркнул Кейнс почти добродушно.

- Ну и что?

- А то, что либерал должен много болтать, иначе какой же он либерал. Я был бы неубедителен в этой роли.

 

 

Экран примитивного лэптопа не щадил глаз. Николас откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и развернулся лицом к окну. Немного посмотрю вдаль, сказал он себе, отдохну немного.

Он чувствовал себя как в лихорадке. Слишком много задач. Разум метался от одного предмета к другому, силился охватить всё и не удерживал ничего... Памяти не хватало, как не хватало её лэптопу, но лэптоп мог позволить себе сломаться, а человек – нет.

Мне нужно отвлечься, подумал Николас, нужно переключиться, хотя бы на несколько минут, тогда появятся новые идеи и придут решения... Мысль его последнее время металась по замкнутому кругу, доводившему его до отчаяния.

Он ждал от Стерляди ответного хода и дождался, на свою голову: проклятый ублюдок всё-таки был профессионалом – в отличие от него... Все выкладки и планы Реннарда Шукалевич рассыпал как карточный домик. Николас судил по себе и полагал, что Стерлядь ориентируется прежде всего на аналитический аппарат своего Управления. Подняв корпус документов по социальному обеспечению, изучив подписанные Николасом приказы, хороший аналитик мог бы заподозрить, что функции главы контрразведки в действительности выполняет Реннард. Но Шукалевич действовал проще. Один из ключевых агентов Николаса в Управлении внутренней безопасности, второй заместитель начупра Дина Келли вот уже полгода работала на своего непосредственного начальника... Стерлядь не просто подозревал Николаса – у него имелись надёжные доказательства.

Что он собирался предпринимать теперь, Реннард не знал и не пытался угадывать. В конце концов, операция «Стерлядь» когда-нибудь да должна была закончиться расстрелом заглавного героя. Как профессионал, он должен был чуять это шестым чувством и тянуть время так же, как преданные им товарищи. Повиляет ещё хвостом в аквариуме, устало подумал Николас, поплавает...

Вариантов развития событий было несколько. Во-первых, самый простой и самый худший: ещё одно покушение, на Реннарда или на другого члена правительства. Но тут Стерлядь и сам рисковал жизнью. Это был ход ва-банк; скользкий тип Шукалевич не решился бы на такое. Во-вторых, Шукалевич мог продолжать линию Келли – потихоньку переманивать к себе людей Реннарда, а верных – устранять. Но классическая игра разведок требовала много, очень много времени. Навряд ли мантийским хозяевам Стерляди промедление пришлось бы по вкусу.

Николас не раз задумывался, почему на Циалеше Манта выбрала именно такого агента влияния. Он изучал истории мантийской интервенции на других планетах, как удавшиеся, так и неудавшиеся: все они в чём-то походили друг на друга. Тот сияющий образ, который создавала мантийская пропаганда, был чудовищной ложью, но ложью цельной и стильной. Манта самозабвенно любовалась собственной добротой, просвещённостью и свободой. Ни добротой, ни свободой на реальной Манте и не пахло, но агенты влияния должны были являть собой совершенный образ мантийца или, по крайней мере, человека, стремящегося к мантийскому идеалу. Благородный дух новых людей Манты, беспредельное могущество мантийской науки, лучезарные вершины мантийских талантов и несокрушимое здоровье общества будущего... Николас криво усмехнулся: на всём Циа не найти человека, который бы годился в мантийцы меньше, чем Стерлядь. Но чем-то он их привлёк, чем-то заинтересовал... если бы только понять, чем! Увы: нормальный человек в принципе не способен понять ход мыслей мантийца...

Достаточно, решил Николас, болезненно жмурясь и потирая веки, я больше не буду думать об этом. По крайней мере, сегодня.

Он открыл глаза. Вдали, над приморскими районами, разошлись дождевые тучи. На крыши, скверы и улицы Плутоний-Сити падали розовые косые лучи. Малая провинциальная звёздочка, нежное солнце... Месяц циа кончился, наступил сентябрь, тёплый и тихий. В это время на юге отличный лов, вспомнил Николас, рыба и морской гад больше не прячутся от штормов, они поднимаются к поверхности и идут к берегу вслед за серой водорослью... Возле Плутоний-Сити рыба не водилась. Море за двести лет стало здесь слишком грязным. Дед рассказывал, что на Земле рыба никуда не уходила, так и жила в грязной воде, постепенно вырождаясь. Циалеш – не Земля...

Дина Келли, товарищ Келли, как же вы меня подвели... Николас коротко вздохнул и в задумчивости потеребил губу. Глупое суеверие, но подчас нельзя отделаться от мысли, что имя определяет судьбу. Принцесса Дина Тикуан отреклась от престола, предала и погубила всё, что строил её отец. Она согласилась на уничтожение Звёздного легиона, самую подлую бойню в истории человечества. До сих пор об этом снимают фильмы и будут снимать веками... «Узурпатор», «Последний легионер», «Стальная душа»... Теперешний гендиректор Неккена – дочь Дины, семейство Тикуан по-прежнему правит миром, но это уже не те Тикуаны. Гибель Звёздного легиона легла на них пятном несмываемого позора.

А сами фильмы – странные... Из тех, что сняли за пять послереволюционных лет, Николас не видел ни одного – не было времени. Но десять лет назад «Узурпатор» гремел по всему Сверхскоплению. Да, фильм заканчивался угрюмыми кадрами, на которых дряхлый, впавший в паранойю и маразм император разговаривал с призраками – но начинался он сценой битвы при Сердце Тысяч, где ослепительно молодой Роэн принимал командование обороной системы и переламывал ход сражения, казалось, безнадёжно проигранного... И даже в финале вокруг полубезумного живого бога оставались его боевые архангелы, люди со звёздами, вытатуированными на скулах, - легендарные легионеры. Вроде бы фильм был о том, как беспредельная власть уничтожает всё лучшее в человеке, но так откровенно режиссёр любовался своим героем, и столько мудрых и благородных решений принимал Роэн, и столько жизней спасал... Подтекст был очевиден. Что уж говорить о «Последнем легионере», где полковник Джерри Ли представал просто-таки рыцарем без страха и упрёка...

Любопытно, что снимают у нас, подумал Николас. Кинематографом Циа занималась товарищ Лайам в сотрудничестве с отделом мониторинга общественного мнения.

Отдел мониторинга общественного мнения – подразделение Управления внутренних контактов, вдруг вспомнил Николас, это хозяйство товарища Лауфера.

Вот ещё о товарище Лауфере можно помечтать, сам себе предложил он с блёклой усмешкой, мысли бесцельные и бессмысленные, кажется, они-то нам и нужны... или кино какое-нибудь посмотреть, в самом деле? На книги меня не хватит...

Улли-Красавчик... Представилось, как он сидит где-то в таинственных подземельях своего Управления, в датацентре, как паук посреди интранета планеты, Улли с девичьими запястьями, умными глазами и нежным ртом. Вокруг переливаются слабым блеском прозрачные облака, похожие на газовые туманности: это побочный эффект работы плюс-серверов. Из-за него кожа и глаза Улли чуть заметно фосфоресцируют в полумраке. Чем он занят? Он не любит административную работу, перепоручает её заместителям. Он лучший программист в своём Управлении, то есть и на всём Циа тоже, - он ищет уязвимости в Эмералде, или пишет фильтры для каналов мерцательной связи, или настраивает какого-нибудь ИскИна...

И ест шоколадку.

Николас усмехнулся, закрыл глаза и устроился в кресле поудобнее, наискосок, чтобы полулежать в нём. Время было послеобеденное, и его мучительно клонило в сон. Он пытался соблюдать режим, спать не меньше шести часов, но удавалось это редко.

Даже если я засну, подумал он, то в такой позе не просплю долго. Спать нельзя, сегодня много дел... По краю николасова сознания мелькнула мысль, что даже нежная его склонность к Улли угасла, синеглазый Красавчик вызывает эмоций не больше, чем любое другое произведение искусства... Я занят, подумал Николас, и я устал.

Кстати о товарище Лауфере, а вернее, о мониторинге общественного мнения...

Реннард встрепенулся: подремать не удалось. Обнаружилась какая-то зацепка, ценная мысль.

Он развернулся к столу и начал писать запрос в Управление внутренних контактов.

Когда Манта готовит интервенцию, думал Николас, она создает мечту, захватывающую разумы миллионов. До революции, на мирном и сонном ещё Циа мантийцы испробовали вариант «здоровый дух» - свою систему воспитания. Тогда с ними разобрался Доктор. Есть вариант «свобода, равенство, братство», но на революционном Циа он не пройдёт – совсем недавно люди здесь с оружием в руках отстояли свою свободу, для них это реальность, а не мечта. Остаются варианты менее популярные. «Святая бюрократия» - образ бескорыстного чиновничества, «добрый царь», когда мантийский агент приходит к власти более или менее законным путём и начинает реформы сверху... в литературе перечислялись какие-то ещё, Николас их не помнил, но должны были знать специалисты.

Я понятия не имею, чем занят Шукалевич, думал Реннард, он снова обманет мои ожидания, любые ожидания. Меня учили, что современная разведка рассчитывает на аналитику. В реальности всё не так, как в теории, но поступим-ка по учебнику, проверим все известные схемы инфильтрации. Где уязвимые места общественного мнения Циа? Пусть Улли этим займётся.

Николас отправил письмо и вздохнул. Неделю предстояло ждать результатов... а за эту неделю предпринять ещё что-то нужное. Стерлядь не позволит себе терять время, Манта не любит ждать.

«Питер», погубивший семейство Джонсов, работал, как оказалось, на Келли. Его нельзя было трогать, как бы ни хотелось Реннарду устроить небольшую автокатастрофу. Келли активно его использовала. Отслеживая его действия, можно было кое-что понять о творящемся внутри Управления Шукалевича. Николас написал ещё одно письмо, на этот раз Ли Киа, начальнику своей СБ, с просьбой обратить пристальное внимание.

Что дальше?

Николас потёр виски и снова вздохнул. Нестерпимо хотелось выпить, но он запретил себе пить на работе и коньяк в шкафу больше не хранил. Пошлю Айгара за кофе, подумал он с тоской. Оставались самые важные дела на сегодня и на завтра, самые ненавистные – документы от начупра юстиции, смертные приговоры по обвинению в контрреволюционной деятельности. Линн запрашивал одобрения.

Одобрения смерти.

Николаса тошнило от этой мысли.

...Тишину кабинета нарушил тихий звонок.

Реннард встрепенулся. Что бы ни заставило секретаря отвлечь его от работы, сейчас он был этому рад.

- Да, - сказал он, - Айгар, войди.

 

 

Ах, какого секретаря ему подобрали... Во-первых, он был похож на Улли Лауфера. Во-вторых, он был похож на Улли не только внешне. Айгар Сауле мгновенно вошёл в курс дел, за пару дней подстроился к ритму Николаса, а через неделю уже осторожно начал напоминать ему о времени и спрашивать, не стоит ли отложить решение текущего вопроса до завтра. Идеальность товарища Сауле поистине вызывала подозрения. Памятуя об инциденте с Джонсами, его проверили досконально, но Николасу всё время хотелось запросить повторную проверку, пусть он и запрашивал её уже два раза...

Он не мог понять, что не так. Скорей всего, дело было не в Айгаре, а в нём самом. Но считать, что новый секретарь чересчур скользок, было проще, чем копаться в себе.

Проблема.

Месяц назад, после памятного праздника, Николас постановил, что проблему нужно решать. Если слишком долго игнорировать потребности организма, притом заставляя его работать на износ, он начнёт мстить. Мне нужно расслабиться, сказал себе Николас тогда, - и мысль завела его в тупик.

Последний раз он думал об этом около года назад. И попытка получить физическую разрядку закончилась не то что бы неудачно, но совсем не тем, чего он хотел. Николас тогда отпустил водителя и повёл машину в известный Сладкий квартал, где собирались проститутки обоих полов. Его службы крепко держали это место, бояться было нечего. Зачищать его не зачищали, чтобы не провоцировать общественное недовольство и не загонять любовную торговлю в подполье... С сексом у товарища Реннарда в тот вечер не сложилось. Зато наутро был возбуждён ряд уголовных дел по фактам торговли людьми и педофилии. Сутенёры полетели на Двойку копать гелий, некоторые были расстреляны. Их жертв отправили в спецдетдом с реабилитационным центром. Ознакомление с материалами дел у нормального человека на некоторое время отбивало всякое желание. У Николаса мысли идти по мальчикам больше не возникало вообще.

Значит, отношения, предполагал он. Но какие отношения, мне нельзя отношений, это слишком опасно... да и когда мне? Нужно завести секретаря, готового к употреблению, вот и всё.

Так он и поступил, но ничего хорошего из этого тоже не вышло.

Вид у Айгара был грустный. Он чувствовал, что Николас им недоволен и не знал, что нужно исправить. Умный парень, он отлично понимал, какие особые услуги могли потребоваться от него на этой должности и терпеливо ждал от начальства намёков или распоряжений... Кажется, товарищ начупр ему даже на самом деле нравился. Или Айгар был очень хорошим актёром.

Вот я опять в чём-то его подозреваю, пасмурно заметил Николас, ещё немного – и злость начну на нём срывать. Тьфу... Я собирался решить проблему, я её решил, осталось протянуть руку и взять решение. Или ласковее сделать, как я люблю, - позвать, улыбнуться, расспросить о семье, о свободном времени и нравится ли работа... Нет, не хочу.

Я занят, снова подумал он, я устал.

- В чём дело? – спросил он сухо.

- Товарищ начупр, - чётко сказал Айгар, - от товарища Киа доклад по товарищу Фрайманну.

Николас вздрогнул.

Ничего тут не было особенного, текучка текучкой: Киа по приказу Реннарда пускал пыль в глаза людям Шукалевича, имитируя слежку за комбатом. Эрвин об этом прекрасно знал. Но рядовая новость отчего-то встревожила до сердцебиения, даже сон слетел. Нервы сдают, подумал Николас, надо врача вызвать.

- Что случилось?

- Товарищ Киа сообщил, что комбат Фрайманн вчера в десять часов вечера был вызван в Управление внутренней безопасности.

Николас побарабанил пальцами по столу.

- Что ещё?

- Он был вызван к начупру Шукалевичу лично, - послушно отчеканил Айгар. – Встреча продолжалась пятьдесят восемь минут, эхограмму плюс-поля получить не удалось.

Николас прикрыл глаза и немного посидел молча. Секретарь замер и старался не дышать.

- Айгар, - наконец, сказал Николас мягко, - сделай мне кофе, пожалуйста.

- Одну секунду, товарищ Реннард!

Стремглав кинувшись исполнять, аккуратнейший секретарь даже забыл придержать дверь, и дверь хлопнула...

Пятьдесят восемь минут, задался вопросом Николас, о чём можно говорить пятьдесят восемь минут? Это был не короткий приказ, нет, Эрвину долго и обстоятельно разъясняли положение дел. И любопытно же, в каком ключе разъясняли. Не так давно Эрвин приходил к Шукалевичу с докладом, рассказывал, как ему подозрителен начупр соцобеспечения товарищ Реннард...

Что-то дёргалось внутри. Николас сначала даже не понял, что происходит. Ему стало нехорошо, но ему всё последнее время было нехорошо от усталости и досады.

Комбат Фрайманн, Чёрный Кулак... До того, как Николас узнал о предательстве Келли, он рассчитывал, что Стерлядь попытается завербовать его самого. Но Стерлядь рассматривал его не как фигуру на доске, а как противника. Он слишком хорошо был осведомлён, чтобы начать втираться к нему в доверие. Он хочет вывести меня из игры, подумал Николас, и только. Он уже отправил ко мне убийцу и обязательно отправит ещё одного. Легенду прикрытия и обоснование для покушения готовить довольно долго, поэтому в данный момент он занят другим.

Он делает ход.

Кое-что я угадал верно, подумал Николас, нервно выламывая собственные пальцы. В соответствии с мантийскими инструкциями Стерлядь ищёт агентов в высших эшелонах власти. Только взяться он решил не за меня, а за Эрвина... Что же, разумный выбор, заметил Реннард со злостью. Эрвин прост душой, и что намного важнее – под его командованием находятся отлично подготовленные вооружённые люди.

Я хочу знать, что сказал ему Шукалевич, почти вслух сказал Николас.

Тихо, ловко проскользнул в кабинет Айгар, поставил на стол чашку кофе и блюдце с печеньем. Николас едва заметил секретаря. Эрвин мне расскажет, о чём шла речь, думал он, но не в нём дело. За нами наверняка следят. Товарищ Киа обнаружил нескольких наблюдателей, но есть ли гарантия, что обнаружил всех?

Гарантии нет.

Поскольку по легенде мы с Эрвином относимся друг к другу с подозрением, размышлял Николас, любые частные разговоры между нами исключены. Писать или звонить друг другу мы тоже не можем. Все данные по электронной почте или телефонной связи граждан Циа начупр Шукалевич имеет полное право потребовать у Улли. У товарища Лауфера они имеются по долгу службы. А впутывать в наши игры ещё и Улли очень неразумно и просто нельзя. Товарищ Лауфер – на редкость тёмная лошадка, хоть и блондин.

Вызвать Эрвина в Управление по делу? На то потребен повод, а его ещё нужно подготовить! К тому же повод должен быть известного рода. Для чего задействуют элитные спецподразделения? Разгром каких-нибудь вооружённых формирований, штурмы, зачистки... такое невозможно разыграть, тем более – разыграть для начупра внутренней безопасности.

И что тогда?

Николас залпом проглотил полчашки кофе и откинулся на спинку кресла.

Что тогда?!

Нужно что-то придумать, торопил он себя, пораскинуть умом... какой у меня может быть повод для внеочередной встречи с Эрвином? Для того чтобы остаться с ним наедине? Если мы подозреваем друг друга в разных недоказанных злодеяниях?

А вот, собственно, подозрения-то и могут стать поводом... и неожиданно для самого себя Николас широко улыбнулся. Он вздохнул с облегчением: наконец-то он нашёл безупречное решение, хотя бы и для второстепенного по важности вопроса.

В Управление соцобеспечения постоянно поступали жалобы граждан, в том числе – на уличную преступность. Ничего не было проще, чем составить анонимную (от страха, разумеется, анонимную) жалобу на бойцов Отдельного батальона, которые в увольнении отличились каким-нибудь дебошем, да хоть чью-нибудь жену напугали... Кстати, жалоба непременно должна оказаться клеветнической. Мы ценим и уважаем наших солдат, весело подумал Николас, мы им верим.

Но пяток таких жалоб – отличный повод для того, чтобы устроить внеплановую инспекцию в расположение части.

...и сурово отчитать командира.

Николас беззвучно засмеялся. Он допил кофе и позвонил товарищу Киа, потребовав немедленно зайти. На план «Анонимка» требовалось не больше суток. Стоило, кстати, проверить, не было ли таких жалоб в действительности, а если не было, то смонтировать парочку прошлогодних... Дел часа на четыре работы хорошего специалиста. Сутки нужны были на люфт-паузу между вызовом к одному начупру и визитом другого: слишком спешить не стоило.

Раз нельзя вызвать Эрвина ко мне, подумал Николас с улыбкой, значит, я поеду к нему.

 

 

Было очень душно, моросило. Северный гранит-обманка, которым были облицованы здания казарм, от влажности менял цвет, сейчас стены сделались тёмно-алыми в черноту. Серебристые низкие облака казались отягощёнными светом, словно дождём. Казармы обступали высокие, ухоженные земные деревья, но рядом с контрольно-пропускным пунктом шуршали красной листвой местные кустарники. Цветы на клумбах тоже были местные, в сущности, просто причудливые разноцветные травы с островов: таких сложных приспособлений, как цветы, природа Циалеша не изобрела...

Выйдя из машины, Николас некоторое время стоял неподвижно, позволяя дождю падать на голову и плечи. В окно КПП на него с тревогой смотрел дежурный. Николас напустил на себя суровый вид и взглянул на солдата впрямую; лицо в окне вмиг исчезло, и революционный начупр тихо засмеялся.

Потом Реннард перевёл взгляд на здание штаба.

Казармы Отдельного батальона занимали огромную территорию, штаб отделяла от пропускного пункта площадь размером в пол-стадиона, а жилые помещения располагались ещё дальше. Николас думал, что в иное время всё это пустое пространство, сейчас пронизанное косым дождём, заполняется людьми. Ровные шеренги отборных бойцов в чёрной форме, умеющих видеть затылком, чуять как псы и исчезать с глаз, просто сменив тип дыхания... Как в кино, только настоящие. Если бы Доктор просчитался и пять лет назад на Циа пришли миротворцы, партизанская война дорого бы им обошлась. Поэтому они не пришли.

Впрочем, у миротворцев всегда остаётся вариант астероидной бомбардировки, как бишь она правильно называется на дипломатическом языке... гуманитарный метеоритный дождь? И умение исчезать с глаз никому не поможет. Что сказал Легерт, когда Морелли заметил, что юморок у начупра внешней безопасности покойницкий? Джанкин, сказал он, в моём распоряжении одна станция связи, три ракетных крейсера и шестьдесят истребителей класса «Фактор», и всё это добро списано в утиль ещё при императоре. Если б у меня не было чувства юмора, я бы, наверное, застрелился.

Так и живём, заключил Николас, то ли миротворцы на голову свалятся, то ли Манта сожрёт изнутри. Лучше об этом не думать, а если нельзя не думать, то смейся...

Вдали показалась стройная тёмная фигура. Николас поднял подбородок, вглядываясь в дождевую дымку.

Через площадь быстрым летящим шагом шёл командир части.

Ему, несомненно, доложили с КПП. О своём прибытии Николас заранее не известил – как-никак, по легенде это была внеплановая проверка. Что-то Эрвин подумает на его счёт... Мы договаривались действовать сообща, напомнил себе Николас. Я здесь по делу.

Он выпрямился и положил руку на дверь машины, чувствуя, как улыбка притрагивается к уголкам губ. Ожившая лучевая винтовка? Я сравнивал его с винтовкой, подумал Николас, но тогда он стоял неподвижно... Чёрный волк... или чёрный пёс, грозный страж... какой красивый человек, рождаются же красивые люди...

Он шагнул навстречу, и Фрайманн перешёл на бег.

Николас смутился.

Лицо Эрвина сияло. Он откровенно рад был видеть товарища Реннарда. Забавное и неуместное выходило начало для внеплановой проверки, которая должна была окончиться выговором... оставалось надеяться, что бойцы Отдельного батальона не болтливы.

Комбат приблизился неторопливой волчьей рысцой. Он остановился, улыбаясь, сумрачно-чёрные глаза его потеплели;  Николас крепко пожал протянутую руку.

Дождь падал и падал на них из серебряных облаков.

 

 

- Я вас не ждал, - сказал Фрайманн.

Они шли к штабу. Дождь усилился, Николасу постоянно приходилось смахивать капли с ресниц.

- Я по делу, - ответил он. – Мы обсуждали операцию «Стерлядь», Эрвин.

- Именно поэтому, - сказал тот. – Я ломал голову. Не знал, как безопасно с вами связаться. Я не мог подумать, что вы приедете сами, открыто.

Николас улыбнулся.

- У меня есть легенда.

Фрайманн посмотрел на него с уважением.

Николас заметил, что Эрвин мгновенно подстроился под ритм его шага и идёт теперь мягко и небыстро. Он чуть заметно подавался вбок, к Николасу, во всех движениях его сквозила скрытая заботливость. Он на своей территории, подумал Николас, он принимает ответственность за меня... Мысль эта развеселила его, а то, что Эрвин обрадовался его приезду, грело душу. Николас рассеянно подумал, что приехал по делу, но так быстро приехал вовсе не из-за срочной необходимости. Шукалевич сказал, что Фрайманн живёт в расположении части. Николасу любопытно было посмотреть на логово Чёрного Кулака. И увидеться с ним тоже хотелось, поговорить – не только о Стерляди, просто так...

Нам так мало достаётся положительных эмоций, подумал Николас, нужно ценить и ловить их крупицы, иначе воля станет слабеть. Я хотел сблизиться с Эрвином, чтобы поберечь ценного для нас человека, узнать его лучше и прикрыть в случае необходимости. Теперь я хочу этого ещё и потому, что он мне симпатичен. Это нормально.

- Она вам не понравится, - продолжил Николас со вздохом. – Но лучшей я не придумал.

Фрайманн озадаченно наклонил голову к плечу.

Николас помолчал, шутливо приподняв бровь.

- Кто из ваших бойцов был в увольнении неделю назад? – спросил он с напускной строгостью. – На них поступили жалобы.

- Строгофф, Коул, Перес, - ответил Фрайманн после паузы. – Не сомневаюсь. Эти могли. Что они натворили?

Вид у него был вместе суровый и послушный: он старательно подыгрывал Николасу, хотя это не слишком хорошо ему удавалось. Николас едва сдерживал смех. Ах, железяка...

- Разгромленное кафе, две разбитых машины, травмы лёгкой и средней тяжести у районного юношества, - скорбно сказал он. – Однако... жалоба не подписана, никаких имён в ней нет, адреса не указаны, свидетельских показаний снять не с кого. Таким образом, нельзя точно установить, был ли это именно Строгофф с компанией или кто-то ещё. В сущности, дело дутое. Но я, как человек вам не доверяющий и не симпатизирующий, намерен отнестись к нему со всей серьёзностью. И обругать вас на чём свет стоит.

Эрвин по-строевому вскинул голову и расправил плечи.

- Я готов.

Николас рассмеялся. Несколько секунд Фрайманн ещё строил подобающую мрачную мину, а потом присоединился к нему.

Купа зелёных земных деревьев осталась позади, открылся вид на стрельбища и плац. Стрельбища пустовали. По плацу под ритмичную непристойную речёвку бегали трусцой полуголые бойцы. Капли дождя стекали по мускулистым спинам. Без смены направления, орал сержант, без смены темпа спиной вперёд марш! Команду выполнили непринуждённо и будто лениво, без рвения, но сержант явно остался доволен и что-то одобрительно пробурчал. Николас смутно удивился: разве в армии не добиваются чёткости, слаженности? Бравого вида?..

- Это не бег, - сказал Эрвин, точно прочитав его мысли. – Бойцы отрабатывают элемент ки-системы. Николас... вы прибыли с проверкой. Возможно, вам в самом деле будет интересно посмотреть на нашу жизнь?

Реннард взглянул на него с улыбкой.

Улыбка вышла немного натянутой, потому что он чувствовал странную неловкость. Кажется, всё шло хорошо, Эрвин приглашал его в гости... что может быть естественней взаимной симпатии? Это нервы, подумал Николас, остаточное нервное напряжение, которое всплывает в неподходящие моменты. Нужно обратиться к врачу. В менее спокойной ситуации такое может очень навредить делу. Хорошо, что хотя бы сейчас я в безопасности... могу зафиксировать проблему и отложить решение.

Фрайманн ждал. Лицо его оставалось невыразительным, но во взгляде и во всей позе нарастало напряжение.

- После всех дел, конечно, - наконец, неловко, отрывисто добавил он.

Николас осознал, что непозволительно затянул с ответом, и в стеснении стёр дождевую воду со лба.

- Конечно, Эрвин. Спасибо, - сказал он. - Для меня это честь.

 

 

Эрвин не повёл его в штаб. За стрельбищем комбат свернул на какой-то тихий проулок, весь утопавший в зелени, где и сообщил Николасу, что в его рабочем кабинете стоит чья-то наблюдательная плюс-камера. Фрайманн не знал, чья. Это могла быть одна из обязательных камер товарища Лауфера или одна из необязательных – товарища Шукалевича, но кабинет свой Эрвин в любом случае не жаловал.

- Я живу в третьем корпусе, - сказал он. – То есть я там сплю. Камер там нет. Если вы не возражаете, Николас...

- Ничуть, - ответил тот.

Он не очень понимал, почему бы он мог возражать. Кажется, они с Эрвином сегодня то и дело заставляли друг друга чувствовать неловкость.

Впрочем, на то она и внеплановая проверка с выговором.

Они поднялись на крыльцо, и Эрвин открыл тяжёлую деревянную дверь.

В коридорах третьего корпуса было пусто и чисто – настолько чисто, что даже запах пота и ношеной одежды, обычный для казарм, почти не ощущался. На тумбочках по углам цвели земные цветы, подоконники блистали белизной и даже стулья, выстроенные рядами у стен, казались только-только отлакированными.

Из-за угла доносились голоса, искажённые и умноженные эхом большого пространства. Командами звучали слова на незнакомом языке, и Николас вспомнил по ки-систему: должно быть, там располагался крытый спортзал и кто-то проводил тренировку.

- Лейтенант Дерри обучает новобранцев, - сказал Фрайманн. – Основные элементы. Правильное дыхание. Как раз перешли к третьей фазе.

Николас о базовых элементах ки-системы имел представление довольно смутное, но понимающе кивнул. Они с Эрвином повернули за угол, и он увидел слева от себя распахнутые двери спортзала и услышал напряжённый гул кондиционеров. Фрайманн остановился – чуть в стороне, в тени, но так, чтобы видеть происходящее в зале. Реннард пристроился рядом.

В зале стояли шестеро рядовых, в полевой форме, но босые. Бледный носатый лейтенант вколачивал в бритые головы основы ки.

- Тебя нет, - убедительно говорил он, остановившись перед светловолосым высоким парнем. – Нет тебя здесь. Стой так, чтоб я сквозь тебя стену видел! Третья фаза, раз, два!..

Тут он заметил комбата и на секунду замолк. Но, по-видимому, такие проверки были обычным делом. Лейтенант сделал вид, что в упор не видит начальства, развернулся и прошёл к дальней стене зала.

- Рядовой Кун, - взрыкнул он, стоя к новобранцам спиной, - для чего нужна третья фаза дыхания в ки-системе?

Рядовой набрал воздуха в грудь.

- Для повышения безопасности личного состава при операциях!

- Чушь собачью несёшь, - сказал лейтенант и посмотрел через плечо.

Рядовые подобрались.

- Для того чтобы нервы гражданские беречь, она нужна, - сказал Дерри. – Поднимаешься ты на седьмой, скажем, этаж зачищать, скажем, притон. А ниже и выше спят порядочные люди. Чтобы они не обосрались в своих тёплых постельках, ты входишь в третью фазу. И тебя нет. Не видно, не слышно. Пришли бойцы Отдельного батальона, прибрались, стало чисто. Никто ничего не заметил. Понял?

- Так точно, товарищ лейтенант!

- Молодец. Третья фаза, раз, два!..

Николас посмотрел на Эрвина. Лицо Чёрного Кулака стало невыразительным. Несколько мгновений спустя Фрайманн подался вперёд, поймал взгляд подчинённого и безмолвно поманил его к себе. «Держать фазу!» - рявкнул тот бойцам и пошёл к комбату. Фрайманн отвёл его в сторону, так, чтобы не было видно из зала.

- Товарищ лейтенант, - очень тихо спросил он, - что у вас с левой ногой?

- Всё в порядке, товарищ комбат.

- Подойдите ко мне после занятий.

- Так точно, товарищ комбат.

Дерри вернулся на место. Николасу показалось, что он занервничал.

- Что смешного? – мрачно спросил он светловолосого.

И вдруг выполнил роскошный, точно в кино, кан-линг в высокой позиции с разворота. Николас так и ахнул. Бедный новобранец тоже ахнул и как стоял, так и сел на пол. Пальцы босой ноги лейтенанта остановились в пяди от его лба, но прямой энергетический удар при правильном кан-линге мог вышибить из человека дух.

- Когда так сможешь, - резюмировал лейтенант, - тогда и будешь улыбаться.

 

 

Глядя на всё это, Эрвин только укоризненно покачал головой.

- Идёмте, - сказал он Николасу, и тот послушно зашагал следом. Через несколько десятков шагов Фрайманн с сожалением пояснил:

- У лейтенанта «гуляет» нога. Из такой стойки рискованно делать кан-линг. Можно растянуть связки. Лейтенант мне доказывает, что это его личная особенность. Совершенно безопасная.

Николас промолчал.

Ему было неловко слушать об этих внутренних, частных делах, и он не понимал, зачем Эрвин о них рассказывает. Но он отметил, что Фрайманн говорит о подчинённых как отец о детях, с неизбывной теплотой: хулиганит, плохо учится, сорванец... Реннард снова вспомнил Шукалевича: кое в чём Стерлядь не врал. Чёрный Кулак живёт их жизнями, сказал он.

Каково же ему, наверно, было бросать их под огонь правительственных войск во время Гражданской... Но в частях, которыми командовал товарищ Фрайманн, ни один боец не погиб бессмысленно и случайно. Должно быть, сознание этого поддерживало командира.

Николас уставился в пол – и заметил, что чуть дальше часть коридора выложена паркетом самого дешёвого и пакостного вида, к тому же истёртым и взгорбившимся. Это его удивило. Зачем солдатам паркет, а если уж его положили, то почему поскупились? И почему личный состав не следит за состоянием помещения?

- Для тренировок, - сказал Эрвин, проследив за его взглядом.

Подтверждая свои слова, он быстро и совершенно бесшумно прошёлся по паркету туда-сюда. Николас ступил следом и содрогнулся, когда дерево под ногами тошнотворно заскрипело.

- Хорошего бойца, - умудрённо докончил Эрвин, - должно быть не только не видно, но и не слышно.

Николас улыбнулся.

- Ки-система, кажется, единственное боевое искусство, которое в реальности выглядит так же эффектно, как в кино, - это было самое умное, что пришло ему в голову.

- Потому что эти приёмы не предназначены для реального боя, - неожиданно ответил Эрвин. – Чтобы вступить в рукопашный бой, боец должен потерять всё оружие и стоять один среди чистого поля перед другим таким же дураком. Красивые кан-линги и ше-данги нужны только для тренировок. Во время операций требуется другое. Проще и сложнее. Мы пришли.

И он отворил простую дверь без таблички.

Комната оказалась крохотная, как кладовка. В ней не нашлось места даже для стула – только шкаф, тумбочка и узкая солдатская койка. Нигде не было ни пылинки, и Николас подумал, что Эрвин настоящий маньяк чистоты. Чистота здесь властвовала: мужская, казённая, не знающая уюта.

- Снимите пальто, Николас, - сказал Фрайманн. – Вы промокли.

Замечание было здравое, и Реннард стал расстёгивать пуговицы. Со смутным удивлением он отметил, что пальцы слушаются плохо. Он замешкался и заставил Эрвина ждать. Чувство неловкости стало мучительным. Когда Эрвин взял из его рук мокрое пальто, чтобы повесить на плечики и в шкаф-сушилку, Николаса словно окатило жаром.

Путать одно с другим стало сложно.

...Нет, упрямо подумал он. Тогда я был пьян. Я напился и перестал контролировать себя. А сейчас я занят, я бросил пить, я очень давно не отдыхал и мне уже ничего не нужно. Я не могу потерять возможную дружбу с Эрвином из-за собственной глупости и невыдержанности.

Нужно говорить, приказал он себе, это лучший способ отвлечься. Говорить о чём угодно. Только на Шукалевича лучше переключиться позже, а то я забуду что-нибудь важное.

- Я слышал, - выговорил Николас почти спокойно, только немного торопливо, - ки-система входила в программу подготовки бойцов Звёздного легиона.

- Не совсем так.

Эрвин сел на койку. Николас вдруг заново увидел, что стула в комнатке нет, и у него нет иного выхода, кроме как сесть рядом с хозяином на его, хозяина, постель... Снова накатило безумное, полудетское какое-то смущение.

Разговаривать, напомнил он себе, только не молчать. Во всём этом нет ничего особенного.

- Ки-система – это обломок того искусства, которому учили в Звёздном легионе, - продолжал Фрайманн. – И на самом деле оно называлось кэ-система. Но большая его часть утеряна, поэтому неверное название приняли.

- Я знаю, что Ки – по-китайски «жизненная энергия».

- Кэ – по-тибетски «музыка». Музыкой оставшееся назвать сложно. – Эрвин с хмурым видом опустил глаза и коротко развёл руками.

Сейчас он на своём поле, подумал Николас с беспокойной полуулыбкой, ему стало просто и легко говорить. Это хорошо, очень хорошо... нужно разговаривать. Пожалуй, время перейти к делу. Сейчас я подойду ближе и сяду. Просто сяду и ничего лишнего по этому поводу не подумаю.

Он медлил. Во рту пересохло. Эрвин смотрел в пол, облокотившись о собственные колени. В крохотной комнатке не было окон, но Николас чувствовал себя так, словно стоял посреди людной площади... где каждый человек был мантийцем. Что за чертовщина, подумал он, у меня непорядок с нервами, эту проблему надо решать срочно. Она может перейти в патологию, как у товарища Кейнса. Нельзя этого допустить.

- Садитесь, пожалуйста, - неуклюже попросил Эрвин. – Я сожалею, что тесно.

Николас незаметно закусил губу, пытаясь хотя бы болью привести себя в рабочее состояние.

- Всё в порядке, - соврал он, светски улыбнулся и сел на тщательно заправленную солдатскую койку рядом с комбатом.

Фрайманн поднял глаза. При искусственном освещении они казались ещё темнее, чем были, - словно бы состояли только из белка и зрачка. На миг Николасу показалось, что они горячие. Раскалённые, как чёрные угли.

Вот и галлюцинации начались, в тоске подумал он, один вопрос остался – дёргать Доктора или довериться врачу из медкомиссии... да что со мной, кажется, выспался сегодня...

- Перейдём к делу, - сказал он, слыша собственный голос будто со стороны.

- Да, - сказал Эрвин, - да. Я получил от Стерляди вызов первого сентября. Срочность он не проставил. Вызов был похож на личное письмо. Так часто пишут особисты. Даже моя батальонная разведка в войну иной раз таким грешила. Я не стал торопиться. Когда я послал запрос на приёмное время, мне ответили через две минуты.

- Вас ждали, - понимающе сказал Николас.

- Да, - Эрвин кивнул. – Меня пригласили на удобный для меня час. Мне это показалось подозрительным. Я знаю, сколько свободного времени у начупров.

Николас отвёл взгляд, невесело улыбнувшись.

- Стерлядь продолжил линию личного общения, - продолжал Фрайманн. – Вёл себя по-домашнему. Был гостеприимен. Расспрашивал о жизни батальона, о настроениях среди солдат. Интересовался, что они думают о внешней угрозе. И о внутренней.

- Нас всех это интересует, - заметил Николас. – Я недавно отправил товарищу Лауферу запрос, близкий по смыслу.

Отвратительная умственная слабость, внезапно его одолевшая, постепенно отпускала. Мысли о Шукалевиче неожиданно помогли: даже воображаемый, Стерлядь не позволял утратить бдительность.

Мешало другое.

Как ни мелко, ни глупо это было, но солдатская койка не предназначалась для сидения. Сетка прогибалась, железная боковина врезалась в ноги, держаться спокойно и прямо не получалось. Это отвлекало. Подавив вздох, Николас развернулся, чтобы сидеть боком.

Фрайманн едва заметно подался к нему.

Теперь их колени почти соприкасались.

Николас мысленно застонал. Чёрт меня подери, подумал он в отчаянии, почему я не могу просто отключить эту сферу эмоций?! Просто отключить её. Она не нужна. Сейчас не то время, сейчас вообще не то время!..

Эрвин смотрел на него неотрывно, со странным рассеянным ожиданием – словно завороженно.

- Что вы ответили Стерляди, Эрвин? – выговорил Николас сухими губами.

- То же, что ответил бы любому. Бойцы Отдельного батальона верны делу Революции. Борьба с внутренней угрозой является одной из их основных задач. О внешней угрозе они думают мало, потому что всецело доверяют нашему военному космофлоту.

«...три ракетных крейсера, шестьдесят истребителей», - вспомнил Николас, - «и всё списано ещё при Императоре». Фрайманн не мог этого не знать. Действительно, о таком лучше вообще не думать, лучше ограничиваться гладкими, обкатанными как галька, пафосными фразами пропаганды... Даже железяка это понимает.

- Это всё?

Николас не стал упоминать про пятьдесят восемь минут. Эрвин, конечно, знал о слежке, Реннарду просто не хотелось поднимать эту тему.

- Нет. Потом Стерлядь заговорил о вас.

Николас молча кивнул.

- Он рассказал любопытные вещи, - проговорил Фрайманн. – Он рассказал правду. Я не знаю только, всю правду, которая ему известна, или часть её. Это меня беспокоит.

- Правду? – переспросил Николас.

- Управление соцобеспечения перетягивает на себя функции Управления внутренней безопасности. Начупр товарищ Реннард находится в связи с известным журналистом Зондером, которого подозревают в измене Родине.

Вот те раз, подумал Николас. Для непосвящённого звучит и впрямь впечатляюще. Неудивительно, что Стерляди удаётся переманивать к себе моих агентов. «Связь с Зондером» - настоящее клеймо предателя... Утечка информации, подумал он, произошла утечка. Через кого? Самый простой ответ – через Каэлу. Идиотка! Если бы только можно было что-то с этим поделать теперь... виновная давно казнена, а что толку.

- Ясно, - коротко ответил он.

Фрайманн помолчал.

- Какие будут указания? – спросил он вполголоса.

Николас задумался.

За последние минуты он сумел всё-таки совладать с собой, но размышлять, сидя чуть ли не на коленях у Эрвина, было невозможно. Реннард поднялся, отошёл и прислонился спиной к противоположной стене. Крашеная штукатурка приятно охладила затылок. Нужно сосредоточиться, сказал он себе, нельзя ничего упустить.

- А чего Стерлядь хотел от вас? – спросил он, глядя в стену поверх головы Фрайманна.

- Хотел удостовериться в моей верности Народному правительству. Он предположил, что вас вскоре исключат из его состава. – Эрвин помедлил. – Физически.

- И сделают это бойцы Отдельного батальона, - медленно закончил Николас.

- Так точно.

Реннард опустил голову.

Фрайманн смотрел на него неотрывно. Взгляд обжигал. Душно здесь очень, подумал Николас, и как Эрвин тут спит? Кожей он чувствовал слабое движение воздуха, дыхание вентиляционной системы. Она работала отменно, в комнате было холодно и свежо, даже чересчур холодно. Не в вентиляции было дело, это самого Николаса бросало в жар. Впору расстегнуть верхнюю пуговицу... нет, нет, о Господи! Николас ощутил прикосновение паники. Это же смерти подобно. Расстегнуть пуговицу. Облизать губы, потому что во рту сухо как в красной пустыне... и ждать, когда Эрвин прижмёт тебя к этой стене. Опять же и койка рядом.

О чём я думаю, сказал он себе со злостью. Что это такое?! Я что, мало работаю? Школьнику, студенту, кадровому менеджеру можно млеть и таять от близости людей в форме. Мне нельзя. Я революционный начупр, член Народного правительства. Я этими людьми командую.

Я должен думать о деле.

Николас потёр лоб, закрыл лицо ладонью. Эрвин терпеливо ждал. Он-то чем виноват, подумал Николас устало, он здесь ни при чём. Честный вояка. Мои сексуальные проблемы и особенности моей ориентации его не касаются.

Я думаю о деле.

Стерлядь.

Я думаю о Стерляди.

Николас повторял это как мантру – и, наконец, улыбчивый Шукалевич, самодовольный и бородатый как индюк, предстал перед ним точно въяве. Смотреть на него было мерзко. Омерзение встряхивало, словно ледяной душ.

Николас прерывисто вздохнул.

- Я думаю...

Эрвин выпрямился, взгляд его стал ещё внимательнее.

- Я думаю, отрицать связь с Доктором невозможно, - сказал Николас. – Это просто глупо. У нас остаётся всё меньше запасных путей... Кажется, самое очевидное решение – физически исключить из состава Народного правительства Стерлядь.

Фрайманн одобрительно кивнул.

- Но мы должны тянуть время, - Николас покачал головой. – Столько, сколько возможно. Мы хотя бы знаем, как работать со Стерлядью. Настоящая мантийская инфильтрация будет намного хуже... Эрвин, я разрабатывал этот план для себя самого. Я рассчитывал, что Стерлядь станет меня вербовать. Но он взялся за вас. Оцените свои силы трезво, пожалуйста. Если вы сочтёте, что риск слишком велик, я буду искать другие решения.

Фрайманн озадаченно наклонил голову к плечу.

- Я рисковал и раньше, - сдержанно сказал он. – Я солдат.

- Это иной риск, - Николас впервые посмотрел ему в глаза.

Ему было тревожно. Эту задачу Реннард считал сложной даже для себя, а Чёрный Кулак всё-таки железяка – не интриган и не лицемер.

- Каков ваш план? – Фрайманн встал.

- Вы должны изъявить готовность сотрудничать со Стерлядью, - медленно, раздельно проговорил Николас. – Самым активным образом. Продемонстрировать полную лояльность. Но заявите, что вы не будете действовать вслепую. Я – начупр... у меня много людей. Если вы уничтожите меня... даже если уничтожите вместе со мной Зондера... у контрреволюционной гадины отрастут новые головы. Стерлядь скажет вам, чтобы вы всецело положились на агентуру его Управления. Не соглашайтесь. Сомневайтесь во всём. Требуйте доказательств, вникайте в происходящее. Можете даже сомневаться в правдивости слов Стерляди, только очень осторожно... И тяните время, Эрвин, это главная задача – тянуть время.

Фрайманн моргнул. Взгляд его точно обратился вовнутрь: комбат переваривал информацию. Потом он выпрямился и вытянул руки по швам.

- Задача ясна, товарищ начупр, - отрапортовал он. – Разрешите выполнять.

Николас закрыл глаза. Он чувствовал себя так, будто ещё немного – и сползёт по стенке. А ведь я уже падал при нём в обморок, вспомнил он, Эрвин меня тогда на диван уложил...

- Хорошо, - сказал он измученно. – Выполняйте. Но я вас очень прошу, будьте осторожны. Будьте очень осторожны, Эрвин.

- Я буду осторожен, - Фрайманн кивнул. – И ещё одно.

- Что?

- У вас усталый вид, Николас, - сказал Фрайманн. – Вы учились ки?

Николас недоумённо поднял на него взгляд.

- Нет.

- Если хотите, я вас научу. Основам. Будет легче. Система помогает держаться в условиях, приближенных к боевым.

Николас невольно улыбнулся. Железяка, подумал он с нежностью. Приближенных к боевым, надо же... Вид у Фрайманна сделался неуверенный, почти смущённый, и очень искренний. Он вправду хотел позаботиться и помочь.

- Спасибо, Эрвин, - сказал Николас. – Возможно.

 

 

В ту ночь я не стал работать. У меня не осталось дел, которыми можно было бы заняться, чтобы не заниматься расстрельными приговорами, и я решил поехать домой, отложить худшее на завтра. Мне удалось проспать семь часов, прежде чем Айгар меня разбудил звонком.

Мне снился сон.

Я сидел на койке Эрвина в его клетушке, так же близко, как днём, почти касаясь его. Но во сне я почему-то с изумительной ясностью понимал, что Эрвин хочет обнять и поцеловать меня. Я сам до безумия этого хотел. Но мы не могли двинуться с места. Просто сидели, глядя друг другу в глаза. Нас будто разделяло силовое поле.

Частью сознания я понимал, что это сон. Мне было стыдно от его нелепости. Другая часть моего сознания чувствовала себя пьяной и думала, что если меня сейчас разложат на этой койке, я не стану сопротивляться, а даже наоборот. Сон был пугающе детальный. Я чувствовал запахи – свежесть слабого ветерка вентиляции, запах чистой одежды и чистейшего постельного белья, запах кожи Эрвина. Я хотел прикоснуться к нему, я хотел, чтобы он ко мне прикоснулся. Чтобы взял меня здесь же, по-солдатски, грубо и без ухищрений.

Я знал, что это нелепо и мерзко. Но никто не отвечает за свои сны.

Я не мог отделаться от мысли, насколько всё было бы проще, будь один из нас женщиной. Проявлять интерес к женщине естественно, даже если она командует батальоном или руководит одним из Народных Управлений... и когда женщина отказывает мужчине, она всё равно чувствует себя польщённой. Я, по неосторожности обнаружив своё влечение, оскорбил бы Эрвина.

Монашеский образ жизни не идёт на пользу мужчине, даже если он работает на износ. Последний раз я спал не в одиночестве шесть лет назад. Я тогда был кадровым менеджером, а мой любовник работал в охранном агентстве. Между нами не было особенных чувств, в сущности, только секс. Ролевые игры с наручниками и дубинками... Этот плечистый громила был груб, но трусоват. Узнав, что я связался с экстремистами, он потихоньку исчез с горизонта, и я не слишком о нём жалел – некогда было. А потом мне в принципе стало некогда.

Экстремисты... да, было время, когда товарища Кейнса называли экстремистом. Теперь это кажется забавным.

Эрвин не выглядит накачанным, у него мускулатура бойца, а не актёра... Говорят, мастера ки чудовищно сильны физически. В том, что реакция у них невероятно быстрая, я уже убедился: эта реакция спасла мне жизнь.

И всё же любопытно, что Эрвин думает обо мне. Кажется, он записал меня в «свои»... это чертовски лестно. Я понимаю, за что его так любят солдаты...

Впрочем, хватит об этом.

Все наши планы разлетелись, как бумаги под вентилятором. Айгар разбудил меня звонком. Признаться, я был рад пробуждению, мучительный сон очень хотелось прекратить. Айгар сообщил, что переадресует мне шифрованный звонок по нулевому каналу.

Нулевой канал – значит, товарищ Кейнс.

С меня слетели остатки сна. До сих пор по нулевому мне вообще никогда не звонили, товарищ Кейнс ещё в бытность свою директором завода не любил дёргать подчинённых в нерабочее время.

Это был не он.

Я услышал голос Доктора. Видео при шифрованных звонках не передавалось, но мне хватило интонаций.

Зондер был страшно встревожен.

Случилось нечто из ряда вон выходящее. Об этом свидетельствовало уже то, что Зондер сорвался со своих Серебряных Скал и приехал к Кейнсу. Но прежде даже в подобных экстренных случаях Доктор шутил и потешался над нами и надо всем происходящим.

Сейчас он был смертельно серьёзен.

Ник, сказал он, немедленно ко мне. То есть к Эшу. За город. Ты нам нужен. Машину бери отечественную и без мигалки. Секретарь пусть отвечает, что ты дома, болен и спишь. Ясно?

Ясно, ответил я, застёгиваясь.

Доктор собирал нас на срочное совещание и очень опасался, что о нём проведает внутренняя безопасность... О причине долго гадать не приходилось. Не так много их было, возможных причин.

Манта и Неккен.

 

 

В горячечной спешке прилетев к загородному дому товарища Кейнса, я был изумлён царившей там расслабленной атмосферой. Симкин так вообще ловил в саду летучую ящерицу: наш начупр науки и просвещения в миру был биологом. Кейнс с Зондером играли в бильярд на веранде. Зондер, как всегда, выглядел устрашающе – высоченный, тощий, ярко-рыжий, бритый как новобранец, в солдатской полевой форме и тяжёлых ботинках, а товарищ Кейнс вид имел безобиднейший: лавочник лавочником, добрый дядюшка с соседней улицы... Красавчик Улли, судя по характерным движения пальцев над планшеткой, гонял ИскИн по обучающему квесту. В ужасе находился один Морелли: он сидел в кресле-качалке и всем своим видом объявлял, что находится в ужасе, а добрейший Легерт наклонялся к нему через спинку и пугал.

- Видишь мантийца? - спрашивал Арни и сам отвечал: - а он тебя видит. Он среди нас.

- Ладно вам, - говорил Доктор, примериваясь к шару. – Мантиец сидит на улице Восстания, дом тридцать четыре, и смотрит порно.

- Мантийцы не смотрят порно, - замечал Симкин, - у них нарушена сексуальная функция.

- Всё бы вам шутить, - жаловался Морелли, - а я ничего не понимаю.

Стук! Шары раскатились по зелёному, как листва земных деревьев, сукну. Симкин гладил пойманную ящерицу. Это была любовь без взаимности, вскоре укушенный начупр избранницу отпустил.

- Никто не понимает, - сказал Зондер, - зато у нас есть план. Вот кстати приехала наша жертва.

Я понял, что он это обо мне и почувствовал себя нехорошо.

- Макс, - спросил я, подходя ближе, - что случилось?

- Исполнительный директор Неккена желает с нами пообщаться.

- Что?!

- Со мной лично или с полномочным послом, - буркнул товарищ Кейнс, обозревая раскатившиеся по столу шары.

- Пять лет прошло, - нервно сказал Морелли, - они проснулись. У них частичная амнезия.

- Селективная, - поправил Доктор.

- Да хоть какая, - в тоске сказал бедный наш финансист. - Пять лет эмбарго – и вдруг они хотят продолжать закупки. Нам Совет Двенадцати Тысяч изоляцию объявил!

- Плевать Неккену на Совет с высокого небоскрёба, - сказал Линн. - Гендиректор Неккена – императрица.

- Да ну тебя, - уныло сказал Морелли, - Дина отреклась.

- А ты не на корону смотри, а на полномочия, - заметил начупр юстиции. - Акена Тикуан фактически – абсолютный монарх. Если бы она пнула Совет, Совет мигом прислал бы сюда миротворцев и нас всех бы поставили к стенке. У неё тоже есть какой-то план.

- В этом-то весь ужас, - горько ответил Морелли. - Кто-нибудь понимает, что им от нас надо? Что нужно Акене Тикуан на Циалеше?

Доктор поиграл бровями, но ничего не сказал.

И вдруг я понял, откуда в них такое спокойствие. Это было нечто вроде негатива древней фотографии или инверсии цвета в редакторе. Тревога и растерянность переходили предел, доступный человеческим чувствам, и превращались в собственную противоположность. Морелли, начупр финансов, в неожиданной смене политики Неккена видел только выгоды: возобновление экспорта, увеличение валютных запасов Циалеша, в перспективе – возобновление импорта и снятие изоляции. Как и все мы, он не понимал причины произошедшего, как и все мы, он боялся, но за свою сферу компетенции он был спокоен. Поэтому и мог нервничать по-человечески... Тот же Арни Легерт, чей военный космофлот в случае настоящего вооружённого конфликта способен был только героически погибнуть, не мог себе позволить нормальных эмоций. Он шутил и улыбался... а Кейнс и Зондер, на плечах которых лежала ответственность за всё, играли в бильярд.

Я стоял на ступеньках крыльца и переводил взгляд с одного товарища-начупра на другого.

Улли поднял глаза от планшетки. Николас, сказал он, подойдите, посмотрите запись. Потом Лауфер развернул экран планшетки ко мне и увеличил его вчетверо.

Я шагнул ближе.

На голографическом экране вспыхнул, кинулся в лицо зрителю и отплыл назад логотип корпорации Неккен, известный каждому: два стилизованных лайнера, устремившихся в разные стороны, и крупная многолучевая звезда между ними. Звезда напоминала абрис сверхтяжёлого крейсера «Трансгалактика» анфас с активированными орудиями, и в этом тоже заключался угрожающий смысл. Всё летающее железо в Сверхскоплении, от детских аэродосок до универсальных истребителей, производилось плюс-заводами Неккена, - и это не считая бесчисленных дочерних фирм, которые занимались буквально всем и почти все были монополистами в своих сферах. Девяносто восемь процентов жителей Сверхскопления пользуются операционной системой «Эмералд», сто процентов смотрят продукцию кинокомпании «Сны Сердца»... дальше можно не перечислять.

«Неккен: космос доступен!» - прокричал жизнерадостный детский голос.

И экран вспыхнул так ярко, что я зашипел от боли и заслонил ладонью глаза.

Исполнительный директор Неккена, подтянутый улыбчивый мужчина лет сорока, стоял перед камерой один. За его спиной высились бионебоскрёбы Сердца Тысяч, золотился лазурный океан и била беспощадным светом звезда, слишком яркая для непривычных глаз. Огромное окно... Вид в окне медленно менялся. Оно как будто спускалось к земле с неописуемой высоты.

Запись велась не в кабинете и не в конференц-зале – в лифте.

- Добрый день, господа, - директор сверкнул белоснежными зубами. – Меня зовут Алан Йеллен и я хочу обсудить с вами кое-какие детали.

Я спиной почувствовал, как все остальные отвели глаза. Морелли пригорюнился, Улли встал и что-то сказал Симкину... Да, я понимал. Я видел запись первый раз, поэтому любопытство всё пересиливало. Но вести официальную запись, предназначенную для трансляции первым лицам государства, в лифте... Господин Йеллен недвусмысленно демонстрировал нам,  чего мы стоим.

Это следовало принять к сведению, но никаких эмоций по этому поводу не допускать – любые эмоции были бы неконструктивны. Я сосредоточился на содержании передачи.

...Вторая голоконференция с Сердцем Тысяч за пять лет. И второй раз – запись. Никто в центре мира не станет подгадывать время для связи с семнадцатой сферой онлайн... В первый раз сама госпожа гендиректор, Её Величество Акена Тикуан строго заявляла, что не признает национализацию плюс-заводов и потребует возврата кредитов, а также что она возмущена происходящим на Циалеше, где попраны все ценности правового гуманитарного общества... Я помнил такой же жуткий, слепящий – сущее орудие пытки – свет звезды Сердца Тысяч на той записи, серые фигуры трёх директоров, насквозь пробитые этим светом, и ещё подпрыгивающее, игривое словцо «то-та-ли-та-ризм!»

Словцо это почему-то относилось не к трём серым фигурам, а к Народному правительству Циалеша.

Господин Йеллен о тоталитаризме не обмолвился. Более того, он не обмолвился и о национализации, и о долгах. Запись оказалась довольно короткой. Корпорация, говорил господин директор, не заинтересована в сокращении рынка сбыта, корпорация заинтересована в мирном улаживании конфликтов и разрешении противоречий. Корпорация планирует возобновить закупки продукции плюс-заводов Циалеша, но перед этим необходимо наладить дипломатический контакт и получить гарантии соблюдения правовых норм. Он, Алан Йеллен, уполномочен пригласить на Сердце Тысяч для переговоров главу нового правительства планеты Циалеш либо же полномочного посла такового.

- Это очень странно, - сказал я, когда запись закончилась.

Лауфер вернулся и ревнивым жестом забрал у меня свою планшетку, Морелли уставился на меня из кресла, Линн закурил.

- Что именно? – уточнил Доктор, поигрывая кием. – Что ты по этому поводу думаешь, Ник?

Я задумался. Вопросов оставалось очень много, но кое-что лежало на поверхности...

- На Циалеше не производится ничего, что нельзя было бы купить в других местах, - ответил я. – За исключением, конечно, кое-какой сельхозпродукции, но это несерьёзно. Покупательная способность населения на Циа низкая. Да и вообще, наши триста миллионов человек – не тот рынок сбыта, который Неккен боится потерять. Йеллен демонстрирует пренебрежение, но о наших долгах молчит. Такое впечатление, что заводы и кредиты – мелочь, а нужно ему что-то другое.

Все молчали. Доктор смотрел на меня пристально. Глаза у него были ярко-голубые, какого-то химического цвета. Я кожей чувствовал его взгляд.

- Что, например? – спросил он.

Я помолчал. По лицу Доктора было понятно, что он ответ на этот вопрос уже знает и просто экзаменует меня.

- Что-то такое, что нельзя взять силой, - сказал я. – Иначе за этим бы пришли миротворцы. Но что именно – я не знаю.

- Интересное мнение, - сказал Зондер. И добавил. – Я не ошибся.

- В чём?

- В тебе. Ник, ты летишь на Сердце Тысяч нашим полномочным послом.

 

 

Николас поперхнулся. Все уставились на него, и чувства это вызывало самые неприятные. Жертва, вспомнил он, Зондер сказал, вот наша жертва. О чёрт...

- Макс, - выдавил он, - вы серьёзно?

- Более чем, - кивнул Доктор. – Вылетаешь послезавтра на лайнере Джанкина. Лайнер уже на техобслуживании.

- Макс, я не могу, - слова давались с трудом. – У меня слишком много незаконченных дел. Контрразведка. Стерлядь.

- Стерлядью я займусь сам, - сказал Доктор.

У Николаса закружилась голова.

Товарищ Кейнс обогнул стол и подошёл вплотную к Реннарду. Он смотрел даже спокойнее, чем обычно.

- Мы снимаем тебя со всех задач, - сказал он. – На время посольства. Начиная с этой минуты ты думаешь только о Неккене. Это приказ.

Николас проглотил комок в горле. Его сотрясла мелкая дрожь. Глава Народного правительства добродушно щурился. При Зондере Кейнс чаще молчал, и казалось, что Доктор командует и всем заправляет, но это была иллюзия.

- Ясно.

- Мы здесь долго думали, - присовокупил Доктор, - и пришли к тому же мнению, что и ты. Неккену что-то нужно от Циа. Твоя задача – выяснить, что именно. И выжать взамен из этих ублюдков всё, что только получится.

Эрвин внедряется к Стерляди, мелькнуло у Николаса в голове, а мне придётся иметь дело с Аланом Йелленом... что же, каждому из нас досталась задача на пределе возможностей.

- Макс, - проговорил он, - если позволите... первое, что пришло мне в голову.

- Ну?! – Доктор даже подался вперёд.

- Это паранойя, конечно...

- Это уж мне решать.

Николас набрал в грудь воздуха и выговорил:

- Возможно, успехи мантийской интервенции на Циа серьёзнее, чем мы думаем. И Неккен об этом знает то, чего не знаем мы.

- Ого... – тихонько сказал позади забытый Морелли. Глаза Зондера расширились.

- Как рынок сбыта Циа не имеет большой ценности, - продолжал Николас. – Но что, если вопрос стоит иначе? Акена Тикуан предпочтёт потерять деньги, чем уступить Манте ещё одну планету. Даже в семнадцатой сфере.

Зондер стал мрачен как туча.

- Мы проводим детальное исследование общественного мнения, - певуче произнёс в стороне Улли Лауфер. – Пока ничего подозрительного не видим.

- Это только предположение, - поторопился добавить Николас.

- Хорошо-хорошо, – пробурчал Кейнс. – Разберёмся.

...Начупры разъехались почти мгновенно. Улли напоследок прицепился к Симкину, что-то ему обстоятельно втолковывал, и старик явно нервничал. Все помнили, что мантийцы любят внедряться в научные круги. Симкин меньше всего понимал в контрразведке и контроле лояльности, он бы предпочёл верить коллегам-учёным на слово. Николас уловил обрывок беседы, что-то про официальный вирус с искусственным интеллектом, который Улли намеревался распространить в интранете... Страшный человек Улли, если вдуматься, мелькнуло у него в голове. Очень много власти у нашего Красавчика, всё-то он про всех знает. А что, если...

Нет, не может быть. Доктор бы заметил.

Николас оглянулся. Зондер сосредоточенно загонял шары по лузам. Промахнулся, выругался, обернулся к Реннарду.

- Ну что, - сказал он, - готов?

 

 

Прислуги в коттедже товарища Кейнса не было, только охрана на периметре. Дом вёл ИскИн с помощью множества полуавтономных манипуляторов. Проще было полагаться на информационную защиту, созданную в Управлении внутренних контактов, чем бесконечно проверять живых горничных и сторожей.

На белоснежной скатерти высились вазочки с печеньем и джемом. Фарфор был импортный, с Эрминии. В приоткрытое окно задувал ветер и слабо трепал занавеску. В саду под окнами доцветали осенние цветы, озарённые солнцем.

- Напугали мы тебя? – поинтересовался Доктор, наливая коньяку в кофе.

Николас только глаза отвёл.

- Другого выхода нет, - сказал Зондер. - На Циа есть два человека, которым можно поручить эту задачу. Я и ты. А я лететь на Сердце Тысяч по понятным причинам не могу.

- Я передам вам новейшие материалы по Стерляди, - сказал Николас. – Он узнал о моих с вами контактах.

- Вот как? – живо спросил Доктор. – А ещё что он узнал?

- Пока неизвестно. Я как раз собирался заняться. Стерлядь пытается вербовать комбата Фрайманна.

- Ещё лучше, - Зондер ухмыльнулся. – Насколько я знаю, ты тоже за него взялся.

Николас пожал плечами.

- В каком-то смысле. Мне слишком мало о нём известно.

- Хороший человек, - сказал Доктор, - надёжный. Умный и глупый в меру. Кстати, тебе нужно кого-то взять с собой. Не один же ты полетишь. Бери Фрайманна.

Николас чуть не подавился кофе.

- Макс...

Тот улыбнулся.

- Стерлядь будет опечален.

А я свихнусь, подумал Николас. Мне придётся тратить уйму сил на то, чтобы просто держать себя в руках. О чёрт, чёрт!..

- Макс, - сказал он нервно, - я сомневаюсь, что товарищ Фрайманн подходящая кандидатура на эту роль.

- Почему?

- Он... – Николас начал и замолк. А ведь я хотел поговорить об Эрвине с Доктором, вспомнил он, что я хотел сказать? – Он замкнутый человек. Непрозрачный.

Зондер сощурился и улёгся грудью на стол.

- Так это же хорошо. В посольстве не должно быть прозрачных людей.

- Я сам толком не знаю, чего от него ждать.

- Лукавишь, Ник.

Николас опустил глаза.

- Давай, - велел Зондер, - начистоту.

Николас помолчал, покусал губу.

- Мне кажется, он сильно невротизирован, - сказал он, наконец. – По-видимому, у него какие-то серьёзные проблемы.

Доктор тихо, с искренним весельем засмеялся.

- Это не комбат невротизирован, - сказал он. – Это ты невротизирован, Ник. И я даже знаю, почему. Успокойся. Всё будет хорошо. А вот твоя идея насчёт Манты беспокоит меня всерьёз.

- Это было только предположение, – повторил Николас, в тревоге подняв на него глаза.

- Но оно очень похоже на правду. По крайней мере, это бы многое объяснило.

В дверях показался Кейнс. За ним из сада в дом с криком влетела ящерица, похожая на беспёрую птицу; безмятежная и забавная нарисовалась картина... Доктор фыркнул и сообщил другу, что за ним хвост. Глава Народного правительства покосился на ящерицу и укоризненно покачал головой. Кыш, сказал он ей, кыш, дура!.. Николас улыбнулся.

- Давай-ка про Манту, Макс, - неожиданно велел Кейнс. – Может, и про Неккен что-нибудь сообразим.

 

 

Знаменитый блокбастер «Узурпатор» начинается с устрашающих кадров: звёздная система Сердца Тысяч, захваченная врагом. Всюду кишат «скаты», биокорабли мантийцев: разведывательные «бабочки», вооружённые «хвостоколы» и «орляки», сами «манты», давшие название планете – огромные корабли-матки, вынашивающие молодняк.

Манта одна. Мант тысячи. Вызревший плод мантийской интервенции – планета-клон. Все клоны Манты называются Мантами.

Как они их различают, удивился Николас.

А вот как-то различают, ответил Доктор. Высокая цель мантийцев – превратить весь ареал обитания человечества в Манту.

После Катастрофы, когда человечество потеряло Землю, а колонии оказались отрезаны друг от друга, наступила эпоха разобщённости. Оставался целый век до изобретения мерцательной связи, путь от одного мира до другого занимал месяцы, если не годы. Каждый полёт требовал огромных экономических вложений, которые не окупались. Одни колонии не были заинтересованы в контактах, у других просто не хватало ресурсов. Где-то люди регрессировали и вымирали, а где-то эволюционировали... но разными путями. Манта выбрала путь, который ужаснул всех остальных.

Манта, сказал Доктор, любопытнейший пример того, как из человеческой расы получается нечто иное. Изначально цели они ставили благороднейшие: уничтожить в человеке агрессию. Но суть в том, что агрессия – естественная, неотъемлемая часть психики. Человек начинает драться раньше, чем говорить. Способность к адекватной агрессии – признак здоровья. Мантийцы нашли способ уничтожить агрессию, но вместе с ней сломалось всё остальное... Они очень симпатичные, мантийцы, если не знать, что они на самом деле из себя представляют. Очень милые, добрые люди. Весёлые. А страшные мантийские воины, которым невозможно противостоять, на самом деле не воины, а спортсмены. Тренировка тела и духа, преодоление трудностей – это по-мантийски.

Трудности они создают себе сами.

В естественной среде трудностей для мантийца не существует. Об этом нужно помнить, иначе многие их поступки будут непонятны.

Уничтожить в ходе интервенции сотню миллионов человек, чтобы получить в результате миллион новых мантийцев – серьёзная задача и большое преодоление. К тому же это очень почётно. Немантийцы не считаются полноценными людьми. Успешная интервенция – это великая победа разума над энтропией. Поэтому все юные мантийцы мечтают работать в аппарате внешнего влияния – в Комитете Коррекции.

Ты понимаешь, сказал Доктор, в этом причина конфликта. Мантийское общество с нашей точки зрения – извращённое, искажённое, непонятное и оттого кажется непостижимо сложным. Но на самом деле оно примитивно и очень, очень статично. В нём нет внутренней динамики, а человеческая природа, которая всё же частично сохраняется в мантийцах, - требует перемен. Единственный способ развития, доступный им, это внешняя экспансия. Причём экспансия не столько биологическая – они не очень-то активно размножаются – сколько идейная. Необитаемые планеты им не нужны. Им нужны новые мантийцы.

Столкновение ноосфер, сказал Николас, я помню из курса социологии.

Да, кивнул Зондер. Одна ноосфера тупо пожирает другую. Но ничто не ново в Сверхскоплении. Это отнюдь не изобретение нашей эпохи. Тысячу лет назад, ещё на Земле, была написана книга «Хризантема и меч». Тогда шла война, самая кровавая за всю предыдущую историю человечества. Перед стратегами одной стороны возникли неожиданные затруднения. Их противник вел себя не так, как все прежние противники. Враги выглядели как люди, но поступали как нечто иное. Антрополог Рут Бенедикт писала эту книгу, чтобы помочь людям своей стороны понять ценности и побуждения врагов. А это было на Земле, в двадцатом веке. Тогда никому не делали никаких операций.

Макс, проворчал товарищ Кейнс, хватит истории. Давай ближе к сути.

Ближе к сути, кивнул Доктор. Мантийцы не являются новым биологическим видом. Все мантийцы рождаются людьми.

Они делают операции, вслух подумал Николас.

Да. На четвёртый день жизни. Обычно после операции следует клиническая смерть. Около двух процентов детей не выживают, остальные становятся... иными существами. В этот момент их ещё можно вылечить. Но потом начинается воспитание по мантийской системе, закрепляющее эффект. Нужно помнить, что физически мантийцы намного превосходят людей. У них даже кости прочнее. Взрослый мантиец может разорвать человека на части голыми руками. Они не знают болезней, устойчивы к ядам, они абсолютно контролируют своё тело, начиная от рефлексов и заканчивая кровотоком. Мягкие ткани у них регенерируют со скоростью неестественной для существа, созданного природой. Остроту своих чувств они меняют по собственному желанию и могут довести до уровня, недоступного даже специализированным животным, только аппаратам. Уровень формального интеллекта у них такой же, как у нас, зато уровень социального и эмоционального – выше впятеро. Средний срок их жизни – полтора века.

Тебя послушать, хмыкнул Кейнс, так можно сразу падать к ним в объятия.

Это потому, что я не договорил, ухмыльнулся Доктор. Всё это звучит очень романтично и соблазнительно для простого человека, но мантийская пропаганда сразу бледнеет, когда человек узнает, какую цену за это платят. Помнится, Хенри наш Симкин помянул нарушение сексуальной функции. Так вот, у мантийцев она не просто нарушена. У мантийцев вообще отсутствует инстинкт размножения. Насчёт инстинкта самосохранения точных данных нет, но смерти они не боятся.

То есть как отсутствует, недоумевал Николас, как же они тогда размножаются.

Доктор сверкнул зубами в ухмылке и ответил: усилием воли. Их женщины способны контролировать овуляцию и зачатие, мужчины – эрекцию и образование семенной жидкости. Но никакого удовольствия от этого процесса ждать не приходится. Продолжается генетическая линия, воспроизводится население. Родительских чувств мантийцы не знают, как и вообще родственных чувств. Некоторые из-за этого считают, что мантийцы вообще безэмоциональные существа, этакие биороботы. Но это не так. Их чувства даже сильнее наших. Просто они другие.

Товарищ Кейнс помрачнел. Он размышлял о чём-то невесёлом и начал по давней своей привычке перекладывать по столу мелкие предметы. На совещаниях Народного правительства это были маркеры, сейчас – чайные ложки... стук-постук, справа налево и обратно. Доктор посмотрел на друга и едва заметно покачал головой.

Николас глядел на Зондера как кролик на удава. Он слушал завороженно. Чем дальше, тем любопытнее становилось. До сих пор всё, что говорил Доктор, вызывало у него смутные воспоминания о том, что он где-то когда-то что-то об этом читал, но эмоциональный мир мантийца оставался для науки тайной за семью печатями. Десять лет назад Макс Зондер был одним из тех немногих учёных, которые занимались этой темой. Самой известной его работой стала статья «Феномен «эмоциональной взятки» в мантийской культуре», она вызвала полемику даже в научных кругах Сердца Тысяч.

Эмоциональный интеллект, сказал Доктор, и эмпатия, способность понимать тончайшие движения души собеседника и испытывать его чувства. У мантийцев они развиты настолько, что нам это трудно даже вообразить. Агентами внешнего влияния становятся единицы, так зачем же такие способности всем остальным? Тут надо упомянуть, что на Манте у нас коммунизм.

Николас изумился.

Макс, сказал он, помилуйте, во-первых, коммунизм невозможен, а во-вторых, в чём связь между коммунизмом и эмоциональным интеллектом?

Во-первых, невозможен он у людей, назидательно сообщил Зондер, а мантийцы людьми не являются, у них возможен. Во-вторых, связь самая прямая. У мантийцев нет товарно-денежных отношений.  Зато есть товарно-эмоциональные.

Я представляю, что это такое, сказал Николас. Но слишком просто получается. Видимо, я представляю неправильно. Поправьте меня.

Нет, улыбнулся Доктор, мантийцы ничего нового не изобрели, они просто очень сильно сместили акценты. Смотри: тебе нужна какая-то вещь. Ты можешь купить её или попросить в подарок, но чаще ты её покупаешь. А мантиец – просит. Это довольно просто вообразить, и на первый взгляд кажется, что такое общество может быть даже комфортным – этакое общество друзей. Но есть одна загвоздка, которую психологи видят сразу, а остальным нужно объяснять.

Николас приподнял бровь.

Понятия цены и платы никуда не исчезают, сказал Зондер. Они не сводятся к деньгам. Дорого внимание, дорога благодарность, дорога готовность оказать ответную услугу. Ещё дороже восхищение и радость. Очень дороги дружба и принятие. Необычайно дороги любовь и счастье. А оставаться в долгу неприятно и нехорошо. И там, где человек отваливает миллионы, мантиец обеспечивает некоторое время счастья. Вот чего мы в самом деле не можем вообразить: того, что мантиец делает это с той же простотой, с какой богач подписывает чек. Понятно, что не каждый способен заработать миллион и не каждый сумеет обеспечить счастье. Но это аналоги в нашей и их культуре.

Николас поёжился. Человек так жить не может, сказал он.

Зондер сверкнул глазами. Именно, сказал он. Человек очень быстро кончится. Наши эмоции слишком нежные, слишком сокровенные, чтобы платить ими за новые ботинки. И даже притвориться нельзя: ведь мантиец чувствует тебя как себя самого.

Кейнс вздохнул.

Макс, сонно сказал он, ты опять заболтался.

Ладно-ладно, покладисто ответил Доктор, больше не буду. Осталось два пункта: понятие коллектива и страсти с наслаждениями.

Интригует, с улыбкой заметил Николас.

Зондер фыркнул.

Нет секса, сказал он, нет любовной романтики – этого электричества, на котором у нас тут всё вертится. Нет чувств между родителями и детьми. Весьма малую роль играют всякие физические удовольствия вроде лакомств или танцев, да и не очень их уважают. Зато счастье в труде. Нечего смеяться. Счастье в труде и полёте мысли, в научном поиске и созидании. У нас такое тоже бывает, но в это не очень верят. Для мантийца это норма, а вот эротика или супружество – как раз повод похохотать. Но огромную ценность для них приобретает дружба. В их языке сотни слов для обозначения разных видов дружбы. Если мантиец говорит о любви, то это любовь к другу. Отсутствие сексуального влечения ничего не значит. Это малость по сравнению с тем, что ради друга мантиец готов на всё.

Макс, сказал Эшли, не рассказывай о врагах с таким восторгом. Тебя могут неправильно понять.

Это научный восторг, сказал Доктор, и не учи меня делать пропаганду, кровавый тиран.

Кровавый тиран хмыкнул.

Контрреволюционная гнида, с нежностью сказал он.

Людоед.

Продажная шавка.

Они поглядели друг на друга и засмеялись; Николас тоже улыбнулся. Кейнс положил чайные ложки на место и сплёл пальцы под подбородком.

Дружба, сказал Доктор, и коллектив для них то же, что для нас любовь и семья, только гораздо больше, потому что у нас тоже есть дружба и сотрудничество, а у мантийца семьи нет. В каком-то смысле мы богаче... Во время Великой войны имперская разведка обнаружила, что один пленный мантиец – это не язык. Заставить его говорить невозможно, он отключит болевые рецепторы, остановит собственное сердце, и всё. А вот если пленных несколько и они принадлежат к одному коллективу, то их можно расколоть, как раскалывают людей. Больше всего мантиец боится за друга, друг – это самое ценное. На глазах у друга мантиец не совершит самоубийство. Дружба – вторая из трёх их страстей. А третья – жажда власти.

При коммунизме, заметил Николас с иронией, это должно быть предосудительно.

Ты не учёл эмоциональный интеллект, ответил Зондер. Властолюбие мантийца имеет мало общего с первобытными человеческими инстинктами. Первично не место в иерархии, а величина эмоциональной территории. Это нельзя объяснить в двух словах. Я бы мог прочитать целую лекцию, но не стану, а то товарищ Кейнс уснёт. Как-нибудь потом расскажу. А ещё лучше запасись литературой, Ник. До Сердца Тысяч лететь по меньшей мере недели три, время будет. Сейчас скажу вот что: почти все члены Верховного Совета Манты – бывшие учителя. На Манте учитель – это самая политическая профессия. Профессия для честолюбцев и карьеристов.

Манипуляторы, понимающе сказал Николас, они должны быть очень хорошими манипуляторами.

Ещё какими, сказал Зондер почти мечтательно. Интриги, которые плетутся у них в высших эшелонах власти, человеческому пониманию вообще недоступны. Самый прожжённый наш политик – просто дитя по сравнению с владыками Манты. Роэн Тикуан понимал это. Он понимал, что играть с Мантой нельзя. Против Манты есть только одно средство – тупая нерассуждающая сила. Император уничтожил бы Манту физически, как принц Алан уничтожил Гиакенен... если бы нашёл её.

Их слишком много, внезапно подал голос Эшли.

Да, ответил Доктор, Манта клонирует себя и умножает свою суть, как вирус... Верховный Совет никогда не собирается вместе физически, они находятся на разных Мантах и общаются по мерцательной связи, а местонахождение Председателя вообще неизвестно.

Макс, проворчал Эшли с добродушным видом, если тебя не придерживать, ты можешь трепаться сутками. Всё это очень интересно. И я даже не сплю. Но у товарища Реннарда есть дело. Очень важное. А на Сердце Тысяч полно мантийцев.

Николас сглотнул и уставился на Кейнса в потрясении.

Как, переспросил он, откуда они там?

Доктор поморщился.

Манта входила в состав Империи Тикуанов, ответил он, имела представительство в столице. И сейчас его имеет. Совет не может вытурить их, нет повода. А мантийцам очень интересно, что происходит на Сердце. Теперь прошу внимания, Ник: даю инструкцию.

Николас выпрямился на стуле. Ярко-голубые глаза Доктора, устремлённые на него, казались двумя свёрлами.

Не играй с Мантой, сказал Максимилиан Отто-Фридрих фон Зондер, ни при каких обстоятельствах не играй с Мантой. Это можно делать на Циа, где мы хозяева положения, но не на Сердце Тысяч. Неккен тратит квадриллионы единиц на эти игры, содержит целые исследовательские институты, но всё равно терпит поражения. Твоя задача – выяснить, чего хочет от нас Неккен. Полагаю, мантийцам это тоже интересно. Не вступай с ними ни в какие контакты.

Он замолчал.

Николас молчал тоже.

На левом виске болезненно билась жилка и там же пульсировала какая-то мысль, иглой ввинчиваясь в мозг. Начупр соцобеспечения, полномочный посол Циалеша Николас Реннард потёр висок, пытаясь понять, что в словах Доктора привлекло его внимание.

Доктор смотрел на него с интересом.

Николас вздохнул.

Макс, проговорил он вполголоса, запинаясь от смущения, вы сейчас сказали одну очень простую вещь. Возможно, я чего-то не знаю... Но неужели никто не заметил раньше?

Доктор вопросительно задрал брови. Кейнс благостно ухмыльнулся.

Неккен содержит исследовательские институты, продолжал Николас, собирает лучших антропологов, ксенологов, разведчиков – и терпит поражения. При этом всем известно, что единственное средство против мантийцев – грубая сила. Директорам Неккена не кажется, что они слишком много рассуждают?

Зондер недоумённо нахмурился, а потом расхохотался – радостно, заливисто, по-мальчишески. Кейнс так и заулыбался, глядя на него.

Видишь, Эш, сказал Доктор, отсмеявшись, я не ошибся. Я не ошибся в этом человеке.

 

 

Понимаешь, они обаятельные, сказал Зондер. Они красивы, как могут быть красивы абсолютно здоровые люди, они похожи на благородных животных. В них есть своего рода магнетизм. У людей привлекательность обычно связана с сексуальностью, у мантийцев не так, но это не имеет значения. Необыкновенная чуткость и способность к пониманию, сопряжённая со сверхчеловеческой силой воли... Они завораживают. Ты можешь видеть это по мне, Ник. Я занимался ими десять лет, и с тех пор я некоторым образом в них влюблён. Как учёный в объект изучения. Как человек – я их ненавижу.

Глаза Макса сверкнули, в голосе на миг прозвенела такая страсть, что мурашки подрали по коже. Эшли Кейнс в это время общался с ИскИном коттеджа, но отвлёкся: поглядел на друга через плечо и укоризненно покачал головой – точно так же, как Макс при виде его чайных ложек.

Зондер криво усмехнулся.

Я не считаю тебя идиотом, Ник, сказал он, даже наоборот. Ты прекрасно понимаешь, насколько они опасны. Но если мантиец захочет втереться в доверие, ты даже не заметишь, как он станет твоим лучшим другом. Тем более – если это мантиец из аппарата внешнего влияния, их на такое ещё и дрессируют. Поэтому я и предупреждаю, чтобы ты не вступал с ними в контакты. Какая-то пара слов, брошенных мантийцу, может стать фатальной ошибкой.

...Потом Доктор начал собираться к отлёту на свои Серебряные Скалы, а Кейнс – ворчать, что он мог бы и отобедать. Макс подумал-подумал и согласился, а Николас испросил разрешения удалиться.

У него оставалось полтора дня, чтобы привести в порядок дела.

Солнце светило по-летнему ярко. Под бортом машины проносились парки и площади Плутоний-Сити. Земные деревья начали желтеть, местные меняли цвет на сиреневый... алые клёны по осени казались роднёй растениям-аборигенам. Море голубело на горизонте. Светлое небо прорезали башни небоскрёбов делового центра.

Николас заехал домой, поменял неброскую отечественную машину на свою чиновничью иномарку, позвонил Айгару и велел ждать.

На пути в Управление он думал о Гиакенене.

Эту историю Доктор рассказал напоследок.

Гиакенен, он же Джакенен, один из самых развитых миров имперской эпохи... Его уничтожили физически, с помощью орудий знаменитой «Трансгалактики», но задолго до этого цветущая планета превратилась в ад.

Мантийцы выбрали её своей очередной целью.

Они ошиблись. Но, к сожалению, ошиблись не с планетой, а с кандидатурой агента. Юноша не имел должной квалификации для работы с настолько густонаселенными, богатыми и благополучными мирами. Гиакенен нечем было соблазнять. Агент, как и следовало для такого случая, выбрал схему «здоровый дух», но она работала слишком медленно. Мантийцы не любят ждать. И он решил форсировать события.

Он внедрил своих людей в институт, где разрабатывали вирусы для генной хирургии. Это было самое удобное место для создания биологического оружия. Прикрытием мантийцам служил обычный человеческий терроризм.

Планету заселяли в два этапа – до Катастрофы и после. «Новоприбывшие» жили на ней уже два века, но «старожилы» всё равно не слишком их жаловали. На этой почве постоянно возникали конфликты и проливалась кровь, - но это была единственная проблема Гиакенена. По экономическому развитию он соперничал с Сердцем Тысяч.

Агент разработал смертельный вирус, который для него самого был не опаснее гриппа. Могучий мантийский иммунитет перебарывал заразу за пару дней. Для человека смерть была неизбежна, но мучительное умирание продолжалось от двух недель до двух месяцев.

Террористическая группа, состоявшая из «новоприбывших» (и сколоченная самим же мантийцем), распространила вирус и взяла на себя полную ответственность за последствия.

Вирус мутировал с жуткой скоростью. Все вакцины вскоре оказывались бесполезны. Началась паника и беспорядки. Обезумевшие от страха люди боялись выйти на улицу, иные, напротив, выходили, чтобы убивать тех, кто, как они полагали, был виновен в трагедии... Террористов, оболваненных мантийцем, нашли и растерзали, но это ничем и никому не помогло. Болезнь распространялась. Клиники переполнились, а потом прекратили работу – погибли врачи. Городские службы перестали убирать из квартир и с улиц трупы – некому стало убирать.

Дождавшись, когда ужас и отчаяние достигнут пика, мантиец пришёл как спаситель.

Он предложил тем, кто ещё оставался в живых, пройти ту операцию, которую делали на Манте новорожденным. Расторможенный иммунитет справлялся с вирусом сам. Увы, у операции был и побочный эффект. Если её делали людям старше четырёх дней, силы организма увеличивались за счёт срока жизни. Стать мантийцами  и прожить полтора века могли только теперешние младенцы, остальным оставалось три-четыре года.

Это был страшный выбор: умереть сейчас или через три года.

Гиакенен охватило безумие.

Жители согласились. Почти все. Те, кто оставался в здравом рассудке, воззвали к императору. Все они уже были заражены, Гиакенен умирал, корчился в агонии, перерождаясь в новую Манту. Гиакененцы хотели остаться в памяти человечества непобеждёнными.

В это время семидесятитрёхлетний Роэн уже не мог выполнять свои обязанности. Он не был мантийцем: тяжёлая работа и старость изнурили его тело и ослабили разум. Решение применить тяжёлые орудия «Трансгалактики» принял наследный принц Алан Тикуан.

«Трансгалактика» стартовала с орбиты.

Роэн построил этот крейсер, единственный в своём типе, десять лет назад. По замыслу это было оружие сдерживания, железные клыки, которые дряхлеющая империя всё ещё сжимала на горле Манты. Председатель Верховного Совета не верил, что крейсер когда-либо используют в деле. Как бы ни была велика Вселенная, нельзя бездумно создавать в ней чёрные дыры.

Великое надгробие, сказал Алан тогда.

Он был достойным сыном своего отца.

Гиакенена не стало.

...теперь «Трансгалактика» законсервирована, думал Николас, и тихо крутится по дальней орбите вокруг звезды Сердца Тысяч. Её нельзя демонтировать, пока существует Манта. Это щит и меч нашей цивилизации. Но она никогда больше не вступит в бой... если только Манта не решится на новое вооружённое столкновение – а мантийцам это совершенно не нужно. Холодная война намного выгоднее для них. Кроме того, «Трансгалактику» некому доверить. Это слишком страшное оружие, слишком удобное средство для захвата власти. Когда существовал Звёздный легион, командир легиона был одновременно командиром этого корабля. Пока Роэн держался, он сам командовал легионом.

Алан Тикуан был убит в день коронации.

Официальные СМИ писали, что принца застрелил фанатик-одиночка, но ни одна живая душа в Сверхскоплении не поверила в это. Тем более что Дина, его сестра-принцесса, после этого подписала отречение от престола.

А Звёздный легион уничтожили физически. Бойцов вызвали в столицу, якобы для присяги новому правительству, объявили о расформировании... а потом перебили. Использовали отравляющий газ.

Но всех достать не смогли.

Это были настоящие люди, лучшие воины во Вселенной. Их травили как волков, но противник просто не мог с ними равняться. Слишком уж серьёзной задачей было тотальное уничтожение Легиона, разве что самому Легиону посильной... Многим удалось скрыться, особенно молодым бойцам, которые ещё не получили права на татуировки. По вытатуированным на скулах звёздам узнавали офицеров, когда за их головы была назначены награда, - даже после сведения на щеках оставались следы... На разных планетах Союза долго ходили легенды, что где-то здесь, по соседству, живёт бывший легионер. А полковник Джерри Ли, уже став нелегалом и смертником, с несколькими уцелевшими однополчанами разбил мантийцев на Эттендаре.

Шли годы, сочинялись книги, снимались фильмы... История Звёздного легиона превращалась в сказку об идеальной армии. Но десятилетия потребовались Совету Двенадцати Тысяч, чтобы понять: настоящим оружием сдерживания, мечом и щитом Империи, была вовсе не «Трансгалактика».

...Когда Доктор сказал, что ненавидит мантийцев, Николас ощутил смутное удивление. Странно было слышать такое от Зондера. Ненависть – чувство тяжёлое, требует большого напряжения. Зачем такому человеку, как Доктор, тратить силы ума и духа на ненависть?

Макс поглядел на него и усмехнулся.

Ненависть, сказал он, это защитная эмоция, одна из самых надёжных. От чего она защищает, умник ты наш, догадайся сам.

 

 

Назавтра в семь сорок пять утра Николас встретил первого посетителя.

Он не уезжал домой и спать не ложился. Товарищ Кейнс приказывал ему думать только о Неккене, но начупр Реннард не сумел исполнить приказ. Все дела, которые можно было отложить на день, два, неделю, внезапно оказались сверхсрочными. Товарищ Киа был слишком занят сам, чтобы принимать новые обязанности, первый заместитель товарищ Арнольд угодила в больницу, второй заместитель мгновенно приступить к исполнению не мог...

К рассвету вернулось знакомое чувство крайней усталости: он словно отделился от тела и смотрел теперь в монитор поверх собственного затылка. Ужасно было понимать, что с каждым часом он работает всё медленнее, суть дел понимает всё хуже. Сердце, истерзанное кофеином, дико колотилось, глаза болели, взгляд снова и снова затягивала мутная пелена, а голова клонилась то набок, то вниз, к клавиатуре... Ещё день, напоминал себе Николас, всего два десятка часов, а потом – круизный лайнер Джанкина Морелли и три недели в плюс-пространстве без всякой связи с миром. В плюс-пространстве даже мерцательная связь не работает. Настоящий отпуск, лучше не придумать. На Циа отпуск ему не светил бы ещё десятилетия. Осталось всего двадцать часов работы, а потом отдых.

Это помогало держаться, но сил не прибавляло.

И легче на душе тоже не становилось.

В семь тридцать Николаса в который раз посетила мысль, что он бессмысленно тратит драгоценное время. Уже десять минут он зачем-то просматривал материалы дела Джона Раджа, провинциального директора школы. Суд вынес бывшему директору смертный приговор, но по таким делам Линн запрашивал одобрения контрразведки...

У приговорённого было открытое и честное лицо, пятеро детей, множество ходатайств о помиловании от родителей учеников – и ни одного смягчающего обстоятельства.

Промантийская агитация.

Элементы мантийской системы воспитания, внедрённые в школьную программу... экспертные заключения, диагнозы специалистов... Школа была вроде той, в какой учился сам Николас: поселковая, в неё ездили дети со всей округи и, конечно, при ней существовал интернат-пятидневка. Интернатные дети, как и собственные дети директора, сейчас находились в реабилитационных центрах, остальные школьники – под наблюдением врачей... и все, все писали письма о том, какой хороший человек дядя Джон, замечательный, добрый, простите его, пожалуйста... Эмоциональная территория, вспомнил Николас, Доктор про такое рассказывал. Школа стала его эмоциональной территорией, как у настоящего мантийца, поэтому на ходатайства нельзя обращать внимания. Но всё же...

Пятеро детей. Целый посёлок, обожающий дядю Джона.

Николас закрыл глаза и прижал к пылающему лбу холодные пальцы.

А так и выглядит мантийская интервенция, мелькнуло у него в голове, интервенция по схеме «здоровый дух». Милые, чуткие люди. Удивительные успехи детей в учёбе. Ничего, что могло бы встревожить власти, ровным счётом ничего, даже наоборот. Потом таких школ становится больше, потом – все школы становятся такими, и вот уже у кого-то из выпускников-полумантийцев рождаются дети... и детям делают операцию.

Но это теория. Абстрактная страшилка из разряда «а если бы...» В реальности же перед товарищем Реннардом лежат четыре смертных приговора, директору и трём учителям, мирным, добрым, хорошим людям.

Которые вполне сознательно пользовались материалами дореволюционной мантийской агитации.

Которые хорошо понимали, что делают.

У них были самые лучшие побуждения.

Если бы можно было отправить их на воспитательные работы, на Двойку, без права переписки, чёрт возьми, пожизненно!.. Нельзя. Они носители вируса, эти славные, располагающие к себе люди, им так легко будет заморочить головы конвоирам, ещё легче – стать авторитетами среди заключённых... Бунт на Двойке придётся пресекать разгерметизацией куполов, а ведь там не все пожизненные, там полно людей, у которых есть шанс исправиться и вернуться... а ещё они могут захватить транспорты, и это совсем плохо.

- Хватит, - сказал Николас вслух.

Чем дольше думаешь, тем меньше от тебя толку. С Мантой драться можно только не рассуждая – как-то так, кажется...

Расстрелять.

Николас закрыл файл, отодвинул лэптоп и обхватил голову руками. Хотелось лечь и отключиться... хотя бы просто отключиться и не видеть ничего больше.

Который по счёту приговор?

Несчитано.

...Он не знал, сколько просидел так (на самом деле – десять минут и только потому, что, закрыв глаза, немедленно уплывал в сон). Думать о чём-то уже не было сил. В черепе, между висками, ощущалась какая-то воспалённая пустота.

Потом за тяжёлой дверью кабинета послышался шорох. Сначала Николас подумал, что пришёл Айгар и Джина, ночная секретарша, собирается домой, но для этого время было слишком раннее.

Тихо тенькнул звонок внутреннего телефона.

- Товарищ Реннард, - красивым, хорошо поставленным голосом сказала Джина, - к вам товарищ Фрайманн.

Несколько секунд Николас сидел неподвижно.

- Пригласите, - торопливо сказал он потом и зачем-то добавил: - конечно.

 

 

- Эрвин? – удивлённо проговорил он, вставая.

На миг кабинет поплыл перед глазами, но слабость быстро отступила: в конце концов, всего сутки без сна, бывало и больше.

- Я получил приказ товарища Кейнса, - отрапортовал Фрайманн, щёлкнув каблуками.

И вдруг не по-уставному улыбнулся.

У него был весёлый вид, глаза так и горели. Николас невольно улыбнулся в ответ.

Отчего-то именно в этот миг он почувствовал, что бесконечная ночь ушла и наступило утро.

Он был рад видеть Фрайманна. С появлением Эрвина ему стало спокойней. Стихла внутренняя тревога, к которой он так привык, что перестал её замечать. Сердце всё ещё колотилось, но это был просто кофеин. Усталость выжгла неуместное физическое влечение, а всё остальное было очень хорошо, и вдвойне хорошо оттого, что Чёрный Кулак не терзался никакими сомнениями... Он умел искренне верить в то, во что необходимо было верить, и верить вместе с ним становилось легче.

Кажется, комбат воспринял новый приказ как подарок, весело подумал Николас.

- Да, - сказал он, - вылет уже завтра. Эрвин, садитесь же... Вы были когда-нибудь на других планетах?

Фрайманн пожал плечами, устраиваясь в кресле.

- Только на Двойке и на станции связи. Дальше не довелось. А вы?

Раньше он не задавал мне вопросов, отметил Николас; перемена обрадовала его.

- Я летал на Сердце Тысяч, - ответил он, - один раз, ещё студентом. Думаю, меня назначили послом ещё и поэтому. Немногие там бывали. Сердце Тысяч... шокирует. Полагаю, оно и во второй раз шокирует, но всё же не так, как в первый.

Фрайманн нахмурился. Пару секунд он размышлял, а потом сказал полуутвердительно:

- Там живут люди. Такие же, как мы. Не мантийцы.

- Да, - кивнул Николас с усмешкой, - только там нужно, к примеру, арендовать место на орбите, и это довольно дорого.

Фрайманн недоумённо моргнул.

- На орбите?

- Именно. Участки на поверхности планеты стоят столько, что космопортов там просто нет. Миллионы людей живут на орбитальных станциях и каждый день летают на работу вниз... Можно, конечно, арендовать стоянку у какой-нибудь другой планеты в системе, но оттуда слишком долго будет лететь. Рядом с Сердцем прыжки в плюс-пространство запрещены.

У Фрайманна был настолько изумлённый вид, что Николас засмеялся.

- Только не говорите, что вы не знали.

Тот нахмурился, подумал и корректно ответил:

- Я слышал.

Реннард вздохнул и погрустнел.

- Из секретариата Неккена сообщили, что арендуют для нас место на геостационарной платформе, - сказал он вполголоса. – Это... надо сказать, Эрвин, это фантастическая роскошь. С нашей точки зрения. У Циалеша ещё есть валютные резервы, но если бы платить за такую стоянку пришлось нам, это был бы удар по экономике планеты. Можете себе вообразить тамошний уровень цен.

Эрвин резко выдохнул и посмотрел в сторону.

- Как мне известно, - ответил он, - «Тропик» готовят для беспосадочного путешествия.

Николас кивнул.

- Забор воздуха, возможно, разрешат, а вот запасы воды пополнить не удастся.

Сердце выжимает соки из двенадцати тысяч планет Союза и ещё тысяч, не входящих в Союз, подумал он, - конечно, не само Сердце, а Неккен, которому оно безраздельно принадлежит. При императоре Неккен был государственной компанией, потому что находился в собственности императорской фамилии; Дина отреклась от короны, но не от Неккена. Она посвятила себя менеджменту. Она была управленцем настолько же успешным, насколько великим властителем был её отец. И в жилах Акены течёт кровь Тикуанов.

Зачем Неккену Циалеш? Нищая планетка в семнадцатой сфере мира?..

...Фрайманн сцепил пальцы в замок, положил руки на колени и выпрямился в кресле – точно по стойке «смирно».

Николас поднял голову.

- С завтрашнего дня я поступаю в ваше распоряжение, - сказал Фрайманн. – Задача для меня новая, непростая. Во время полёта будет достаточно времени для изучения обстоятельств. Но есть срочные вопросы.

Николас покусал губу.

Мысли его путались, и он с трудом понимал, что говорит комбат. Появление Эрвина отвлекло его от тягостных размышлений и придало сил, но заряд бодрости быстро кончился. Невыносимо болели глаза; за ночь он несколько раз ходил умываться, и это уже не помогало...

- Я получил указания товарища Кейнса, - продолжал комбат. – Но мой непосредственный начальник – вы. До отлёта я должен получить ваши указания. Чтобы всё учесть.

- Да, - проговорил Николас, сам не понимая, к чему это говорит, - да, конечно...

- Слушаю.

Николас отчаянно не хотел терять лицо перед Чёрным Кулаком. Неприятно было показывать Эрвину, насколько он устал. Но выбора не оставалось. Он плотно зажмурился и сжал пальцами переносицу. Нужно заставить мозг работать... просто вспомнить собственные выкладки, он ведь уже размышлял на эту тему... и где-то даже записывал... Николас поглядел на экран лэптопа, на бумаги, разбросанные по столу. Нет, нигде нет...

Эрвин ждал.

Николас вздохнул и с трудом подавил зевок. Приход Эрвина прогнал тревогу, а без неё его немедленно начало клонить в сон.

- Подумайте, возьмёте ли вы кого-то с собой, - проговорил он по памяти. – Учитывая то, что Сердце подавляет непривычного человека... Необходимо присутствие духа. Я верю в вас, но если в Отдельном батальоне нет подходящих людей, лучше не брать никого. И потом, «Тропик» - старый корабль, чем меньше на нём груза, тем лучше.

Эрвин кивнул.

- Я не беру никого, - продолжал Николас, - для насущных надобностей хватит ИскИнов... И ещё...

Он запнулся. Странное было ощущение: он помнил, что собирался сказать, просто мысль остановилась и слова не собирались во фразу... в глазах темнело.

- Николас, - тихо сказал Эрвин, - у вас усталый вид.

Тот поморщился и сделал отстраняющий жест рукой.

- Да. Много работы, Эрвин.

- Вы всю ночь работали?

- Да. Я хотел сказать, что...

- Вам нужно отдохнуть.

- С завтрашнего дня, на «Тропике», - Николас даже улыбнулся, хотя был уже на грани обморока.

- Сегодня вы работаете?

- Да.

Эрвин встал и шагнул к его столу. Николас поднял глаза, невольно откинувшись на спинку кресла. Взгляд немного прояснился. Он видел лицо Эрвина, лицо это выражало заботу и ещё – несвойственную Фрайманну затаённую тревогу, как будто железный комбат, войдя, забрал тревогу Николаса себе.

- Я обязан повторить своё предложение, - серьёзно сказал Эрвин. – Я считаю, что вы находитесь в условиях, приближенных к боевым. В ки-системе есть хорошие упражнения. Нужно двадцать минут. Будет гораздо легче.

- Двадцать минут? – переспросил Николас.

- Так точно.

...в конце концов, почему нет, подумал Николас, я зачем-то собрался возражать, упираться... зачем? В любом деле разумно доверяться профессионалам, так меня учили. Эрвин – профессионал.

Чёрный Кулак стоял перед ним просто воплощением профессионализма. Николас почти улыбнулся этой мысли. Фрайманн молчал, но во взгляде его, в линии рта и развороте плеч, во всей фигуре чувствовались абсолютная уверенность и сдержанный напор. Возражать этому человеку было нелепо и совершенно ни к чему.

- Хорошо.

 

 

Эрвин попросил его выйти из-за стола, поднял штору и открыл окно. Пробурчал что-то о старых кондиционерах и о том, что всё пора менять... Порыв ветерка принёс свежесть далёкого моря. Николас стоял, тяжело опираясь на край стола, и с рассеянной улыбкой смотрел в широкую спину Фрайманна. Спина излучала спокойствие.

Эрвин обернулся.

- Вы слышите море? – неожиданно спросил он.

Николас озадаченно потёр висок.

- Здесь слишком далеко, Эрвин.

- Нет, - Фрайманн покачал головой. – Не шум прибоя. Присутствие моря.

В его устах это звучало странно. Слишком уж поэтично для Чёрного Кулака революции... Николас сощурился, склонил голову к плечу, глядя в бездонно-чёрные внимательные глаза Эрвина.

- Да, - ответил он. Хотелось что-то добавить, но он не знал, что.

- Это хорошо. Нужны вода и воздух. И не опирайтесь ни на что. У вас закружится голова. Это не страшно. Если будете падать – падайте, - Эрвин помедлил. – Я поймаю.

- Поймаете? – уточнил Николас шутливо.

Эрвин шагнул ближе и присел на край стола, - так, как когда-то в вечер праздника сидел сам Николас, рассказывая комбату о сортах лайского табака... Лицо его стало совершенно бесстрастным и выражало только внимание.

- Этот урок обычно проводят на природе, - сказал Фрайманн, - на траве или на снегу. Лучше я вас поймаю.

Потом он стал рассказывать, что и как нужно делать, велел дышать глубже и не останавливаться после десятка вдохов, и стал показывать узловые точки «десяти флейт», сначала на себе, потом, мягко подавшись вперёд, на самом Николасе... Тот смотрел на Эрвина неотрывно, едва ли не завороженно.

Ему хотелось улыбаться.

Эрвин, со своими скупыми жестами, суховатым голосом и суровым лицом... Хоть сейчас на плакат. Да он уже на плакатах, вспомнил Николас, герой Революции... Грозный Чёрный Кулак сейчас почему-то казался ему трогательным, словно большой и страшный, но добрый, ручной зверь. Голова у Николаса и правда кружилась, но не настолько, чтобы падать к Фрайманну на руки; он сам себя насмешил мыслью, что не худо было бы и упасть. Ему действительно стало лучше, но он подозревал, что причиной тому была вовсе не ки-система, а умиротворение и покой, которые принёс с собой Эрвин. Умиротворение распространялось по кабинету, как свежий воздух из отворённых окон. Казалось, даже вещи, непривычные к таким ощущениям, льнули к комбату Фрайманну, даже стены к нему клонились... В глазах снова потемнело, но Эрвина Николас по-прежнему видел совершенно ясно, словно тот единственный сохранял реальность среди призраков и голограмм... Вспомнился ни с того ни с сего школьный фильм о падении в сингулярность, из которого потом вырезали заставку для политической передачи. Там так же плавно, мягко, очень красиво выгибалась и текла Вселенная в глазах наблюдателя, и, заслоняя обзор, приближалось нечто огромное, непроглядно-чёрное, обладающее безмерной притягательной силой...

Фрайманн коротко вздохнул. Николас запоздало заметил, что он подошёл ближе и стоит теперь вплотную к нему.

- У меня не получается? – шёпотом спросил он.

- Получается, - возразил Эрвин. – Но у вас усталость хроническая, поэтому вы не чувствуете результат сразу.

Николас чуть усмехнулся.

- Мне не поможет?

Эрвин озадаченно моргнул и нахмурился.

- Давайте сделаем проще, - сказал он. – Если вы не возражаете, я включу вас в свою систему энергообмена.

Николас пожал плечами, улыбаясь. Он не видел, почему бы стоило возражать, а кроме того, ему стало любопытно, что это такое... энергообмен, таинственные гвардейские психотехники, надо же... Он верил Фрайманну. Что бы здесь ни действовало, подумал он весело, но оно подействовало. Смертельно усталые люди любопытства не чувствуют.

- Не возражаю.

 

 

Это случилось очень быстро. Почему-то Николас думал, что такие вещи делаются медленно. Всевозможный энергообмен ассоциировался у него с медитацией, долгой сонастройкой, совместным молчанием...

Не было ничего подобного.

Эрвин как-то по-боевому стремительно переместился в пространстве: только что стоял перед Николасом, и вдруг оказался у него за спиной, так близко, что можно было положить голову ему на плечо. Горячие сухие пальцы сплелись с пальцами Николаса, и тот кожей ощутил чужое дыхание и биение чужого сердца.

Это было как падать в летнее море, ночью без лун падать в тёмную, тёплую воду, спиной вперёд, видя звёзды в бархатном чёрном небе, падать в отражение звёзд.

- Эрвин, - прошептал Николас, - Эрвин...

Фрайманн прерывисто вздохнул и сказал – медленно, хрипловато:

- Не волнуйтесь. Всё хорошо.

Контакт начался самого простого – с физического тепла: оно побежало вверх от пальцев рук и быстро распространилось по всему телу. Потом пришёл черёд ритмов. Взнузданное кофеином сердце успокоилось, отхлынула муть, душившая мысли... Николас едва не поперхнулся, когда ритм и характер его дыхания переменились не по его воле. Потом что-то ещё изменилось, он даже не понял, что именно.

А потом, точно плотный удар воздуха в аэротрубе, подступил и оглушил прямой эмоциональный контакт.

Николас задохнулся бы, если бы его дыханием не управляли извне.

Он до боли сжал пальцы Эрвина. Тот наклонился ближе. Казалось, от него исходит жар. Осязаемый поток жара, как горячий ветер с городских крыш, как солёная река в экваториальной красной пустыне... Николаса продрала дрожь. Если бы кто-то заранее объяснил ему, что именно произойдёт, что представляет собой гвардейская техника энергообмена, он отказался бы наотрез. Трудно было вообразить признание более постыдное и неуместное. Он никогда, никогда не допустил бы мысли, ни на секунду не поверил бы, что Эрвин...

Он и сейчас не верил.

В очевидное.

Эрвин медленно вдохнул и выдохнул, утихомиривая собственные эмоции, а потом прикоснулся лбом к николасову затылку.

...и пела в праздничном зале немолодая, опытная джазовая певица, пела старую песню об огромной любви, и под песню танцевали в языках голографического пламени...

...цеплялись друг за друга нашивки на рукавах кителей, дымилась дорогая сигара, и одновременно они сидели рядом на аккуратной постели в идеально чистой, стерильной комнате без окон, крохотной как кладовка...

Только не было больше ни силового поля, приснившегося Николасу, ни задуманного им сверхсекретного задания, ни страха, никаких преград.

Эрвин отпустил руки Николаса и обнял его, прижал к себе крепко до боли. Николас откинул голову ему на плечо, покорившись желанию, которое охватило его минуту назад. Я забыл, подумалось ему, я упустил одну важную деталь, я постоянно упускаю важные детали... энергообмен, это же взаимность... соприкосновение...

Это что-то, похожее на эротику. По крайней мере, для меня – и с ним – похожее.

И Эрвин только что это понял.

Фрайманн уткнулся лицом Николасу в шею, потом медленно поднял голову, прижимаясь щекой к щеке. Николас накрыл его руки своими, обернулся к нему, не открывая глаз. Он чувствовал чужой пульс и ритм дыхания, чужое изумление и безумную радость, понимал, что Эрвин так же ясно чувствует его бесконечное облегчение, счастье и страшную усталость, и что из-за его усталости сегодня в их слиянии будет только покой. Не нужно больше, потому что есть завтра, послезавтра, три недели на круизном лайнере «Тропик» и ещё сколько угодно времени. Можно откладывать на потом.

Но сегодня Николас хотел целоваться.

Двадцать минут истекали. Они обязаны были отпустить друг друга и ждать ещё двадцать часов. Но происходящее казалось настолько невозможным, настолько походило на бредовую грёзу, странную эротическую фантазию, что за предстоящие двадцать часов Николас рисковал сойти с ума, решить, что всё это ему привиделось. А потому сейчас непременно нужно было что-нибудь сделать и что-нибудь об этом сказать... для определённости...

Эрвин перехватил его ещё крепче, - с такой силой, что чуть рёбра не хрустнули. Николас ощутил, что из объятий не вырвется никак, ни за что, и это было прекрасно. Но он хотел целоваться.

Сухие губы Эрвина прижались к его шее, к тому месту, которого касался воротник рубашки... Николас, не открывая глаз, медленно поднял руку, погладил Эрвина по щеке, потом обнял ладонью коротко стриженый затылок.

- Смешно, - шёпотом сказал он, - Эрвин, мы ведём себя как два подростка...

Фрайманн не ответил, только поцеловал его ещё раз, обнимая так крепко, что Николас не мог шевельнуться. Тогда Николас вывернул шею и прижался губами к его губам.

Он почувствовал, как Эрвин вздрогнул – вздрогнул и замер, будто бы произошло что-то из ряда вон выходящее, почти пугающее и новое для него... неужели, подумал Николас, не может быть, железяка ты мой, тебе же за тридцать, я подозревал, что у тебя с этим проблемы, но не настолько же... Эрвин не двигался, мышцы его закаменели; Николас так и стоял послушно в страшно неудобной позе, изогнувшись назад, задыхаясь. Казалось, если этот опасливый сухой поцелуй прервётся, то уже не повторится больше... это было совсем уж по-детски, и мгновение спустя Николас понял, что так кажется Эрвину.

Нет, подумал он, внутренне улыбаясь, зная, что Эрвин услышит, вовсе нет, завтра, послезавтра, три недели на «Тропике» и сколько угодно ещё... в груди что-то слабо и сладко болело от предвкушения счастья. Эрвин перевёл дыхание и разжал объятия, и тогда Николас повернулся к нему, положил руки на плечи и заглянул, наконец, в лицо.

Чёрные глаза Эрвина были обжигающе горячими. Встретив взгляд Николаса, он сглотнул и облизнул губы. Николас улыбнулся, обхватил ладонями стриженую его голову и поцеловал его – крепко, по-настоящему.

Целоваться Фрайманн не умел.

Двенадцатилетний мальчик, вспомнил Николас слова Лоры. Ах, Лора, умудрённая женщина... Кажется, мне предстоит растление совершеннолетнего. Он тихо засмеялся, чем окончательно смутил Эрвина, а потом ещё раз поцеловал его, чуть ли не силой вынуждая наклонить голову как следует.

Когда они оторвались друг от друга, уже совсем рассвело. Облака разошлись, небо было высоким и светлым.

Эрвин смотрел расширенными глазами. Сейчас Николас впервые различал в них радужку и зрачок. Он отстранился и улыбнулся, мысленно повторив: сколько угодно ещё.

- Ник, - тихо сказал Эрвин: голос его дрогнул, - я тебя...

- Не надо говорить, - попросил Николас и снова обнял его, прижался, чтобы шепнуть на ухо: – Я тоже.

 

 

Три недели без связи с миром, на старом, но всё ещё роскошном круизном лайнере, в единственном номере – супер-люкс, потолок которого можно было превратить в зеркало... В сущности, три недели на огромной, как стадион, кровати, с перерывами на еду и душ.

Лучший отпуск в моей жизни.

Сказать честно, я терпеть не могу космос и боюсь летать. Но на борту «Тропика» у меня совершенно не было времени об этом задумываться.

Мы с Эрвином не могли оторваться друг от друга. Я стал его первым любовником, он – моим лучшим. У меня никогда в жизни не было такого секса. Я не верил, что так бывает. Собственно, я был прав: немного позже Эрвин признался, что самым непочтительным образом применял на мне кое-какие элементы ки. Я ответил, что очень хочу освоить эту систему, он улыбнулся, напомнил, что уже предлагал раньше, и опрокинул меня на постель...

Ки, сказал он, устроившись сверху, позволяет в бою обманывать врага, поступать не так, как он ждёт. А я делаю наоборот – именно то, чего ты хочешь.

Угадываешь желания?

Да.

Я притянул его к себе и поцеловал. Эрвин поймал мои запястья, заставил перекрестить над головой и прижал одной рукой – пальцы у него были железные... свободная рука легла мне на шею, я закрыл глаза и почувствовал веками дыхание Эрвина. Он целовал меня в уголки глаз, не давая шевельнуться под ним, придерживая за шею... знал, что скоро я начну извиваться, дрожать и просить. Он сводил меня с ума.

Забавно: когда-то я считал, что мне нравится грубость. Накачанные тела, чёрная кожа, цепи, вся эта фальшивая атрибутика мужественности. Возможно, положение переменилось, когда один из таких могучих парней сбежал от меня, едва почуяв опасность; возможно, позже, во время Гражданской, или с первым подписанным приговором... Мне не выпадало случая узнать. Но Эрвин, по-настоящему сильный и опасный человек, был нежным. Настолько осторожным, что это доходило до робости – и как же мне это нравилось... Может, дело было в том, что он по-настоящему меня любил.

Однажды мы попробовали заняться сексом в энергообмене. Больше не повторяли, потому что для меня это оказалось немного слишком, но ощущения я запомнил на всю жизнь. Это было упоительно, невероятно прекрасно: прикасаться к чужой любви и знать, что она твоя... Чувство, знакомое только по фантазиям и романам, сочетание физической и душевной заполненности... Очень романтично. Правда, потом, когда контакт закончился, я чувствовал себя так, будто меня разобрали на части и разложили по разным углам комнаты. Я лежал с вытаращенными глазами, потихоньку собирал себя обратно и не слышал, что говорит мне Эрвин. Он что-то говорил, целовал меня в плечи и спину и говорил – тихо, непривычно быстро, словно признавался в чём-то... Потом мы уснули, а наутро я не стал расспрашивать. Я решил вообще не интересоваться у него, как он ухитрился дожить до своих лет в полном одиночестве. Теперь всё изменилось, вопрос был закрыт.

Эрвин сам сказал, чуть позже. Не впрямую, но мне хватило.

Мы разговаривали о чём-то, Эрвин курил – мне нравилось, когда он курил в постели – и я сказал в шутку, что мастер ки должен был с самого начала видеть меня насквозь.

Да, сказал Эрвин, так и было. Не с самого начала, но почти. Когда ты стоял у стены и требовал, чтобы я тебя к ней прижал, я чуть умом не подвинулся.

Я рассмеялся и спросил – а почему не прижал? Субординация мешала?

Эрвин моргнул.

Нет, ответил он серьёзно. Я не верил, что понимаю правильно. Ты тоже не верил, и из-за этого я окончательно во всём запутался. После того, как ты ушёл, я до вечера бегал по полосе препятствий.

Я уткнулся лицом в подушку, чтобы не захохотать в голос.

А что, удивился Эрвин, хороший способ, когда нужно не сомневаться и вообще не чувствовать. Меня в детстве научили.

В патронатной семье?

Да.

Эрвин, они тебя любили?

Наверно.

Я хотел спросить, считали ли они его своим сыном, и как часто ему нужно было «не чувствовать», но вовремя замолчал. За приёмных детей хорошо платят, в больших городах их порой берут как работу, а за отказ от ребёнка следуют санкции... Эрвину ещё повезло. Из таких семей подростки отправляются в больницу, тюрьму или петлю. Он выбрал лучший вариант – армию.

А энергообмен, спросил я вместо этого, ты затеял, чтобы убедиться?

Нет, ответил Эрвин, я хотел тебе помочь. Но я знал, что бывает при прямом эмоциональном контакте. И я хотел...

Чего?

Признаться.

Он смолк, потом посмотрел на меня и растерянно моргнул. Я хотел сказать, что люблю его, но не сказал. Отобрал у него сигару, затушил её, и поцеловал его в пахнущие вишней и табаком губы. Эрвин обнял меня и закрыл глаза.

...Он быстро учился. Вскоре мне уже не верилось, что тот самый Эрвин, который заставляет меня кусать подушку и расцарапывать ему руки в кровь, в первый раз вёл себя как школьник – и очень напуганный школьник.

Я сидел у него на коленях и расстёгивал на нём китель. Почему-то я запомнил, как сверкали форменные пуговицы и бляха ремня. Эрвин смотрел на меня жаркими, огненно-чёрными глазами, замерев, напрягшись, - так, будто безумно хотел ко мне прикоснуться, но кто-то это ему запрещал. Он не решался даже обнять меня, только позволял мне делать всё, что вздумается. Я поцеловал его в шею, прикусил мочку уха и положил его руки себе на бёдра. Пальцы у него были жёсткие и неуверенные, неумелые. Я погладил его по стриженой голове, и Эрвин закрыл глаза с видом растерянным и послушным... Всё хорошо, шёпотом сказал я ему, всё замечательно, и подумал, что кто другой на его месте вызывал бы жалость. Но не Эрвин Фрайманн.

Казалось, он сознаёт себя только как оружие и боится применить себя не по назначению.

А потом он словно опомнился. Я задохнулся. Показалось, рёбра хрустнут в таких объятиях. Тише, попросил я, Эрвин, это слишком... Он закрыл мне рот своим. В брюках у него ствол стоял твёрже, чем в кобуре. Я хочу тебя, сказал Эрвин, и меньше всего это походило на пошлую фразу из порно. На лице его выражалось искреннее изумление, словно он сделал открытие и сам ему поражался. Это уже было действительно забавно.

Я улыбнулся и сказал: возьми.

Иной раз лезвие идеальной заточки тянет приложить к коже, увидеть, как покатится капля крови и удивиться, что даже боли не ощущаешь... Желание, которое я испытывал, было сродни этому.

А через неделю мы впервые попробовали поменяться местами. Выяснилось, что мы оба любим быть снизу, и это внесло перчинку в пугающую идеальность наших отношений.

А ещё Эрвин всегда угадывал минуту моего пробуждения. Я успел привыкнуть к тому, что, проснувшись, увижу, как он лежит рядом, подперев голову рукой, и смотрит на меня, улыбаясь.

У тебя счастливый вид, сказал он однажды, даже во сне.

Я зевнул, потянулся и ответил – ну ещё бы.

К тому дню, когда «Тропик» вышел из плюс-пространства, я был не слишком компетентным и собранным, зато хорошо отдохнувшим и абсолютно счастливым человеком.