Сфера 17

 

 

 

 

Часть вторая. Сердце Тысяч

 

 

По экрану шли миротворцы.

Голограмма разворачивалась во всю стену, проектор был мощный, импортный. Лет семь назад, в пору затишья перед бурей будущий начупр финансов в последний раз отправлял свой лайнер на ремонт и модернизацию. Оборудование на «Тропике» стояло такое, какое Циалеш уже не успел увидеть... Миротворцы Союза Двенадцати Тысяч сотрясали шагами твердь. Казалось, сейчас они превозмогут собственную призрачность, обретут плоть и ворвутся в единственную суперлюксовую каюту «Тропика», сметая торшеры и кресла. В огромных боевых экзоскелетах они казались грузными как горы, но двигались стремительно, как насекомые. Маскхалаты были отключены, иначе голокамера просто не распознала бы фигуры бойцов.

Над головой пронеслись тени универсальных истребителей. Фактор-М, вспомнил Николас, класс «Фактор модернизированный»... Во внутренних сферах они уже сорок лет как модернизированные, а соколы товарища Легерта летают на старье – и на тех, старых «Факторах» гоняют мантийцев в оортовом облаке. На таких кораблях ещё император мантийцев гонял.

Потом Николас подумал, что имперская военная пропаганда не любила образ человека в экзоскелете. На боевой машине – пожалуйста, в рубке корабля – сколько угодно, но не в экзоскелете. И такая важная военная профессия, как оператор беспилотных устройств, тоже оставалась в тени. Солдат Тикуана смотрел в камеру открыто и смело, ничего не боялся и ничего не стыдился – так же, как и его противник, мантийский «спортсмен». А вот миротворцы теперешнего Союза лиц не показывают.

К чему бы это...

Ролик закончился, экран брызнул призрачной звёздной моросью и вновь открыл двери в высокий, золотистым деревом отделанный зал, где происходили какие-то политические дебаты. Спорили гости на тему текущей политики Совета, а значит, всё происходящее было фарсом сродни тому, какой творился на совещаниях Народного правительства в присутствии Стерляди. Только стоил этот фарс не в пример дороже, выглядел роскошней и транслировался на всё Сверхскопление... на всю ойкумену, в которой Совет Двенадцати Тысяч ничего не решал. Обитаемым миром правили Неккен и Манта.

Корабль вышел из плюс-пространства на дальних подступах к системе Сердца Тысяч. Сейчас «Тропик» пересекал оортово облако. Приёмники ожили, и Николас запросил связь с Циалешем.

Улли-Красавчик сообщал, что, по данным независимых центров социологических исследований, во внешней сети резко возросла плотность рекламы службы в армии. В целом тематика «принуждения к миру» занимала теперь до четырёх процентов условного информационного поля. В значительной степени это произошло благодаря громким премьерам нескольких фильмов о Великой войне, что в определённой степени маскировало перемены. Но мантийцы не могли их не зафиксировать.

Что-то происходит, думал Николас, перелистывая каналы, Неккен уже начал действовать, а у нас ни малейшего представления нет о том, чего добивается корпорация. Это очень, очень плохо. Кое-что я, конечно, узнаю от господина исполнительного директора, но когда? Он наверняка заставит меня ждать. Богом забытые миры в семнадцатой сфере не должны рассчитывать на радушие Сердца Тысяч... тем более – мятежные миры. Государственная машина неповоротлива, структуры корпорации подинамичней будут, но информационное пространство меняется с каждым часом. Данные социологических исследований товарищ Лауфер получил две недели назад, замеры производились ещё раньше, значит, данные устарели.

Мы ничего не узнаем заранее.

Мы даже вовремя ничего не узнаем.

В «час Х» придётся соображать очень быстро – если вообще придётся... Точь-в-точь мыши под орбитальной бомбардировкой.

Чего хочет Неккен?

Николас откинулся на спинку кресла и потеребил губу.

В долгосрочной перспективе цели корпорации известны и понятны. У неё одна-единственная цель – выжить противника со своей территории. Приструнить Манту, вынудить её сидеть тихо и не тянуть щупальца к чужой зоне влияния... только как этого добиться? Единожды – и большой кровью – это удалось Роэну Тикуану, но уже ко времени его кончины мантийцы взяли реванш. Второго Роэна в Сверхскоплении нет.

Не войну же развязывать собирается Сердце Тысяч. Мир заплыл жирком, миротворцы прячутся от камер.

Столичные аналитики сами не могли сказать ничего внятного. Одни размахивали статистикой, делая из неё прямо противоположные выводы, другие несли откровенный бред. Социологи заявляли, что уровень ксенофобии в обществе достиг пика за тридцать лет, но даже ребёнку было понятно, что ксенофобские настроения диктуются с самого верха. Уж не в рамках ли подготовки к конфликту?

Зато аналитики товарища Лауфера высказывались прямей. Отдел мониторинга общественного мнения проделал большую работу и убедился, что, судя по состоянию умов во внутренней сети Циалеша, в данный момент на планете не реализуется ни одна из известных мантийских схем инфильтрации.

Из известных, повторил про себя Николас, терзая губу, но могут быть неизвестные. Что, если на нас решили обкатать новую схему?

Нет, гарантировал отдел мониторинга, просветительская работа ведётся неустанно, народ сохраняет бдительность и, хорошо понимает, что происходит. Даже инцидент в Волнорезах, где за контрреволюционную деятельность расстреляли директора школы, был воспринят адекватно. Сами Волнорезы долго и тяжело лихорадило, как всегда бывает после извлечения мантийца из подконтрольного ему пространства, но в интранете господствовали здравые мнения. Даже известный противник Народного правительства Макс Зондер не разразился очередной злобной статьёй.

Николас улыбнулся. Среди сотрудников отдела мониторинга не было допущенных к государственным тайнам, поэтому про Зондера составитель отчёта писал совершенно серьёзно.

Вроде бы за умы Циалеша можно было не беспокоиться... Вот только ура-патриотический тон самого отчёта Николасу очень не нравился. Читал ли отчёт Улли? Должен был. Спрошу его мнения, решил Николас и вновь подумал, что страшный человек товарищ Лауфер, замкнутый, непрозрачный... Ладно, заметил он, усмехнувшись, это паранойя. Улли всегда выглядел подозрительным, даже когда программистом в заводоуправлении работал, и всегда на него можно было положиться. И Доктор ему верит. Есть кое-что поважнее.

За прошедшие три недели в системе трижды появлялись мантийские «бабочки».

В последний раз тварь проявила пристальный интерес к станции связи. Древняя станция и без того дышала на ладан, большая часть её отсеков находилась на консервации, без неё Циалешу пришлось бы совсем туго... Товарищ Легерт отдал приказ, и с орбиты Двойки стартовал ракетный крейсер.

«Бабочка» ушла в плюс-пространство сильно потрёпанной, крейсер остался дежурить возле Тройки, а в интранете до сих пор ликовали. На сей раз факт вооружённого столкновения не стали скрывать от народа. Народ был в восторге. Снова и снова блоггеры пересматривали голографическую модель сражения, обсуждали детали, любовались мужественными, с лёгкой безуминкой лицами военных пилотов. Вот и новые герои пришли на смену героям Революции...

Да, подумал Николас, состояние умов самое здоровое. И Шукалевич, кстати, сидит тише воды. Его хозяев окоротили.

Но они не успокоятся. Они знают о посольстве. Что они собираются предпринять?..

...«Гарнизон», пятая серия» - вдруг сказали динамики, и зазвучал угрюмый марш, достойный очередного фильма о войне. Но это оказался мультсериал. На какой-то неведомой, дотла сожжённой планете отважные бойцовые псы в беретах и камуфляже сражались с жуткими зверями вроде белых медведей. С кого рисовали «медведей», было, в общем-то, ясно. Кокарды на собачьих беретах явственно напоминали имперские.

 

 

Из душа вышел Эрвин, полуголый, с мокрой головой. Николас отключил передачу. Экран превратился в фальш-окно, по которому плыли звёзды, орбитальные станции и бело-голубой шар Сердца Тысяч, издалека неотличимый от фантастической полузабытой Земли.

Фрайманн открыл бутылку минеральной воды, напился из горла, потом подошёл ближе и опёрся о спинку кресла, нависая над Николасом. Тот запрокинул голову. Эрвин улыбнулся, поцеловал его сначала в макушку, потом за ухом, и прижался виском к виску.

- Пока ты спал, - сказал он, касаясь кожи тёплым дыханием, - я ходил в рубку.

- Как там дела?

- Пилоты стухли со скуки. Они давненько так далеко не летали. Знаешь, как развлекаются пилоты в плюс-пространстве?

- Смотрят порно?

Эрвин засмеялся. Выпрямился, встрепал Николасу волосы и стал массировать ему плечи; Николас блаженно прикрыл глаза.

- Так и умом подвинуться можно, - сказал Фрайманн. – Нет. Они учатся. Проходят всякие самоучители. Слушают краткие курсы с лекторами-ИскИнами. Учатся на всех подряд, от программистов до флористов.

- Я думаю, они уже подвинулись умом, - заметил Николас, улыбаясь.

Эрвин фыркнул.

- Они такие и были. Иначе не пошли бы в пилоты.

- Но то, что они скучали – хороший знак, - проговорил Николас задумчиво. – Это значит, что наш «Тропик» летает бодро, внештатных ситуаций не было. Признаться, я беспокоился. Корабль старый.

- Это хороший корабль, - сказал Эрвин.

- Да, - Николас вздохнул. – И лучшие три недели в моей жизни.

- В моей тоже, - серьёзно ответил Эрвин.

Николас поднялся с кресла. Эрвин притянул его к себе, поцеловал, и Николас прижался к горячей груди, закинул руки Эрвину на плечи. Эрвин расстегнул на нём рубашку, распахнул её; от соприкосновения кожи с кожей продрала дрожь от макушки до пяток. Николас тихо застонал и закрыл глаза. Руки Эрвина бродили по его спине, Эрвин целовал его в шею, слегка прихватывая кожу зубами. Николас обхватил ладонями его голову и поцеловал его в губы, крепко, раскрыв ему рот языком. Подался вперёд, ощущая твёрдые, как камень, мышцы пресса и напрягшуюся плоть под ними.

- Ещё сутки, - проговорил Эрвин. Дыхание его участилось.

- До посадки на платформу. И ещё неизвестно сколько до того, как нас пригласят вниз, - Николас уткнулся лицом в его плечо. – Но я уже хочу лететь обратно...

 

 

Спокойное время кончилось. Они ловили последние минуты своего медового уединения, остро сознавая, что так, как было – уже не будет. И последние крохи, последние капли тающей сладости казались ещё слаще.

...Эрвин выгнулся, его чёрные как вишни глаза закатились, на шеё выступили жилы. Пальцы железными скобами сжали запястья Николаса, ноги крестились у того за спиной, на несколько секунд он перестал дышать – и, наконец, расслабился. В тот же миг Николаса сотрясла дрожь, и жаркая волна пробежала по телу, одарив радостью и бессилием.

Николас сполз на пол, ткнувшись лбом в эрвиново колено. Эрвин перевёл дыхание, сел на постели и поднял его за плечи, притягивая к себе.

- Знаешь, что я думаю? – пробормотал Николас.

Эрвин что-то неразборчиво выдохнул, целуя его.

- Хорошо, что мы... всё поняли до отлёта, - продолжал Николас, упрямо уворачиваясь от поцелуев в губы.

- А ещё раньше бы – ещё лучше.

- Нет, я о другом... я бы уж точно не стал брать с собой смазку... хотя, - Николас фыркнул, - на круизном лайнере должны быть такие вещи.

Лицо Эрвина на миг стало невыразительным. Он недоумённо моргнул. Потом коротко помотал головой, отказываясь размышлять о комплектации круизных лайнеров, и втащил Николаса к себе на колени. Откинулся на спину, опрокидывая Николаса на себя сверху, провёл, плотно нажимая, ладонями по его спине от шеи, по бёдрам... Николас укусил его за плечо.

- Подожди, - шепнул он. – Давай позавтракаем.

Есть они иногда спускались в кафе-столовую лайнера, но сейчас не стали, и манипулятор доставил заказ в гостиную их люксовых апартаментов. Завтракали в молчании. Взгляд Николаса против воли то и дело устремлялся на голографический экран, по которому, безмятежное и страшное, медленно шествовало Сердце Тысяч. Николас думал, что экран надо бы отключить, он совершенно не нужен сейчас – но почему-то не отключал.

- Ты беспокоишься, - сказал, наконец, Эрвин.

- Да.

- Из-за Йеллена?

Николас помолчал.

- Я смотрел запись несколько раз, - сказал он тихо. – Сначала, ещё на Циа, я решил, что Неккен хочет что-то от нас получить. То, что нельзя взять силой. Я долго ломал голову над тем, что это может быть. Потом я подумал, что Йеллен с этой своей записью имел цель ещё и унизить нас. И я окончательно запутался. Он не может требовать, но не собирается и просить. Я не понимаю. Это меня пугает.

Эрвин смотрел на него пристально, внимательно. Потом чёрные глаза стали отстранённо-холодными и словно обратились внутрь: Фрайманн размышлял. Наконец он вздохнул, поднялся с кресла и подошёл к Николасу.

- Йеллен тебе скажет, - проговорил он.

Он присел на подлокотник, погладил Николаса по голове, обнял за шею крепкой тёплой ладонью. Николас поцеловал ладонь и обернулся к Эрвину. Тот выглядел печальным, но излучал спокойствие.

- Я знаю, - кивнул Николас. – Но у меня будет очень мало времени на размышления.

- Ты ответишь ему, что тебе нужно время на размышления.

Николас поморщился и отвёл взгляд.

- Дело в другом, - утвердительно сказал Фрайманн.

Николас не ответил.

Эрвин опустился на колени, облокотился о боковину кресла, сплёл пальцы в замок. Теперь он смотрел на Николаса снизу вверх, и Николас обнял его за шею ответным жестом.

- Это нормально, - сказал он. – Не важно, что ты чувствуешь. Важно, что ты выполняешь свой долг.

Николас закрыл глаза. Эрвин взял его за руку, приложил ладонью к своей щеке.

- Я боюсь, - признался Николас шёпотом.

- Бояться не страшно. Когда ты боишься – ты осторожен. Страшно впадать в панику.

Николас нервно, коротко хохотнул. Рот его исказился в кривой усмешке.

- Кажется, я к этому близок.

Эрвин подавил вздох и встал.

- Если так будет на переговорах – делай «унисон десяти флейт». Как я тебя учил. Но сейчас не так, как будет. Я тебя знаю. Когда ты работаешь, ты концентрируешься без всякой ки. Сейчас времени слишком много. Неопределённости слишком много. И сил много. Их нужно потратить.

С этими словами он сгрёб Николаса в охапку, перекинул через плечо и понёс в спальню. Николас только истерически рассмеялся от неожиданности и всю дорогу ругался и пытался вырваться, хотя прекрасно знал, что против желания Эрвина ничего сделать не сможет. Он добился только того, что Эрвин его уронил и в последний момент подхватил на руки; дыхание у Николаса прервалось, в глазах мелькнули цветные пятна, и он послушно затих.

Эрвин уложил его на покрывало, устроился сверху, раздвинув ему ноги коленом, и медленно, вдумчиво поцеловал. Манипуляторы только-только перестелили постель, свежее покрывало было прохладным и пахло лавандой. Николас закрыл глаза и обвил руками шею Эрвина, наслаждаясь близостью.

- Ник, - шёпотом сказал Эрвин ему на ухо. – Давай в энергообмене. Так будет ещё лучше.

- Эрвин! – Николас даже попытался вывернуться из-под него. – Я свихнусь.

- Я буду осторожен. В прошлый раз я просто не знал силу твоей реакции.

- Эрвин...

Тот поймал его руки, притиснул к подушке по обе стороны от головы и сплёлся с ним пальцами. Он знал, что в этой позе Николас совершенно теряет способность возражать. Николас задохнулся и беспомощно поднял брови.

- Это похоже на сессию, - пробормотал он, - без стоп-слов...

Фрайманн недоумённо моргнул и наклонил голову к плечу.

- На что? Без чего?

Николас закатил глаза.

- Ты ребёнок, - сказал он, - совершеннолетний, но ребёнок. Тебе не положено знать таких вещей.

- Возможно, - сказал Эрвин в такой забавной задумчивости, что Николас засмеялся, вывернул кисти из его разжавшейся хватки и взял его обеими руками за уши.

- Хорошо, - сказал он и поцеловал Эрвина в нос. Эрвин моргнул.

На этот раз он был очень осторожен, очень – настолько, что Николас не заметил мгновения, в которое началось самое сокровенное единение. Физически Эрвин вошёл в него потом, и только после этого привёл в резонанс ритмы дыхания. Николас снова потерял способность двигаться самостоятельно, но на сей раз чувство беспомощности не было мучительным. Он чувствовал горячую, острую как золотая игла любовь Эрвина, и его страх сделать что-то не так, и нежность, пахнущую лавандой... казалось, они падают с огромной высоты и всё никак не упадут и не упадут никогда. Эрвин придерживал его, растаявшего и покорного, и всё делал сам. Он наклонился, когда Николас захотел его поцеловать. Николас подумал что-то расплывчатое насчёт чтения мыслей, а потом перестал думать вовсе.

Когда энергообмен закончился, Эрвин перекатился на бок и прижал Николаса к себе, благодарно целуя в висок и щёку. Николас лежал в изнеможении, почти в полуобмороке, и улыбался. От Эрвина исходило тепло. Ничего не было родней и прекрасней этого тепла. Николас сонно потёрся об эрвинову руку, Эрвин прижал его к груди и замер так.

Спать после завтрака – дурная привычка, подумал Николас, но будем считать, что я отсыпаюсь за пять лет и ещё впрок. Усталость была сладка. Ещё почти сутки, думал он, погружаясь в дремоту, потом – Сердце Тысяч и дела, дела... неприятные и необходимые, как всегда, а потом мы полетим обратно и это тоже займёт целых три недели. А потом мы окажемся дома. Там придётся выкручиваться, отыскивать время, скрывать... если бы я узнал, что революционный начупр имеет бурный секс с комбатом Народной Армии, я бы сам долго смеялся... но мне никогда не было так хорошо...

Из гостиной донёсся тихий звонок.

Николас сначала даже не расслышал его, но на третий раз звонок стал громче, а на пятый – включилась трансляция и мягкий голос ИскИна произнёс: «Прошу внимания: запрос связи».

- Что? – пробормотал Николас в полусне.

- Запрос связи. Запрашивает семнадцатая сфера, Циалеш, Ситаун.

Эрвин потормошил его и шепнул, что спать не надо.

- Вот чёрт... – простонал Николас, с закрытыми глазами садясь в постели. – Как не вовремя...

- Запрашивает Циалеш, Ситаун, номер не определён.

Николас вздрогнул и помотал головой. Эрвин нахмурился и помог ему надеть рубашку.

- Запрашивает семнадцатая сфера...

- Стоп, - Николас встал. – Ситаун? Это Доктор. ИскИн, сколько времени в Ситауне?

- Двадцать три часа двадцать три минуты локального времени.

- По крайней мере, не ночь, - пробормотал Николас, застёгивая брючный ремень. – Не срочно... ИскИн, ответь на запрос.

 

 

Голографический Доктор стоял посреди гостиной как живой. У Реннарда даже морозец по коже подрал: он не привык к настолько качественным голограммам. Доктор повертел огненной головой и сел на внезапно возникший стул.

- Спите? – ехидно спросил он. – А мы работаем.

- Добрый вечер, Макс, - сказал Николас.

Доктор поглядел куда-то в сторону, то ли на часы, то ли в окно.

- Ага, - ответил он, - вечер. Ты просмотрел новости?

- По Циа – да. Новости внешней сети ещё не успел.

- А стоило бы. Я сейчас читаю официальную почту корабля. Секретариат Неккена прислал сообщение.

С Николаса слетел весь сон. Он завертел головой, ища взглядом планшетку. Доктор коротко повёл рукой, останавливая его.

- Господин исполнительный директор назначил тебе аудиенцию, - сообщил он. – То бишь дату переговоров. Послезавтра. Немедленно по прибытии «Тропика» на место.

Николас замер как громом поражённый.

- Да, - сказал Зондер, - я тоже думал, что он будет тянуть, пока на корабле воздух не кончится. Но у него другое мнение. Ты в курсе, что к нам зачастили «бабочки»? Одну из них орлы нашего Арни здорово растрепали. Ещё пара попаданий, и в плюс-пространство она бы уже не ушла. Тут есть два любопытных момента. Во-первых, то, что мантиец так долго ждал. В прошлый раз он тоже тянул время, но тогда на перехват вышли истребители, а сейчас – крейсер. Он отлично понимал, что у «бабочки» нет шансов против ракетного крейсера. Пусть даже имперских времён. Особенно имперских времён. Но он всё равно крутился под огнём и чего-то ждал. У тебя есть предположения?

Николас подавился воздухом.

Доктор глядел на него, приподняв одну бровь. На бледном лице играла ухмылка.

- Он мог ждать только получения каких-то данных, - выговорил Николас после паузы. – Все каналы проверили?

Зондер помрачнел.

- С «бабочки» прошла эхограмма, - сказал он. – Расшифровка невозможна. То есть возможна, но на наших мощностях – на всех – займёт около тысячи лет.

- А Улли?

- Вместе со всеми резервами Улли, я же сказал. Каких данных он ждал, Ник?

Николас помолчал.

- Стерлядь работает больше пяти лет, - медленно проговорил он, – за последний год у него не возникло особых проблем. Даже если бы мантийцы решили его поторопить, они бы не стали рисковать ради этого кораблём. Значит, на Циа есть другой агент? – и он беспомощно поднял глаза на Зондера.

Зондер кивнул.

- Помнишь свою версию? – негромко спросил он. – Теперь во-вторых. Гляди-ка, «бабочка», бой – и Неккен тут же зашевелился. Полагаю, связь можно считать доказанной. Есть у тебя ещё соображения?

Николас вдохнул и выдохнул.

- Этот другой агент, - сказал он, - для Манты значительно ценнее Стерляди. Если ради него дважды рисковали кораблями... пилотами... значит, это не наш предатель, это природный мантиец, интервент.

- Угу, - сказал Доктор как филин.

Николас сел за стол и взялся за голову.

- Его могли внедрить только до Революции, - продолжал он, - потому что с началом изоляции закрылись все гражданские космопорты, а нелегальных рейсов не было.

- Не зафиксировали, - поправил Доктор, - но ты продолжай, продолжай.

Николас в отчаянии поднял глаза.

- По данным Улли, сейчас на Циа нет мантийской интервенции! Даже Стерлядь закуклился. Одна дурная самодеятельность осталась, вроде того школьного директора...

Зондер ухмыльнулся и положил ногу на ногу.

- Во дела! – вскричал он и состроил клоунскую рожу. – Интервент есть, а интервенции нет! – потом смягчился и сказал: - Не дёргайся. Если я этого не заметил, ты тем более заметить не мог. Кроме того... а, вот ты сам уже догадался, по глазам вижу. Ну, говори.

- Он не работает, - сказал Николас тихо. – Интервент. И не выходит на связь. Манта ждала... ждала... а теперь пытается выяснить, в чём дело. Видимо, какое-то время молчать для агента нормально. Но не пять лет... десять... чёрт, сколько он у нас сидит!? Да может, его убили уже. Случайная пуля во время Гражданской.

- Случайной пулей мантийца не убьёшь, - сказал Доктор, - даже в сердце. К тому же это профессионал, он не метнётся под пулю. Так что сидит. Но не работает. И молчит. Мы думаем эту мысль, Ник. Ты подумай о том, что нужно от нас Неккену. Ты там ближе, тебе видней. Заметь, Йеллен принимает тебя как дорогого гостя, не заставляет ждать. А ты понимаешь, что такое исполнительный директор Неккена. На переговорах он может нести тебе любую пакость, но значимо то, что ради этой пакости он отменил кучу других переговоров.

- Да, - отстранённо кивнул Николас, - да...

Он сидел, прижав ладонь к лицу. Виски ныли.

- Что? – сказал Доктор. – Не молчи, говори сразу. Мне нравится следить за полётом твоей мысли.

- Макс, чёрт вас побери... – процедил Николас сквозь зубы, - я со всем моим Управлением пять лет смотрел мимо. Чёртов мантиец этого и добивался. Стерлядь – фигура прикрытия... Макс, уберите его. Его и Дину Келли, она предала. Досье на остальных у товарища Киа.

- Ник, я всё это знаю. Никого из них мы пока трогать не будем. Решим этот вопрос, когда найдём настоящего интервента. Не о том думаешь.

- Интервент... – пробормотал Николас и оскалился. – Верите, Макс, нашёл бы эту тварь – лично бы привёл приговор в исполнение...

- Ник, к делу.

- Макс, если Манта начнёт операцию по спасению своего агента – что с нами будет?

- Опа, – только и сказал Доктор.

Он встал и начал расхаживать туда-сюда – там, в безмерной дали, в семнадцатой сфере мира. На миг он исчез из поля съемки и ругнулся, когда камера сообщила ему об этом. Камера замолчала, а он всё продолжал ругаться, тихо и зло. Коротко, словно судорожно он размахивал руками, лицо его искажалось... Николас подумал, что такой вариант Доктору в голову не приходил, а ведь это очевидно: если агент не работает, значит, с ним что-то случилось. Что происходило на тех планетах, где интервенцию прерывали силовыми методами? Он не помнил и поставил мысленную галочку: узнать.

Время шло, утекал в никуда драгоценный мерцательный трафик.

- Что думает товарищ Легерт? – спросил, наконец, Николас.

- Товарищ Легерт, - повторил Доктор и в последний раз махнул рукой. – Товарищ Легерт полон оптимизма. Страшно рад, что станция осталась цела. Он её любит как родную. Он в этом гробу железном восемь лет безвылазно просидел.

Начупр внешней безопасности Арни Легерт до Революции служил в войсках связи и был, собственно, начальником той станции. По слухам, именно там он приобрёл своё неистощимое добродушие. Человека, восемь лет просидевшего на орбите газового гиганта в рассыпающемся железном гробу, трудно чем-либо удручить.

- Арни, - продолжал бормотать Доктор, - Арни полковник. Конечно, он хороший полковник, но он считает, что пока нам на голову не падают астероиды, ничего страшного не происходит. Я бы на его месте тоже так считал.

И он обернулся к Николасу.

Тон его голоса переменился внезапно и резко: перед начупром Реннардом стоял прежний Макс Зондер, образец уверенности и самообладания.

- Действия Манты, - сказал он, - будут напрямую зависеть от действий Неккена. Если Неккен всерьёз заявит на нас свои права, Манта не решится применять силу. Войска Союза будут у Циа меньше, чем через неделю. Но мне такой вариант не нравится, потому что войска Союза – это, чёрт их побери, войска. Так что в наших интересах найти интервента, и как можно раньше. Поднимем статистику по иммигрантам...

- Не стоит. У него наверняка легенда местного. Только запутаетесь.

- Да, точно, - сказал Доктор. – Умный ты человек, Ник, душа радуется.

- Кстати, имеет смысл всё же взять Стерлядь. Конечно, фигура прикрытия знает очень мало, его и вербовали для того, чтобы сдать. Но кое-что знать он может. А по поводу целей Неккена...

Доктор насторожился.

- Если это связано с интервенцией... – медленно сказал Николас. – Неккену нужен либо весь Циа... возможно, нам предложат место в составе Союза Двенадцати Тысяч... мы не проходим ценз по валовому продукту, но масса миров-должников Неккена его фактически не проходит... с другой стороны, я не понимаю, зачем Неккену Циа... таких как мы – тысячи... либо Неккену нужен тот мантиец, который сидит у нас и не выходит на связь.

Зондер задумался.

- Любопытный вариант, - сказал он, - неожиданный. Беспокойство Манты интересно укладывается в эту схему. Мы подумаем над этим и будем предпринимать шаги. Займись теперь Йелленом, Ник. Я думаю, ты его сделаешь.

И Доктор, лихо подмигнув, отключился.

Николас улёгся на стол и сплёл пальцы сзади на шее. Известия привели его в состояние злой тоски. Пятилетняя работа его Управления, огромная работа оказалась сметена в мусорную корзину... Манта, проклятая Манта! Человек не способен переиграть мантийца, целые исследовательские институты на это не способны, чего же было ожидать от каких-то провинциалов... А впрочем, - Николас словно очнулся, - возможно, именно из-за плотной работы контрразведки по мантийскому вопросу интервент за все эти годы не предпринял никаких шагов. Да он головы не мог поднять, как под шквальным огнём. Всё в порядке. Всё так, как надо.

Но тогда почему он не выходит на связь?

...Эрвин открыл двери спальни. Пока Николас разговаривал с Доктором, он сидел тихо, опасаясь попасть в поле зрения камеры. Николас обернулся. Фрайманн смотрел мрачно. Закрыв двери, он прислонился к ним спиной и скрестил руки на груди.

- Я всё слышал, - сказал он. – По крайней мере, ждать не придётся.

- Да, - сказал Николас, сутулясь. – Эрвин...

- Что?

- Кэ-систему создали, чтобы сражаться с мантийцами?

Фрайманн поразмыслил.

- Система не предназначена для боя, - сказал он. – Человек схватку с мантийцем проиграет в любом случае. Физические данные несопоставимы. Кэ повышает эмпатию, остроту чувств, скорость реакции. В целом контакт с собственным телом становится лучше, как и самоконтроль. Возможно достигнуть паритета на уровне подразделений. Почему ты спрашиваешь об этом сейчас?

- Бойцы Отдельного батальона сумеют взять интервента?

Фрайманн помолчал. В задумчивости склонил голову к плечу, покусал губу. И ответил:

- Нет.

 Николас закрыл глаза и посидел так. Потом поднялся, подошёл к низкому стеклянному шкафу в углу комнаты и взял с его крышки сувенир, который когда-то студентом привёз с Сердца Тысяч, – плотно прилегающие тёмные очки. Среди звёзд обитаемых систем солнце столицы считалось наиярчайшей. Было ли так в действительности, не проверяли, довольствуясь мифом. Хватало того, что гости на Сердце, непривычные к местному свету, болели и слепли. В погожий день без очков нельзя было находиться не только на улице, но даже в помещениях со стеклянными стенами. Жители столицы отлично адаптировались и никаких трудностей не испытывали... Человек способен на многое, подумал Николас, даже мантийцы рождаются людьми. Остаётся проверить, способен ли товарищ начупр Реннард «сделать» господина исполнительного директора, всемогущего Алана Йеллена...

Он надел очки и совершенно ослеп – освещение в номере было мягкое.

- Товарищи, - сказал он торжественно и мрачно, - наш корабль приближается к Сердцу Тысяч. Сердце Тысяч – столица обитаемого мира, единственная планета, которая считается принадлежащей к нулевой сфере. С точки зрения социологии это настоящая чёрная дыра. К ней притягиваются все разумные существа, а угодивший в неё вырваться практически не способен. Приготовьтесь к ожогам сетчатки, отравлению местной водой и безднам унижения.

На плечи ему легли руки Эрвина, тёплые и тяжёлые. Фрайманн передвигался совершенно бесшумно даже по скрипучему паркету, не то что по коврам люксового номера, Николас знал за ним эту особенность и сейчас даже не вздрогнул от неожиданности. Кроме того, ему хотелось, чтобы Эрвин его обнял, а Эрвин умел угадывать желания.

Эрвин прижал его к себе и уткнулся носом ему в шею. От него веяло привычным спокойствием, но теперь в том чувствовался тонкий и горький привкус печали.

- Я люблю тебя, – сказал Эрвин.

Они не говорили этого вслух, разве что в постели, в самые безумные минуты, и Николас смутно удивился, но потом отогнал ненужные мысли, поцеловал Эрвина и на ухо ему прошептал ответное признание.

 

 

В древности думали, что планета-город будет выглядеть как город. Помню, в школе на истории ради развлечения нам показывали старинную трёхмерную графику и кадры из древних фантастических фильмов.

Нельзя сказать, что предки оказались совершенно не правы. Центр Плутоний-Сити примерно так и выглядит – группы узких небоскрёбов, похожие на рощи невероятных деревьев, монорельсы в пять высотных уровней, непрерывное течение потока машин по воздушным дорогам, ограниченным силовыми полями...

Сердце Тысяч выглядит как рай.

Если только можно вообразить себе очень, очень перенаселённый рай.

Единственное, чем оно отличается от курортной планеты – это несколько однообразный ландшафт. Горы, горы и снова горы, невероятно, до неестественности высокие – уходящие в стратосферу – и слишком узкие для природных гор. Хребет сменяется хребтом. Понизу горы окутаны изумрудной листвой лесов, поверху – ледниками. С острых вершин через зелёные луга и густые леса бегут реки, опускаются к причудливо извитым озёрам в расселинах и к узким, как проливы, морям.

В действительности всё это дома. Те самые бионебоскрёбы. У них есть ещё подземные уровни. На верхних этажах нельзя открывать окна из-за перепада давления. Самое дорогое жилье – на разумной высоте с окнами наружу, самое дешёвое – в глубине подземелий, но даже это дешёвое подчас не могут позволить себе не то что люди – целые планеты, обходящиеся без постоянных представительств в столице.

Вокруг Сердца кружится плотный рой орбитальных станций – от терраформированных астероидов до жестяных коробок старинной конструкции. Миллионы людей живут на этих станциях. Сам Роэн Тикуан вырос на такой, на станции родились его дети, а будущая императрица Лора во время Битвы за Сердце командовала обороной своего заатмосферного дома. Когда-то станций было так много, что изменился климат планеты. Совет Двенадцати Тысяч попытался снизить их число, но столкнулся с яростным сопротивлением жителей. Бесплодная борьба с так называемой «неполной иммиграцией» продолжалась несколько десятилетий. Потом началась Великая война. Мантийский флот изрядно проредил число станций, их жители во время боевых действий гибли первыми... После войны желающих жить возле столицы не стало меньше, но в это время на Сердце Тысяч воссел император. Императору никто не смел возражать, и с тех пор количество станций не росло.

Помню, я с полчаса простоял как завороженный перед экраном, на котором всё ярче и яснее вырисовывался голубой шар. Пейзаж скорее напоминал очередной кадр из фильма, нежели вид на обиталище живых, реальных людей. Сердце Тысяч. Слишком растиражированный образ. Слишком много пропаганды, фильмов, книг, аналитики, сухой истории и отборного бреда.

Большую часть времени я потратил на официальные отчёты Неккена и статьи ведущих аналитиков. Я не рассчитывал, что хоть в чём-то разберусь с их помощью, это было бы глупо: реальное положение вещей они отражали в редкостно кривом зеркале... Я просто предполагал, что мне придётся какое-то время вести светские беседы с Йелленом. Обсудить успехи региональных программ корпорации было бы и полезно, и интересно.

Ещё я додумался просмотреть новости науки.

Исключительно удачная оказалась мысль.

Признаться, это было ужасно.

Я интересовался только теми технологиями, которые уже пошли в производство, иначе на чтение потребовались бы недели... Господи, никогда в жизни я не чувствовал себя таким провинциалом! Кругом было полно рекламы, а я даже не понимал, что именно рекламируют. Я знал, конечно, что Циа отстаёт в развитии от столицы, но даже вообразить не мог, насколько велик разрыв. Мы, с нашими примитивными домами, с допотопным интранетом, со слабенькими ИскИнами... С тем же успехом я мог явиться из прошлого. Да что там, из докосмической эры.

Пару минут я попросту страдал и ругался. Эрвин в тот час ушёл в рубку к пилотам, иначе я бы его насмешил... Я размышлял о том, что чем дальше мир, тем старше на нём техника, и Йеллен, конечно, об этом знает. Это само по себе унизительно, а директор, несомненно, даст мне сполна прочувствовать мою отсталость. Он потрудился сделать официальную запись в лифте своего офиса, а подпустить пару шпилек в беседе с послом – просто-таки его священный долг... Потом я вспомнил, что эмоциональных реакций допускать нельзя и не без труда, но взял себя в руки. Информация была крайне обидная, но в некотором роде ценная.

Даже Манта не могла поравняться с корпорацией в техническом развитии. Неккен мантийцам по понятным причинам не доверял, и они лезли из кожи вон, чтобы получить информацию о текущих исследованиях. Мантийцы, живущие на Сердце, занимались промышленным шпионажем, об этом все знали, вяло протестовали, вяло с этим боролись... Даже ребёнку было ясно, что единственный способ прекратить утечки информации – выслать из столицы всех мантийцев.

Этого не делали.

Почему?

Кроме того, с приближением к орбите Сердца Тысяч становилось пронзительно ясно, как мало стоит планета в семнадцатой сфере мира. Для жителей Сердца, для сотрудников головного офиса Неккена не было разницы между Циалешем и какой-нибудь забытой одичавшей колонией на границе Белой Вселенной. И там, и там жили дикари.

Я окончательно перестал понимать, что нужно от нас Неккену.

...Напоследок я решил немного расслабиться и поинтересовался, что за фильмы потребовалось выпустить кинокомпании «Сны Сердца», чтобы разогреть информационное поле. Четыре процента его сейчас думали и говорили о войне. Для цветущих миров центральных сфер это было очень много.

«Голди».

Элли Соломон по прозвищу Голди, командир ракетоносца «Тюльпан». В начале Битвы за Сердце Тысяч она была вторым пилотом на своём корабле, к концу стала адмиралом флота. Карьерный рост происходил по принципу «остальные убиты, мэм», но Элли стала героиней благодаря блестящему командованию. Ни одно из её решений зануды послевоенной аналитики не смогли оспорить.

Когда флот окончательно прекратил своё существование, Элли направила гибнущий «Тюльпан» прямиком в брюхо одной из «мант». Ракетоносец взорвался, тело твари разнесло в клочья вместе со всем экипажем, но гигантские крылья всё ещё жили. Пробив защитное силовое поле (к тому времени его мог пробить даже метеорит – сгорела половина генераторов), эти крылья упали на поверхность планеты и накрыли несколько гор-городов. Погибли сотни тысяч человек, главным образом, задохнулись в подземных убежищах из-за отказа систем вентиляции...

Но в тот миг, когда тело Голди превратилось в огненный прах, на подступах к системе вышел из плюс-пространства Шестой ударный флот под командованием адмирала Тикуана. Адмиралом Роэн стал точно так же, как Голди, при обороне Мраморной Евы, за час до легендарной атаки... По экрану в полном молчании шли заключительные титры, а за ними двигались смутные силуэты, словно снятые на немыслимо древнюю чёрно-белую плёнку. Адмирал, охваченный яростью, с дико выкаченными глазами, беззвучно кричал своё историческое «Не сбрасывать скорость!» - и тотчас же, по общему каналу: «Лора, ты жива?», - и немедля: «Огонь!»..

«Узурпатор» этим начинался. «Голди» заканчивалась.

Миг абсолютной славы человечества, в определённом смысле более величественный, нежели капитуляция Манты. Ко дню Победы власть в Сверхскоплении была узурпирована, ойкумена управлялась железной рукой. Почему-то такие победы ценятся меньше, чем победы демократических обществ. Во время Битвы за Сердце общество ещё оставалось демократическим – хотя, по сути, в нём уже царствовал Тикуан.

 

 

Двести тридцать второй этаж Главного офисного города, западное крыло, район Серебро, улица Фонтаны... помещение двадцать. Непривычно выглядели адреса на Сердце Тысяч, так же непривычно, как выглядели сами здания. Всё казалось чрезмерным и странным. Головной офис Неккена занимал целый горный хребет в субтропическом поясе. Корпорации же принадлежали, естественно, горнолыжные курорты на этих пиках и внутреннее море внизу. Роскошные пляжи и россыпи белых бунгало на морских берегах бросались в глаза даже раньше, чем колоссальных размеров голографический логотип над хребтом.

Здесь можно прожить всю жизнь, думал Николас, пока машина неторопливо спускалась, выписывая круги над живописными горами. Родиться, получить профессию, найти друзей, работать и отдыхать, не покидая пределов офиса... Любопытно, где хоронят упокоившихся сотрудников. Нет ли в недрах планеты, у корней этих гор, торжественного склепа, куда водят новичков, только-только готовящихся присягнуть корпорации... Тут непременно должны ходить легенды о хитроумных сейлз-менеджерах и отважных региональных директорах.

Что думают, о чём тревожатся люди, загорающие на этих пляжах? Они смотрят фильмы о войне и каждый день здороваются с настоящими, природными мантийцами. Они боятся диктатуры и боготворят Роэна Тикуана. Они покупают астероиды, чтобы перепродать дороже, и живут в офисе Неккена, где для сотрудников всё бесплатно, словно при коммунизме.

Николас отвёл глаза и сложил руки на коленях.

Ему до безумия хотелось, чтобы Эрвин взял его за руку, но напротив, возле мини-бара, сидел курьер-представитель, посланец Йеллена... Три недели безмятежности остались в прошлом.

Курьер, господин Сайрус Грэй, смотрел в окно с лёгкой улыбкой. На лице его выражалась нежность. Всегда приятно посмотреть на собственный дом из стратосферы. Впрочем, вокруг уже цвела тропосфера, и даже вечные снега на офисных вершинах ушли ввысь. На склонах гор буйно зеленели леса. Тень машины скользнула по горной реке. На миг показались и скрылись за скалами люди в ярких жилетах, в оранжевой лодке, сплавлявшиеся по бурному потоку... Курьер едва слышно мечтательно вздохнул. Он был в строгом костюме, но явно чувствовал себя в нём неуютно.

Рай, подумал Николас, краем глаза следя за господином Грэем, они живут в раю. Директора корпорации сознательно тратят огромные деньги на то, чтобы обеспечить рай для сотрудников. В этом должен быть смысл... И дело не только в лояльности, лояльности добиться гораздо легче, в особенности учитывая, что Неккен – монополист. Их цели шире.

Не потому ли с Сердца не высылают мантийцев? Неккен создал рай для миллионов избранных, и этих избранных Манта не в силах соблазнить ничем. У Манты просто нет для них достаточно сладкого яблока.

Нет, сам себе заметил Николас, это глупо. Тысячи планет внешних сфер задыхаются в долговой петле, чтобы корпорация получала сверхприбыли. Манта это знает слишком хорошо. Мантийский Комитет Коррекции отправляет туда агентов, и интервенции далеко не всегда заканчиваются провалом. На редкость непрофессиональная получается пропаганда.

Тогда почему?

...Это просто паранойя, подумал Николас, я всюду ищу скрытые причины. Мир устроен несколько проще. У корпорации достаточно денег, чтобы головной офис радовал глаз, а мантийцев не высылают просто потому, что это резкое силовое решение, не в стиле текущей политики.

Он кинул взгляд в окно. Внизу уже показалась посадочная площадка.

- Господин Грэй, - окликнул он негромко, - вы не в курсе, сколько времени господин Йеллен нам выделил?

Курьер задумался. Николасу пришло в голову, что он на удивление вежлив и приветлив – должно быть, не получил других указаний.

- Я не видел его расписания, - дружелюбно ответил Грэй. – Но у директора время эластичное. Вряд ли он будет торопиться.

- Спасибо.

Эрвин повернул голову. Николас почувствовал его взгляд и встрепенулся. С самого вылета Фрайманн сидел неподвижно, замкнутый, хмурый и спокойный тяжёлым спокойствием камня; Николас уже забыл, что он бывает таким, и чувствовал себя неуютно. Он успел привыкнуть к иному, настоящему лицу Эрвина.

Чёрные глаза Фрайманна были холодны и не выражали совершенно ничего. Он коротко посмотрел на Реннарда и перевёл взгляд на курьера.

- Господин Грэй, - произнёс он отчётливо, - верно ли я понимаю, что в офис имеют доступ мантийцы?

- Имеют, - лениво ответил тот. – Гостевой допуск. А знаете, скучные они...

 

 

Двести тридцать второй этаж головного офиса оказался целиком посвящён спорту и красоте. Корпорация поистине заботилась о своих сотрудниках, как мать. Этаж переполняли бесчисленные фитнесс-клубы, спортзалы, бассейны, салоны, диет-рестораны – всё, что только было придумано для того, чтобы держать в форме расплывающиеся от сидячей работы тела. Отовсюду гремела музыка, смешиваясь в сущую какофонию. Толпились люди в спортивной одежде, смеялись, подначивали друг друга, пили кислородные коктейли.

Грэй шёл впереди, по-прежнему весёлый и благожелательный. Без него посольство Циалеша мгновенно заблудилось бы в переплетении улиц, переулков и коридоров. Целые крытые проспекты вдруг сменялись обычными офисными закоулками, а те – узкими тропками в садовых гротах, поросших лианами и мхом. Били фонтаны, в бассейнах плавали карпы.

- Вот чёрт, - пробормотал Николас, проходя мимо очередного клуба. Стеклянные двери разошлись, изнутри вывалилась толпа мокрых, раскрасневшихся от усердия клерков. – Я так и знал.

- Что? – спросил Эрвин. Он смотрел по сторонам – без раздражения и без любопытства, с холодной настороженностью, точно шёл по простреливаемой зоне, а не по зоне отдыха.

Было шумно, курьер ушёл вперёд, поэтому Николас ответил вслух.

- Это место меньше всего подходит для деловых переговоров. Хорошо ещё, если Йеллен пригласил нас в какой-нибудь ресторан... если «помещением двадцать» окажется салон-маникюр, я не удивлюсь.

- Это проблемы Йеллена, - внезапно сказал Фрайманн. – Мы встретили уже двух мантийцев, Ник.

- Что? – Николас вздрогнул. – Где?

- Здесь.

- Как ты их...

- С помощью ки. Люди, которых «дыхание флейты» продувает насквозь.

Николас усмехнулся краем рта и отвёл глаза: «дыхание флейты» он так и не освоил. Фрайманн его понял и собрался сказать что-то ещё, но в этот момент курьер обернулся.

- Мы пришли, - сказал он. – Подождите секундочку.

Впереди центральная улица этажа превращалась в площадь. Посреди площади бил фонтан, впятеро больше тех, мимо которых они проходили. Потолок круто уходил вверх, а одна из стен была полностью стеклянной. Николас прикрыл глаза ладонью. Судя по яркости солнечного света, наполнявшего огромный зал, это было настоящее окно, не имитация... когда глаза чуть притерпелись, Николас увидел, что понизу в стекле отворяются двери, а за окном раскидывается обширный балкон.

Он вздохнул и надел очки. Оконное стекло немного пригашало свет, но он всё равно нестерпимо резал глаза.

Курьер куда-то пропал.

На площади было немноголюдно. Николас огляделся. «Помещение двадцать» оказалось летней верандой ресторана, сплошь увитой цветущими орхидеями, и он подумал, что это не худший вариант. Потом он подумал, что у корпорации собственная мода,  элегантный неброский стиль очень богатых людей, и, должно быть, гость с другой планеты для них прежде всего чучело, а потом уже всё остальное. Мы правильно сделали, что пришли сюда в форме, решил он, человек в форме никогда не выглядит смешным.

- Ник, - едва слышно сказал Эрвин за его плечом, - смотри: это мантийка.

Николас зябко повёл плечами и глянул в указанную сторону.

У фонтана стояла большеглазая, коротко стриженая девушка с пушистыми ресницами и по-детски узкими бёдрами, без капли косметики на лице. На ней был белый комбинезон, украшенный причудливыми ремешками. Она походила на ребёнка или котёнка и была так мила, что Николас ею залюбовался.

- Она? – невольно переспросил он. Он помнил, что мантийцы выглядят исключительно безобидно, но чтобы настолько...

- Да.

Девушка села на край бассейна и протянула руку над водой: кажется, приманивала рыб.

По стеклу стены снаружи проскользил лифт.

И Николас мгновенно забыл о мантийке. Он увидел, что внизу лифта ждёт курьер Грэй; в опускающейся стеклянной кабине обрисовывался смутный силуэт, и был это, бесспорно, сам Алан Йеллен, царь и бог, исполнительный директор корпорации.

Он вышел – сухопарый, красивый, беззаботно выглядящий человек в лёгкой рубашке. Из кафе ему приветливо помахали рукой. Курьер подошёл, что-то сказал, и Йеллен отослал его движением подбородка. Грэй немедля уехал в лифте.

Мантийка встала.

Она обошла фонтан с дальней стороны и направилась к директору. Йеллен проигнорировал её, ей пришлось его догонять. Мантийка настолько сконцентрировалась на нём, что даже Николас это почувствовал: ему показалось, что она каким-то образом сумела привести свои ритмы в резонанс с ритмами Йеллена, как при энергообмене.

Она нагнала его на полпути.

Йеллен остановился и обернулся к мантийке. Они стояли так близко, что Николас слышал обрывки реплик.

- Господин Йеллен, - серебряным голосом сказала девушка-нелюдь, - пожалуйста, уделите мне ещё одну минуту.

- Добрый день, Тики Реа, - сказал тот. – Минуту я вам уже уделил, как видите.

- Я уверена, что мы сможем прийти к компромиссу.

Йеллен демонстративно посмотрел на часы.

- Минута истекает. Что вы можете мне предложить?

- Мы готовы купить у вас технологию, - сказала девушка. Светлые брови её приподнялись. – Назначьте цену.

- Покупаете то, что не можете украсть? – иронично спросил Йеллен.

- Мы ничего не крадём, - мантийка подалась к нему. – Мы просто считаем, что информация должна распространяться свободно.

- Особенно та, которая стоит квадриллионы.

- Вы видите, мы решили уступить, - певуче проговорила Тики Реа. – Мы принимаем ваши условия. Мы уступаем. – Она подняла голову и посмотрела на Йеллена сквозь ресницы; тот молчал. – Пожалуйста, продайте нам ти-интерфейс.

- Не продаётся, - ответил Йеллен мягко, словно с сожалением. – Технология новая, является коммерческой тайной.

- Мы заплатим вашу цену... Нам очень нужен ти-интерфейс. Пожалуйста.

Йеллен молчал. Тики Реа протянула узкую руку и коснулась лацкана его пиджака. Она смотрела в глаза директору и медленно, медленно наклоняла голову к плечу, точно собиралась его поцеловать.

Да ведь это что-то вроде гипноза, осенило Николаса, она берёт его в оборот прямо посреди площади!.. Позади коротко хмыкнул Фрайманн. Надо что-то сделать, подумал Николас, немедленно, это будет мой джек-пот.

И он шагнул вперёд, снимая очки.

- Господин Йеллен...

Он так и не понял, успел или нет. В этот самый миг Йеллен резко тряхнул головой, едва не нарушив безупречную укладку. Мантийку словно взрывной волной отбросило от него, она заморгала как оглушённая. Аристократическое лицо Йеллена исказилось от ярости, но он немедленно взял себя в руки.

- Тики Реа! – сказал он ледяным тоном. – Я аннулирую ваш пропуск.

Бейджик на груди девушки вспыхнул белым пламенем и раскололся на две неравные части. Она вздрогнула и, приоткрыв рот, с горечью и укоризной посмотрела сначала на бейджик, потом – на директора.

- Убирайтесь отсюда, - продолжал Йеллен. – И передайте своим... друзьям, что ещё одна подобная попытка – и я выставлю вашу братию отсюда целиком, невзирая на чины и звания.

- У нас нет чинов... и званий... – пролепетала мантийка.

- Вот я на них и не посмотрю, - благожелательно закончил Йеллен. – Всего хорошего.

Он поморщился и устремил взгляд куда-то вкось, в потолок.

- По собственному офису нельзя без охраны пройти, - процедил он и проговорил чётче: – Ирэн? Кто пустил мантийцев на рекреационные этажи? Увольте этого человека. Нет, стойте. Отправьте его на обследование. В службу безопасности позвоните немедленно.

Потом Йеллен отключил загадочную невидимую связь и огляделся. Во время разговора голос его оставался невозмутимым, но по едва заметному прищуру Николас понял, что директор всё ещё зол. Кажется, джек-пота не получилось, подумал он, как бы не вышло хуже... Но тут Йеллен заметил человека в неместной одежде, взглянул на него впрямую и выражение его лица переменилось.

- Вы... – начал он дружелюбно, с неуверенной улыбкой, словно припоминая.

- Николас Реннард, семнадцатая сфера, Циалеш. Мне назначено.

Йеллен замолчал. Он смотрел на Николаса пристально, красивое сухое лицо его стало задумчивым, но ни малейшей неприязни не отражалось на нём. Потом он улыбнулся – мягко, почти смущённо – и протянул руку.

- Алан Йеллен.

Рукопожатие его оказалось безупречным, истинно джентльменским: в меру крепким и в меру продолжительным.

- Пройдёмте в кабинет, - сказал директор. – Здесь разговаривать невозможно.

 

 

В свой кабинет – обитель божества где-то в неведомых высях – он всё же посла не повёл. «Кабинетом» оказалась отдельная комната в ресторане с орхидеями. Николас попросил Эрвина ждать снаружи, тот молча кивнул. По лицу его ничего нельзя было понять. Прозрачные двери сомкнулись, а затем утратили прозрачность: миг – и Николас остался наедине с Йелленом.

Он поймал себя на том, что так же чувствовал себя перед первым полётом в космос. Закрылась герметичная дверь, изолируя внутренний мирок, ограниченный и пугающе хрупкий, включились плюс-двигатели – они не давали ни вибрации, ни шума, только какое-то инстинктивное ощущение потусторонней жути... К моменту прыжка Николас устал бояться и по горлышко набрался коньяку, поэтому самым страшным в полёте оказался безобидный и безопасный старт.

- Господин Реннард, - проговорил Йеллен ещё мягче, с какими-то лирическими интонациями, - садитесь, пожалуйста.

Николас обнаружил, что всё ещё стоит, и опустился в маленькое чёрное кресло за стеклянным столом.

- Позвольте угостить вас обедом, - продолжал директор. – Как прошёл перелёт? Семнадцатая сфера – это... сколько времени в плюс-пространстве?

- Три недели.

- Три недели без связи, - Йеллен покачал головой. – Чудовищно. Вы отважный человек.

Стекло столешницы засветилось. Вначале на нём заиграла искрами карта звёздного неба, потом звёзды померкли и появилось разноцветное интерактивное меню.

- Что вы предпочитаете? – поинтересовался директор с интонациями шеф-повара.

Светская беседа, подумал Николас, так я и знал. Что же, будем мило беседовать... какое-то время.

- Что-нибудь традиционное, - вполголоса ответил он, просматривая меню, - пока не прошла адаптация, рисковать не стоит.

- Вам много приходилось летать?

- Я не впервые на Сердце Тысяч, - уклончиво ответил Николас и порадовался удачной реплике.

Йеллен сощурился. Карие глаза его стали ласковыми. Он смотрел на Николаса так, словно выиграл его в лотерею. Началось, подумал тот мрачно, сейчас господин Йеллен объяснит мне, где моё место... Но Йеллен только уставился в стол, погонял пальцем страницы меню и сказал со вздохом:

- Я должен извиниться перед вами, господин Реннард.

- За что?

- Эта девушка... хочется сказать – это существо, знаете, чем дольше общаешься с мантийцами, тем менее они симпатичны... Это Тики Реа, ксенопсихолог мантийского посольства.

Николас недоумённо поднял брови. Йеллен усмехнулся.

- Да, - сказал он, - они считают нас иной расой и в чём-то правы. Я должен извиниться за внезапное появление этого существа. Недосмотр. Вышла неловкость.

- Что вы, господин Йеллен, никакого беспокойства, - Николас помедлил. – Признаться, госпожа ксенопсихолог вела себя странно. Насколько я знаю, мантийцам не свойственно подобное...

- Это был акт отчаяния, - Йеллен поморщился. – Они уже месяц осаждают нас. Им нужен ти-интерфейс.

- Новая разработка? Я о ней ничего не слышал.

- Да, - кивнул Йеллен, - широкая рекламная кампания началась что-то около трёх недель назад.

Надо же, подумал Николас, как он деликатен.

- Телепатический интерфейс, - дружелюбно объяснил директор. – Настоящий прорыв в науке, все мы бесконечно им гордимся. Это надстройка для ИскИнов, которая позволяет им реагировать непосредственно на мысли человека-оператора. Крайне ценно там, где требуется мгновенная реакция, и в целом очень приятно. Знаете, когда управляешь чем-то силой мысли... – и он засмеялся.

Николас согласно улыбнулся. Начитавшись новостей столичной науки, он уже не удивлялся даже промышленной телепатии.

- Что же, - сказал директор. Он посерьёзнел, но оставался по-прежнему доброжелателен. – Я имею дело с полномочным послом планеты Циалеш, не так ли?

- Вы совершенно правы.

Йеллен помедлил. Откуда-то из-за его спины, из сумеречного, увитого лианами грота выехал манипулятор и поставил на стол заказ. Директор взял хрустальный кувшин, немного полюбовался им, налил в высокий стакан тёмный сок какого-то плода.

- Удивительная планета, - сказал он. – Государственный переворот, гражданская война, национализация... На что вы рассчитывали, господин Реннард? Вы шли против всего Союза Двенадцати Тысяч.

Против Неккена, подумал Николас, почему бы вам, господин директор, не сказать прямо?

- Мы не рассчитывали, - ответил он. – Мы просто не могли мириться с ходом вещей.

Йеллен вскинул глаза и внимательно посмотрел Николасу в лицо. Тот немного отстранился; плеча его коснулся свисающий побег лианы.

- Но теперь вы готовы делать шаги навстречу, - сказал директор. – Вы раскаиваетесь в содеянном? Хотите всё вернуть на круги своя?

- Нет. Мы просто делаем шаги навстречу.

Йеллен улыбнулся.

Он на мгновение прикрыл глаза, и вдруг пол под ногами дрогнул; у Николаса мурашки побежали по спине, руки похолодели... Увитые зеленью стены распахнулись в мгновение ока, и ослепительная, обжигающая волна света хлынула внутрь. Стол, кресла, тумба с антикварными часами – всё вдруг поднялось в воздух и поплыло куда-то в сторону солнца. В ясной лазури парили облака и мчались бесчисленные машины, ледяные пики небоскрёбов вонзались прямо в космическое пространство. Сердце Тысяч, великолепная, безумная, чудовищная столица мира открывалась во всём своём блеске. Над нею горел логотип корпорации, солнце не могло его затмить. Сквозь нестерпимый свет на Николаса смотрели ласковые карие глаза исполнительного директора Неккена, второго в числе владык... Николас, закрыв лицо ладонью, отвернулся от бешеного светила и вслепую достал очки.

- Постойте, - донёсся мягкий голос Йеллена, - простите, я совсем забыл. Сейчас прозрачность снизится.

Свет померк. Николас нервно выдохнул и медленно положил очки на стол. Огляделся – и против воли вцепился в скользкий стеклянный край.

Вокруг голубело ничто.

Маленькая платформа с ресторанным столиком медленно плыла над ущельями гор-городов. Её заключал в себе жемчужный пузырь силового поля. Высота была, кажется, что-то около трёх километров. Чуть ниже текли потоки машин, ещё ниже – прогулочные платформы.

- Мой любимый летучий ресторан, - с улыбкой пояснил Йеллен. – Знаете, совмещаешь закуску с обзорной экскурсией... – он помедлил и ласково спросил: - Боитесь высоты?

- Не люблю многолюдья, - устало парировал Николас. – Мы на Циа привыкли к уединению.

Директор удовлетворённо улыбнулся.

- Засчитано.

Николас почувствовал смутную злость. Этого, конечно, Йеллен и добивался, ни в коем случае нельзя было терять самообладание... Чёрт побери, подумал он, опустив взгляд и незаметно переводя дыхание, чёрт побери... разумеется, подобного следовало ожидать. Директор не разменивается на дешёвые подколки, он хорошо умеет сшибать спесь с возомнивших о себе провинциалов... Он заговорил о национализации. Вот что важно. В лифте своём, в первом послании он про это не упоминал.

- Давайте перейдём к делу, - попросил Николас. – Вы хотите получить от нас гарантии соблюдения правовых норм...

Йеллен рассмеялся – как-то очень мягко, чуть ли не по-отечески.

- Да кто же вам поверит? – сказал он. – Военной хунте, укравшей у нас наши заводы? Какие гарантии вы можете дать? Вы преступники, господин Реннард, неужели вы этого не понимаете? Я прямо сейчас могу вызывать полицию.

Николас мысленно выругался. Он понимал, что Йеллен намеренно раз за разом выбивает его из колеи, но не мог понять, зачем ему это нужно. В руках директора и так находилась вся возможная власть, он и так ставил условия!..

- Но вы вышли на контакт с нами, - терпеливо сказал он. – Вы пожелали наладить дипломатический контакт. Поэтому я здесь. Господин Йеллен, чего вы хотите?

Тот улыбнулся.

- А вы как думаете? – спросил он, лукаво приподняв брови.

Николас вздохнул.

- Я думаю, вы хотите вернуть свои деньги.

Йеллен сощурился и подпёр подбородок ладонью. Лицо его стало бесконечно ласковым, умилённым, словно он взирал на нечто очень трогательное. Он любовался собеседником, как ценитель любуется картиной. И молчал. Николас усилием воли подавил раздражение.

Наконец, Йеллен засмеялся.

- Полагаете, мы сильно на вас потратились? – поинтересовался он. – Знаете, сколько у нас таких как вы? Больше двух тысяч только в составе Союза. Теперь прикиньте бюджет, который мы выделяем на региональное развитие, и вашу долю в этом бюджете... Мы дарим вам эти заводы, господин Реннард. И мы даже будем с вами торговать.

- Вы очень щедры, - сухо проговорил Николас.

- Нет, - серьёзно ответил Йеллен, - мы преследуем свои интересы.

Николас прикрыл глаза.

- Вы не примете от нас никаких гарантий, - сказал он, - тем не менее, на что-то рассчитываете. Давайте обсудим этот вопрос.

Йеллен кивнул.

- Да, но не сейчас и не здесь, - он посмотрел на часы. – Ваше время закончилось, меня ждёт госпожа Тикуан.

Вот и всё, подумал Николас с каким-то удовлетворением, а следующую аудиенцию господин директор будет откладывать, пока на «Тропике» не кончится воздух. Как Доктор и предполагал. Господин директор просто решил устроить мне обзорную экскурсию. Заподозрил во мне недостаток трепетности.

Слева медленно приближалась стена небоскрёба, покрытая густым лесом. С утёса низвергался серебряный водопад.

- Я пришлю за вами машину, - со светской улыбкой сказал директор. – Буду счастлив встретить вас на своей яхте. Знаете, терраформированный астероид с двигателями, такие были в моде лет двадцать назад... очаровательное местечко. Завтра вы свободны?

 

 

Над зеленеющими предгорьями плыли пухлые белые облака. С беломраморного балкона открывался вид на реку, цветущие луга и далёкий лес. К востоку высились голубые горы, венчанные снежными шапками – настоящие горы, дикие камни, среди которых не ступала нога человека. Отрог выступал как протянутая длань великана, а над высочайшей горой, озаряя ледник, сияло солнце. Отсюда оно выглядело меньше, чем с Сердца Тысяч, и свет его не резал глаза.

Розы сада пахли так сладко и душно, что голова начинала кружиться... Алые, белые, золотые цветы вспыхивали в зелени, густо увившей деревянные решётки и арки, колонны и узорные своды галерей, перила лёгких лестниц... Над рекой поднимался широкий мост.

Вдали через луг скакали, утопая в разнотравье по холку, дикие лошади.

Дивную картину нарушал только горизонт, выгнутый слишком круто. Стоило оторвать взгляд от прелестных деталей и кинуть вдаль, как по спине катились мурашки. Всплывали в памяти древние мифы: казалось, здесь действительно можно упасть с края мира. Мир был слишком мал.

Йеллен, попивая апельсиновый сок, с улыбкой рассказывал о том, как всё это строили. Небесное тело подобрали правильной формы (благородной формы, как выразился директор), почти идеальный геоид. Но рельеф был пологий, а владелец заказывал моря и горы. Инженеры долго думали, как быть. Разогревать астероид и запускать вулканическую деятельность было слишком долго, кроме того, горячие недра сильно осложняли создание искусственной гравитации. В конце концов астероид рельеф сформировали примитивным, можно даже сказать – первобытным методом... Таким образом, говорил Йеллен, прижмуриваясь от удовольствия как кот, в недрах у нас центр управления и гравигенераторы, а вовсе не тяжёлое ядро. Он так и говорил – «мы», точно не разделял себя и свой астероид. Снаружи мы терраформированы, что называется, по коренные зубы. В другом полушарии у нас море, в нём дельфины живут. Мы воссоздаём кусочек Земли. Только земные растения и животные. Есть волки, медведи, в горах – барсы... прекрасные, сказочные создания. К сожалению, на климатические пояса территории не хватает. На полюсах чуть холодней, на экваторе чуть теплее, но в целом климат однообразный. Вода – частично космическая, частично закупленная во внешних сферах... Стройка продолжалась больше десяти лет. Знаете, говорил Йеллен, перед активацией я пешком прошёл по этому чудному, дремлющему, уже моему собственному миру и бросал семена в почву, как в том древнем рассказе. В школьную программу у вас входит этот рассказ? Да-да, верно, а ночью пошёл дождь, нано-манипуляторы заработали и с утра повсюду стояли молодые леса. Дивное зрелище. И кислород, кислород потоком.

Николас слушал его с вежливой улыбкой, изредка кивал и подавал уместные реплики.

Он думал, что пора сменить тему. Несколько раз уже он ловил в речи директора двусмысленные фразы, позволявшие перевести беседу в иное русло. Но Реннарду не хватало уверенности в себе. Пускай Йеллен откровенно тянул время и столь же откровенно получал от этого удовольствие, плыть по течению было спокойней, чем начинать прощупывать почву...

Плодородный слой почвы для астероида закупали на нескольких планетах внешних сфер. Собственно, Йеллену он достался бесплатно – в обмен директор просто посодействовал реструктуризации долга этих планет.

Интересно, подумал Николас, он так спокойно признаётся в том, что ему дали взятку? Нет, дело в другом. Это была не взятка, а дань. Подать, которую подвластные земли перечислили на счёт властелина. Забавно: перечислили не чем-нибудь, а землёй... Красиво прихвастнул господин Йеллен. Только вот зачем? Ради удовольствия? Да, думал Николас, отпивая горький жёлтый сок, Йеллен распускает передо мной хвост просто ради удовольствия, глупо искать скрытые смыслы. Ребёнку ясно, кто такой исполнительный директор Неккена и какой властью он обладает. Нет нужды объяснять лишний раз.

Господин Йеллен многословен, отметил Николас, и очень любит себя. Конечно, он не позволит мне использовать эти его слабости. Если бы его можно было использовать, он не стал бы исполнительным директором корпорации. Но если попробовать? Осторожно и вежливо, без лицемерия и дешёвой лести.

Может получиться.

Он ведь этого и добивается.

...Утром, готовясь к отлёту, Николас был страшно взвинчен и только что на стенки не лез. Даже Фрайманн не мог его успокоить. В конце концов и сам Чёрный Кулак помрачнел, заразившись его тревогой. Николас метался по комнате сквозь голографические экраны с заставками – Сердца Тысяч, Неккена, Циалеша, - то сбивчиво рассуждал вслух, то просто ругался, а Эрвин сидел за столом, уставившись в одну точку, и молчал. Во всей фигуре его ощущалась какая-то свинцовая тяжесть, а бледное лицо казалось вырубленным из камня.

Что ему нужно, нервно говорил Николас, не торговля, не Циалеш в составе Союза. Наоборот, это подачки, которые он готов нам кинуть. Что? Что у нас ещё есть? Неужели я прав и им нужен мантийский интервент?

Эрвин перевёл на него взгляд.

Это странно, сказал он. Но тут всё странно.

Николас остановился посреди комнаты.

Если им нужен интервент, проговорил он, глядя в голографическое фальш-окно, они могли бы получить его намного проще. Применить силу, шантажировать нас... да что там, просто потребовать с достаточной жёсткостью. У них слишком много сил, Эрвин, чтобы распинаться так, как они распинаются. Йеллен лицемерил, когда говорил, что дарит нам заводы от щедроты душевной. Они хотят что-то взамен. То, что нельзя взять силой... Эрвин, что это может быть?

Фрайманн помолчал.

Хорошее отношение, сказал он внезапно.

Николас обернулся в изумлении.

Хорошее отношение, повторил Эрвин, доставая сигарету, это единственное, что нельзя взять силой даже у самого слабого.

Николас нахмурился. Он чувствовал растерянность. Эрвин был прав, но...

Тогда почему Йеллен так держится, спросил он, чего-чего, а хорошего отношения не добиваются издёвками.

А мы очень строптивые, ответил Фрайманн, закуривая. И мы сильно провинились перед Неккеном. Неккен не может нас улещивать. Где Неккен, а где Циалеш. Значит, сначала нужно нас запугать, а потом оказать милость.

Николас вздохнул.

Да, пробормотал он, логично... Но это ничего не объясняет. Где Неккен, а где Циалеш? Зачем им наше хорошее отношение?

Я не знаю, сказал Фрайманн, я о другом думаю.

О чём?

О яхте Йеллена. Ты летишь туда один. Я боюсь за тебя, Ник.

Плечи Николаса опустились. С минуту он стоял тихо, а потом подошёл к Эрвину сзади и обнял его за шею, прижался щекой к колкому ёжику волос. Поцеловал в ложбинку под затылком. Эрвин накрыл его руку своей. Положил сигарету в пепельницу, обернулся и посадил Николаса к себе на колени. Николас прикрыл глаза, обнимая его. Эрвин притянул его ещё ближе и поцеловал в губы – медленно, нежно, замирая в соприкосновении; жёсткие пальцы его проскользнули под воротник рубашки и нашли какие-то точки на плечах и позвоночнике, нажатие на которые заставило Николаса сладко изогнуться. Но расслабиться у него так и не получилось, и Эрвин, поцеловав его в шею над горлом, вздохнул и просто прижал его к себе.

Нас нужно запугать, подумал Николас, пряча лицо у него на плече. Перед тем, как оказывать милость, Неккену нужно нас запугать... И я, похоже, приму первый удар.

...В некотором роде Йеллен сам себя обыграл. Обещанная им машина опоздала на два часа, потом не торопилась в пути, теперь директор распространялся о тонкостях терраформирования астероидных яхт... Спустя какое-то время Николас устал тревожиться, устал держать себя в напряжении, и в конце концов его одолела скука. Со скукой пришло то спокойствие, которое было так ему необходимо.

- Прекрасная работа с флорой и фауной, - сказал он, отставляя пустой стакан. – Судя по виду, им здесь комфортно.

Йеллен расцвёл.

- Да, - подтвердил он, - да. Почти не требуют ухода. Не больше, чем на настоящей планете. Правда, атмосферу приходится дополнительно придерживать силовым полем, - без всякой связи поведал он, - но как иначе?

- Здесь очень удобное расстояние до звезды, - заметил Николас, - даже удачнее, чем у Сердца Тысяч. Но если вы решите переместиться в другую систему, что случится с этим прекрасным миром?

- Ничего не случится, - удивился директор. – Включим искусственное солнце. Это приближаться к звёздам не стоит, а удаляться – сколько угодно.

Он улыбался. Карие глаза чуть прищурились, и красивое лицо Йеллена сделалось хитрым, лисьим. Николас подумал, что это можно счесть откровенностью.

- А вы считаете это место скорее яхтой или планетоидом? – спросил он, поглядев в круто выгнутый горизонт.

Йеллен опустил глаза и помолчал, улыбаясь с каким-то сожалением. Потом лирично вздохнул.

- Это яхта, - сказал он, голос его смягчился, интонации сделались почти интимными. – У неё есть порт приписки, её выпускали в космос как корабль и называется она как корабль... Но пока приходится считать её небесным телом.

- Почему?

Директор тихо засмеялся.

- Двенадцать тысяч обитаемых миров, - проговорил он задумчиво и пафосно. – И у каждого жителя навяз в зубах наш слоган. Неккен: космос доступен!.. По иронии судьбы нам, правлению корпорации, он недоступен. Мы обязаны держать руку на пульсе событий. Оставаться в центре мира, на Сердце Тысяч. Мы не можем покинуть систему.

- Зачем же вам тогда яхта? – учтиво поинтересовался Николас.

- Я приобрёл её на будущее. В расчёте на старость. Когда я выйду на пенсию... – Йеллен снова заулыбался и сощурился, окончательно став похожим на лиса, - когда я стану старикашкой, о, я стану гнусным богатым старикашкой!..

Николас вежливо усмехнулся. Ты выйдешь на пенсию, подумал он, только если угодишь в немилость к Тикуанам, а для тебя это хуже смерти. Но гнусный и богатый ты уже сейчас.

- ...я буду странствовать по Сверхскоплению, от системы к системе, - продолжал Йеллен, - на мире-корабле и любоваться изменяющимся рисунком звёзд. Лучшее, что Вселенная может предложить человеку, не правда ли?.. Знаете, как я назвал яхту?

Николас изобразил на лице любопытство.

- «Поцелуй», - вполголоса, почти интимно проговорил Йеллен. Он подался к гостю, облокотившись о белый столик. Налетел порыв ветра, донёс аромат цветущих роз.

- Экстравагантно, - ответил Николас, отвёл взгляд и подумал, что любовь директора к роскоши доходит до дурновкусия.

Из-за горизонта и с горных отрогов медленно плыли облака, заволакивали небо белыми пеленами. Холодало. С крыши дворца сорвалась стая голубей, промчалась, шумно хлопая крыльями, и скрылась за рощицей. На опушку рощи вышла лошадь с жеребёнком и стала пастись.

- Я увеличил облачность, - сказал Йеллен. - Я помню, господин Реннард, вы не любите прямого света...

- Вы же знаете, столичное солнце слишком яркое для приезжих.

- Да, - директор кивнул, - на Сердце для приезжих многое слишком... Хотите грозу? Станет свежее.

- Не стоит, благодарю вас

Пора сменить тему, снова подумал Николас. Я летел сюда из семнадцатой сферы не за тем, чтобы развлекать беседой господина директора... Он бездумно разглядывал пейзаж. Он уже просчитал, что будет говорить, и только собирался с духом, чтобы приступить к настоящему делу.

- А здесь тоже ти-интерфейс? – спросил он.

- Разумеется. Один из первых рабочих образцов.

- Господин Йеллен... – Николас помедлил, - прошу прощения, если вопрос неуместен... а зачем он мантийцам?

Рот директора искривился в гримасе искреннего злорадства. На лице Йеллена выразилось, что ответит он с удовольствием.

- О! – сказал он. – Во-первых, психологический элемент. С этой технологией мы изрядно обошли Манту, а имидж «общества будущего» для Манты чрезвычайно важен. Они не могут позволить себе отставание в науке. А во-вторых, эта технология создавалась для армии. Там, где нельзя обойтись автоматикой, где командир принимает решение и отдаёт приказ, ти-интерфейс представляет огромную ценность. Вообразите армаду беспилотных аппаратов, которой человек управляет мыслью. Ни одного неверно понятого приказа, никаких промедлений, никакого личного фактора, - глаза Йеллена сверкнули.

- Для армии? – тихо повторил Николас.

Вот оно что, подумал он. Даже странно, что Йеллен так скоро и свободно об этом заговорил. Пропагандистские фильмы, четыре процента информационного пространства и ти-интерфейс... любопытно, сколько денег тратит Неккен на военные разработки. Но неужели они действительно собираются воевать? С Мантой? Это же не какая-нибудь «маленькая победоносная война»! Да и зачем бы такая война понадобилась корпорации...

Плыли облака. На лицо директора упала тень – и вдруг оно изменилось неуловимо. Ласковый лис, управленец и финансист внезапно сделался суровым, прямым и жёстким, как кадровый офицер. Линия рта изменилась, скулы и глаза прочертились металлом. Даже белый летний костюм Йеллена показался кителем. И не осталось, не могло быть сомнений – это для себя Алан Йеллен создаёт армаду беспилотников, управляемых мыслью. Если придёт нужда, он лично отправит её в бой.

Николас выпрямился в кресле. Плечи сами собой развернулись, как на трибуне во время парада.

- Для армии, - хладнокровно подтвердил новый, железный Йеллен. – Союз Двенадцати Тысяч должен держать паритет. Скажу прямо, мы проигрываем информационную войну. Просто потому, что ратуем за сохранение существующего порядка. Манта же предлагает нечто совершенно новое. Понятно, что нынешним положением дел многие недовольны. Так бывает всегда...

Многие недовольны, потому что вы грабите этих многих, подумал Николас, но смотрел он на Йеллена по-прежнему внимательно и с пониманием.

- ...а недостатки альтернативы, - закончил директор, - остаются в тени и кажутся наивным умам не вполне реальными.

- Вы опасаетесь агрессии со стороны Манты?

Йеллен снисходительно улыбнулся и Николас внутренне поморщился, осознав, что допустил ошибку терминологии.

- Мантийцы не агрессивны, - сказал директор.

- Они развязали Великую войну, - заметил Николас.

- Войну развязал Союз, - Йеллен покачал головой, - потому что у Союза просто не было другого выхода. Вирус не испытывает ненависти к организму, он просто так существует. Но если организм не будет бороться, то погибнет. Мантийцы просто так существуют – а нам приходится быть милитаристами и агрессорами.

Он вздохнул и прикрыл губы двумя пальцами.

Лицо его вновь переменилось. В нём по-прежнему не было ни тени лукавства, ни намёка на высокомерие, но и ледяная суровость улетучилась. Директор задумчиво смотрел в горизонт своего астероида. Теперь он выглядел сдержанно-благородным, умудрённым. Точно имперский министр, которым, в сущности, и являлся... Николасу вспомнились слухи: поговаривали, что один из сыновей царствующего гендиректора Акены Тикуан рождён от Йеллена. Правда, относительно того, который именно, мнения расходились.

- Даже на «Поцелуе», - сказал этот Йеллен, третий по счёту, - стоят пушки.

Николас почувствовал озноб. Над горами облака темнели, обращаясь в тучи.

- На яхте? – заметил он, с усилием сохраняя внешнее спокойствие. – Ведь вы не планируете покидать систему Сердца... в ближайшее время.

- Кто знает, - медленно сказал директор, - что случится в ближайшее время.

Сейчас, подумал Реннард, сейчас нужно задать вопрос. Давно пора сменить тему. Чего я жду? Я летел сюда из семнадцатой сферы. Я столько нервов успел сжёчь. У меня есть дело, есть задача, которую надо решить. Я уже всё рассчитал, почему я молчу? Чёрт меня подери, Йеллен играет со мной как кошка с мышью, но я как будто уже сдался. Он слишком... слишком...

Николас сам себе толком не мог объяснить, что происходит. Казалось, Йеллен физически держит беседу в руках, как  силовой канал удерживает русло реки, как дирижёр – голоса оркестра. Можно было только подпевать ему, но не вести свою партию. Реннард подумал, что этот человек-оборотень, с одинаковой лёгкостью превращающийся то в лиса, то в волка, намного умней и страшней, чем кажется. Алан Йеллен, владыка мира, второй человек в Сверхскоплении...

И директор снова переменился, как погода в апреле.

- Впрочем, огневой мощи моего «Поцелуя»... - он выдержал паузу, достаточную для того, чтобы сказанное превратилось в двусмысленность, - достаточно, чтобы никого не опасаться. Мы, конечно, не «Трансгалактика», но ответить на вызов можем.

Николас незаметно перевёл дыхание. Я не могу управлять разговором, подумал он, мне не хватает навыков и стойкости. Значит, не нужно и пытаться.

Йеллен покосился на него с любопытством. Николасу пришло в голову, что его мысли читаются по глазам, но сейчас это было даже к месту.

Он выдержал паузу. Йеллен ободряюще кивнул веками.

- Господин Йеллен, - негромко спросил Николас, - чего вы от меня ждёте?

 

 

Йеллен лучезарно улыбнулся.

- Вы интересный человек, - сказал он с преувеличенным выражением искренности, - новый человек.

- На Сердце Тысяч хватает интересных людей.

- Но мне не интересны люди с Сердца Тысяч, - директор обезоруживающе развёл руками. – Ваши мнения, ваш взгляд – он свеж.

Опять, подумал Николас с досадой, он опять играет. Нет, я начал свою линию, и я постараюсь её не потерять.

- Я помню, - сказал он, - у вас свои интересы, господин Йеллен. Мне лестно ваше внимание. Но всё же, давайте перейдём к делу.

Йеллен покачал головой и с некоторой обидой спросил:

- А разве мы ещё не перешли?

Николас подавил вздох.

- Я официальное лицо, - сказал он. – Я посланник моего народа.

- Я помню, - директор кивнул, улыбаясь, - семнадцатая сфера, Циалеш. Сто миллионов человек.

- Триста.

- Что?

- Триста миллионов. Дипломатическая изоляция и эмбарго. Мы хотим возобновить контакты с Союзом, мы готовы делать шаги навстречу. Господин Йеллен, я летел сюда в надежде решить эти вопросы.

На лице директора выразилось утомление. Некоторое время он смотрел на Николаса с укором. Николас не отводил глаз, Йеллен сделал это первым.

- Мне больше нравилось, когда вы говорили о приятных вещах, - печально сказал он, разглядывая цветущие аллеи сада. – С вами было приятно общаться.

Николас почувствовал раздражение, близкое к ярости. Подавить его стоило ему большого труда. Кем бы ни был господин Йеллен, он позволял себе слишком много.

- Я сожалею.

- А я, - обиженно заметил директор, - посвятил вам целый день, заметьте. Даже несколько дней.

Николас помолчал.

- Если я правильно помню, - сказал он, - таких, как мы, у вас две тысячи только в составе Союза... Две тысячи полномочных послов. И вы каждого удостаиваете личной аудиенции такой продолжительности?

- Нет, - Йеллен расцвёл. - Разумеется, нет. Считайте, что вам повезло.

- Я очень ценю ваше внимание, - терпеливо ответил Реннард. – Давайте решим деловые вопросы, господин Йеллен. Потом я буду всецело в вашем распоряжении. Думаю, ничем не омрачённая беседа покажется приятней нам обоим.

Йеллен посмотрел на него из-под ресниц и медленно, медленно, очень странно и очень ласково улыбнулся. У Николаса мурашки по спине побежали от этой улыбки.

- Что же, - сказал директор, - если вы настаиваете... Возможно, вы правы. Я слушаю.

Николас помедлил, покусывая губу.

- Мы получили два письма от Неккена, - сказал он, - некоторым образом противоречащих друг другу. В первом госпожа Тикуан заявляла, что не признаёт итогов революции и требует возврата кредитов. За этим посланием последовала изоляция планеты и эмбарго, его трудно было не принять всерьёз. Вы же говорите совершенно иное. Вы сообщили, что хотите восстановить контакты и возобновить торговлю. У нас возникло много вопросов. Безусловно, мы готовы идти вам навстречу. Мы хотим того же, что и вы. Но решение об изоляции принял Совет Двенадцати Тысяч, а не правление Неккена.

- Скажите, - прервал его Йеллен, - а до того, как стать послом, кем вы были?

Николас опустил руку со стола на колено, скрыв от собеседника, и впился ногтями в ладонь.

- Я начальник Управления соцобеспечения, - спокойно ответил он. – Член Народного правительства.

- Военной хунты, - поправил Йеллен вполголоса, с почти эротическим удовольствием. – А вам, господин Реннард, доводилось, скажем так... отправлять на расстрел?

Ах ты тварь, подумал Николас в бессильной ярости, да сколько же можно?! Тебя бы я отправил... нет, прекратить. Даже думать так нельзя, он всё видит и попросту наслаждается моей злостью. Я не доставлю ему удовольствия.

- А также приводить приговоры в исполнение, - сухо ответил он. – Во время Гражданской случалось всякое.

- Очаровательно, - директор мечтательно прикрыл глаза.

Николасу стало холодно.

Он был близок к тому, чтобы вовсе перестать воспринимать Йеллена как человека и официальное лицо. Пожалуй, мантийцы не просто так отряжали ксенопсихологов для переговоров с ним. Директор очень убедительно разыгрывал непредсказуемую и неподвластную морали стихию.

Или дьявола.

По безмятежным зелёным лугам астероида бежали лёгкие тени облаков.

- Мы понимаем, какое влияние вы имеете на Совет, - продолжил Реннард, пытаясь сохранить твёрдость голоса, - но всё же речь идёт о совершенно разных организациях – государственной и коммерческой. Пожалуйста, господин Йеллен, проясните ситуацию. Совет планирует изменить решение?

Исполнительный директор в задумчивости покачал головой.

- Решение... – пробормотал он. – Окончательное решение циалешского вопроса. Знаете, господин Реннард, вы подали нашим деловым партнёрам дурной пример. Если все начнут устраивать революции, чтобы избавиться от госдолга, выйдет нехорошо.

- Мы понимаем. Но вы первым вышли на связь. Вы сказали, что хотите наладить дипломатический контакт и получить гарантии соблюдения правовых норм.

- Да... – с ленцой сказал Йеллен, - да... правовых норм. Но знаете, нас не очень волнуют правовые нормы на одной конкретной планете в семнадцатой сфере. Нас больше волнуют правовые нормы в масштабах Сверхскопления. Так что окончательное решение вашего вопроса...

И вдруг он встал из-за стола.

Лицо его было теперь непроницаемо-мягким, словно лицо манекена.

У Николаса пересохло во рту. Он беспомощно поднял глаза, пытаясь проглотить вставший в горле комок. Йеллен не смотрел на него. Заложив руки за спину, выпрямившись, Йеллен смотрел в сторону гор, над которыми собиралась гроза.

- Если бы я хотел окончательно решить ваш вопрос, я бы решил его за пару минут, - вполголоса сказал директор. – У Циалеша, кажется, две луны? Одну из них мы роняем на планету, и живых на ней не остаётся. Сто миллионов туда, сто миллионов сюда – право, это такая мелочь в масштабах Сверхскопления... Вы, как человек, отправлявший других на расстрел, не можете меня осуждать. Давайте пройдёмся, если вы не возражаете.

Николас вздрогнул. Он сморгнул, нервно сжал и разжал пальцы, оторопело глядя на директора. Потом механическим движением поднялся.

Происходящее словно утратило реальность, превратилось в не слишком качественную голограмму, какой-то нелепый фильм. Йеллен подумал и заулыбался – вежливо, тепло, с симпатией, всемогущий демон, владыка мира... Шагнув к нему, Николас едва не споткнулся о ножку стола. Вцепился в край столешницы: белоснежная скатерть поползла, пустой стакан упал на неё и выронил на чистейшую ткань каплю жёлтого сока... Это какой-то бред, подумал Николас, это неправда. Это просто очень жестокая шутка. Йеллен может себе позволить, я перед ним никто...

Директор протянул руку, точно предлагал взять его под локоть. Николас невольно отшатнулся, секунду спустя ему пришло в голову, что он поступил неучтиво, но было уже поздно. Впрочем, Йеллен всё равно получал удовольствие, наблюдая за его метаниями...

Они спустились по широкой мраморной лестнице и вышли в сад. За узорчатой башенкой флигеля сад просторными террасами опускался к реке. Дорогу обрамляли фонтаны. Жёлобы силовых полей вынуждали водяные струи сплетаться в вышине, образуя изысканные арки. На одной из террас расположилась стоянка машин. К ней директор и направлялся.

Николас молчал. Сердце колотилось под горлом, мир вокруг виделся нерезко, точно сквозь расфокусированную камеру, но часть сознания сохраняла способность к наблюдению и анализу. Он понимал, что Йеллен видит его ужас и растерянность и наслаждается ими, как лакомством. Директор развлекался: на свой то ли садистский, то ли вампирский лад... Ничего не оставалось, кроме как развлечь его.

- Господин Йеллен, - проговорил Николас, когда они уже миновали две террасы и приближались к стоянке, - вы шутите?

- Шучу? – тот улыбнулся. – Скорее, размышляю вслух.

- Не так давно, - медленно сказал Николас, пытаясь найти опору, - вы говорили, что хотите возобновить торговлю и дарите нам заводы...

Йеллен покачал головой.

- Это только одно из возможных решений, - пояснил он мягким тоном, противоречившим смыслу слов. - Показательная казнь мятежной планеты для нас выгоднее, чем мирное урегулирование конфликта. Никто не посмеет бунтовать, когда осознает, чем заканчиваются бунты. Совет не станет возражать. Под предлогом борьбы с тоталитаризмом можно сделать практически что угодно.

У Николаса закружилась голова. Он уставился себе под ноги.

Я предполагал, что меня станут запугивать, подумал он, и оказался прав. Я действительно в ужасе. Но теперь Неккен должен чего-то потребовать от Циа. Йеллен, подонок, скажи, наконец, чего ты хочешь. Я больше не могу.

- У вас поразительная выдержка, - отметил директор. – С каждой минутой вы нравитесь мне всё больше.

- Господин Йеллен...

- Дальнейшее развитие событий, - с улыбкой закончил тот, - зависит от вас.

 

 

На полпути между Лораной и Плутоний-Сити располагается космопорт «Пригорки». В конце войны там закрепились остатки правительственных войск. Штурм космопорта стал последним сражением Гражданской – не самым масштабным, не самым кровопролитным, но самым страшным.

К тому времени противник уже сдал нам столицу, президент был убит, члены правительства бежали с планеты. Но они отчаянно взывали к Совету, они всё ещё ждали появления миротворцев, которые должны были прийти во всеоружии гуманизма и свергнуть военную хунту... В Сверхскоплении не могло быть другой диктатуры, кроме диктатуры Тикуанов. Никакой другой власти.

Мы тоже ждали.

Мы предполагали, что после появления миротворцев война станет партизанской, и готовились к этому. Перед Народной Армией стояла задача всемерно осложнить контингентам Совета вторжение на Циалеш. А значит, космопорт нужно было взять, и взять в кратчайшие сроки.

Отступая из Лораны под натиском Народной Армии, правительственные части «эвакуировали» детей из городских школ. Полторы тысячи детей, от шести до двенадцати лет. Их держали в заложниках в ангарах Пригорков, официально заявляя, что хотят вывезти их с планеты и тем самым спасти будущее Циалеша от жизни при тоталитаризме. Военкоры отсылали на Сердце Тысяч пронзительные репортажи о героических защитниках законной власти, которые ценой своих жизней... и так далее.

Разумеется, они не собирались никого «эвакуировать». Не потому, что отцы и матери этих детей дневали и ночевали у нашего штаба, требуя дать им оружие, чуть ли не с голыми руками собираясь идти на штурм. Им попросту не хватало кораблей. Самим героям демократии ещё предстояло рвать друг другу глотки за место на них.

Но наши войска не могли идти на штурм. Никакие меры предосторожности не смогли бы уберечь от трагедии, только чудом удалось бы спасти всех. А враг позаботился бы о том, чтобы чуда не случилось. Красочные фотографии жертв кровавого режима, которые можно предъявить Совету, были ценнее детских жизней. Все понимали, что с началом штурма солдаты откроют огонь по маленьким заложникам, сделают пару тысяч фотографий, чтобы выдать их за зверства Народной Армии, а потом сбегут с планеты.

План операции обсуждали больше суток. Пытались предусмотреть всё, спорили. Предлагали даже согласиться на «эвакуацию», лишь бы дети не пострадали. О гуманности этого решения тоже можно было спорить... вот только врагу оно вышло бы поперёк всех планов, поэтому идти с ним на переговоры было крайне опасно. Последствий никто не мог предсказать, не исключалась возможность провокаций. Я присутствовал на заседании штаба и всё яснее видел, что комдив Уайтли просто не может решиться. Он начинал карьеру в правительственных войсках и хорошо понимал, что такое имидж, когда речь идёт о решениях Совета Двенадцати Тысяч. Кроме того, на его плечи ложилась ответственность за возможные жертвы.

Мы теряли время.

С утра я полагал, что имею только совещательный голос. К вечеру я понял, что это не так. Да, я был гражданский, но я был единственный в штабе человек из команды товарища Кейнса. Я имел власть решать, сколько стоит имидж и сколько за него можно платить.

Я должен был отдать приказ.

Когда я окончательно в этом убедился, то потребовал слова. Я видел, как на измученном лице Уайтли на миг засветилось облегчение.

- Товарищ комдив, - сказал я, - действуйте. Ответственность беру на себя.

Уайтли рывком встал.

- Так точно, товарищ начупр! – отчеканил он так, словно не комдивом был, а рядовым.

Эрвин Фрайманн, командир Отдельного батальона, поднял на меня чёрные как угли глаза. Лицо его, грубое и правильное, было бледно. Помню, я мимолётно спросил себя, о чём думает Чёрный Кулак, но мгновенно потерял к нему интерес. Бойцы Отдельного батальона, революционная гвардия, сейчас шли в огонь первыми.

Штурм начался без четверти полночь. Потери убитыми составили девятьсот четырнадцать солдат противника, тысяча семьсот двадцать наших бойцов, в том числе триста восемь бойцов Отдельного батальона, и десять человек из числа заложников.

Я принял это решение.

Не стоит думать, что у меня был выбор.

 

 

Почти так же я чувствовал себя, стоя перед Аланом Йелленом на мраморной лестнице его сказочного дворца. Зависит от меня, сказал он? От меня ничего не зависело. Я должен был выслушать какой-то вопрос и ответить «да». Никакого другого ответа не существовало.

Но всё же это было слишком неожиданно... Какой-то миг я глупо глядел на Йеллена и нервно кривил рот, а потом нелепо переспросил:

- Что?

Йеллен радостно заулыбался. Он смотрел на меня, чуть откинув голову, словно оценивая или любуясь.

- Я принимаю решение, - сказал он ласково, как воспитатель, добрый и терпеливый. – Я могу принять любое решение. Применение силы нам выгодно. Проявление миролюбия и гуманности – тоже. В целом вопрос не настолько значимый, чтобы много над ним раздумывать. Какое решение я приму, зависит от вас, Николас... Николас, - повторил он, чуть растягивая слоги.

Меня продрала дрожь.

До сих пор я думал только о деле. Я сознательно не замечал некоторых тонкостей в обращении Йеллена. Мне казалось, что это просто разновидность насмешки и лучше её игнорировать, как я игнорировал Стерлядь. Мне и сейчас казалось, что это всё бред. Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Алан Йеллен, исполнительный директор Неккена, официальное лицо, отец одного из принцев Тикуанов...

- Что я должен сделать? – спросил я наконец.

Йеллен склонил голову к плечу. Глаза его сияли.

- Я вас хочу, Николас, - проникновенно сказал он. – Вы сводите меня с ума.

Я подозревал, о чём пойдёт речь, но всё равно не поверил ушам...

Подобной откровенности я от господина директора не ждал. После всех его увёрток она был как пуля в лоб. Должно быть, на такой эффект он и рассчитывал. Прокрутив в памяти наши карикатурные переговоры, я подумал, что был слишком высокого мнения о юморе господина Йеллена. Всё это время он со мной заигрывал. Завлекал в сети. Действовал нагло, гнусно и торопливо – ни дать ни взять столичный ловкач охмуряет деревенского паренька. Меня передёрнуло от отвращения. Обстоятельств, менее располагавших к такого рода забавам, я не мог и вообразить... Йеллен смотрел с предвкушением, глаза масляно блестели. Он был привлекательным мужчиной, и легко верилось, что Акена выбрала его в консорты, но это выражение лица превращало его в урода. Демоны некрасивы.

Я перевёл дыхание и начал, ещё не зная, что, собственно, хочу сказать:

- Господин Йеллен...

- Ваша девическая застенчивость, - пропел директор, - ваш наивный дикарский мундир, ваша экзотическая внешность...

Этого не может быть, пронеслась нелепая мысль.

- ...и, конечно, моя абсолютная власть, - закончил Йеллен, сладостно жмурясь. – Я могу сделать с вами всё, что угодно. И не только с вами, со всей вашей планетой. Казнить и миловать. Вознести на вершину процветания или физически уничтожить. Вы ждёте моего решения по циалешскому вопросу? Власть развращает. Сами видите.

- Этого не может быть, - вслух сказал я. Не мог не сказать. – Вы шутите

Йеллен подался вперёд, хищно улыбаясь и раздувая ноздри.

- Отнюдь! Николас, - голос его стал медово-сладким, - я исполнительный директор Неккена. Я пресыщенный человек. Я могу купить кого угодно, а того, кто не продаётся – взять бесплатно. Вот, скажем, вы... у вас прекрасные, испуганные голубые глаза, нервные руки и красивая задница. А ещё вы полномочный посол военной хунты с правом вынесения смертных приговоров. Вы моя эротическая фантазия, Николас, могу ли я вас упустить?

Кажется, я закрыл глаза. Я не помнил выражения его лица в тот момент.

Мной овладело отчаяние. Происходящее остро напоминало болезненный бред. Исполнительный директор точно разыгрывал сцену из плохого романа. Серьёзный человек, второй человек в Сверхскоплении, просто не мог руководствоваться такими мотивами.

Или мог?

Одна планета из многих тысяч, ничтожно малая доля бюджета... почему бы Алану Йеллену не потратить её на развлечение? Его астероид стоит дороже десяти Циалешей. Если господин исполнительный директор желает поиметь вождя какой-нибудь революции... скажем, всё остальное ему наскучило...

- Ах да, - сказал директор, - я кое-что забыл. Возможно, вас это вдохновит.

Я тревожно вскинулся. Интонации директора не предвещали ничего доброго.

Йеллен поднял руку – и над лестницей вспыхнул голографический экран. Небо уже сплошь затянули облака, поэтому голограмма была очень яркой и чёткой.

Космический флот. Военный флот, снятый с помощью эхографирования плюс-поля. Так обычно делают для штабного командования: вид съёмки неспециалисту непонятен. Флот застыл где-то в обычном пространстве вдали от звёзд, флот чего-то ждал... ждал приказа.

- Одиннадцатая бригада, - пояснил Йеллен, - направление Сеймаран-Лайя. Им потребуется не больше суток, чтобы выйти к Циалешу, а мне – не больше десяти минут, чтобы позвонить командующему миротворческими силами в вашем регионе.

Я промолчал. Я читал эхограмму.

Штабная запись кроме визуального компонента содержала довольно много текстовой информации. Йеллен не потрудился её убрать или и сам рассчитывал, что я её прочту... Бригада довольно далеко ушла от Лайи и ещё дальше – от Сеймарана. Директор назвал срок в сутки и, судя по координатам, это был очень большой срок. За сутки такое расстояние мог преодолеть даже старенький гражданский «Тропик», а скорости боевых кораблей – намного выше... От системы Циа бригаду отделяло четыре часа пути.

И это значило, что с Циа её уже увидели.

Мне стало тошно. Я понял, что все они сейчас сходят с ума – Доктор, Арни Легерт, сам товарищ Кейнс... Они в полной неизвестности. Для того, чтобы разделаться с нами, хватит и одного современного крейсера, а к ним приближается целый флот. Не транспорты с миротворцами, нет, полноценный боевой флот! Я на Сердце Тысяч и от меня нет никаких сообщений. Когда бригада вышла из плюс-пространства? Вчера утром мы разговаривали с Максом, он был вполне спокоен, то есть ничего ещё не знал. Значит, сегодня... Настойчиво застучала в голове мысль, что я должен связаться с кем-нибудь и объяснить. Но что именно объяснить?! Меня била дрожь, подступала паника, я терял самообладание, и это было всего опасней... Внезапно я уверился, что Йеллен просто издевается надо мной. Он, конечно, уже принял решение, Циа осталось жить несколько суток, а потом – астероидная бомбардировка, ад, конец всего, и я никогда не вернусь домой, от моего дома останется только пыль...

Но зачем тогда Йеллен потребовал посольства? Зачем он плёл всю эту чушь про подарки и дипломатию?! Делал вид, будто ему что-то от нас нужно?.. это не развлечения, это сумасшествие... не стала бы Акена терпеть рядом с собой сумасшедшего... в голову лезла какая-то чушь.

Йеллен сочувственно вздохнул и коснулся моего плеча. Я вздрогнул. Должно быть, вид у меня был жалкий. Взгляд директора смягчился.

- Я понимаю, о чём вы думаете, - сказал он. – Это не так. В настоящий момент Одиннадцатая бригада находится в боевой готовности потому, что обеспечивает безопасность. Безопасность Лайи, Скании, Сеймарана, Циалеша – всего направления. Вы же в курсе, что в последнее время к вам слишком часто наведываются мантийцы.

- Да... - пробормотал я.

Мне казалось, ещё немного, и я сяду прямо на ступени лестницы. Колени подкашивались. Даже во время войны я не испытывал подобного страха.

- Но я по-прежнему жду ответа, - мягко напомнил Йеллен. – Вашего решения.

Голограмма исчезла.

Я с трудом перевёл дыхание. Вот он, вопрос, отвратительный и позорный риторический вопрос, на который есть только один...

- Вы же понимаете, - сказал я, - что я могу дать только один ответ.

Директор кивнул.

- Хорошо, - сказал он, - очень хорошо.

Он приблизился ко мне вплотную, я почувствовал запах его туалетной воды. Потом директор приобнял меня за плечи, наклонился к уху, едва не поцеловав. Я невольно задержал дыхание. Меня словно сковало льдом. Ко мне прикасался сатана.

- А теперь, Ник, - шепнул он, - вы позволите вас так называть? Теперь, Ник, вы будете зарабатывать помилование для вашей родины.

 

 

Только никакой связи, ни с вашей планетой, ни с вашим кораблём, говорил он, отпирая дверь роскошной своей машины, иначе будет неинтересно. Надеюсь, вы понимаете, что правила устанавливаю я. Если вы решите нарушить правила, я очень обижусь и могу передумать. Николас? Вы меня слышите?

Да, проговорил Николас, я понимаю...

Он стоял неподвижно, опираясь на отворённую дверцу машины. Машина была огромная, безумно дорогая, на Циа таких и не завозили никогда; разве что те, кто имел доступ во внешнюю сеть, могли видеть рекламу этих моделей... Универсальный мобиль, космический корабль для коротких дистанций. Их проектировали для систем, в которых было много орбитальных станций или больше одной обитаемой планеты – Сердце Тысяч, Эрминия, Сеймаран...

О чём я думаю, спросил себя Николас и ответил: я не могу ни о чём думать.

Он чувствовал себя персонажем интерактивной игры, только играла в неё не виртуальная модель, а его собственное тело; сам он находился где-то вне тела и с некоторым усилием им управлял.

Мы летим к морю, добродушно сказал Йеллен. Там другая вилла, меньше и уютней. Вам понравится.

Да, пробормотал Николас, море... Господин Йеллен, можно вопрос?

Директор улыбнулся и ответил: смотря какой.

Как мне вас называть?

Йеллен засмеялся.

Вы просто чудо, сказал он, если так пойдёт и дальше, вам не о чем волноваться. По имени, Ник, просто по имени. Мне будет приятно.

Хорошо, Алан.

Машина поднялась над террасой, развернулась, задев днищем радужные струи фонтанов, и помчалась к круто выгнутому горизонту. Облака становились всё ближе и ближе, белый дворец умалялся, и скоро уже под бортом мелькали одни разноцветные пятна – светло-зелёные луга, тёмные леса, золотистые осыпи. А как тут с годовым циклом, отстранённо подумал Николас, любопытно, здесь климат средней полосы и должна регулярно наступать зима... Несколько минут Йеллен с удовольствием пилотировал, потом это занятие ему наскучило, он передал управление ИскИну и обернулся к своему пленнику.

Николас, спросил он, о чём вы думаете?

Тот усмехнулся.

О том, что так меня ещё не соблазняли.

Индивидуальный подход к каждому – моё кредо, сказал директор и засмеялся. Потом он посерьёзнел и сказал: вы боитесь меня? Не надо. Я не буду ловить вас на мелочах. Я люблю мир, покой и комфорт. Расслабьтесь, Ник, и я постараюсь доставить вам удовольствие.

Николас через силу приподнял уголки губ. Йеллен умилённо вздохнул, наклонился к нему и поцеловал в висок.

От этого прикосновения Николас застыл, точно оледенев. Йеллен удобно устроился в водительском кресле и оставил его наедине с его мыслями, предавшись созерцанию своих земель и небес, а Николас всё сидел, замерев и напрягшись, стиснув зубы, впиваясь в ладони пальцами.

Эрвин, думал он, Эрвин.

У Эрвина были дурные предчувствия, с тоской вспоминал он, Эрвин боялся за меня, он ждал от Йеллена какой-нибудь подлости. Сейчас он один на «Тропике», в такой же неизвестности, как все на Циа. Доктор наверняка связался с ним, потребовал объяснений, хоть какой-то информации, а информации нет!.. и пока Йеллен не отпустит меня, её не будет. Когда он меня отпустит? Завтра, послезавтра, через неделю?.. это будет ещё одна пытка, самая страшная – пытка ожиданием... Николас попытался выровнять дыхание, но не удалось, и он откинулся на спинку кресла, стараясь не смотреть на Йеллена. Под бортом плыли леса и луга «Поцелуя», о котором исполнительный директор говорил «мы»... Я сделаю всё, что он потребует, думал Николас, я обязан, я не принадлежу себе. Ради красных лесов Циа, ради его солёных пустынь, ради его трёхсот миллионов... что тут сравнивать, что тут думать, я готов умереть за них, а это мелочь, пустая мелочь... продолжение дипломатии иными средствами... но Господи Боже, чего мне это будет стоить!..

Он снова зажмурился, отвернувшись к окну.

Мелкая интрижка с большой выгодой в перспективе, подумал он. Если, конечно, Йеллен не лжёт. У меня нет права рисковать, выясняя, насколько он серьёзен. Он играет на интерес, а с нашей стороны на карту поставлена судьба Родины. Господи, от чего только ни зависят порой судьбы Родины... какая насмешка... и как не вовремя... Если бы только я был один, один, как месяц назад. Я неромантичен. Я бы спокойно пошёл на эту интрижку. Мелочь. Ничего не значащая мелочь.

Но не сейчас.

Не сейчас, когда я люблю!..

...У вас потрясающе выразительные руки, сказал директор. По ним можно читать мысли, как по глазам.

Николас обернулся к нему. Мелкая дрожь сотрясала что-то в груди. Двигаться было тяжело, словно при перегрузке. Директор смотрел почти сочувственно. Я знаю, что тебе это нравится, подумал Николас, наслаждайся.

Вчера, в офисе, продолжал Йеллен, когда вы сняли очки... у вас был настолько виктимный вид. Это впечатление открытости... беззащитности... оно подкупало. Я не смог удержаться. Признаюсь вам, у меня есть одна редкая сексуальная девиация. Думаю, вы уже догадались. Меня возбуждают сильные эмоции, любые. Пол неважен, ничто не важно. Но я уже не в том возрасте, когда сильные эмоции вызывает внешность. Я это рассказываю, чтобы вы не гадали попусту, что я в вас нашёл. Хотя вы очень красивы.

Николас помолчал.

Алан, проговорил он очень тихо, и директор подался к нему, всем видом изображая нежность и чуткость, Алан, а сколько продолжаются ваши... сильные эмоции?

Йеллен сжал губы в ниточку и укоризненно покачал головой.

Вы сильно рисковали, задавая этот вопрос, сказал он. Я мог обидеться. Но на вас, Ник, я, кажется, вовсе не могу обижаться. Особенно когда вы такой взъерошенный и несчастный. Я не буду вас долго мучить. Пару дней, неделю, максимум – две. Зависит от того, насколько интересным человеком вы окажетесь. Но за неделикатный вопрос вам всё-таки придётся заплатить.

Он протянул руку и хозяйским жестом тронул Николаса за подбородок.

 

 

Это происходит не со мной, думал Николас. Не со мной.

Вокруг сияла роскошь летнего моря.

Тихие волны набегали на берег, шуршали галькой. Солнечная рябь слепила глаза. Над головой распахивался купол небес, который казался ещё огромней из-за круто выгнутого горизонта... По правую руку гряда причудливых скал выступала, как естественный волнорез, по левую – тянулся бесконечный пустынный пляж. У причала дремали белая парусная яхта и старинный моторный катер. За виллой поднимались невысокие, поросшие лесом горы. Кипарисы шумели на ветру.

Ветер трепал белую рубашку Йеллена, раздувал её, как парус. Исполнительный директор стоял на просторном балконе, опираясь на массивное мраморное ограждение, и смотрел на своего гостя.

Несколько минут назад они отобедали, директор вышел подышать воздухом и позвал Николаса к себе, но тот медлил. Йеллен не настаивал. Николас остановился в дверях и застылыми глазами смотрел на море, а директор разглядывал его самого.

Это работа, думал Николас, просто очень неприятная и мерзкая работа. Но, в конце концов, не такая мерзкая, как смертные приговоры. Я должен взять себя в руки. Скоро Йеллену надоест наблюдать за тем, как я дёргаюсь, и он начнёт раздражаться, а мне этого совсем не надо.

Он уставился в беломраморный пол и шагнул вперёд. Как на казнь иду, подумалось ему, нельзя так чувствовать. Нельзя принимать близко к сердцу. Вообще никак нельзя принимать. Йеллен очень наблюдателен, слишком наблюдателен. Если он заподозрит, что я испытываю отвращение... да чёрт подери, он и так это знает. Пока что это его развлекает. Но я должен очень хорошо это скрывать.

- Очень хорошо, - сказал Йеллен, точно прочитав его мысли; под жарким солнцем Николаса обдало холодом. – Идите ко мне, Ник.

Это происходит не со мной, мысленно повторил тот, не со мной.

Йеллен обнял его и крепко, жарко поцеловал в шею. Его руки прошлись по спине Николаса и остановились на талии. Йеллен не ласкал его, а ощупывал, как товар, словно удостоверяясь в должном качестве. Вероятно, он нашёл качество удовлетворительным... мысли Николаса плыли и плясали, он чувствовал себя отдельным от собственного тела. Определённо, господин исполнительный директор испытывал сильные эмоции. В бедро Николасу, щекоча и надавливая, упирался его член.

- Не стойте как манекен, - проворчал Йеллен, прижимая Николаса к себе и целуя за ухом. – Вы взрослый человек и большой начальник. Ваш замученный вид жалок, мне не нравится. Я хочу с вами поиграть. Изобразите страсть и нежность, Ник, будьте убедительны, и я не сделаю вам больно.

Николас закрыл глаза. Отпустите меня, умоляюще зашептало что-то внутри, кто-нибудь, ради Бога, заберите меня отсюда.

Нет. Никто не узнает. Эрвин не узнает. Никаких жалоб и возражений.

Я разведчик.

- Алан... - проговорил Николас.

- Да?

Я это сделаю, повторял он непрерывно, заглушая все остальные мысли и чувства, я сделаю, сделаю, я разведчик, я способен на всё.

- Подыграйте мне, – попросил он; Йеллен прижался щекой к его щеке, трепетно ловя каждый звук. – И мы оба получим удовольствие.

- О! – отозвался Йеллен и благодарно поцеловал его в губы. – Об этом я и мечтаю.

...У него были странные вкусы. Николас понимал, что Йеллен занимается с ним не сексом, а властью, но даже с поправкой на это вкусы у исполнительного директора были странные. Никакого минета, только проникновение, только в одной из трёх ритуальных поз, только в спальне Йеллена на третьем этаже виллы, с балконом на море. Стонать и закрывать глаза можно, но просить ни о чём нельзя, вообще нельзя произносить ни слова, даже звать Алана по имени.

И бесконечные поцелуи. Это было самой тягостной обязанностью. Йеллен с потрясающей достоверностью разыгрывал нежную любовь и от Николаса требовал того же. Он явно испытывал отвращение к примитивным проявлениям жестокости, он действительно старался не причинять физической боли. Если бы их отношения не были сами по себе чудовищным унижением, можно было бы сказать, что он любовника даже не унижал.

Порой по ночам он сажал Николаса в свой антикварный катер с бензиновым мотором и увозил  в открытое море. В небе, за толщей чистейшей атмосферы и невидимым силовым полем ярко горели звёзды, за бортом катера плескалась тёмная вода, пахнувшая йодом и водорослями. Йеллен останавливал катер, подходил к борту, запрокидывал Николасу голову и целовал его. Даже не лапал, только целовал до трещин в углах рта. Это выглядело в точности как сцена из дешёвого любовного романа, красиво и романтично до пошлости. Похоже, именно такие детали доставляли Йеллену наибольшее наслаждение. Секс был далеко не главной частью его извращённой игры.

Он вёл светские беседы. Рассказывал вещи, которые могли бы показаться интересными, если бы речь о них шла в другой обстановке. Николас кивал, улыбался, подавал реплики и ничего не чувствовал. Настало какое-то отупение.

Время остановилось.

Каждое утро поднималось солнце, волновалось или дремало море, бездумное и чужое. Каждый вечер загорались звёзды и на небосклон выплывало Сердце Тысяч, белое и лазурное, как Земля. Уже на третьи сутки своего заточения Николас перестал считать дни. Он ждал, когда Йеллену надоест. Он превратился в ожидание.

А Йеллену нравилось, и с каждым днём, казалось, нравится всё больше.

Если бы Николас что-то чувствовал, то чувствовал бы отчаяние.

На шестой день случилось нечто, нарушившее постоянство этого зелёного и лазурного ада.

...Где-то на нижнем, широком балконе, рядом со стоянкой, у директора располагался аппарат голографической связи. Николас, разумеется, и не думал его искать, он хорошо помнил предупреждения. Пару раз он видел издалека, как из ниоткуда ступает на мрамор балкона женщина средних лет, привлекательная, но со слишком тяжёлым и цепким взглядом. Акена, восклицал Йеллен, дорогая моя! – и прикасался щекой к щеке голограммы. Царствующая гендиректор скупо улыбалась в ответ. Они не говорили о делах, только обменивались вежливыми репликами и осведомлялись о пустяках, а потом Акена Тикуан исчезала.

Вечером шестого дня у белых перил стоял другой человек.

 

 

Днём директор изъявил желание совершить морскую прогулку в компании своего дорогого друга. Николас ждал его в одной из кают яхты – настоящей, парусной, огромной крейсерской яхты «Чайка». Неведомо, зачем она вообще понадобилась директору на астероиде, разве что для украшения горизонта. Возможно, так оно и было... Обычно Йеллен предпочитал ей антикварный катер, но в этот раз выбрал «Чайку». Роль экипажа на ней исполняли манипуляторы, похожие на осьминогов. Происходящее на рангоуте и такелаже порой выглядело как киносказка о морских чудовищах. В самый раз для Йеллена, думал Николас, рассеянно глядя на экраны под потолком: там полдесятка осьминогов ставили паруса. Впрочем, зрелище было скучноватое. Николас протянул руку, коснулся голографической струны, и взгляд камеры переместился в сторону дворца.

На широком нижнем балконе, там, где в иные дни бывала корпоративная императрица Акена, сейчас белела незнакомая фигура.

Николас приблизил вид.

Невысокий, стройный, с седыми волосами, падавшими на плечи, незнакомец точно сам был изваян из мрамора. Длинные, в пол, белые одеяния выглядели чуждыми всем модам Сердца Тысяч. Он стоял в непринуждённой позе, как будто опираясь о перила, которые для него не были материальными, и смотрел в полуотворённые двери – очевидно, ждал хозяина дома. Потом развернулся, поднял голову, кинул задумчивый взгляд в ту сторону, где море смыкалось с небом... Николас загнал увеличение до максимума, теперь он различал каждую морщинку на тонком благородном лице. Серые непрозрачные глаза мантийца смотрели благожелательно и отстранённо...

Мантиец.

На астероиде Йеллена, подумал Николас, неужели снова за ти-интерфейсом? Если бы Йеллен не хотел с ним разговаривать, он бы просто не принял вызов. Значит, он будет разговаривать. Любопытно, что это за мантиец. Сейчас Йеллен придёт.

Действительно, сверху по внешней лесенке спустился директор со стаканом апельсинового сока, улыбнулся. Он что-то сказал, мантиец обернулся к нему и ответил, но динамики передавали только шум прибоя... Николас чертыхнулся и торопливо влез в настройки. Он наложил несколько фильтров: голоса стали плоскими, но слова можно было разобрать.

Йеллен запретил мне связь со внешним миром, думал Реннард, но он не запрещал мне манипуляций с его камерами. Кроме того, будь разговор в самом деле секретным, о нём никто не мог бы узнать случайно. Значит, подслушивать можно. А мне очень интересно, о чём исполнительный директор Неккена будет говорить с мантийцем...

Йеллен непринуждённо уселся на перила, поиграл соком в стакане.

- Эрт Антер, - сказал он, - старый вы аллигатор. А я рад вас видеть.

- Поразительно, - ответил мантиец, - но вы не лжёте. Возможно, я тоже рад.

- Как ваши дела?

- Как всегда, обратно пропорциональны вашим, - Эрт Антер улыбнулся.

- Приятно слышать, - хохотнул Йеллен, - наши дела идут превосходно.

- А вот теперь вы лжёте, - заметил мантиец. – Ваши фантастические доходы падают. Миры один за другим выбирают Манту.

Йеллен покачал головой.

- Наши доходы растут. Растут наши расходы... но это долговременные вложения, они окупятся.

- Когда Манта будет стоять у ваших дверей, вы заговорите по-иному.

- Зависит от того, в какой позе она будет стоять.

Красивые седые брови гостя приподнялись.

- Вы большой шутник.

- Я просто трезво смотрю на вещи, - Йеллен отхлебнул сока, - а они очень забавны. Как-никак, вы побеждённая сторона, Эрт. Манта входила в состав Империи Тикуанов, а империя не отпускает свои колонии так просто.

Эрт Антер склонил голову к плечу. Глаза его смеялись, казалось, сказанное совершенно его не задело.

- Вы могли бы удержать нас, - сказал он медлительно, тем лиричным тоном, который так любил Йеллен; директор заметил это и беззвучно рассмеялся. – Если бы действовали мягче... ласковей. Но вы предпочли дискриминировать граждан с альтернативной физиологией.

Иначе граждане сожрали бы империю изнутри, подумал Николас, грандиозный удался бы реванш. Мало государь император щемил этих тварей... Йеллен только фыркнул:

- Вам было запрещено занимать государственные посты и служить в армии. Это не дискриминация. Это простые меры предосторожности.

- Это расизм, - с видимым удовольствием сказал мантиец.

- Расизм, - сказал Йеллен, - всегда симметричен. Ваша интервенция неизменно оборачивалась геноцидом, вы уничтожили миллиарды людей. А вам всего лишь запретили занимать государственные посты. И вы были оскорблены. Кто тут больший расист?

- Мы желаем человечеству только блага.

- Но там, куда вы приходите, немедленно начинаются интересные времена. Всякого рода гуманитарные катастрофы, - директор соскочил с перил, глаза его засверкали азартом. – Коллективное умопомешательство. Эпидемии, аварии, войны, революции. И отовсюду торчат ваши уши. Вы в центре событий. Рано или поздно даже дурак начнёт сомневаться, что вы направляетесь туда для оказания помощи.

- И всё же это так, - безмятежно улыбался Эрт Антер. – Мы, работники аппарата внешнего влияния – акушеры. Мы помогаем родиться новому человечеству. Но и мать, и младенец проходят через родовые муки. А новому пора родиться, Алан, давно пора.

Алан? Николас, весь превратившийся в слух, встрепенулся. Мантийцы не пользовались фамилиями, их двойные имена были просто двойными именами, но сокращение до одного имени так же, как и у людей, означало сближение. В принципе, Алан Йеллен мог звать Эрта Антера первым именем просто ради насмешки. Но мантийцам не была свойственна фамильярность.

Они зовут друг друга по имени?!

- Старые институты рушатся под собственной тяжестью, - продолжал мантиец, - вы сами наблюдаете этот процесс. Сколько просуществовала империя Тикуанов? Тридцать лет? Она родилась, расцвела и одряхлела за тридцать лет, одну пятую человеческой жизни.

- Но о реванше вы по-прежнему можете только мечтать, - сказал Йеллен.

Эрт Антер улыбнулся.

- Решение о капитуляции, - размеренно, внятно проговорил он, - принял Председатель Лат Гэл. Это был страшный позор, который огромной тяжестью лёг на его плечи, это был единственный способ избежать ещё большей трагедии... Но когда Лат Гэл подписывал эту вашу бумагу, ему было девяносто восемь, а Роэну Тикуану – сорок пять. Председатель пережил императора. До последнего дня жизни он оставался в полном рассудке и умер за рабочим столом. Мы находим, что это некоторым образом меняет дело. У нас больше времени, Алан.

- Зато мы быстрее, - усмехнулся директор. – Мы изобрели мерцательную связь, благодаря которой сейчас беседуем с вами. Мы изобрели ти-интерфейс, который вам так нужен. А вы в это время думали, что ещё можно вырезать из мозга.

- Наши достижения велики, - с ленцой сказал мантиец. – Вы просто не можете их понять. Но скажите, Алан, что хорошего в ваших скоростях? Они приносят вам счастье?

- А ваш гомеостаз – счастье? – мгновенно спросил Йеллен. – Вы наблюдаете за нами, а мы – за вами. На Мантах ничего не меняется, ничего не происходит. К вам не может прийти молодой лидер, с новыми идеями, с пламенным сердцем. Даже гений управления должен всю жизнь потратить на расширение эмоциональной территории, никакая иная карьера невозможна. Так и выходит, что власть оспаривают друг у друга только дряхлые аллигаторы. Многие годы один подбирается к другому, улучая момент для единственного броска, потом щёлкает челюстями и промахивается... или не промахивается. Нет никакой разницы, потому что аллигаторы все одинаковы.

- Потратить жизнь? – скептически переспросил мантиец и засмеялся. – Алан, это естественный, фоновый процесс... если вы будете живы к тому дню, когда мы возьмём Сердце Тысяч, пожалуй, я вывезу вас на Манту.

Директор озадаченно кашлянул и снова сел на перила.

- На что же я вам там сдался? – поинтересовался он.

- А мы посадим вас в клетку, - благожелательно сообщил мантиец. – Чистую, светлую клетку с кондиционированным воздухом, пахнущим хвоей или морем. Дети будут смотреть на вас, как на диковинного зверя. Многим интересно, что вы станете делать там, где нет ни денег, ни власти. У вас наверняка отыщется какое-нибудь безобидное увлечение.

Йеллен сощурился.

- А я бы взял вас на работу, Эрт, - сказал он. – Выбивать долги из злостных неплательщиков. Человечности в вас не больше, чем в хищной рептилии. Старый вы аллигатор. Так-то вы и кружите возле Сана Айрве, целитесь вцепиться ему в горло. Но он матёрый хищник, этот ваш великий учитель и Председатель, коварный как весенний лёд. Страшный противник. Не боитесь, Эрт?

- Вы мыслите категориями своего общества, - безмятежно ответил Эрт Антер. – Агрессия, хищники, челюсти... у нас всё иначе.

Директор засмеялся.

- Но если вы промахнётесь, вам придётся посвятить себя какому-нибудь безобидному увлечению.

- Возможно, - мантиец с равнодушным видом развёл руками. – Но перейдём же к делу, наконец. Вы гордитесь своей торопливостью... а милитаристские настроения в вашем обществе до сих пор слишком слабы. Сан Айрве отказывается вступать в гонку вооружений.

- А где угроза, против которой должны вооружаться мы? – Йеллен скривил рот, выпрямился и стал расхаживать по балкону туда-сюда. – Эрт, чёрт вас побери, вы глава Комитета Коррекции. Пока интервенция ведётся по вирусной схеме, нужного накала не будет. Я понимаю, что вы пытаетесь остаться в стороне...

- Я не всесилен.

- Я тоже. Но у вас всё решает харизма и энтузиазм, а у нас есть ещё вопросы финансирования.

- Я в курсе. Внешние сферы наводнены нашими разведчиками. Что вам ещё нужно?

- Ваши разведчики не предпринимают никаких решительных действий. Эрт, ну не мне вас учить, - раздражённо сказал директор, - отправьте в разведку идиотов. Мы спустим на них какие-нибудь пиратские шайки. Будет пальба, а из пальбы можно что-нибудь извлечь.

Мантиец молчал. Лицо его стало тёмным, уголки губ опустились.

- Хорошо, - сказал он наконец. – Но где вы возьмёте пиратов на новейших кораблях? Идиотов нельзя проинструктировать, они будут действовать всерьёз и так просто не уступят. Это неспортивно.

Йеллен ухмылялся. Он выглядел довольным.

- Это уж наше дело, - сказал он. – Можете захватить парочку кораблей, вам с вашими биотехнологиями они всё равно погоды не сделают, а тут начнётся истерия... вы видите, Эрт, я иду вам навстречу, практически играю за вас.

- Я это ценю, - сухо сказал тот.

- На Манте тоже станет неспокойно. Аппарат внешнего влияния вооружат до зубов, - Йеллен весело оскалился, - жаль, что вы не можете взять власть силой, Эрт, человек бы не упустил случая. Но позвольте вопрос: когда вы свалите Сана Айрве, что вы будете делать со всем этим оружием?

Мантиец поморщился и отвёл лицо.

- Переплавим, разумеется. Вы прекрасно знаете, Алан, мы можем имитировать агрессию только при острой необходимости. И нам это неприятно.

- Но у вас хорошо получается, - заметил директор. – Впрочем, закончим на этом. У меня к вам одна личная просьба.

Эрт Антер поднял глаза.

- Да?

- Будьте осторожнее с Циалешем, - мягко сказал Йеллен. – Я кое-кому обещал, что он останется цел.

Мантиец на мгновение задумался, а потом улыбнулся.

- Циалеш? – переспросил он. – Помню, помню. Планета, на которой умудрились перевербовать нашего агента.

Йелен задрал бровь.

- Непохоже, чтобы вас это огорчало.

Эрт Антер тихо засмеялся.

- Почему это должно меня огорчать? Планет много, агентов тоже. Агент, проваливший миссию на Циалеше, к слову, был воспитанником нашего Сана Айрве. Председатель сильно сдал на этом. Вследствие чего произошло много перестановок, лично для меня – приятных.

Йеллен так и засветился. Во взгляде его была почти любовь.

- За вами глаз да глаз нужен, Эрт.

Они поглядели друг на друга и улыбнулись одинаковыми улыбками.

...Эрт Антер, председатель мантийского Комитета Коррекции, исчез. Алан Йеллен, исполнительный директор корпорации Неккен, повременил на балконе, покрутил головой, разминая плечи, и допил сок, а потом направился к яхте. В лихорадочной спешке Николас убрал фильтры, отменил все манипуляции с камерами и вычистил журнал операций. ИскИн только и успевал мяукать «да, да, да» ему в ответ.

Николас понятия не имел, кто и каким образом ухитрился перевербовать мантийца на Циа и как это вообще возможно. Он очень хотел бы это знать, но сейчас важнее был сам факт. То, что отличало Циалеш от тысяч других планет, то, что могло интересовать Неккен... Самая безумная моя догадка оказалась истиной, подумал Николас, не совершенно точно, но очень близко к ней. Неккену нужен мантийский интервент. Неккен хочет знать, как можно перевербовать мантийца.

Если бы мы только сами это знали.

Но мы узнаем, пообещал он себе, я позвоню Доктору немедленно, как только дорвусь до связи. Агент, воспитанник Сана Айрве, Председателя Манты... Не имеет значения, кто биологические родители мантийца, но очень важно, кто его Учитель. Наш интервент был мантийским принцем. Даже Зондер его не заметил. Но как только Макс получит информацию, он выжмет из неё всё, что возможно.

И всё же, кто и где на Циа сумел перевербовать мантийца?

Николас потёр лоб, сжал пальцами переносицу.

Мы в Народном правительстве даже не подозревали ни о чём, подумал он, а кто-то у нас под боком совершил невозможное – тихо и незаметно. Что это за человек? Почему он остаётся в тени?.. И кстати, как получилось, что на планету в семнадцатой сфере мира отправился ученик самого Сана Айрве? Вроде бы у них другие понятия об иерархии, но всё же... Неужели на Циа было что-то особенно ценное ещё и для Манты?

Чего я не знаю о собственной родине?

На палубе послышались шаги. Николас нервно обернулся к двери. Усилием воли он отогнал все мысли, попытавшись вернуться в прежнее отстранённое состояние; не до конца, но получилось... Он всё ещё не знал, когда Йеллену надоест игра.

Но теперь пытка больше не была бессмысленной. За сведения, подобные тем, что получил Николас сегодня, разведчики, случалось, платили много дороже.

Он нехорошо улыбнулся. Потом принял безразличный вид и стал ждать.

 

 

Маленькая беседка парила над горами. Здесь они были пологими, лишь на горизонте сияли снежные шапки. Директор испытывал странноватую любовь к высоте – что в его любимом кафе, что на его астероиде имелись в заводе летучие островки, способные медленно плыть под облаками или дрейфовать по воле ветра... Леса казались клубами изумрудного дыма, стекавшими вниз по крутым склонам, их прорезали темные нити горных рек, белевшие пеной на перекатах. Алели луга цветущих альпийских маков. Жёлтое, идеального размера и светимости солнце проливало с лазурного небосвода водопады лучей. Кусочек Земли, сказал Йеллен... если бы не изгиб горизонта, и вправду можно было бы поверить, что это Земля.

Йеллен, точно забыв о спутнике, любовался пейзажами.

Николас размышлял.

Йеллен дал мне возможность наблюдать за беседой, думал он, вскользь поглядывая на чёткий профиль и мечтательную улыбку директора, кое в чём он даже сыграл для меня – когда говорил о своём обещании. Но был ли он уверен, что я воспользуюсь шансом? Нет, конечно. Это что-то вроде элемента хаоса, нелинейного сюжета. Он и сейчас не знает, слышал я его разговор с мантийцем, или нет. Или знает? ИскИн яхты беспрекословно мне подчинялся. Скорей всего хозяин просто его проинструктировал, а потом опросил. Вся неизвестность досталась мне вместе с иллюзией риска. Это очередная насмешка. Гадать можно бесконечно, смысла в этом никакого. Рано или поздно Йеллен заведёт речь о нашем интервенте и тогда всё выяснится... Йеллен ничуть не боится утечки информации, сам себе заметил Николас, потому что во-первых, в такое никто не поверит, во-вторых, его настоящая цель неизвестна, а в-третьих, вокруг фигуры исполнительного директора Неккена столько всего накручено жёлтой прессой, что правда на этом фоне покажется бледной... нет, возможные утечки информации тоже бессмысленны.

А какая у него настоящая цель?

...Йеллен мечтательно вздохнул. Повинуясь мысленному приказу, включились маломощные двигатели, беседка неторопливо начала спуск к высокогорным лугам.

Николас опустил глаза и сплёл пальцы в замок, чтобы его эмоции не читались слишком легко. Исполнительный директор, подумал он, хочет заменить одного аллигатора другим, вытолкнуть в Председатели Манты своего приятеля Эрта Антера. Но какой в этом смысл? Йеллен сам сказал, что они все одинаковы. Значит, он хочет чего-то другого. Гонку вооружений он хочет, вот что. Все технологии разработаны Неккеном, все звездолёты строятся на верфях корпорации. Начиная с боеприпасов и заканчивая обмундированием – всё поставит армии Неккен. Военная истерия – это способ получить госзаказы, получить ещё больший доход...

Вот только платить-то Неккен будет сам себе. Существование Совета Двенадцати Тысяч фактически оплачивает корпорация, пускай и в форме налогов. Должники и без того задыхаются под тяжестью выплат, выжать из них ещё больше – невозможно.

Тогда остаётся один ответ, подумал Николас, очень странный, но я не вижу другого... хорошо бы с кем-нибудь это обсудить. Происходящее на Манте и на Сердце Тысяч – симметрично. Есть партии мира и партии войны. Председатель Сан Айрве хочет мира, кто главный пацифист на Сердце – я не знаю. Но Алан Йеллен и Эрт Антер принадлежат к партиям войны. Занятно видеть, чем оборачивается хвалёное миролюбие мантийцев, когда речь заходит о власти... или мне это кажется, потому что я мыслю в своих собственных координатах? У Эрта Антера есть в каком-то смысле достойная цель. Если Манта возьмёт Сердце Тысяч и уничтожит Неккен, ей станет неизмеримо легче пожирать человечество и очень скоро она пожрёт его целиком... Единожды мантийцы уже штурмовали Сердце Тысяч и были близки к победе, а второго Роэна Тикуана в Сверхскоплении нет.

Но если мантийцы перестанут скрываться, маскировать своё присутствие, то бороться с ними станет намного проще. Кроме того, они снова превратятся во врагов, а корпорация, какая бы она ни была, - в союзника. Маленькие победоносные войны развязывают для того, чтобы разрешить внутренние противоречия в обществе и улучшить имидж. Большая победоносная война будет намного эффективнее в этом смысле.

Но это очень, очень опасная игра. Игра, которая будет стоить многих миллионов жизней. И ни одна из сторон не уверена в победе... Почему они идут на это?

Мантийцы не любят ждать, хотя и способны ждать много дольше людей.

А Неккен торопится. Потому что информационную войну уже выигрывает противник.

...Йеллен аккуратно, по-кошачьи зевнул и перевёл взгляд на Николаса. Глаза его улыбались.

- Вот и всё, Ник, - сказал он. – А вы боялись.

Николас вздрогнул. Сердце трепыхнулось. Он недоумённо уставился на Йеллена.

- Что?

- Всё, - просто повторил директор и тихо засмеялся вслух.

- Алан...

- Можете возвращаться к варианту «господин Йеллен», если желаете. Хотя «Алан» мне по-прежнему нравится больше.

Николас замолчал. Некоторое время он собирался с мыслями, а потом осторожно спросил:

- Я могу считать, что ваши... каникулы подошли к концу?

Йеллен озадаченно заморгал, подался вперёд.

- Как вы сказали? Каникулы? Очаровательно. Вы чудо, Ник, я не жалею ни о единой минуте, проведённой с вами... Но да, вы правы. Мне стало скучно. Знаете, раньше вы отсутствовали, а теперь присутствуете, но не здесь, а где-то в другом месте. Это очень скучно наблюдать. Не сочтите критическим замечанием в ваш адрес, это совершенно естественно, а я всё равно очень доволен.

Он всё понимал, подумал Николас, и сейчас всё понимает. Чёрт, можно решить, что этот ти-интерфейс действительно читает мысли, а не только воспринимает приказы. А если действительно так? Это было бы чудовищно...

Потом он подумал, что Алан Йеллен в таких делах вполне способен обойтись без помощи техники.

Директор одарил его лучезарной улыбкой.

- А теперь, если вы позволите, - сказал он, - я буду говорить серьёзно.

Николаса снова продрала дрожь.

Йеллен всё любил делать внезапно.

Николас помолчал, собираясь с мыслями. Впрочем, хорошо, пришло ему в голову, хорошо, что Йеллен решил перейти к делу сейчас. Пару дней назад я почти утратил способность соображать толком, а сейчас всё несколько иначе...

- Алан, - ответил он, - я жду этого уже довольно давно. Я слушаю вас.

Директор прикрыл глаза, улыбка его стала загадочной, словно у роковой красавицы. Он опять будет играть, подумал Николас, теперь – в какую-то новую игру, но я даже готов подыгрывать. Прошлая его игра слишком меня утомила.

- Я буду говорить приятные вещи, Ник, - весело сказал Йеллен. – Я довольно много уже сказал вам комплиментов, но вы пропускали их мимо ушей. Хотя я говорил чистую правду. Я и сейчас намерен говорить правду. Отнеситесь к ней более внимательно, прошу вас.

Чёрт бы тебя подрал, устало подумал Николас. Курьер, помнится, заметил, что время у исполнительного директора резиновое... или что-то в этом роде... но Реннард тогда и вообразить не мог, насколько оно резиновое. Только мантиец сумел бы хладнокровно принимать эту склонность медлить и отвлекаться.

- Я весь внимание.

Директор выдержал паузу. На лице его выразилось, что он собирается с мыслями. Николас терпеливо ждал.

- Ещё до встречи с вами, - сказал Йеллен, - я многое знал о вашем мире. О многом подозревал. Но только узнав вас ближе, я почувствовал уверенность.

И он вновь замолчал. Николас застыл в ожидании, без единой мысли в голове. За таким вступлением могло следовать что угодно.

Директор облокотился о стол, сплёл пальцы под подбородком. Николас заметил, что они нервно вздрагивают. Подобных привычек за Йелленом не водилось, похоже, он отзеркаливал собеседника.

- Николас, - сказал директор торжественно, едва не с трепетом, - как полномочный посол своей планеты, скажите мне – чего вы хотите? Считайте, что изоляция уже снята, эмбарго отменено. Чего ещё вам хотелось бы?

Очередной поворот мог вести куда угодно. Тенденции Николас пока не различал. Он быстро вспомнил, о чём велись разговоры в кулуарах, и ответил:

- Место в Совете Двенадцати Тысяч. Полноценное, с правом голоса.

- Принято, - мгновенно сказал Йеллен и даже прижмурился от удовольствия. – Ещё?

Демон-искуситель, подумал Николас, любопытно, что он потребует взамен. Пока что он предлагает простор для фантазии, не более того.

- Списание долговых обязательств прежнего правительства Циалеша. Признание итогов национализации. Признание легитимности Народного правительства.

Йеллен открыл глаза и недоумённо заморгал.

- Но об этом, - осторожно напомнил он, - мы с вами уже договорились. Ник, смелее! У вас столько возможностей! Не ограничивайте полёт своей мысли. Хотите гуманитарную помощь? Суд над членами бывшего правительства, разумеется, с признанием их виновными? Хотите особый юридический статус? Квоты в лучших университетах? Ну же!

Николас улыбнулся.

- Знаете, о чём я думаю?

- О чём? – с искренним, каким-то детским интересом спросил Йеллен.

- У планет нет души. По крайней мере, в традиционной мистике. Я ума не приложу, что вы хотите у нас купить.

Директор расхохотался. Он хохотал долго и заливисто, утирая слёзы, с нескрываемым удовольствием и восторгом. Николас наблюдал за ним с прежней скептической улыбкой.

- Я вас обожаю, - поведал Йеллен, отсмеявшись. – В других обстоятельствах, возможно, я бы попытался соблазнить вас по всем правилам. Но раз уж всё так, как оно есть... Николас, вы удивитесь, я знаю, это прозвучит странно. Но это правда. Мы действительно пытаемся купить вашу душу.

Йеллен порой переступал черту, отделяющую игру от дурновкусия... Николас едва не скорчил гримасу, закатив глаза под лоб; в последний момент его остановила мысль, что директора нельзя дразнить. Ну-ну, подумал он вместо этого, интересно.

- Договор подписывать кровью? – с усмешкой уточнил он.

- Да, - сказал директор, - именно ею. Я объясню, Ник.

Очень на это надеюсь, подумал тот, но промолчал. Директор вздохнул и откинулся на спинку скамьи, опустив руки со стола.

- В Сверхскоплении нет двух одинаковых миров, - серьёзно сказал он, кинув взгляд в сторону гор, - если, конечно, не считать многочисленные Манты. Связи с планетами внешних сфер очень слабы. Неширокие торговые потоки и крайне дорогая, не всем доступная мерцательная связь – вот всё, что объединяет человечество. Это очень мало. Чем дальше планета от Сердца Тысяч, тем менее мы способны понять её жителей. Мантийцы кажутся нам иной расой, но они делают операцию. Люди, прожившие век или два в полной изоляции на потерянных колониях, без всякой операции стали иными.

К чему он клонит, думал Николас, любопытно.

- Мы познали это на опыте, - продолжал Йеллен. – Региональных директоров нельзя назначать извне. Самый успешный менеджер с Сердца Тысяч провалит дело, потому что не будет знать тонкостей местного менталитета. Региональное развитие в конечном итоге курирую я, поэтому говорю как специалист-практик.

Ближе к делу... Николас сосредоточился: нельзя было упустить ни единого намёка.

- Наши исследовательские центры создали множество теорий, - вещал директор, - мы щедро финансируем эти исследования, они многое объясняют, но, к сожалению, пока ничего не позволяют предсказать... Ник, ваш Циалеш в своём роде уникален.

Николас был готов услышать нечто подобное и потому воспринял слова Йеллена совершенно спокойно. Только не затягивай, мысленно взмолился он, говори прямо!..

Йеллен наклонился вперёд. Он деловито нахмурился, глубоко вдохнул и выдохнул, как человек, готовящийся изложить нечто очень важное.

- В вас таится поразительная сила духа, - негромко, без улыбки сказал он. – Сотни планет тянут долговую лямку, но революция случилась только на Циалеше. Десятки миров стали Мантами, но вы упрямо держитесь. В полном одиночестве, в экономической изоляции, постоянно ожидая нападения, вы стоите и даже не пошатнётесь... Вы ввели смертную казнь и упростили судебную процедуру, но это не привело к террору. Никаких политических процессов. Ничего похожего на концлагеря. Ваша революция до сих пор не начала пожирать своих детей и даже не собирается. Ещё поразительней то, что военная хунта не погрязла в коррупции и гедонизме. Вы поголовно аскеты, выбиваетесь из сил на работе, чёрт подери, народ вас уважает и любит. Откуда вы такие взялись? По всем законам социологии – вас не бывает.

Произнеся этот спич, Йеллен на минуту замолк, словно пытался справиться с нервозным волнением. Лицо его стало сосредоточенным.

Николас смотрел на него в крайнем изумлении.

Он ждал, что директор заведёт речь о мантийском интервенте, но тот удостоился только краткого упоминания. Йеллен снова играл? Он говорил так горячо, словно раскрывал душу, высказывал свои давние, сокровенные мысли... но это был Алан Йеллен, исполнительный директор Неккена, сатана, лжец. Николас мысленно чертыхнулся. Во всём, о чём с таким жаром рассказывал Йеллен, он не видел ничего особенного. Когда господин директор утомится болтовнёй и снизойдёт до настоящего делового разговора?

- Вы мне не верите, - с сожалением сказал директор, - а я совершенно искренен. Вы нас очень заинтересовали – сначала наших учёных, а потом и правление. Мы не могли понять, каковы объективные предпосылки для такого поведения. Сначала мы заподозрили, что среди вас есть уцелевшие бойцы Звёздного легиона, это могло бы хоть что-нибудь объяснить – но это не так. В вас легко предположить мантийцев, но вы не мантийцы, и интервенция у вас провалилась. Николас, я впервые в жизни увидел человека, который способен ради своего народа пожертвовать... пусть не жизнью, а только достоинством, но всё же. Ради народа. А ведь вы не фанатик и не глупец, вы очень умный и рациональный человек. И ради народа. Это поразило меня.

Йеллен говорил увлечённо, едва не задыхаясь. Он лёг грудью на белый резной столик беседки. Глаза директора горели.

За прозрачной стеной силового поля медленно плыли поля цветущих маков, колеблемые жарким ветром...

Ублюдок, подумал Николас не столько со злобой, сколько в крайнем изумлении, так он эксперимент, что ли, ставил? И эти пять лет Неккен выжидал, не скатимся ли мы в настоящий тоталитаризм?.. Что за чёрт. Он что, всерьёз не понимает? Воспоминания, родные и друзья, - для него всё пустой звук? И Сердце Тысяч для него не родина, а просто очень много денег, инвестированных в небесное тело?..

Он прикрыл глаза, собираясь с мыслями и отгоняя эмоции.

- Алан, - сказал он, - давайте оставим тему различия менталитетов. Вы хотите что-то у нас купить... Какая выгода для вас в нашем природном упрямстве?

- В вашей самоотверженности, - сказал Йеллен. – Вашей гордости. Вашей отваге. У нас этого нет. Зато у нас есть деньги. Если тебе чего-то не хватает, но у тебя есть деньги, ты покупаешь это. Кажется, логично.

Мать твою тридцать три раза через танковую башню; эту вычурную фразу Николас слыхал во время Гражданской от какого-то военкора... Он почувствовал себя глупо. Дело было даже не в том, что он до сих пор не понимал истинных целей Йеллена. Йеллен переигрывал. Он слишком увлёкся имитацией искренности и его занесло в такие дебри, что это вызывало не страх уже, а лишь неловкость.

Директор ждал ответа.

- Я вас не понимаю, - честно сказал Николас.

Йеллен опечаленно вздохнул.

- Да, - сказал он, - я увлёкся иносказаниями. Но это важно, очень важно, Николас. Потерпите ещё немного. Потом всё станет понятно.

- Я слушаю вас.

Директор поморщился. Беседка взмыла вверх, на горизонте за белыми пиками гор показалось тёмное, словно призрачное море.

- Дина Тикуан, - сказал Йеллен, - решала две очень серьёзные задачи. Для одной из них она нашла хорошее решение, для другой – плохое. Догадываетесь, о чём я? Вижу, не догадываетесь. На Сердце Тысяч это знает каждый школьник, но для вас это, пожалуй, не так актуально. Принцесса Дина реорганизовала Империю Тикуанов, превратила государственное образование в коммерческое – но такое, какому не было прецедентов в истории. Принцесса Тикуан стала гендиректором Тикуан. Но она должна была нейтрализовать Звёздный легион. Легионеры сохраняли верность империи, которую строили вместе с Роэном, они готовы были сражаться за неё – а за неё не нужно было сражаться!.. При реорганизации мы возвращали суверенный статус Манте. Это было абсолютно логичное решение. Манта в качестве покорённой колонии – это абсурд, Манта извне неуправляема, мантийцев нельзя принимать за своих... Для легионера это выглядело как пересмотр итогов войны, как осквернение памяти Роэна. Уступить завоёванные территории без боя? Никогда. Они ещё могли бы подчиниться приказу императрицы, но Дина отреклась... Так первое правление Неккена попало в ловушку. И Дина приняла решение... уж об этом-то вам известно.

Николас кивнул.

- Дина решила уничтожить Легион физически.

Йеллен вздохнул.

- И ей это практически удалось. Воцарился мир, покой и процветание... Но если вспомнить, кто служил в Звёздном легиона, потеря покажется невосполнимой.

- Почему?

Директор покачал головой.

- Это была элита человечества. Лучшие представители вида. И дело не в генотипе, дело в особом духе Легиона. Этот дух создал Роэн Тикуан, с этими солдатами он победил Манту... несмотря на все мантийские самоусовершенствования. – Лицо Йеллена стало суровым, в нём нельзя было отыскать и намёка на шутку или лукавство. – Потенциал, заложенный в человеке изначально, естественный потенциал предполагает возможности более значительные, нежели те, что можно извлечь насильственно.

Он замолчал. Он выглядел так, словно тирада утомила его.

Николас тоже молчал.

Директор лжёт, думал он, потому что лжёт всегда. Но в чём именно? Он нёс всю эту чушь просто так, желая ввести меня в заблуждение? Или это правда – всего лишь не та правда, о которой мне стоит думать?

- Тысячи миров, - добавил Йеллен устало, словно через силу, - тысячи вариантов развития. Какие-то варианты должны оказаться эффективнее прочих. Это чистая статистика. Согласен... странно, что наиболее удачный вариант реализован так далеко от центра, планетой, которая даже не проходит ценз по валовому продукту... Но сомнений у меня практически нет.

Николас уставился в белый пол беседки. Взгляд его медленно скользил по извивам узоров мрамора.

- Алан, - спросил он, - чего вы от нас хотите?

Тот вздохнул. В этот миг он казался человечнее, чем когда-либо.

- Я, кажется, всё сказал.

Николас поднял взгляд. Неужели Йеллен серьёзен, застучало у него в голове, этого просто не может быть. Это нереально. Это и есть его истинная цель? Я готов поверить во что угодно, только не в это.

Потом мысли закончились.

- Наёмники? – тихо, осторожно сказал Реннард. – Алан, вы хотите сказать, что миротворцы Союза – недостаточно грозная сила?

- Они наёмники! – резко ответил Йеллен. – Они-то как раз наёмники, все до единого, солдаты, офицеры, генералы! Понимаю, с вашей точки зрения они страшны. Точка зрения Манты отличается от вашей. А у меня тоже есть точка зрения, я менеджер. Существует парадокс зарплаты. Если гонорары солдата поднимаются выше определённого порогового значения, солдат начинает воевать хуже, потому что слишком богат. Мы выплачиваем миротворцам астрономические суммы, а где эффект? Нет эффекта.

- И вы решили... – неверяще начал Николас, приподняв бровь.

- Лучше мы заплатим эти деньги тем, кто их достоин.

Николас тихо засмеялся.

- Алан...

- Вы мне не верите, - печально констатировал Йеллен. Он нахмурился и смотрел мрачно и озабоченно, выглядя при этом абсолютно искренним.

- Простите, - мягко сказал Николас. – Но с чего вы взяли, что наёмники из семнадцатой сферы будут воевать лучше, чем наёмники из первой?

Директор покачал головой, усмехнувшись.

- Вы меня не поняли, - сказал он. – Поэтому и не верите. Что же, это несколько ободряет. Нет, мы не собираемся обновлять состав миротворческих корпусов.

- Тогда чего вы хотите?

Йеллен закрыл глаза, потом открыл. Теперь он смотрел на Николаса прямо, без улыбки, жёстким взглядом военачальника. Николас рефлекторно выпрямился и поднял подбородок.

- Легион, - сказал Йеллен. – Я хочу Звёздный легион.

 

 

Услыхав это, я ощутил в себе бездны терпения. Господину Йеллену наскучило играть в обыкновенных солдатиков, теперь он хотел Звёздный легион, легендарных бойцов Роэна Тикуана. Вполне понятное желание. Вот только каков полководец, таковы и полки; боюсь, у господина Йеллена ничего не получится.

- Вы шутите, - сказал я и услышал, конечно:

- Отнюдь.

Потом Йеллен замолчал, на скулах его заиграли желваки и он с видимым усилием признался:

- Я говорю от имени принцессы Акены.

В это я не поверил так же, как во всё предыдущее. Прямо назвать гендиректора принцессой в современном Сверхскоплении – это, конечно, очень решительный шаг, но ведь здесь нас никто не мог подслушать. Её можно было титуловать хоть императрицей.

Единственное, что я понимал со всей определённостью: Йеллен выворачивал ситуацию наизнанку. Он довёл меня до предела, а теперь пытался поменяться со мной ролями. Я внезапно оказывался хозяином положения. Возможно, директор рассчитывал, что я попытаюсь взять моральный реванш. Провоцировал меня. Но чего он хотел таким образом добиться? Я склонялся к мысли, что это просто очередная игра, новое развлечение...

Пожалуй, для меня это было уже слишком.

Я ничего не чувствовал. Йеллен выжал меня досуха. И сейчас... его потуги оставались бесплодными.

- Хорошо, - сказал я. – Предположим, вы серьёзны. Но как вы собираетесь реализовать свой замысел? На Циалеше не так давно отгремела Гражданская, с тех пор мы находились в изоляции. Официальный Союз считает, что у нас диктатура, военная хунта, но...

- ...ваша форма правления так же уникальна, как ваш менталитет, - подхватил Йеллен. Говорил он чуть ли не проникновенно.

- Не думаю.

- Прецедентов нет ни в истории, ни в современности, - директор улыбнулся, разводя руками.

Я помолчал.

- Народное правительство, - сказал я, - ничего не может сделать с народом Циалеша против его воли. Не потому, что не хочет, мы не святые. Но это попросту невозможно. Мы, в каком-то смысле... воплощение этой невозможности.

- Я знаю! – воскликнул Йеллен. – У вас не работает традиционная пропаганда. И даже мантийская пропаганда работает... скажем прямо, в обратную сторону. Николас, к чему лукавить, вы видели мою беседу с Эртом Антером, а я знаю, что вы её видели.

Я отвёл взгляд.

Директор наконец-то заговорил всерьёз, но подошёл к теме настолько извилистой, зыбкой и топкой тропкой... интересно, деловые совещания он тоже так проводит? Подчинённые должны его ненавидеть. Или там-то он как раз сдерживается, а с собеседниками вроде меня может расслабиться и поболтать? Какой неприятный, утомительный человек... В начале нашего знакомства я испытывал к Алану жгучую ненависть и какое-то мистическое омерзение, точно к злому духу. Я боялся его. Теперь из всех чувств осталась одна усталая брезгливость. Впрочем, так было намного удобней.

- Видел, - признал я. – Алан, неужели вы хотите войны с Мантой?

Йеллен покривился, верхняя губа его дрогнула.

- Тот, кто не хочет войны с Мантой, будет поглощён Мантой в кратчайшие сроки, - сказал он. И в голосе, и на лице его выразилась тоска. – Это вынужденное желание. Ну, право же, Николас... какое наказание предусмотрено на Циалеше за промантийскую агитацию?

Тут мне действительно было нечем крыть.

- Расстрел.

Йеллен кивнул.

- По некоторым причинам у нас бессмысленно ужесточать наказания.

Он прав, подумал я. Неккен и так достаточно ненавидят. Если Неккен продвинет через Совет Двенадцати Тысяч подобный законопроект... да мантийцы придут как спасители и избавители, их цветами встречать начнут.

- Понимаю, - сказал я. – И всё же, как вы хотите это реализовать? Граждане Циалеша любят вас не больше, чем все остальные. Скорее меньше, по некоторым причинам. С какой стати нам вас... защищать?

На миг Йеллен уставился на меня удивлёнными глазами, а потом невесело засмеялся, опустив голову к столу, ниже сплетённых пальцев. На невербальном языке его поза означала смирение. Как по мне, так он снова действовал слишком грубо.

- Нет, - сказал он, - Николас, нет, конечно... это абсурдно. Защищать вы будете себя. И заодно... знаете... человечество.

Я не мог не засмеяться, услышав это. Но пару секунд спустя мне стало не до смеха. Я увидел, наконец, во всей красе ту ситуацию, тот расклад сил, который рисовал себе Йеллен.

Война.

В систему Циа уже зачастили мантийские разведчики. Что бы ни плёл там Йеллен об уникальном менталитете, но планета, на которой интервенция не просто провалилась, планета, на которой кто-то сумел перевербовать элитного мантийского агента, воспитанника самого Председателя, - это источник угрозы.

Угрозу нужно нейтрализовать.

А наш флот способен только героически погибнуть... Одного мантийского «хвостокола» хватит, чтобы уничтожить не только космофлот и армию, но и жизнь на поверхности Циа. Помню, Этцингер как-то заикнулся про планетарный силовой щит. Морелли и Симкин долго и нехорошо смеялись. У нас для таких сооружений не было ни денег, ни технологий.

Я вспомнил, что рядом с планетой дежурит Одиннадцатая бригада и почувствовал облегчение.

Но в случае открытой войны с Мантой мы окажемся в списке первоочередных целей. И эту грозную бригаду сметут с той же лёгкостью, что и наши древние «Факторы». Если ещё до этого бригада не получит приказ о передислокации. А если мы откажемся сотрудничать с Неккеном, она получит приказ. Возможно, это даже будет приказ об астероидной бомбардировке.

Значит, если мы собираемся себя защитить, нам придётся пойти на сотрудничество... и заодно защитить человечество. Господи, это звучит как бред, подумал я, это бред чистой воды. Йеллен сумасшедший.

Но отмобилизовать Народную Армию – дело нескольких дней. Опытные, обстрелянные бойцы, храбрые и упрямые. Работяги и фермеры, не боящиеся ни Бога, ни чёрта, ни миротворцев Союза, ни экономической блокады, ни информационной изоляции.

Они не испугаются Манты.

Не побегут.

...Я покачал головой.

- Алан, - сказал я. – Нас триста миллионов. А Сверхскопление огромно.

Директор снова просиял одной из арсенала своих лучезарных улыбок. Он решил, что добился своего... в сущности, он действительно своего добился.

- В преддверии Победы, - пламенно сказал он, - в пору высочайшего расцвета Звёздного легиона в нём служили двести тысяч человек. Этого было достаточно. Армия Союза огромна, вооружена по последнему слову техники, но ей не хватает жёсткого костяка. Не хватает воли, идеи. Поэтому она отступает перед мантийскими «спортсменами». У них есть дух. Но когда они столкнутся с иным духом, настоящим боевым духом, то не выдержат конкуренции.

Я помолчал.

Йеллен смотрел на меня пристально, взгляд его теперь не давил, а словно пытался зажечь. Выглядело убедительно, но никакого эффекта не производило.

Я сплёл пальцы в замок.

- Итак, - сказал я, - признание легитимности, место в Совете, гуманитарная помощь... квоты в университетах – преимущественно в военных университетах, вы понимаете, - закупки продукции по ценам выше рыночных...

- Конечно, - директор подался вперёд, часто кивая, - конечно.

- Алан, а вы не боитесь, что ваш новый Звёздный легион решит посадить на трон Тикуанов кого-нибудь другого?

Я не застал его врасплох. Он ждал этого вопроса.

- Не боюсь, - и директор обезоруживающе улыбнулся: – знаете, ведь все военные корабли строим мы... на них есть такие устройства для самоликвидации. А кроме того, вы очень любите родину. В случае вашей измены с ней может случиться что-то плохое.

 

 

Беседка направилась к вилле. Йеллен заговорил иначе, огонь из его речи ушёл, словно не было. Риторика, подумал Николас, само собой, но результат он, как всегда, получил с помощью шантажа, а не риторики... Что он сам-то об этом думает? Впрочем, мне это не очень интересно.

Поразительно, думал он, Йеллен говорил правду. Он действительно надеется получить в своё распоряжение новый Звёздный легион, родом из семнадцатой сферы мира.

Конечно, говорил директор, вы можете отправиться на свой корабль и обсудить моё предложение с коллегами. Если желаете, корпорация оплатит вам номер в наземной гостинице, лучшей гостинице. Не желаете? Как вам угодно. Тогда чуть позже вам снова придётся лететь вниз. Вы полномочный посол, вы подпишете договоры.

Николас коротко кивал.

Думал он о посторонних вещах. К примеру, о том, что Эрт Антер, мантийский приятель директора, наверняка вызывает у Йеллена очень, очень сильные эмоции. Бедняга Йеллен, всё, на что он может рассчитывать – это пикировки с голограммой да, в худшем случае, комфортабельная клетка на одной из Мант... а в лучшем он, вероятно, прикажет брать главу Комитета Коррекции живым. Мечты, мечты.

Под конец господин директор любезно одолжил господину послу свой унимобиль.

Баснословно дорогая машина поднималась так плавно, словно вовсе не трогалась с места. Показатели высоты и скорости менялись, земля уходила вниз, пейзажи превратились в подобие карты, потом и карта растворилась в облачных пеленах. «Приготовиться к пересечению границы сред», - промурлыкал ИскИн и сам себе ответил: «Готов к пересечению границы сред». Унимобиль выскользнул из атмосферы. Компенсационные гравигенераторы работали идеально, в салоне по-прежнему царил покой. На экранах начал умаляться бело-голубой малый шар, спутник огромного Сердца Тысяч.

Николас осознал, наконец, что яхта Йеллена, сказочный ад, невыносимое для психики испытание – позади. Он ещё вернётся на Сердце Тысяч, но уже никогда не вернётся на «Поцелуй».

И тогда его затрясло.

...Нужно было немедленно вызывать Циа, объяснять, что происходит, передавать новую информацию – им там, в неизмеримой дали, тоже потребовалось бы время, чтобы её осмыслить, - но самообладанию Николаса пришёл предел. Сам перед собой он отговорился тем, что Йеллен получит запись переговоров, которые велись из его собственной машины. Это было не так уж важно, ничего нового для себя директор не узнал бы. У Николаса просто не оставалось сил.

Анатомическое кресло под ним, подключённое к ти-интерфейсу, выгнулось, повинуясь невысказанным желаниям. Николас уставился в бледный дымчатый потолок. Подлокотники кресла взбугрились, стали упругими и податливыми, приняв судорожно впивающиеся пальцы. Температура в салоне поднялась, но Николас всё равно мёрз. ИскИн встревожился и предложил медицинскую помощь. Пассажир его проигнорировал. Компьютерный разум замолчал и только повторил предложение на экранах, красной табличкой.

За табличкой, огромный и полупризрачный на фоне космического мрака, близился отуманенный бок планеты. Орбитальные станции пока видела только автоматика, но скоро должно было обрисоваться серое кольцо, похожее на естественное кольцо обломков и пыли... где-то среди этого облака на геостационарной платформе ждал Николаса старый круизный лайнер, рабочая лошадка начупра Морелли, посольский транспорт. Николас стиснул зубы, обхватил себя руками за плечи, силясь совладать с дрожью.

Эрвин, вспомнил он.

Его охватил ужас.

На несколько дней он вообще забыл о существовании Эрвина. Так сработал защитный механизм психики. Ежесекундно отдавая себе отчёт в том, что он делает – что он позволяет делать с собой, - Николас рисковал сойти с ума. Чтобы повредиться рассудком, хватило бы и страха за судьбу Циалеша, взрывчатой смеси чувства ответственности и чувства полной беспомощности. Личные переживания вдобавок к этому стали бы слишком тяжёлым грузом. Потенциал адаптации человека огромен – и мудрый организм отключил все опасные эмоции. На «Поцелуе» Николас порой осознавал, что обращается с самим собой с расчётливой холодностью, точно с персонажем игры. Но даже эти мысли быстро уходили, потому что были слишком личными и вели к размышлениям вовсе ненужным...

Теперь угроза ушла. И всё, что было вытеснено за пределы сознания, вернулось, опустившись на плечи невыносимой тяжестью.

Эрвин поймёт, в отчаянии думал Николас, он же почувствует. Он мастер ки. И я... я должен буду объяснить ему, почему я целую неделю не выходил на связь. Что со мной было. Чего от меня хотел Йеллен. Он поймёт, конечно... конечно, поймёт...

Пришла идея что-нибудь солгать и была отброшена за нелепостью.

Николас закрыл глаза. Приглушённый свет в салоне показался ему слишком ярким. ИскИн, повинуясь ти-интерфейсу, уменьшал и уменьшал светимость, пока вовсе не выключил лампы. Теперь салон освещали только мониторы да огоньки аппаратуры.

Эрвин, думал Николас, Эрвин...

- Предлагаю вызов, - осторожно сказал ИскИн. – Орбита Сердца Тысяч, платформа сто семнадцать, судно «Тропик», господину Фрайманну.

Фрайманн, мысленно повторил Николас.

Чёрный Кулак революции, легендарный комбат.

Отчего-то пришли воспоминания пятилетней давности, времён Гражданской, и встал перед глазами словно вживую – не нынешний Эрвин, похожий на прирученного доброго волка, а угрюмый измученный командир среди закопчённых руин, на улице города, по которому только что отбомбились.

...это многострадальная Лорана, родной город товарища Кейнса. Башня Цветного театра подымается над холмом. Оттуда стреляют. А Парковый район дотла сгорел, там упал атмосферный истребитель. Позавчера шлюхи сбили. Шлюхами и деньгоёбами называют солдат правительственных войск, потому что у них нет другой причины сражаться.

Сегодня тихо. Товарищ Реннард переступает через обломки. Чья-то тумбочка вывалила цветастое барахло, и не сгорело ведь, и чайник тут же, цветочный горшок, а вдали груда перекорёженного, оплавленного металла – несколько машин взрывной волной снесло к стене, а с другой стороны улицы была витрина магазина сантехники, теперь там среди фарфорового крошева сиро и смешно стоит почти целый унитаз, всё, что осталось... Трупов не видно, потому что все под развалинами. Кто был на улицах, тех оттащили куда-то. Товарищ Реннард идёт по улице и слушает комдива Уайтли. Комдив в добром расположении духа, хотя его и потряхивает от передозировки энергетиками, но энергетики лучше, чем кокаин, думает товарищ Реннард, комбриг Фредерсен внушает опасения в этом смысле... Ещё он думает, что Уайтли уже месяц как наступает, а год назад он руководил отступлением.

Комбат Фрайманн стоит рядом с самоходной пушкой и о чём-то говорит с водителем. У водителя вся голова заклеена прозрачным заживляющим бинтом. Фрайманн грязен до невероятия, но цел.

Он оборачивается, услышав голос комдива.

Мелькает бледное лицо, правильное и грубое лицо истукана – тяжёлые брови, мрачные чёрные глаза, тонкие сжатые губы.

Эрвин.

...предлагаю вызов, мелодично повторил ИскИн, прибытие на платформу через полчаса. Орбита Сердца Тысяч, платформа сто семнадцать, судно «Тропик»...

- Никаких вызовов, - сквозь зубы приказал Николас.

Он не надеялся, что через полчаса у него будет больше душевных сил, но меньше их всё равно не могло бы стать. Мучительная и мерзкая слабость воли перебросилась, как болезнь, на тело и вдавила в кресло, как гравитация при перегрузке.

 

 

В большом холле рядом с рубкой, над давным-давно закрытым рестораном собрались в эту минуту все, кто был на лайнере – капитан, трое пилотов и второй пассажир.

Они встречали воскресшего мертвеца.

Эскалатор поднял Николаса из шлюзовой в холл и остановился, почувствовав, что других прибывающих нет. Николас стоял на застывшей ступеньке, и ему казалось, что ступенька дрожит. Пятеро потрясённых, измученных ужасом людей смотрели на него, невесть чего ожидая. Какие известия приносят вернувшиеся с того света?..

Николас с усилием набрал воздух в лёгкие.

- Всё в порядке, - сказал он. – Проблемы разрешились. К обоюдной выгоде. Доложите...

Произнося это, он смотрел поверх голов, в фальш-окна холла, по которым медленно плыли звёзды. Простенькая программа-заставка вдруг дала сбой, белые искры светил заплясали, заметались туда-сюда. Эскалатор поехал назад и  вниз, и тут же начал заваливаться на бок сам корабль – без дрожи, грохота, взрывов, медленно и спокойно. Николас подумал, что падает, и определённо в обморок. Мысль была удивлённой и ироничной: надо же, опять...

Словно со стороны, из-под купольных сводов холла он видел, как Эрвин срывается с места и в мгновение ока оказывается рядом.

Голографические звёзды посыпались с экранов и светлячками закружились над головой.

Николас ощутил под спиной и шеей жёсткие осторожные руки Эрвина, ощутил тепло его тела и увидел глаза – бездонные, как само забытьё непроглядно чёрные, расширенные и полные не тревоги даже, а чистого, страшного напряжения многих дней.

Только после этого он потерял сознание.

...Николас пришёл в себя уже в каюте. Он лежал на постели, поверх покрывал, и смотрел в потолок, на котором медленно колыхались голубоватые волны. Вспомнилось, какие под этой голограммой порой снились сны... во сне он лежал на мелководье, на серебряном песке южного побережья, а одаль плескались ластовики, морские звери-рыбоеды Циа, умные и добрые как земные дельфины...

Он перевёл взгляд и не без труда приподнялся.

Эрвин сидел за столом и курил. Лицо его оставалось бесстрастным, но руки дрожали. Комбат с усилием раздавил сигарету в пепельнице и встал.

- Ник, - тихо сказал он, - что случилось?

Николас сел, свесил ноги, уставился в пол.

- На Циалеш... – выговорил он, - доложили?

- Капитан запросил связи. Рапортовал, что опасности нет, другой информации пока тоже нет. Что случилось?

- Встречного запроса ещё не было?

- С минуты на минуту будет. В Плутоний-Сити три часа ночи. Ник, что случилось?

Николас встал. Единожды его пошатнуло, каюта поплыла перед глазами, но слабость тотчас отступила. Это было только нервное перенапряжение, не физическое... Николас помолчал. Угольно-чёрный неотрывный взгляд Фрайманна жёг его.

- Эрвин, - наконец, сказал Николас, - у нас есть коньяк?

Фрайманн молча шагнул к шкафчику, достал бутылку, налил рюмку. Николас отнял у него бутылку, почти вырвав из рук, и стал пить коньяк из горла большими глотками, как воду. На пятом глотке Эрвин тихо, по-звериному взрыкнул, забрал бутылку и запер в шкаф.

- Тебя сейчас товарищ Кейнс вызовет, - только сказал он.

- Какая разница? – Николас криво улыбнулся, не поднимая глаза выше его воротника. – Мы в выигрыше. Мы сорвали джек-пот.

- Непохоже, чтобы ты был в выигрыше.

Николас стиснул зубы и отвернулся. Во рту у него остался вкус коньяка, прогорклый и мерзкий. Поддельный, что ли, коньяк, подумал Николас, надули лайянцы товарища Морелли... А Эрвин был мрачен и становился всё мрачнее.

- Ник, что случилось?

- У Неккена на Циа действительно особые планы, - Николас прошёл мимо Эрвина и сел за стол. Ему остро не хотело смотреть Эрвину в глаза, и тот, точно прочитав мысли, остался стоять у него за спиной. – Они ставили на нас эксперимент. Вели наблюдение. Изучали. Ты был прав, Эрвин, им нужно наше хорошее отношение. Неккен собирается воевать с Мантой, для этого им потребен спецназ с особыми психосоциальными характеристиками. Они нашли кандидатов в нашем лице. Они готовы платить дорого. Мы получим все льготы, которые потребуем.

Фрайманн помолчал.

- Ясно, - сказал он. – Если ты будешь не в форме, я доложу об этом товарищу Кейнсу. Ник, я хочу знать, что случилось с тобой.

Николаса словно током ударили. Вся кожа на теле дёрнулась.

- Эрвин, - выдохнул он, до боли сжав пальцы и уставившись в сплетения нитей скатерти, - не спрашивай. Пожалуйста. Никогда.

Виски заныли. Внутри черепа словно скопилась тяжесть, потянула голову вниз. Николас упал лбом на узел собственных рук, костяшки пальцев показались жесткими как камни. Эрвин за его спиной беззвучно вздохнул.

- Хорошо, - ответил он. – Никогда.

Николас молчал.

- Но придётся объяснить на Циа, - вполголоса продолжил Фрайманн, - почему переговоры длились так долго. И без связи.

- Йеллен ставил ещё один эксперимент. На мне.

Николас произнёс это – и вдруг перестал ощущать присутствие Эрвина вовсе, словно тот куда-то телепортировался. Он знал, что это одна из техник ки-системы, но всё равно мороз подрал по коже. За спиной вместо тёплого и грозного защитника теперь леденела пустота. У Николаса дыхание прервалось. Ему было мучительно находиться рядом с Эрвином, но без Эрвина, оказывается, становилось ещё хуже... Он нервно обернулся.

Инстинктивный страх не ушёл. Зрение противоречило интуиции. Эрвин стоял за спинкой николасова кресла, расслабленно опустив руки вдоль тела, но глядя внимательно и строго, а Николас его присутствия не ощущал.

- Не надо, - растерянно пробормотал он, - Эрвин, не надо этого, мне и без того...

Фрайманн медленно вдохнул и выдохнул.

- Ник, - очень серьёзно сказал он, - отдай.

- Что? – недоумённо спросил тот.

Вдруг он вспомнил, что так же было в минуту их первого поцелуя. Эрвин так же стоял у него за спиной, как неколебимая опора, но смотреть на него приходилось извернувшись – неестественно, до боли в мышцах. Только тогда Николас стоял, а не сидел.

- Всё это, - ответил Фрайманн.

- Эрвин, я не понимаю.

Эрвин вздохнул. Он наклонился и поднял Николаса из кресла, мягким усилием, словно ребёнка. Николас не сопротивлялся. Прикосновения Эрвина были приятны, и только что-то мучительно сжималось за диафрагмой: разум приводил рациональные доводы, а тело кричало, что его вынудили предать и оно предало.

Эрвин прижал его к себе и коснулся подбородком плеча. Николас закрыл глаза.

- Тебе плохо, - сказал Эрвин, так, словно чувствовал в том свою вину. – Я ни о чём не спрашиваю.

- Эрвин...

Руки Фрайманна стали уверенней, объятия – крепче.

- Но я прошу, - сказал он.

И когда он продолжил, Николас невольно улыбнулся, потому что Эрвин не просил, а приказывал:

- Отдай мне. Отдай это всё.

...это не было энергообменом. Энергообмен нельзя начать насильственно. Собственно, Николас не был уверен, что Эрвин что-то сделал против его воли. В первые мгновения он сам не осознавал, дал ли ему согласие. А когда мысли его стали яснее, нервная дрожь окончательно стихла и он привычно откинулся Эрвину на грудь, наслаждаясь возвратившимся ощущением спокойствия и любви, дать другой ответ было уже невозможно. Николас развернулся, закинул руки Эрвину на плечи и уткнулся лицом ему в шею.

Он впал в какое-то полузабытьё. Полноценный энергообмен отнимал у него способность двигаться, сейчас Николас твёрдо стоял на ногах, но остановилась вечная круговерть мыслей, голова стала пустой и лёгкой. Медленно, тихо, словно истлевали и обрывались тонкие ниточки, прекращались отголоски мучительных переживаний. Истекшая неделя уходила в прошлое всё дальше и дальше, а жгучая живая память, как воспалённая рана под целительным гелем, успокаивалась, выцветала, обращалась в неприметный шрам...

Эрвин глубоко, прерывисто вздохнул и крепко прижал его к себе.

Как же я тебя люблю, железяка ты мой, подумал Николас, тая от нежности, больше всего на свете люблю...

Когда он очнулся, Йеллен со своими жестокими забавами оказался где-то в затянутой туманом дали. Всё это словно случилось очень, очень давно, было пережито, отжито и поросло быльём. Живым и полнокровным ощущался теперь лишь результат, успех, и ему можно было радоваться. Оскорбленное достоинство, задавленный страх, отвращение, которое пришлось сверхчеловеческим усилием превозмочь – всё это в единую минуту стало просто неприятным воспоминанием. Вернулись из изгнания любовь и покой, уверенность в близком человеке. Радость встречи после разлуки зажглась, словно огонёк... Николас, не открывая глаз, поднял голову и поцеловал Эрвина в губы, а потом прильнул к нему теснее.

В этот миг он понял, что у Эрвина участился пульс и началась аритмия.

Николас встревожился и попытался отпрянуть, но руки Эрвина обхватили его как чугунные скобы – тяжкие, неразъёмные. Николас поднял взгляд и испугался. Эрвин стоял, зажмурившись, стиснув зубы так, что желваки катались на скулах. Верхняя губа его вздрагивала, точно у разъярённого зверя, ноздри раздувались. На шее выступили жилы.

- Эрвин, - прошептал Николас, - отпусти, раздавишь...

Тот не шелохнулся.

- Эрвин...

- Я убью его, - выдохнул Фрайманн и открыл глаза – мрачные, остекленевшие, почти безумные.

Николас попытался поймать его взгляд – не удалось. Сострадание, растерянность и страх сжали сердце. Таким Николас не видел Эрвина даже в бою. В бою-то как раз комбат становился хладнокровней, чем где-либо... И явилось вдруг понимание: если Чёрный Кулак поставит себе такую цель, то он Йеллена действительно убьёт. Не помогут ни элитные охранники, ни новейшие сигнализации, ни ти-интерфейс – ничего. Возможно, Эрвину Фрайманну придётся заплатить собственной жизнью, но исполнительного директора корпорации он заберёт с собой.

Николас покачал головой.

- Эрвин, - тихо сказал он, - не вздумай.

- Что?

- Это приказ.

Фрайманн встряхнулся, как мокрая собака, и недоумённо наклонил голову к плечу.

- Ник... – настороженно переспросил он.

- Йеллен нам нужен, - Николас бледно улыбнулся. – Он должен выполнить свои обещания. Иначе зачем же тогда всё это было...

 

 

Связь шла по двум каналам, одновременно в Плутоний-Сити и на острова Серебряных Скал. На этот раз вопросы задавал Кейнс. Зондер молчал и теребил воротник своей камуфляжной рубашки. Доктор выглядел так, словно к нему едва вернулось самообладание, товарищ Кейнс – так, будто оно его и не покидало. Николас мельком подумал, что недаром главный у них всё-таки Эшли.

- В ближайшие дни я должен буду лететь на Сердце Тысяч снова, - сказал он, закончив короткий рассказ, - и подписать договора. Я хотел бы получить подтверждение...

- Подтверждение есть, - сказал Кейнс. – Альтернативы нет. В качестве гуманитарной помощи заказывай технику.

- Так точно.

- Военную, - уточнил глава Народного правительства и скупо усмехнулся. – Раз уж мы такие ценные кадры.

- Ясно, товарищ Кейнс.

- Новая станция связи нужна, - продолжал тот.

- Планетарный силовой щит нужен, - подал голос Доктор. Он хмуро размышлял. – Вот на что деньги выбить. И отказать у них повода не будет, если не врут.

Николас подумал, что установка щита Неккен тоже не разорит, если уж корпорация способна влёгкую подарить Циалешу плюсзаводы. Но говорить об этом он не стал.

- Есть ещё один интересный момент, - сказал он. – Директор позволил мне случайно стать свидетелем его переговоров с мантийцами.

- В каком смысле переговоров?

Николас помедлил, собираясь с мыслями.

- Насколько я понял, на Манте существует внутренний конфликт. У них тоже есть оппозиция. И оппозиционеры сотрудничают с Неккеном.

Эрвин, до сих пор куривший в стороне за резной ширмой, выглянул из-за неё и шагнул ближе. Николас бросил в его сторону короткий взгляд. Он подумал, что об этом Эрвину не рассказывал, ему любопытно будет послушать.

- И чего же хочет оппозиция? – буркнул товарищ Кейнс.

- Войны.

Доктор закатил глаза и скривил рот. Кейнс поскрёб пальцами лысину.

- Макс, - проворчал он, - ты же плёл, что они неагрессивны.

- Неагрессивны, - хмуро ответил тот, - на физиологическом уровне.

- Тогда какого чёрта?

- У людей рациональные соображения сдерживают природную агрессию, - Зондер пожал плечами, - у мантийцев наоборот. Свалить Неккен – большое дело. Благо для человечества, некоторым образом. Я бы сказал, что я их понимаю.

- Но Сан Айрве не собирается воевать, - начал Николас. – Гонку вооружений хочет начать Эрт Антер...

- Погоди, - сказал Доктор. – Не надо пересказывать. Ты можешь вспомнить сейчас, кто и что конкретно говорил?

Николас помялся. Эрвин смотрел на него со жгучим интересом, даже подвинул стул и сел, облокотившись о колени.

- Йеллен разговаривал с Эртом Антером, председателем Комитета Коррекции, - медленно произнёс Николас. – Парадоксально, они в сговоре потому, что хотят воевать друг с другом. Но Антер сказал, что Сан Айрве отказывается начинать подготовку к боевым действиям.

- Так с чего ты взял, что Антер в оппозиции? Это нормальные разногласия.

- Он недвусмысленно заявил, что собирается свалить Сана Айрве.

- А что он ещё сказал? - Доктор подался вперёд, Кейнс покосился на него, потом на Николаса и нехорошо сощурился.

Николас напрягся. Он крепко зажмурился, восстанавливая в памяти подслушанный разговор, потёр лоб, провёл ладонью по лицу.

- Во внешние сферы отправляются новые и новые мантийские разведчики. Скоро должны начаться вооружённые столкновения. На Манте станет неспокойно, аппарат внешнего влияния начнут вооружать... Потом Йеллен спросил, что Антер будет делать с этими арсеналами, когда свалит Председателя.

Зондер фыркнул.

- Да не хочет Антер воевать, - сказал он и ухмыльнулся. – Он другого хочет. Его голос – совещательный, решение о начале боевых действий примет, или не примет, Сан Айрве... Если Манта ввяжется в войну, это очень сильно уронит авторитет и влияние Председателя Верховного Совета, потому что именно он будет за это в ответе. А если война станет затяжной и слишком кровопролитной, Председателю придётся уйти в отставку. Впрочем, неважно. Тут вот что интересно: ради этого Эрт Антер пошёл на сотрудничество с главным врагом. То есть других способов добиться своего он не нашёл. То есть... – и Зондер замолк, загадочно улыбаясь.

- Что? – ворчливо спросил Кейнс.

- Сан Айрве намного сильнее, - с удовольствием ответил Зондер. – Полагаю, в мантийских координатах он вообще в другой весовой категории. Так что ясно, зачем Неккену поддерживать воинственную оппозицию. Эти ребята слабоваты. Если им всё-таки удастся свалить старого динозавра, весь Неккен будет три дня пить на радостях. А потом надавит, рванёт и оп-па! Косточки Эрта Антера хрустят у Акены на челюстях.

И он со вкусом засмеялся. Даже Кейнс весело похмыкал, глядя на него. Николас подумал, что лично у Эрта как раз есть шанс избежать челюстей императрицы, но это к делу не относится. Он улыбнулся и глянул на Эрвина.

Эрвин смотрел на экраны с мрачным равнодушием.

Николас подумал, что Фрайманна волнует другое. Политика политикой, а воевать и гибнуть ради этих отвлечённых и чужих выгод придётся живым людям – его подчинённым. Костяком будущего Звёздного легиона предстоит стать бойцам его части. Николасу пришло в голову, что Эрвин – хороший кандидат на должность командира Легиона. А ведь действительно, решил он, лучше не найти, надо будет подать идею... Ему представился Эрвин на капитанском мостике «Трансгалактики», и он улыбнулся снова.

Кейнс и Зондер обсуждали обновление парка истребителей и установку планетарного щита. Николас медлил, не зная, как корректней вклиниться в их беседу. Оставалось последнее известие, самое поразительное.

- ...эти башни силовой защиты, - ворчал Кейнс, - где ты их будешь ставить, кто их будет обслуживать... На столице, на Сеймаране места пустого нет, а у нас одни леса и степи...

- Ничего, - бодро отвечал Доктор, - были бы деньги, а остальное купим. Спутники связи запустим новые, монорельсы построим – вот и нету пустырей...

- Макс, - наконец, сказал Николас, - Макс! Товарищ Зондер!

- Слушаю! – рявкнул Доктор так, что Николас вздрогнул, но Зондер тут же улыбнулся: - Чего ещё?

- Самое важное.

На секунду повисло молчание. Николас проглотил комок в горле.

- Что тут ещё важнее? – сухо спросил Кейнс. – И почему сразу не сказал?

- Виноват, - ответил Николас. – Это по части товарища Зондера.

Доктор нахмурился.

- Относительно мантийской интервенции на Циалеше, - сказал Николас. – Эрт Антер сказал, что интервенция провалилась. Провалилась она потому, что кто-то перевербовал агента.

На этот раз молчание продолжалось куда дольше.

- Что? – ошеломлённо переспросил Доктор. – Перевербовал кого? Стерлядь, что ли?

- Нет. Наш интервент – природный мантиец и ученик самого Сана Айрве. И его перевербовали.

- Ничего себе, – ошалело пробормотал Доктор и подпёр голову ладонью. Кейнс озадаченно кашлянул и покосился на друга, ожидая разъяснений, но Зондера известие, похоже, изумило ничуть не меньше... Макс неуверенно уточнил: - И это сам председатель Комитета сказал?

- Да.

- Чертовщина... Кто его перевербовал?

- Неизвестно.

- Ученика Председателя? – вслух думал Зондер. – С одной стороны, это хорошо, потому что кто-то уже сделал за Антера полдела. Предательство ученика – это серьёзный удар по авторитету учителя. Динозавр, похоже, действительно очень стар... Но кто? Где? Как?

- Я надеялся, что вы найдёте ответы, - честно сказал Николас.

Доктор поморщился.

- Буду честен, - сказал он. – У меня есть предположения. Но всё это очень смутно, ненадёжно и бездоказательно. И я многого не понимаю. Но я буду думать эту мысль, Ник.

- Всё? – осведомился Кейнс.

- Так точно.

- Эш, - вдруг весело сказал Макс. Глава Народного правительства добродушно покосился на главного обличителя своего режима, и Николас в который раз подумал, что многих на Циа это зрелище привело бы в состояние глубокого шока. – Эш, награди его орденом, что ли. Товарищ Реннард заслужил.

Кейнс улыбнулся.

- Ждём домой, - прежним ворчливым тоном сказал он. – Не обидим.

Сеанс мерцательной связи закончился, на экраны выплыли заставки коммуникационных компаний... Николас рассмеялся вслух и уселся в кресло. Сполз вперёд, откинулся на спинку. Он потянулся за графином с водой, налил полный стакан, выпил в два глотка, а потом посмотрел на Эрвина.

Тот молчал. Лицо его было совершенно невыразительным: Фрайманн напряжённо размышлял о чём-то. Он сидел, подперев подбородок узлом пальцев, и смотрел прямо перед собой.

 

 

Этой ночью мы не занимались любовью, просто спали вместе. На голографическом потолке колыхалось лазурное мелководье. Призрачные воды стекали по стенам. Пахло свежестью. Я лежал у Эрвина на плече, смотрел в иллюзорный этот русалочий потолок и улыбался.

Мне было хорошо.

Я и надеяться не мог, что всё обернётся так. Я просто не знал, что так тоже может быть. Это казалось даже не везением – чудом. Ни один из моих страхов не стал реальностью. Не случилось ни мучительных объяснений, ни тайн и запретных тем, ни чувства вины, размолвок, депрессий... Эхо пережитого кошмара истаяло, словно снятое могучей доброй рукой. Так оно и было. Вечная слава тому, кто изобрёл ки-систему, думал я, потом мысли мои занимало другое, они текли вольно и не слишком связно, но неизменно возвращались к одному: Фрайманн-железяка, золотой ты мой человек, как я счастлив, что ты рядом...

Эрвин смотрел на меня неотрывно, пристально, словно стерёг. Словно я мог исчезнуть, если он хоть на мгновение отведёт взгляд.

После сеанса связи с Циа он несколько часов ходил мрачный как туча и курил сигарету за сигаретой. Я пытался завести разговор о будущем Народной Армии в целом и его батальона в частности, но Эрвин отмалчивался. Потом коротко выругался в адрес Йеллена, сел и стал яростно ерошить пальцами короткие волосы. Это выглядело так забавно, что я рассмеялся, забрался к нему  на колени и расцеловал его. Эрвин утихомирился, вид у него сделался печальный и доверчивый.

Что с тобой, спросил я, заставив его поднять лицо

Ник, сказал он почти с мукой, я не люблю воевать. Я офицер, но я не люблю воевать.

Только сумасшедшие любят войну как процесс, сказал я.

Эрвин нахмурился, подумал и ответил: да, верно. Но я люблю решать боевые задачи. Минимум времени, минимум жертв.

И ты делаешь это хорошо, сказал я. Но почему ты сейчас об этом заговорил?

Потому что придётся воевать. С мантийцами.

Лицо Эрвина на этих словах приняло странное выражение; это определённо не был страх перед врагом, но это был страх. Я почувствовал смутную тревогу. Чёртовы политики, подумал я, они флиртуют, сулят друг другу уютные клетки и хорошие должности, а верные честные люди пойдут ненавидеть и умирать за них... и я сам – тоже политик. Что за дрянное занятие.

Я надеюсь, что воевать не придётся, сказал я. В эту минуту я действительно надеялся.

Эрвин наклонил голову к плечу и вопросительно моргнул.

Пока что Неккен планирует только акции устрашения и имиджевые стычки, объяснил я. Это вовсе необязательно выльется в большую войну. Союз Двенадцати Тысяч – не то государство, которое можно легко мобилизовать и повести в мясорубку. Возрождение Легиона вряд ли изменит положение дел.

Кажется, Эрвин мне поверил.

Я бы сам хотел верить в это.

...Эрвин протянул руку и провёл пальцем по моему лицу, по брови, потом через висок к ободку уха. Я повернулся к нему, потянулся за рукой. Эрвин улыбнулся, уселся, откинувшись на подушки, и затащил меня к себе на грудь. Стал меня гладить – то кончиками пальцев, то всей жёсткой ладонью, по плечам, груди, животу. От этого хотелось мурлыкать. Но глаза закрывались... Я потёрся об него и попросил – не надо, я сейчас не хочу.

Это не эротический массаж, сказал Эрвин назидательно, это реабилитационный. Для первичной релаксации. Только когда его делают, не обнимаются. Обычно.

Я засмеялся.

Ты не смейся, сказал Эрвин. Ты спи.

...Я неромантичен. Я даже подростком не верил в великие любови. Зато верил, что по натуре я одиночка, не из тех людей, которые создают семьи. Темперамент позволял мне годами обходиться без личной жизни, потому не было и повода усомниться в вере. Я представлял, что у меня будет несколько романов, более или менее бурных и продолжительных, потом я стану старше и романы закончатся, а потом, если я не хочу доживать век никчёмным стариком, лучше побыстрее сгореть на работе.

Это детское убеждение не покидало меня и в первые три недели путешествия на «Тропике». Я был счастливцем, которому довелось любить так сильно и разделённо, но я помнил, что однажды это закончится – потому что всё заканчивается.

В ночь, первую после возвращения, я допустил мысль, что может быть по-другому.

 

 

Напоследок Николас всё же открыл список литературы, который Доктор дал ему перед отлётом. Прямой необходимости в этом чтении не было. Николасом руководило то ли чувство ответственности перед Зондером, то ли простое любопытство. Он не верил, что все эти мегабайты текста – новейшие научные статьи, старые отчёты военных психологов, воспоминания ветеранов – способны пролить свет на то, что происходит сейчас. Сам же Доктор сказал, что мантийские интриги  выше человеческого понимания, а Доктор был одним из лучших специалистов... Чем дольше Николас размышлял о словах Эрта Антера, тем больше сомневался в том, что мантийского агента – элитного агента, ученика величайшего мантийского учителя! – действительно могли перевербовать. Слишком тёмная получалась история. На Циа никто до последнего времени даже не догадывался о существовании этого интервента, природного мантийца, и тем более о том, что кто-то самодеятельно, втайне от всех, ведёт с ним идеологические беседы. Что за доморощенный философ такой только выискался, проповедник... поглядеть бы на него. Интересный человек, если он, конечно, действительно существует. А что мы имеем на деле, думал Николас, мы имеем полное отсутствие признаков классической интервенции, странный интерес, который мантийские разведчики к нам проявляли... и странную откровенность председателя Комитета Коррекции. Зачем вообще Антер доложился Йеллену о провале? О собственном, фактически, провале? Ведь прежде всего этот агент был (если он вообще был, чёрт побери) его сотрудником, и только потом – учеником Сана Айрве. Уж точно не из дружеского расположения Эрт Антер это рассказывал...

Кто и кого здесь пытается дезинформировать?

Мне нужно обсудить это с Доктором, решил Николас, но не сейчас, а позже. Сейчас у меня нет даже догадок – одни сомнения. А интригу, сплетённую председателями мантийских комитетов, я не пойму. Любопытно, подумалось ему, неужто Йеллен всерьёз решился на игру с аллигаторами? Впрочем, он о себе очень высокого мнения...

Если агент на Циалеше – не миф, пришло Реннарду в голову потом, то его целью может быть вовсе не интервенция. На кого он работает? Что, если всё немного проще? Элитному агенту – особую миссию. Провалить интервенцию по стандартной схеме, подточить авторитет Сана Айрве, пустить пыли в глаза директорам Неккена. И получается, что агента действительно перевербовали. Только, конечно, не люди Циалеша, а древний могучий мантиец Эрт Антер, целящий свалить мантийца ещё более древнего и могучего.

А ведь он наверняка воевал, подумал Николас, шестьдесят лет назад Эрт Антер уже работал в Комитете Коррекции. На время войны агенты Комитета стали офицерами, «тренерами» мантийских «спортсменов». Фронтовик, ветеран... Сотрудники аппарата внешнего влияния умеют имитировать такую агрессию, какая и людям-то не всегда удаётся.

А мы – между двух огней, двух великих зол, готовых сойтись в новой схватке. Нет, мы не станем случайной жертвой, станем – неслучайной, из нас хотят выковать смертоносное остриё, но что это изменит для нас? Звёздный легион, сказал Йеллен. Но легионеры не были пушечным мясом, они не шли в бой первыми, где ещё в истории сыскать такую воинскую часть, где каждый солдат – уникальная ценность... Звёздного легиона больше не будет. Акена может сколько угодно играть в звания и титулы времён своего деда. Молния не бьёт дважды в одно место и дух не возвращается в оболочку, которую однажды покинул.

Николас оценил ход собственных мыслей и поморщился с кривоватой усмешкой. Не стоило вообще об этом думать. Он потёр лоб, зажмурился, разожмурился и вернулся к списку книг.

Мы скованы собственной психофизиологией, думал он, пролистывая файл с названиями, мы не способны вообразить мышление существа, лишённого инстинктов. Вернее, мышление как раз можем, потому что сами обладаем рацио. Но эмоциональный мир остаётся тайной за семью печатями, а именно там рождаются побуждения, которые рацио обслуживает...

Он полулежал в кресле с планшеткой на коленях. Верхний свет в каюте был выключен, горели только торшеры. На голографическом потолке колыхались сумеречные ветви деревьев, порой меж ними проглядывали звёзды и луны. Программа показывала вечер обратного двулуния на Циалеше, когда Старшая луна убывает, а Младшая растёт... Эрвин ушёл в спортзал корабля – тренироваться. Без него было пусто и как-то до неуюта просторно, словно он занимал собой большую часть пространства. Николас откинул голову, посмотрел в иллюзорное небо и вздохнул.

Ему вспомнилось, как давным-давно отец рассказывал про луны Циа. Была середина весны, мёртвый сезон для рыбаков и всех, кто живёт и кормится морем. Вечер выдался тёплый, мать накрыла стол на веранде. Она ушла в дом, вынимать пирог из духовки, а отец смотрел на небо и вдруг заговорил.

Это звучало как сказка.

Младшая луна – дочка Циалеша, но родилась одновременно с ним. И как это вышло? В небе летало много обломков и пыли, на Циа извергались вулканы и выбрасывали в небо камни, из всего этого слепилась Младшая луна. Она кажется большой, потому что она близко, но на самом деле она маленькая.

Старшая луна кажется маленькой, потому что она далеко. На самом деле она большая. Она не родня Циалешу, она прилетела издалека и осталась.

Николас улыбнулся, припоминая. Ему тогда едва исполнилось пять лет; история про таинственную луну, которая прилетела и осталась, привела его в восторг, он захлопал в ладоши и завопил «они влюбились, влюбились!» Мать вышла с большим пирогом на блюде и засмеялась. Быстро темнело, из растворённых дверей дома лился тёплый жёлтый свет, вдали шумело и катало гальку весеннее море. На небе серебрились перистые облака и медленно плыли, сияя, спутницы Циалеша – его возлюбленная и дочь.

Отец всю жизнь хотел улететь, подумал Николас, куда угодно, хоть на другую планету нашей же семнадцатой сферы, но ему не довелось побывать даже на Лайе. Он умер и похоронен на ненавистном ему Циа, в серебряных песчаниках на опушке красного леса, рядом с матерью... Николас закрыл глаза и сказал себе: а я люблю Циалеш. Отец говаривал, что душу продаст за возможность жить на Сердце Тысяч. Он и в толк не мог бы взять, что я влюбился в Циа из-за его сказки о лунах. Да, так и было. Потом я полюбил его ещё крепче. У него есть душа... душа, которую очень хочет купить Сердце Тысяч, хочет именно потому, что никогда не сможет купить.

А я хочу домой.

...Николас встряхнулся, опустил взгляд в экран планшетки. Открыл первую попавшуюся книгу – это оказалось что-то научно-популярное – пролистал несколько глав, читая по диагонали. Взгляд его остановился на заголовке «Территория. Иерархия. Влияние». Он вспомнил, что Зондер упоминал об эмоциональной территории и вчитался.

 «...так называемая «эмоциональная территория» эволюционировала из разделения на «чужих» и «своих», свойственного не только людям, но и животным. Но полных аналогов для этого понятия мы не найдём нигде. В самом грубом приближении эмоциональная территория – это общность, внутри которой не имеет хождения эмоциональный капитал. Взаимные услуги, симпатия, принятие, помощь и интерес не подсчитываются, они даются и принимаются искренне, без далеко идущих целей – за исключением, разумеется, цели сохранить и преумножить территорию. Не возникает эмоциональных долгов и обязательств. Легко понять, что уровень комфорта внутри территории несравним с таковым вне её.

Основой территории является коллектив. Это понятие для мантийца наполнено иным смыслом, нежели для человека, - смыслом почти сакральным.

Коллектив – это одновременно семья, друзья, единомышленники, очень часто – сотрудники и соавторы в проекте, который рассматривается как дело жизни. Коллектив даёт полное и безоговорочное принятие. От остальной территории коллектив отличается тем, что согласен терпеть и гасить негативные эмоции, видеть и прощать неприятные черты характера.

Коллектив начинает формироваться в младшей школе, после отлучения от родителей и установки отношений с наставником. Одна из главных и наиболее почётных обязанностей наставника – следить за тем, чтобы отношения в коллективе соответствовали принятой норме, и выправлять отклонения. Если член коллектива оказывается в опасности или страдает, это воспринимается острее, чем собственная боль или опасность для собственной жизни. Индивид, чей коллектив погиб или распался, обычно теряет желание жить и каким-то образом прекращает своё существование. Насколько нам известно, трения внутри коллектива переживаются очень болезненно: это одна из основных проблем, с которой имеют дело врачи. Классическая медицина на Манте развита мало, так как расторможенный иммунитет самостоятельно справляется с большей частью известных нам заболеваний...»

Дальше автор отклонялся от темы, распространяясь о роли психотерапии в мантийском обществе. Николас проглядел несколько абзацев, потом перелистнул страницу и вернулся к чтению, только приметив в строке ключевое слово.

«...внутри территории существует постоянное напряжение, вызванное тем, что каждый индивид является одновременно как обладателем собственной территории, так и частью сотен и тысяч чужих. Базовая система двух идентичностей, «центра» и «периферии», неравновесна. Утрата собственной территории крайне болезненна, резкое её сокращение вызывает депрессию и иммунодефицит. Индивид, который добровольно отказывается от борьбы за территорию и остаётся с единственной идентичностью, осознавая себя только как часть чего-то большего (коллектива, научного института, Манты в целом) – это либо герой, приносящий себя в жертву, либо бессильный больной. Судя по литературе и кинематографу Манты, в первом случае такие индивиды могут достигать значительных успехов в науке или искусстве, но никогда не становятся родителями.

То, что мы называем личным обаянием, харизмой, авторитетом и мудростью опыта, у мантийца сплавляется в «эмоциональную гравитацию». Успех в каком-либо роде деятельности и слава могут создать аналогичное притяжение, но эффект их несравнимо слабей. Обладатели мощной «гравитации» способны захватывать, делать своими «спутниками» не только индивидов, но и целые коллективы. На Манте не существует профессиональных управленцев, так как потребности в них не возникает. Фактическими руководителями обычно становятся наиболее «притягательные» индивиды, обладатели обширной эмоциональной территории».

Николас насторожился, но никакого анализа за этим не последовало. Подробностей не было; автор признавал, что науке не хватает данных.

«...эмоциональные транзакции, - писал он, - могут вообще никак не проявляться внешне, ограничиваясь только эмпатическим уровнем».

Это было уже неинтересно. Николас пролистал главу до конца и закрыл книгу. Сине-белая страница с названиями файлов по контрасту с частым полотном текста показалась ярче, чем была. ИскИн осторожно указал наиболее авторитетные тексты в подборке, но авторитетны они были с точки зрения Макса Зондера – монографии, авторефераты, статьи... Взгляд Николаса упал на никак не подчёркнутый файл. Рядом говорилось, что это отрывок. То ли художественно обработанное интервью, то ли мемуары ветерана... Николас запросил биографию. Гидеон Маршем, капитан космической пехоты, участник боёв в первой сфере, кавалер ордена Славы, родился, умер. С фотографий смотрел угрюмый, сильно загорелый или просто темнокожий человек. Несмотря на отталкивающе-мрачное выражение лица, глаза у него были приятные – бледно-серые, прозрачные и глубокие, словно у уроженца Циалеша. Николас открыл его книгу.

Мемуары, мемуары... такие может написать каждый, бывавший в боях, и многие пишут. Некоторых даже издают. Кто и как выбирает, неизвестно, потому что все они похожи друг на друга, эти скверно изложенные сухие истории. Мемуаристы перечисляют факты, извлекают из несовершенной человеческой памяти хронику, которую могут куда точней и подробней представить армейские ИскИны. Эмоций в текстах нет – то ли авторы не умеют их передать, то ли смущаются этого, то ли эмоции их до сих пор слишком сильны и страшны, чтобы звать их в реальность... Капитан Маршем писал так же весомо и неуклюже, как прочие ветераны, но не боялся разговорных выражений и крепких словечек, поэтому история его звучала живее прочих.

Отрывок был посвящён десанту на Зелёный Дождь.

Зелёный Дождь, мелькнуло в мыслях Николаса, пока он невнимательно проглядывал вступление, надо быть мантийцем, чтобы так назвать планету... потом он вспомнил, что все Манты называются Мантами и задумался. У Мант есть прозвища? Или это была не Манта, просто далёкая колония?

Планетарный штурмовик «Теокалли», обстоятельно перечислял ветеран, лёгкие крейсера «Красный охотник» и «Мертвец», ракетоносные шхуны «Ведьма» и «Волчица»...

«В системе мы не встретили никакого сопротивления. На орбите Дождя обнаружился материнский корабль с молодняком. Мы и раньше слышали, что мантийские корабли – живые, но такого не ожидали увидеть. Одно дело биоконструкция, другое – зверь, который приносит детёнышей. Мать находилась на геостационарной орбите, а молодняк постоянно менял орбиты и время от времени пытался уйти глубже в космос. Судя по форме хвостов, матка родила «бабочек». Их было три. Пока мы шли на сближение, то всё гадали, сколько им отроду. Новорожденные корабли мы видели впервые. Честно сказать, любопытно было. Командир «Волчицы» без необходимости выпустила разведывательный модуль. Запись с модуля шла качественная, мы сливали её себе в жетоны на память.

Если бы мы натолкнулись на ферму-верфь, маток должно было бы оказаться больше. Похоже, что матка решила разродиться не там, где положено. Много было шуток про то, что экипаж оказался в неудобном положении.

Молодые «бабочки» достигали километра в размахе крыльев, но по сравнению с гигантской маткой казались крошечными. Они выглядели трогательно. Возможно, умиление, которое мы испытывали при виде будущих кораблей противника, тоже стало одной из причин трагедии».

Маршем писал одинаковыми рублеными фразами. Тяжело было в них вчитываться, но легко – скользить по ним глазами, воспринимая смысл. Несуществующие красоты текста не отвлекали от сути.

Николас прикрыл глаза и представил себе то, что происходило на Зелёном Дожде шестьдесят лет назад.

...Вот старый человек, изношенный, испитой – капитан Маршем. Кожа у него серая, обвислая, а правая рука – младенчески розовая и будто резиновая. Руку отращивали полгода. Пройдёт ещё полгода и рука состарится, но сейчас выглядит чёрт-те как. Капитан сидит за хлипким походным столом. На розовых пальцах вытянутой правой руки – радужные, сказочно красивые силовые струны. Как марионетку, капитан ведёт по джунглям Дождя автоматический танк.

Проходит трое суток. Капитан стоит, заложив руки за спину, возле стола, а за столом сидит полковник Лидс, Эмилия Лидс, командир штурмовика «Теокалли». Перед ними, за голографической стеной, мантийская делегация. Стена прозрачна в одну сторону, они не видят людей. С ними разговаривает полковой ИскИн. Компьютер говорит очень вежливо, почти вкрадчиво, и интонации противоречат смыслу слов. Стоять. Руки за спину. Смотреть в пол. Кто поднимет глаза – получит разряд. Мантийцев трое, один пожилой, двое молодых. Все светловолосы, одеты в белое и зелёное и очень красивы. Даже в скупых строках воспоминаний капитана сквозит изумление: мантийцы выглядят как люди, только лучше.

Они просят пощады. Они не сдаются, потому что и не пытались противостоять. Это учёные, физики, на Дожде они проводили научную работу. Они оказались в ловушке, потому что их корабль почуял приближение чужого военного флота и от испуга разродился раньше времени. «Манта»-родительница не бросит детёнышей, а сами они ещё не способны передвигаться по далёкому космосу...

Услышав это, полковник Лидс от души смеётся, и все остальные тоже хохочут.

Мантийцы получают гарантии безопасности.

Но у боевой группы есть приказ занять планету. Разбивают лагерь, запускают спутники связи, докладывают на базу. Мантийцам запрещено вызывать транспорты, запрещено выходить на связь. Они нонкомбатанты. Если они будут хорошо себя вести, их отпустят, как только корабль-матка сможет передвигаться. Полковник даже удовлетворяет просьбу начальника работ и отводит грозный «Теокалли» на орбиту другой планеты в системе, чтобы не пугать мать и малышей.

А пехота идёт в посёлок. Нужно убедиться, что противник не лжёт – что у них действительно нет оружия.

У них нет оружия.

У них есть дети, чистенькие тихие большеглазые дети. И статные женщины, и молодые девушки в белых платьях, и синее озеро, в котором можно купаться. Полковник нервничает и приказывает командирам бдительно следить за личным составом – опасается изнасилований. Изнасилований нет. Есть странная реакция на противника, которая подозрительно похожа на братание, и полковник нервничает ещё сильнее. Но это не братание. Это естественная реакция человека на беспомощное, безобидное, доброе и очаровательное существо. Капитан Маршем по-солдатски прямо передаёт ответ одного бойца, у которого спросил, нравятся ли ему мантийки. Солдат ответил, что нравятся очень, но ведь это же как кролика оприходовать.

Сам Маршем в мантийский посёлок не ходит.

Ему противно.

Ему и ещё нескольким офицерам, про рядовых он ничего не говорит. Но есть люди, которые при виде противника чувствуют не симпатию, а инстинктивную брезгливость. Вначале им самим неловко от этого, и они молчат, скрывая неудовольствие.

Через месяц они единственные останутся живыми – и людьми.

Один из бойцов, часто ходивших в посёлок, подхватывает странную кожную болезнь. Вокруг инопланетные джунгли, поэтому никто особенно не удивляется. Существуют правила биологической защиты, но как ни следи, кто-нибудь непременно о них забудет. Анализы показывают вирус, солдат получает инъекцию вирусофага и, сам над собой смеясь, ложится на сутки в лазарет. Он даже доволен – он сможет отдохнуть в покое.

Ночью у него начинается бред. Ещё трое суток он не приходит в сознание, состояние его неуклонно ухудшается. Врач бессилен. «Ведьма» с образцами вируса отправляется к ближайшей военной лаборатории, но до той неделя пути, а за трое суток заболевают ещё семеро, в том числе сам врач. Солдат умирает. При вскрытии видны совершенно разрушенные печень, почки, лёгкие, мозг. Человека словно пожрало живьём.

Эмилия Лидс складывает два и два. Стандартный вирусофаг из армейской аптечки – мощнейшее средство. Природа терраформированной планеты не способна породить вирус, который был бы ему не по силам. Значит, вирус собран искусственно.

Физики, говорит она тихо, они такие же физики, как я. Это биологи.

Ночью она собирает командиров. Почти у всех по лицу и рукам алеют пятна воспалённой кожи, признак подступающей гибели. Здоровы только Маршем и ещё двое. Маршема полковник Лидс назначает командиром группы на случай своей смерти. Она уже доложила об инциденте в службу биологической защиты флота.

У мантийцев расторможенный иммунитет, поэтому они переносят заразу, которой сами не болеют. Ангелоподобные создания, которые трогали солдат за руки и звали купаться, в действительности были чумными крысами. Мы больны, говорит полковник, мы скоро умрём. Но у нас есть боевая задача. А на Дожде есть маленькие мантийчата, которые здесь родились. Вы понимаете, о чём я?

Офицеры молчат.

Нам останется два-три года, продолжает Эмилия Лидс, но это лучше, чем умереть сейчас.

И в посёлок идут танки.

 

 

Николас отложил планшетку и попросил кофе. ИскИн уточнил: «как обычно?» - и Реннард кивнул. Мелькнула мысль, что в отсутствие ти-интерфейса как-то спокойнее. Все-таки просьба, высказанная вслух, – не то, что смутное полуосознанное желание. Ти-интерфейс запустили в широкое производство, думал Николас, пройдёт какое-то время, и он изменит человека не меньше, чем изменяет сейчас пресловутая мантийская операция. Люди научатся абсолютно контролировать свои мысли. Это, пожалуй, грандиознее, чем способность контролировать метаболизм.

Как ни взгляни – судьба человека в том, чтобы изменяться. Только что-то он всё никак не изменится...

Повернулась дверная ручка. Николас обернулся, приподнялся в кресле, заранее улыбаясь.

Вошёл Эрвин.

Он выглядел спокойным и умиротворённым. Пожалуй, хорошо отдохнувшим, будто и не провёл несколько часов в спортзале. Николас понял, что сегодня он тренировал не боевые приёмы, а другие, таинственные техники ки-системы: все эти «ши-рол», «о-зэн» и прочие «унисоны десяти флейт». Фрайманн всегда двигался с волчьей ловкостью и совершенно бесшумно, но после таких тренировок он словно вовсе отрывался от пола и парил в воздухе, как призрак. Так и выглядит настоящий кан-линг, объяснял он когда-то. Николас тогда ещё не отказался от идеи освоить ки хотя бы на начальном уровне. Учебный кан-линг похож на маваши-гэри, говорил Эрвин, а настоящий – это просто разновидность походки, но очень полезная разновидность. Ему пришлось объяснять, что такое маваши-гэри, но терпением он обладал безграничным.

Когда он рассказывал о чём-нибудь, то часто отвлекался на всякие интересные, с его точки зрения, детали и аналогии. Иногда Николас возвращал его к первоначальному предмету беседы, иногда просто молчал и слушал обстоятельные разъяснения, краткие, но всё равно бесконечные... Кто бы подумал, что немногословный Чёрный Кулак умеет и хорошо говорить, не только хорошо драться. Николас смотрел на серьёзное лицо Эрвина, на его сощуренные, отстранённые глаза, спокойно сложенные пальцы, и улыбался, вначале про себя, потом открыто... Эрвин, конечно, замечал, что Николас совершенно потерял нить его мысли, но почти всегда с опозданием. Тогда он смущался и сердился на себя. Невнимательность, ворчал он, корень всех бед. Николас смеялся и спрашивал: наложить на тебя взыскание? Эрвин фыркал, хмурился, но в конце концов тоже начинал смеяться...

Эрвин подошёл и поцеловал откинувшегося к нему Николаса – в макушку, потом в губы. Манипулятор поставил на журнальный столик чашку кофе. Эрвин попросил у ИскИна вторую, у Николаса – разрешения закурить, и уселся в кресло напротив.

Каждый раз как заново вижу, мысленно сказал себе Николас, насколько он всё-таки красивый человек. Удивительно.

Эрвин заметил его взгляд и недоумённо наклонил голову к плечу.

Николас улыбнулся.

Фрайманн был бос, в одних брюках от полевой формы. Он потянулся, упираясь затылком в спинку кресла: на животе и груди выделились чёткие сухие квадраты мускулов. Как конфеты в коробке, подумал Николас. Во рту стало сладко, тело горячо дрогнуло и напряглось, и он подумал, что затащит Эрвина в постель, не прямо сейчас, но через полчаса. Да, через полчаса.

Эрвин закурил. После первой затяжки он задержал дыхание, потом выпустил дым через ноздри, глядя в сторону.

- Завтра летим на Сердце? – спросил он.

Николас взял со стола чашку, отпил глоток.

- Да, - ответил он. – Утром прислали договора для ознакомления. Если не будет сюрпризов... всё будет хорошо.

Эрвин подумал.

- А Совет? – сказал он. – Неккен подписывает с нами договора, но для Совета Двенадцати Тысяч мы всё ещё вне закона. Как это?

- Законопроект уже подготовили, - ответил Николас и усмехнулся: – Послезавтра проголосуют и примут. Не знаю, какие числа Неккен проставит на этих договорах... но они могут себе позволить. В Совете болтают, в Неккене делают.

Эрвин неодобрительно пожал плечами.

- Я слышал, - сказал он, - что Совет – марионеточная организация. Но не знал, что до такой степени.

- Тикуаны, - допив кофе, Николас развёл руками. – Неккен – это маска, которую надела империя. Под маской она всё та же.

Эрвин промолчал. Он о чём-то задумался: неподвижный взгляд его устремился в пространство, лицо стало совершенно невыразительным. Манипулятор поставил перед ним чашку, но у него даже зрачки не дрогнули. Минуту спустя Фрайманн наклонился вперёд и сплёл пальцы между колен.

И Николас почувствовал смутную тревогу.

Что-то было не так.

Фрайманн всегда отрешался от окружающего, когда размышлял. Сейчас он выглядел спокойным, очень спокойным, невозмутимым и безмятежным... Таким спокойным он бывал, когда ему предстоял бой. Чем тяжелей и опасней ставилась перед ним боевая задача, тем спокойней он становился. Николас невольно выпрямился в мягком кресле: мышцы напряглись. Что это, настороженно подумал он, почему? Вспомнилось, что Эрвин сегодня на тренировке отрабатывал не удары, а психотехники... Ки-система обостряет экстрасенсорные способности, мастер может всецело доверять своим предчувствиям. Николас взглянул на него с тревогой. Эрвин, безмолвно спросил он, что ты предчувствуешь? К чему ты готовишься?

Что ещё нас ждёт?

Фрайманн сидел неподвижно. Николас чуть помедлил, поднялся, обошёл стол, сел боком на ручку кресла и положил ладонь Эрвину на плечо. Огладил его по стриженой голове, потом наклонился и обнял его за шею.

- Эрвин, - тихо спросил он, - что может случиться?

Тот моргнул.

- Завтра?

- Да, - беспокойно сказал Николас.

Фрайманн выпрямился – чуть быстрее и резче, чем следовало бы.

- Всё будет хорошо, - поспешно повторил он николасовы слова, - если не будет сюрпризов.

На миг повисло молчание... Николас прижался щекой к щеке Эрвина, поцеловал, не разжимая губ. Эрвин уставился в пол. Ему тяжело, подумал Николас, я чувствую, это как туча над сердцем. Что тут гадать, всё понятно... и если я не хочу лгать, мне лучше не говорить ничего.

- Эрвин, ты думаешь о войне?

- Да.

Николас подавил вздох.

Кресло было широкое и глубокое, почти софа. Улыбаясь краешками губ, Николас встал перед Эрвином, взял его за руки и расцепил ему пальцы. Эрвин поднял взгляд, озадаченно сморгнул. Он казался таким удивлённым, словно это происходило между ними впервые. Николас опустился на колени и прижал его к себе, уткнувшись лицом в тёплую широкую грудь. Руки Эрвина легли ему на плечи, огладили, Эрвин обнял его голову ладонями. Николас поднял лицо и принял его поцелуй, закрыв глаза. Эрвин разжал зубы, и он скользнул языком ему в рот, придвигаясь ближе. Потом оторвался от его губ, поцеловал твёрдый выступ ключицы, тёмный сосок, провёл языком по напрягшимся квадратикам пресса. Эрвин прерывисто вздохнул и сполз вперёд, ложась на сиденье кресла.

Всё время, пока они занимались любовью, он не открывал глаз.  Николас остро жалел, что не способен начать энергообмен и забрать себе чужую тревогу... Это было несправедливо. Он не мог ответить. Того, что он мог выразить словами, действиями, всем телом – не хватало. Эрвин отдавался ему так, словно хотел на несколько минут передоверить иллюзию контроля. Расслабиться и забыть о том, что мучило его, не ослабевая, уже довольно долгое время...

Объятия Эрвина разжались, Николас глубоко вздохнул и сполз на ковёр, привычно уткнувшись лбом в жёсткое колено.

Если бы я мог, подумал он. Почему только ты меня успокаиваешь, железяка... почему я не могу ответить тем же, стать опорой, дать уверенность. Я ничего не могу сделать для тебя.

Он мог только не лгать. Не спрашивать ни о чём. И признавать за Эрвином право молчать.

 

 

Сердце Тысяч встретило их мелким дождём. Время было слишком раннее. Через час или два метеорологи должны были разогнать облака, чтобы к обеду прогрелась вода озёрных и морских побережий. В обед клерки Неккена отправятся отдохнуть, природа должна быть готова к этому.

Но сейчас дул ветер, сыпала морось. Небо было белым и серым, лишь кое-где проглядывали лоскутки голубизны. В унимобиле Йеллена было почти уютно. ИскИн предложил прослушать выпуск утренних новостей, Николас согласился, но громкость убавил почти до нуля – голос диктора превратился в убаюкивающий звуковой фон. Время от времени Николас улавливал обрывки фраз. Шёл скучный репортаж о какой-то школе, чуть ли не военизированной школе, с восторгом говорилось о традициях, берущих начало едва ли не на самой Земле... Потом прозвучало знакомое имя, и Николас глянул в экран.

Нет, конечно, вспоминали не императора. Впрочем, вот и ответ, зачем понадобилась эта школа в утренних новостях... По экрану, по зелёной лужайке, разбитой неведомо где, проходили дети царствующего гендиректора: Джон-Роэн, Алан-Кристиан и Роэн-Лайам Тикуаны. Любопытно, подумал Николас, кто из них сын Йеллена. Должно быть, второй. Принц Кристиан был красивый гибкий подросток с весёлым, располагающим к себе лицом. Принц Джон, уже взрослый мужчина, необыкновенно походил на прадеда и оттого внушал больше доверия, чем игривый Алан. Белокурый невзрачный Лайам был как надколотое яйцо, из которого ещё неизвестно, кто вылупится – то ли цыплёнок, то ли тираннозавр...

Значит, Джон, подумал Николас. Сколько ещё просуществует Союз Двенадцати Тысяч, прежде чем снова станет Империей Тикуанов? И что за человек принц Джон? Через тридцать или сорок лет Звёздный легион будет присягать ему...

Эрвин молча смотрел в окно. Казалось, куда больше, чем наследник трона, его интересовал почётный эскорт, сопровождавший унимобиль.

Законопроект ещё не вынесли на голосование в Совете, а фактический статус Циалеша уже изменился, и первым это подтверждал секретариат Неккена, изменивший процедуру дипломатической встречи. Собственно, лишь сейчас эта встреча стала по-настоящему дипломатической. Йеллен непременно сделает вид, что в первый раз меня видит, подумал Николас, это будет очень в его стиле. Но я не против. Я только порадуюсь. Любопытно, будет ли там Акена. Должна быть. Как бы они ни доверяла своему консорту, но Легион возрождается во имя Тикуанов и их империи, а не для каких-то там йелленов... Думал ли я когда-нибудь, что своими глазами увижу императрицу...

Потом взгляд его упал на резкий профиль Эрвина, тёмный на фоне светлого окна, и лёгкие мысли истаяли.

Эрвин словно спал с открытыми глазами. Это было уже не спокойствие, а какой-то транс.

У Николаса мурашки побежали по спине.

Но он не знал, что сказать, он боялся совершить ошибку, и потому промолчал.

ИскИн машины следил за пассажирами, поэтому вообще лишнего говорить не стоило... и думать лишнего не стоило: в унимобиле стоял ти-интерфейс. Реннарду подумалось, что Доктор не просто так отправил Фрайманна, мастера ки, сопровождать посла. Формально не то помощник, не то охранник, фактически комбат Фрайманн должен был бы стать кем-то вроде штатного телепата... Николас бледно усмехнулся этой мысли. Бедняга Зондер, подумал он, сидя в семнадцатой сфере, рано или поздно отстанешь от жизни. Корпорация запустила в производство ти-интерфейс. И характер господина исполнительного директора Макс тоже не принял в расчёт. За недостаточную информированность всегда платится высокая цена...

На этот раз унимобиль проследовал к главному входу – циклопическому сооружению в стиле ретро, из стекла и стальных труб. Великанские эти ворота выступали прямо из тела горы, покрытой тропическим лесом. Огромную площадь перед ними обрамляли многоуровневые парковки, похожие на ажурные клетки во много сотен метров высотой.

Машина начала снижаться. Снижалась она долго, несколько минут, и Николас посмотрел вниз, удивляясь такой медлительности.

По спине пробежал холодок.

До сих пор он не приглядывался и неверно оценил высоту – соответственно, и размеры площади. На ней мог бы уместиться небольшой город. «Ворота» Неккена высотой легко могли посоперничать с небоскрёбами Плутоний-Сити – и обойти их в соперничестве... Сердце Тысяч, вспомнил Николас, для гостей здесь всё немного слишком.

Пусть так, подумал он, но сегодня полномочного посла сопровождает почётный эскорт, и встречает его Акена Тикуан.

Потому что есть вещи, которых Сердцу Сверхскопления не хватает.

Внизу уже ожидали встречающие – дипломатические курьеры, ещё несколько человек непонятной должности и ИскИн-голограмма. Кое-что, мысленно усмехнулся Николас, компьютерам поручить нельзя. Они могут заменить человека где угодно, но вот оказывать почести способны только существа из плоти и крови...

Машина села. Вокруг неё красивым построением опустился эскорт. Дверь поднялась.

Эрвин напрягся.

Николас словно кожей почувствовал его волнение и обернулся в тревоге.

Эрвин смотрел прямо перед собой. Чёрные глаза его казались раскалёнными.

К двери подошёл сотрудник Неккена. Госпожа гендиректор ожидает вас, сказал он, Николас кивнул, выходя из машины – и в этот момент перестал чувствовать присутствие Эрвина. Так уже случалось на «Тропике», он знал, что это один из приёмов ки, и не придал этому значения. Кроме того, времени не было. Где-то в недрах офисной горы, за титаническим стеклянным фасадом ждала, словно дракон, наследница Тикуанов.

 

 

Я не помню, как подписывал договора о сотрудничестве. Не могу сказать, чтобы эти два часа совершенно стёрлись из памяти, но они вспоминаются, как вспоминается сон – урывками, смутными расплывчатыми картинами, словно бы стоп-кадрами, очень чёткими, но блёклыми, лишёнными движения и звуков. Я проходил по коридорам и залам, поднимался в лифтах. Меня сопровождали люди, похожие на белые листы бумаги. Они были настолько безупречны, деликатны и предупредительны, что казались ИскИнами.

Потом стекла и металла вокруг стало меньше, больше – дерева; мы приближались к конференц-залу. Вскоре я вживую увидел то, что когда-то видел в голографической записи.

В этом зале делали запись, которую Народное правительство Циалеша получило пять лет назад. И сегодня здесь снова присутствовали все трое – три директора Трансгалактической Корпорации «Неккен» («Неккен: космос доступен!»). Они сидели за столом, а за их спинами во всю стену распахивалось окно, и в этом окне серебрилось раннее утро, которое метеослужбы аккуратно умывали дождём...

Три директора Корпорации.

Лицо первой из них было знакомо любому человеку на любой планете Вселенной. Второго я знал лучше, чем хотел бы. Третьего вообще мало кто видел, он не любил публичности и не давал интервью. Но он тоже был здесь, финансовый директор Ито Райто, человек без возраста, с белым плоским лицом, настолько невыразительным и скучным, что ИскИн рядом с ним показался бы вдохновенным поэтом.

Кажется, я подумал что-то о природе власти. Ещё, кажется, удивился, что не испытываю никакого страха и трепета. Впрочем, я вообще ничего не испытывал. Акена посмотрела сквозь меня свинцовыми глазами (она была бы действительно красивой женщиной, если бы не этот давящий взгляд), мягко улыбнулась и пригласила садиться.

Помню, что на стене висел огромный портрет императора в чёрной форме Звёздного легиона.

Помню, что Алан заметно нервничал. Много улыбался и ёрзал в кресле. На фоне ледяного спокойствия Райто и Акены его суетливость особенно бросалась в глаза.

Договора были не на электронной бумаге, а на настоящей, плотной и приятной на ощупь. Их положили в красную бархатную папку с золотым тиснением.

Потом внезапно оказалось, что у приёма кроме официальной части есть ещё неофициальная. Имперские министры встали и откланялись, а государыня сделала жест рукой, и одна из стен залы отошла в сторону. За нею открылся зимний сад. Я подумал, что любовь императрицы к садам оказала большое влияние на архитектуру офисных гор... и некоторых астероидов, вероятно, тоже.

Акена милостиво улыбнулась и взяла меня под руку.

Журчали фонтаны, благоухали крупные, по виду – не земные цветы, небо яснело, разгорался день, и стёкла-хамелеоны постепенно затуманивались. Мы шли по песчаной дорожке, и я думал, что Алан несколько комплексует из-за своей подчинённой роли. Потому-то он так любит разыгрывать повелителя мира и злоупотреблять властью. На «Поцелуе» он бог, а на Сердце Тысяч всего лишь наёмный работник. Госпожа Тикуан держит его в ежовых рукавицах.

Я понимаю вас лучше, чем вы думаете, вдруг сказала она.

Я взглянул на неё с вопросом.

Вы ведь не знаете, что значит «орбитал», продолжала Акена. Я родилась уже на Сердце и в семье принцессы, но и моя мать, и дед, и все предки были орбиталами. Планетники считают орбиталов людьми второго сорта.

А жители внутренних сфер считают таковыми жителей внешних, ответил я.

Именно, кивнула Акена, а мантийцы – всех немантийцев. Это базовое. Я говорю о том, что Тикуаны не принадлежали к элите общества. Собственно, элита не служила в армии, туда шли орбиталы, провинциалы и маргиналы.

Так дела обстоят и сейчас, заметил я.

Верно.

Акена помолчала и добавила: я чувствую к вам некую интуитивную симпатию. Вы из тех людей, которые пошли против всех и силой взяли власть, не потому, что жаждали её, а потому что знали, что с ней делать. Так поступил и мой дед.

Я ничего не ответил. Акена Тикуан была полной противоположностью Йеллену, она никак и ни в чём не играла – она могла позволить себе искренность. Она была честна перед собой и окружающими, но эта безусловно положительная черта характера не делала её привлекательнее. Искренняя жестокость, нетерпимость и склонность к тирании...

Хотя возможно, продолжала она, всему виной наши социологи. Они писали о вас такие отчёты, что я сейчас смотрю на вас, как на сказочное существо.

Я не без иронии уточнил: на члена военной хунты?

Акена засмеялась. Среди вас один-единственный офицер, сказала она, и тот офицер войск связи. Какая вы военная хунта! Но вы выиграли войну, потому что люди пошли за вами. Так Сверхскопление когда-то сплотилось вокруг императора. И я уважаю вас.

Я промолчал. Я смотрел на неё, ожидая продолжения. Акена остановилась – в центре сада, возле большого фонтана и скамеек – и обернулась ко мне. У неё были красивые зелёные глаза с коричневыми крапинками: словно лист мяты, присыпанный корицей.

Сколько времени потребуется для подготовки личного состава, спросила она. В голосе звякнул металл.

Зависит от того, сколько бойцов вам потребуется. И что вы вкладываете в понятие подготовки.

Разъясните, велела она.

Насколько мне известно, вы хотите получить аналог Звёздного легиона, сказал я. Но никому в точности не известно, чему учили легионеров. Даже кэ-система утрачена.

Это неважно. Акена сделала жест, словно отметала все возражения. Если вы хотите, то получите секретную документацию Легиона, пообещала она, но на деле всё намного проще. Мне нужны люди, способные противостоять Манте – противостоять Манте в собственных умах. Как? Эта тайна известна вам, а не мне.

Мы говорили ещё пару минут, но о чём – я не помню. Потом императрица вызвала регионального директора семнадцатой сферы; тот появился мгновенно, должно быть, ждал под дверью. Директор был новый. Прежнего до революции часто показывали в наших новостях, немудрено – он был местный царёк. Он потерпел неудачу, не угодил гендиректору и был смещён – или, наоборот, добился успеха и переехал работать во внутренние сферы? Скорее первое. Семнадцатая сфера внезапно стала самым важным направлением регионального развития.

Новым директором оказался поразительно молодой и поразительно костлявый мальчик, настолько бледный и белокурый, что издали впору принять за альбиноса. Карие глаза его светились жутковатым умом. Его звали Кун Шадру. Императрица представила нас друг другу, и на этом аудиенция закончилась. Господин Шадру отправлялся на Сканию, уроженцем которой был. Он изъявил готовность перебраться на Циалеш, но я уверил его, что в этом нет необходимости. Итак, по всем вопросам нам следовало обращаться к нему...

Как и куда я вышел из сада – не помню совершенно. По дороге я думал о каких-то важных вещах, но их тоже забыл. Меня кто-то сопровождал, указывал дорогу. Люди вокруг казались тенями. Ощущение реальности вернулось ко мне только в лифте. За стеклянной дверью лифта к тому времени уже белела стоянка. На ровно светящихся под солнцем её плитах стоял унимобиль исполнительного директора, а рядом курил Эрвин.

 

 

Облака разошлись. Яростное солнце столицы засверкало во всю мощь. Высоко на офисных пиках сиял снег горнолыжных курортов, внизу горело и искрилось тёплое море в оправе пляжей. Бескрайние прекрасные леса лились по ветру живым изумрудом. Планета была страшно перенаселена, саму жизнь на ней и каждый метр её сказочных пейзажей обеспечивали технологии баснословной дороговизны, но в лесах Сердца водились дикие звери... Бесстыдная красота богатства резала глаза.

Вспомнилась почему-то хроника, кадры из которой вставляли в каждый второй фильм о войне – те кадры, где башни силовой защиты плавились под обстрелом, орбитальные станции рушились на поверхность, а в подземные города прекращал поступать воздух. Теперь это кажется спецэффектом, подумал Николас, но это было на самом деле, просто очень давно, семьдесят лет назад. Только старики помнят Битву за Сердце, старики – и мантийцы... Акена не знала войны, думал он, Акена росла внучкой живого бога, всепобедителя. Вряд ли она понимает, во что выльется её затея.

Остаётся только надеяться, что ни одна из сторон не пойдёт до конца.

Мантийцы живут долго. У них старики не уходят со сцены, вспомнил Николас, они только влиятельнее становятся. На Мантах многие помнят страшный разгром шестидесятилетней давности. Кажется, если нет агрессии, то не должно быть и животного желания отомстить... хотя кто их знает.

Машина поднималась всё выше, почётный эскорт отступал красивым веером. Из атмосферы унимобиль должен был выйти уже без сопровождения. На посадочной платформе ждал «Тропик», и сладким яблоком манили впереди три недели – три недели без связи с миром, на роскошном круизном лайнере... Нужно связаться с Доктором до отлёта, подумал Николас. Три недели – это долго. Интересно, что он думает по поводу нашего интервента. Он сказал, что у него имелись какие-то догадки.

Потом Николас страшно изумился собственным мыслям – настолько, что заморгал и потряс головой.

Это всё ки-система, подумал он с весёлой досадой. Но каков же мастер! У меня даже ассоциаций не возникло. Три недели, «Тропик», и я думаю только о Зондере и мантийцах. Нет, если это жалкий остаток истинной «кэ», то неудивительно, что легионеры переламывали врага об коленку.

- Эрвин, - сказал он вслух, почти смеясь, - нельзя же настолько отсутствовать.

Фрайманн повернул голову. Чёрные глаза его сейчас казались стеклянными и холодными, как космический мрак.

- Прости, - сказал он. – Это важно, – и вновь отвернулся.

Николас улыбнулся.

Пребывание на Сердце Тысяч подошло к концу, впереди ждали дорога домой, ещё три недели отпуска, встреча с Циалешем и любовь, поэтому настроение у него было превосходное и почти легкомысленное.

- Что случилось? – спросил он, подался вбок и пристроил подбородок Эрвину на плечо. – Эрвин, всё уже кончилось. Мы летим домой. Всё хорошо. То есть... проблемы есть и будут, серьёзные проблемы, но сейчас можно передохнуть. Что с тобой?

- Ник, - терпеливо и отрешённо сказал Эрвин, - я пытаюсь поймать.

- Что?

- Средство.

- Что? – недоумённо повторил Николас и отпустил его. – Эрвин, что происходит?

- Сейчас. Ещё минуту.

Николас послушно затих. Сначала он смотрел на оцепеневшего Фрайманна во все глаза, потом опустил взгляд и растерянно сложил руки на коленях. Он решительно не понимал, в чём дело, но верил Эрвину. В конце концов, Эрвин должен был потом объяснить, что это за секреты. «Готов к пересечению границы сред», - напевно произнёс ИскИн.

- Отложить пересечение границы сред, - велел Фрайманн. – Переключить на ручное управление.

- Что?.. – одними губами повторил Николас.

Эрвин встал в машине. Неестественная отстранённость слетела с него вмиг, плечи расправились, черты лица словно стали резче. Глаза загорелись мрачным огнём. Николас невольно вжался в спинку кресла, завороженно глядя на Эрвина. Чёрный Кулак революции вернулся, подумал он, проснулся... Николас не понимал, откуда может исходить опасность, он не чувствовал никакой опасности – но Эрвин чувствовал. Он больше не готовился к бою.

Он сражался.

- Ещё три минуты мы можем идти по условной границе атмосферы, не вызывая подозрений, - сказал он ровно и веско. – Я хочу, чтобы машины эскорта отстали.

- Эрвин, что происходит? – потребовал Николас уже с нажимом. – Я хочу знать.

Тот шумно, гневно выдохнул.

- ИскИн, - велел он, - вывести список подключений. Ник, я поймал средство.

- Какое средство?

- Смотри, - Эрвин протянул руку: на кончике указательного пальца вспыхнул голографический экран и распахнулся во весь салон. Экран был чёрный, по нему медленно текли скучные белые строки с какой-то технической информацией. – Это индивидуальные номера всех компьютеров и ИскИнов, которых мы в данный момент видим.

- Я знаю, - отмахнулся Николас. – Что дальше?

- Один из них перебитый.

- Что?!

- ИскИн, покажи подозрительный номер.

Из бескрайнего полотна строк выделилась одна, укрупнилась и полезла в глаза так, что от неё захотелось отмахнуться.

- Подлинность номера не подтверждается, - печально сказал компьютер. – В актуальной всепланетной базе этот номер принадлежит личному транспортному средству. В заводской базе этот номер принадлежит личному транспортному средству. В полицейской базе...

- Опустить подробности, - процедил Эрвин.

- Три часа назад обладатель данного номера потерпел аварию, полностью уничтожившую плюс-процессор.

У Николаса мурашки побежали по спине. Три часа. Чтобы перехватить «убитый» идентификатор, нужно действовать очень быстро, уложиться в кратчайшие сроки, буквально в секунды, и после этого тоже остаётся очень мало времени для того, чтобы...

Для чего?

- Локализуй, - приказал Эрвин компьютеру.

- Геостационарная платформа-стоянка «Лепесток», вблизи места двести восемнадцать по левой стороне, более точная локализация в данный момент невозможна.

Николас судорожно сглотнул.

Он догадался.

- Нам надо сменить машину, - мрачно сказал Фрайманн. – Я знаю эти устройства. Они наводятся на уникальный номер.

Весь оставшийся от трёх минут малый срок в машине стояла мёртвая тишина. Потом Эрвин сел за руль и направил унимобиль Йеллена вниз, снова, в который раз – к Сердцу Тысяч, куда Николас меньше всего желал возвращаться... но альтернативы не было. Мёртвый идентификатор уже поймал их; компьютер с перебитым номером готов был выполнить последний приказ. Фрайманн велел ИскИну найти поблизости услуги аренды машин, тот ответил мгновенно. Потом пассажир распорядился войти в спящий режим и прекратить навигацию. Компьютер жалобно предупредил об опасности такого манёвра, но смирился. Николас словно оледенел в кресле, он смотрел в окно и не видел, что за ним. Он молчал. У него точно язык отнялся. В мыслях его, как безумный аудиотрек, повторялись и повторялись беспомощные вопросы: кто это, зачем, кому это может быть нужно, почему сейчас, почему, в конце концов, не сработали службы безопасности Неккена, а если это затея Неккена, то почему Акена не поступила проще, что это за бред, это какая-то нелепость, чушь, кошмар, Эрвин, объясни, прошу тебя... Но он безмолвствовал, а Фрайманн умело и споро делал своё дело.

- Эрвин, - тихо спросил, наконец, Николас, - как ты это... понял?

- Ки, - коротко ответил тот, скользя взглядом по строчкам данных. – Я чувствовал намерения противника. Давно. Но я не мог поймать средство. Теперь поймал. Ник, всё под контролем. Мы поменяем машину и улетим.

- Эрвин, кто это?

- Не знаю, - сказал Фрайманн, и Николас мгновенно понял, что он лжёт, он знает, но сейчас это было не настолько важно... Николас прикрыл глаза.

- Эрвин, - сказал он, - есть одно обстоятельство.

- Какое?

- Мы не можем поменять машину... по крайней мере, достаточно быстро.

- Почему? – Эрвин оглянулся и нахмурился.

Рот Николаса изогнулся в блёклой усмешке.

- Из-за местных цен. У нас просто не хватит денег.

 

 

Фрайманн озадаченно моргнул и наклонил голову к плечу. Впрочем, размышлял он недолго.

- Тогда мы её угоним, - преспокойно сказал он.

Николас снова скривил рот.

- Эрвин, местные машины все – с ИскИнами. Компьютер никуда не полетит. Вызовет полицию. Единственный выход, который я вижу – позвонить в секретариат Неккена. Но пока они разберутся, пройдёт время...

- Нет, - сказал Фрайманн, - мы её угоним. Я знаю, как, - и вновь уставился на экраны.

Николас стиснул зубы. Я не в форме, подумал он, это очень плохо. Я должен снова взять себя в руки. Господи, почему, почему сейчас?! У меня уже почти нет сил. Я так рассчитывал на отдых... Хватит страдать, я должен думать быстро.

Под бортом унимобиля мелькнула стоянка, почти такая же, как у главных ворот Неккена, только в сотню раз меньше. Облака уже совершенно растаяли, и белые плиты сияли так, что в машине пришлось затемнить стёкла. Николас надел тёмные очки. Чудесным образом это помогло ему собраться с духом.

- Мы сделаем проще, - сказал он.

- Как? – спросил Эрвин, не оборачиваясь.

- Оставим машину Йеллена в залог, - ответил Николас несколько смущённо: ему было неловко от того, что очевидное решение сразу не пришло ему в голову. – У меня есть на неё временное право, а господин Йеллен все же имя. И ещё мы вызовем полицию.

Фрайманн обернулся.

- Зачем? – спросил он с искренним недоумением.

Николас невольно фыркнул. Ты тоже волнуешься, железяка, подумал он, чувствуя, как с каждой секундой возвращается привычная холодная дисциплина мысли и чувства, ты тоже растерян, Эрвин... В глубине сердце замерло тихое тепло родства: он железный, Чёрный Кулак, но он не сверхчеловек, он тоже умеет забывать и ошибаться.

В те минуты, когда полномочный посол Народного правительства направлялся к императрице для высочайшей аудиенции, кто-то перебил мёртвый идентификатор и установил рядом с «Тропиком» взрывное устройство. Подрывник знал, что циалешцы полетят на машине исполнительного директора и соответственно настроил смертоносный заряд... Но машина-то директорская, мысленно сказал Николас. Обнаружится взрывпакет, настроенный на личный транспорт господина Йеллена – и вся полиция Сердца встанет на дыбы. Выслуживаться рванут. Ну же, Алан, подумал Николас с усмешкой, давай, пригодись мне на что-нибудь полезное.

А если бы не сверхъестественное чутьё комбата Фрайманна, летать бы им обоим по орбите космической пылью... Улыбка сошла с лица Николаса, он задумался, закусив губу. Кому это нужно, спросил он себя, что могло бы изменить это убийство? Договора уже подписаны, всё решено. Нет, бессмысленность покушения говорит о том, что оно не преследует никаких тонких целей. Это теракт в чистом виде. Средство для нагнетания страха и истерии...

Чьего страха?

Уроженцев Циалеша этим не испугаешь. Императрицу и подавно. Людей Сердца Тысяч? Чтобы напугать их, тоже нужна катастрофа посерьёзнее, лучший способ напугать столичных жителей – взорвать воздуховоды какого-нибудь подземного города, а до жизней двоих провинциалов им дела нет. Информация о воссоздании Легиона ещё не скоро пойдёт в массы...

Кому до нас есть дело, напряжённо размышлял Николас, пока машина спускалась, только нам самим, директорам Неккена... и мантийцам.

В ту минуту, когда эта мысль мелькнула у него в голове, превращаясь в догадку и обрастая новыми неизвестными, унимобиль опустился на плиты стоянки.

Хорошо бы тут работал ИскИн, подумал Николас, они не задают глупых вопросов.

 

 

И им повезло; должно же им было однажды повезти. На стоянке вообще не было ни единого человека. Рядом с машиной мгновенно возникла голограмма местного искусственного интеллекта. ИскИн оказался удивительно развитым и эмоционально адекватным для простого служебного устройства: голограмма с юмором изображала маленькую мёртвую девочку. В этом не было ничего странного: услугами фирмочки пользовались преимущественно студенты ближайшего института. Они от безделья шутки ради и занимались с ИскИном стоянки. Элитным институт не считался, общежитие ради экономии держал на орбите... Компьютер связался с разумом унимобиля, удостоверился, что разрешение у Николаса имеется и немедля предложил «альтернативное транспортное средство».

Солнце палило. Становилось жарко.

До машины нужно было пройти пару сотен метров. Николас едва поспевал за Эрвином. Тот снова впал в запредельное равнодушие ки-мастера и шёл стремительно. Мёртвая девочка беспечно парила рядом с Николасом, мило улыбалась и уверяла, что распоряжения уважаемого клиента выполнены, полиции она уже сообщила. Охрана орбитальной стоянки «Лепесток» вызвала специалистов, щебетала она, они сейчас же приступят к демонтажу подозрительного устройства и выяснят, кто перебил номер, но по данным полицейских отчётов преступления такого рода раскрываются только в десяти процентах случаев, так как устройства слишком быстро самоуничтожаются, а в планетарной сети очень легко замести следы. Сколько времени уйдёт на демонтаж, спросил у неё Николас и услышал: около суток. Велик риск, что устройство просто взорвётся. Чтобы клиенты «Лепестка» не потерпели убытки, все корабли поднимут со стоянки и отведут на другие. Это займёт время. Добрый день, господа, чем могу служить?

Николас невольно остановился. Да, рассеянно думал он, и впрямь надо поторопиться, иначе будет нервотрёпка... Перед ним, полупризрачные в ослепительном свете, серебрились опоры многоуровневой стоянки.

Прошу прощения, смущённо сказала девочка, у меня сбой. Это не вам. Прибыли новые клиенты.

Небесная лазурь над стальными дугами перекрытий выронила серебристую каплю машины.

Николас поднял голову, проводил мобиль взглядом. Надо же, подумал он, неужели такие ещё летают? А выглядит как новый. Коллекционный или по индивидуальному заказу сделан? Наверняка кучу денег стоит. Девочка мультиплицировалась, её неточная копия (блондинка с локонами вместо брюнетки с косами) отправилась встречать нового гостя. Николас бросил в его сторону последний взгляд. Что-то требовало внимания, вселяло тревогу, но он не мог понять, что...

Каплевидный дизайн вышел из моды очень давно. Такие модели даже на Циалеше были антикварными. После войны все гражданские машины стали вариациями на тему универсальных истребителей, во всяком случае, повторяли их резкие крылатые очертания. Нехищная, мирная капля... антиквариат? Что потерял владелец антикварной машины на стоянке для бедных студентов?

...Эта машина не была антикварной.

Она была импортной.

Из «капли» вышла женщина в белом комбинезоне со множеством ремешков.

На секунду Николасу показалось, что он узнал Тики Реа. Но эта мантийка выглядела старше и больше походила на человеческую женщину. У неё даже формы имелись. Пушистые рыжие кудри лежали на хрупких плечах. Мёртвая блондинка что-то вежливо зажурчала, но её проигнорировали и она исчезла. Темноволосая версия ИскИна окликнула господина Реннарда и сообщила: это к вам. Мантийка шла к голограмме и Николасу, плавной бесшумной походкой призрака. Подойдя, улыбнулась. Она была чудесно красива. Вблизи мантийка казалась ещё старше, на человеческий возраст – лет сорок, то есть в действительности ей перевалило за сотню, но улыбка её оставалась улыбкой юной девушки, ласковой и весёлой.

- Меня зовут Эло Ниир, - просто сказала она.

- Очень приятно. Чем могу служить?

А ведь меня предупреждали, вспомнил Николас. Доктор предупреждал, что нельзя разговаривать с мантийцами. Какого чёрта я ей ответил... особенно сейчас. Чего она хочет? Ведь это наверняка... это же...

Мысли остановились.

Николас недоумённо смотрел на рыжую женщину. Чудилось, что от него только взгляд и остался: он совершенно перестал чувствовать своё тело. Рыжая мантийка улыбалась ему, как старому другу. Её фигура словно испускала свет: белый материал комбинезона отражал солнечные лучи, а на завитках рыжих кудрей прыгали искры. В ней было что-то очень приятное, на неё хотелось смотреть и смотреть. Нечто притягательное и светлое: неистощимая радость жизни, сила деятельного добра... в непрозрачных, словно эмалевых голубых глазах её светились забота и внимание, и прекрасная Эло Ниир походила на доброго врача.

Они стояли на припёке, время перевалило за полдень, свет стал опасным для всех, кто не родился на Сердце Тысяч, но странным образом он больше не казался Николасу чрезмерным. Наоборот, тёмные очки стали лишними, они мешали, и Николас их снял. Диоптрий в них не было, тем не менее, без очков всё как-то утратило чёткость... Прочные опоры стоянки искривились и задрожали, свет расслоился, точно нефть, на лёгкие и тяжёлые фракции, горизонт исчез, затянутый плотным перламутрового оттенка туманом, потом всё вокруг окутал туман.

Солнца больше не было видно. Свет исходил от Эло Ниир. Волосы её развевались, она сияла.

И тревога ушла – вместе с солнцем. Сердце билось ровно, пульс едва приметно замедлялся с каждым ударом. Дыхание стало неглубоким. Эло Ниир шагнула вперёд.

- Я хочу с вами поговорить, - сказала она.

Она по-прежнему улыбалась, но отстранённая радость ушла из её черт. Теперь она выглядела уставшей и озабоченной – красивая немолодая женщина, учительница и мать. Николас встряхнулся, пригладил волосы. Оцепенение прошло. Стало легко. Наступило время покоя.

- Конечно, - сказал Николас. – Что случилось?

- Перед тем, как перейти к делу, - мягко и чуть тревожно сказала она, - позвольте... Вы знаете, что у вас недавно был микроинфаркт? Есть риск второго. Будьте осторожней.

- Госпожа... – Николас поколебался, - Эло Ниир, а в чём дело?

...Эрвин обнял его за плечи.

Николас вздрогнул, словно от удара током. Его бросило в пот. Он обернулся, но Эрвина не увидел – в глазах плавали цветные круги. Мгновение спустя он ощутил резкую боль. Под убийственным светом столичного солнца он стоял без очков.

- Ник, - очень спокойно велел Фрайманн, - иди в машину.

 

 

Что за чёрт, снова и снова повторял Николас. Мысли ползали тяжело, как гусеницы-переростки. Мантийцы, с усилием думал он, проговаривал в мыслях, что мантийцы собирались... это они поставили... что поставили? Где? Чего ей надо? Я... Он ничего не видел и почти ничего не соображал. Кажется, он сидел где-то в тени и прохладе, на чём-то упругом и жёстком – но одновременно стоял на белоснежных плитах рядом с призраком мёртвой девочки и смотрел в эмалево-голубые глаза мантийки. Эло Ниир почему-то сделалась в полтора раза выше, чем была. Внезапно она исчезла. И белая стоянка исчезла, растворилась во мраке – душном, болотном мраке, полном цветущей, плодущей, гниющей заживо растительной плоти... Плиты настила провалились трясиной, топью, а вместо стальных опор над головой возвысились уродливо изогнутые узловатые дерева. Со всех сторон потянулись зловонные красные ветви, изъязвленные паразитами. Что за чёрт, подумал Николас, что за бред. Он узнал болото, знаменитое Вонючее болото возле города Устье. В Устье был детский театр, туда возили школьников со всей округи. В театре ставили всякую муть, поэтому Ник с Самантой Йоркис, Джелли и ещё двумя мальчишками однажды сбежали и отправились в болота искать вездеход первооткрывателей, который там когда-то завяз. В вездеходе, по слухам, сидел скелет. Вездеход они не нашли, обратную дорогу тоже. Они забрались в низину, где не ловила спутниковая связь, и сидели в грязи до самого утра. Утром отцы, Реннард-старший и Горан-старший, перепуганные и злые как черти, вытащили их с воздуха...

Николас сморгнул и очнулся.

Глаза болели, окружающее слегка плыло под взглядом, но галлюцинации закончились. Он сидел в унимобиле – не директорском, а простеньком, наёмном, в пассажирском кресле. Унимобиль ждал распоряжений, а водительское кресло пустовало. Николас напрягся: его била дрожь. Здесь не было ти-интерфейса, здесь и ИскИна толкового не было, поэтому никто не беспокоился о том, чтобы вовремя поднять температуру. Ещё минуту Николас сидел неподвижно, уставившись на собственные колени, и пытался понять, где он и что происходит.

Потом задохнулся от ужаса.

За окном, в двух десятках шагов, Эрвин стоял перед двумя мантийцами.

Прозрачность окна в машине по умолчанию рассчитывалась на людей Сердца. Глаза резало так, что, казалось, они вот-вот закровоточат. Всё слипалось в яркую белую мглу. Но Николас напрочь забыл о том, что стёкла можно затемнять. Очки он потерял и не искал их.

Эрвин стоял перед мантийцами.

Они не разговаривали, вообще не двигались, просто смотрели друг на друга. Между ними происходило какое-то невербальное общение. Эло Ниир и второй мантиец, светловолосый мужчина в таком же белом комбинезоне, стояли плечом к плечу, точно в строю, прекрасные, радостные и ласковые, а перед ними угрюмой крепостью возвышался Эрвин в чёрной форме. Эти прямые взгляды друг другу в глаза... Так мастер боя смотрит в глаза хищнику, подчиняя его своей воле. Но кто здесь был бойцом, а кто – хищником...

Несколько мгновений – или несколько минут – ничего не происходило.

Затем мантийцы синхронно повернулись, дверь каплевидной машины поднялась перед ними, и Эло Ниир села.

Эрвин ждал. Николас ждал вместе с ним, приникнув к ослепляющему окну.

Второй мантиец скрылся в машине. «Капля» поднялась над стоянкой. Эрвин опустил голову, помедлил, а потом зашагал обратно.

Николас закрыл глаза и выдохнул.

Он понятия не имел, что произошло, но оно закончилось, и он поблагодарил за это Бога.

Больше всего сейчас ему хотелось обнять Эрвина – вернее, схватить Эрвина, вцепиться в него и удостовериться, что он живой и настоящий. Николас надавил пальцами на веки и решительно открыл дверь машины. Эрвин ускорил шаг, на лице его выразилась тревога, он взял Николаса за плечи, нахмурился, сказал что-то насчёт местного солнца – сумасшедший, ослепнешь, зачем ты вышел – и Николас с невыразимым облегчением уткнулся ему в плечо. Эрвин глубоко вздохнул и обнял его.

- Всё в порядке, Ник, - сказал он. – Всё будет хорошо.

И тело его коротко и сильно содрогнулось. Дыхание Эрвина прервалось, из горла вырвался судорожный клёкот.

Немедленно он сорвал руки Николаса со своей шеи и оттолкнул его так, что у Николаса подкосились ноги. Он упал на колени, снизу вверх глядя на Фрайманна в растерянности и ужасе. Он не мог понять, почему лицо Эрвина так страшно переменилось, что произошло...

Эрвин придвинулся ближе, склонился над ним. Жёсткие его пальцы впились Николасу в плечи, надавили, но это было уже не требование сдвинуться, Эрвин опирался на него, чтобы не упасть.

В спину ему ударила вторая пуля.

В серебрящемся, полном сияния голубом небе парила серебристая «капля», и из неё стреляли.

Николас чувствовал, как тело Эрвина сотрясается от ударов пуль. Чёрные глаза становились всё шире и шире, почти вылезли из орбит, потом остекленели... время точно замедлилось, он замечал каждое малое изменение в лице Эрвина. Кожа посерела. Рот приоткрылся, нижняя челюсть дёрнулась, по подбородку полилась кровь...

Дальше Николас действовал на рефлексах.

В конце концов, он не впервые оказывался под огнём.

Он втащил обмякшего Фрайманна в машину, захлопнул дверь и бросил унимобиль вбок, отводя его под ненадёжную защиту опор стоянки. По дверцам машины дробно простучала очередь, компьютер взвизгнул, Николас велел включить силовое поле и поставил машину на борт, повиснув на ремнях безопасности. Он хотел повернуться к «капле» днищем – со стороны антигравов поле было мощней. Николас попытался связаться с мёртвой девочкой, но она не отвечала – должно быть, её отключили перед тем, как начать стрельбу. Под восточным краем стоянки, как он заметил на подлёте, был обрыв высотой в пару десятков метров. Николас рванулся туда, направил машину в пике и ушёл с линии огня.

Немедля он потребовал обзора. Но небо опустело.

«Капля» исчезла, как не было.

 

 

Компьютер доложил, что серьёзных повреждений нет. Николас резко потянул руль, поднимая машину. Унимобиль застонал, дёрнулся и покорно пошёл вверх, к границе атмосферы. Николас развернулся вместе с креслом, привстал, готовый кинуться к Эрвину...

И не двинулся с места.

Эрвин лежал на полу под задним сиденьем, вниз лицом. Он был мёртв.

Чтобы в этом удостовериться, не нужно было искать пульс и прислушиваться к дыханию. Николас достаточно видел пулевых ранений.

Одна из пуль вошла точно в сердце.

...Последних остатков воли хватило на то, чтобы дать автопилоту координаты «Тропика». Теперь унимобиль поднимался к верхним слоям атмосферы, к платформе «Лепесток». Там ждал старый круизный лайнер, дорога домой, три недели... три недели везти его, чтобы похоронить в родной земле. Давай, Ник, выбирай между кремацией и холодильником. Три недели везти человека, которого ты больше всего в жизни любил.

Это было слишком прекрасно, это должно было кончиться очень скоро.

Николас сидел, невидящими глазами глядя на экраны мобиля. Ему казалось, он сквозь спинку кресла чувствует, как остывает позади тело. Нужно было встать, переложить его на сиденье, хотя бы... но не находилось воли прикоснуться, невозможно было смотреть, и для того, чтобы просто двинуться с места, требовалось непомерное напряжение сил. Душу сдавила ржавая, последняя тоска.

Эрвин уже закрывал меня собой от пули, вспомнил Николас, и вот – закрыл...

Он медленно поднял руку и впился зубами в край ладони. Выступила кровь.

Эрвин, я любил тебя так сильно.

Я люблю тебя и сейчас. Я буду любить тебя всегда.

Пережало горло; он не мог дышать, в глазах поплыло от недостатка кислорода, а в груди так рвало и болело, словно ещё одна пуля нашла цель. Николас через силу перевёл дыхание.

Я сделаю всё, чтобы империя получила свой Легион, поклялся он. Настоящий Легион, блистательней и страшней первого. Тебя навечно зачислят в списки личного состава, Эрвин, как первого командира. Мира не будет. Пусть Акена превратит Вселенную в поле битвы. Я хочу, чтобы Манту сожгли дотла. Все Манты, все до единой. Как хорошо, что от меня кое-что зависит. Пусть директора Неккена получат доход и власть, - а я смогу отомстить за тебя.

Эрвин...

Я не могу жить без тебя, одними губами сказал Николас. Лицо его исказилось, он судорожно скорчился в кресле, уткнулся лицом в колени.

Я умер вместе с тобой. Теперь я мертвец.

Живых мертвецов держит на земле одна цель.

Но я проживу долго. Возможно, до старости. Моя цель слишком велика, слишком чудовищна. Эта война может продлиться не один десяток лет.

Дождись меня, Эрвин.

...А потом послышался шорох. И ещё стук, вроде слабого удара. И звук воздуха, входящего в лёгкие.

Николаса охватила тяжёлая, непреодолимая слабость. Руки похолодели и стали влажными.

Мёртвый человек за его спиной тяжело поднялся с пола и лёг на сиденье.

Николас решил, что бредит. Его начала бить мелкая дрожь, от колен и локтей она растеклась по всему телу. Задёргалось веко и угол рта, чего с ним ни разу не бывало прежде. В самом деле, рассудительно сказал он себе, после всего пережитого бред – это было бы более чем понятно. У меня и галлюцинации уже были. Но я же видел входное отверстие пули. Трёх пуль. Одна в сердце. Даже если я ошибся и пуля прошла по касательной, человек, получивший три пули в корпус, не сможет преспокойно подняться с пола. Только мантиец сможет...

И тогда он понял.

Николас закрыл глаза и снова закусил ладонь. Боли он не почувствовал.

О Господи, подумал он, Господи Боже...

Это хуже, чем смерть.

Сзади скрипнула искусственная кожа обивки. Послышался новый медленный вдох и выдох. Николас развернул кресло, но смотрел в сторону, вверх и вбок. Вот он, интервент, о существовании которого никто не догадывался. Ученик Сана Айрве, мантийский принц. Товарищ Реннард, вы желали знать, кто на Циалеше сумел перевербовать его?.. вы желали посмотреть на этого человека? Всё выяснилось, вы можете удовлетворить своё любопытство...

Заодно и кончилось – всё.

Ты мантиец, хотел сказать Николас, но не в силах был этого произнести. И он спросил:

- Как тебя зовут на самом деле?

Мантиец лежал на спине. Он открыл глаза – неестественно чёрные, без чёткой границы между радужкой и зрачком. Перевёл взгляд на Николаса. В теле мантийца сидело несколько пуль, кровь стекала по коже сиденья и заливала пол машины, но лицо его оставалось спокойным, как будто он не испытывал ни малейшей боли.

- Алзее, - сказал мантиец. – Алзее Лито.

 

 

...Обратный отсчёт.

Отдай мне всё это, говорит Эрвин, и минуту спустя содрогается в приступе звериной ярости, поняв, что случилось.

Время близится к полудню, хотя какое значение имеет время для корабля в плюс-пространстве? Эрвин караулит пробуждение Николаса, ждёт в постели, подперев голову рукой, и улыбается.

В семь тридцать утра товарищ Фрайманн входит в кабинет начупра Реннарда, чтобы получить указания. Он весел, он почти счастлив. Через двадцать часов «Тропик» отправится в путь.

Комбат Фрайманн идёт по проулку между ангарами космопорта «Пригорки». Он грязен, измучен и тёмен лицом. На руках у него лежит бледный обморочный ребёнок. Утро разгорается. В высоких залах портовых терминалов бойцы Народной армии стоят над пленными, ждут транспорты. Война закончилась нашей победой.

Чёрный Кулак революции руководит штурмом президентского дворца. До победы ещё далеко, но свет её уже виден.

Майор Фрайманн стоит на пороге обшарпанной комнаты, перед людьми, которые однажды назовут себя Народным правительством. Майор клянётся в верности делу свободы. Вслед за ним на сторону восставших перешла его часть.

Эрвин Фрайманн, храбрец, гордость Циалеша.

Мантиец Алзее Лито.

...А я представлял его на мостике «Трансгалактики», подумал Николас, какая ирония... Вот тебе и ки-система. Обыкновенная мантийская физкультура. Значит, Отдельный батальон не сможет взять интервента?..

Начупр Реннард смотрел на мантийца, а мантиец смотрел в потолок. Глаза его оставались холодными, лицо ничего не выражало; так всегда бывало, когда он задумывался. Сейчас он, должно быть, форсировал регенерацию своих мягких тканей: печени, лёгких, сердца. Мантийца не убьёшь случайной пулей, сказал Доктор.

А ещё он сказал, что профессионал не метнётся под пулю.

Но Эрвин столько раз вставал под огнём...

Эрвин мёртв, подумал Николас со странным спокойствием. Его застрелили. Поэтому больше не о чем волноваться. Это существо просто пользуется телом Эрвина.

- Где они? – спросил вдруг мантиец почти четко, хотя ртом у него шла кровь. Николас не сразу понял его. Поняв, ответил:

- Ушли.

Доктор предупреждал, что с ними нельзя разговаривать, вспомнил он и почти улыбнулся. Значит, пары реплик хватит, чтобы он стал твоим другом? Сколько нужно, чтобы стать чем-то большим?

- Ясно, - хрипло продолжал мантиец. – Свяжись с «Тропиком». Немедленно. Пусть уходят со стоянки. «Лепесток» скоро взорвётся.

Николас не ответил и не притронулся к струнам управления. Вместо этого он медленно поднялся с кресла, не вполне осознавая, что собирается сделать.

Мантиец резко перекатил голову набок.

- Не подходи, - выдохнул он. Чёрные глаза сузились. Только сейчас в них выразилась боль.

- Что?

- У меня сейчас человеческий гормональный фон, - отрывисто сказал мантиец. – Это плохо. Настройка не держится. Не подходи ко мне. Я слишком... – он замолчал и судорожно сглотнул, а потом выговорил тише и невнятней, - Ник, свяжись с кораблём, платформа сейчас взорвётся.

Эрвин мёртв, подумал Николас.

- Там Найру Тин, - выговорил мантиец через силу, почти зло. – Я его знаю. Он взорвёт платформу.

Николас помолчал. Потом сказал:

- Ты мог увернуться от пуль.

- Ты не мог, - ответил мантиец и добавил умоляюще: – Ник, пожалуйста. Дай мне довести тебя до корабля. Потом делай что хочешь.

Хватит на него пялиться, думал Николас, но всё равно смотрел неотрывно, пристально, непонятно что пытаясь разглядеть.

- Ты весь в крови, - зачем-то сказал он.

- Да, - сказал мантиец. – Я вывожу пули. Ник, прошу тебя.

Зачем ему это нужно, подумал Николас, но тотчас вспомнил, что о риске взрыва его предупреждал даже ИскИн стоянки. Действительно, устройство должно было по крайней мере самоликвидироваться.

Он молча сел, развернулся и запросил связи. Капитан ответил мгновенно. Доложил, что место на другой стоянке им уже предоставлено, перелёт – дело получаса, с минуты на минуту он запустит двигатели. Компьютер унимобиля получил новые координаты и сменил курс. Николас бездумно смотрел на экран с технической информацией. Он ничего не чувствовал. Перетянутые струны обрываются под ударами; в нём не осталось струн, на которых можно было бы сыграть, и ничего больше не звучало. Все силы воли уходили на то, чтобы не впасть в окончательную прострацию. Хотелось сложить руки и больше ничего не делать и не говорить. Николас прикусил губу изнутри. Что я собираюсь делать, спросил он себя. Я не имею права на шок. У меня максимум час, чтобы принять решение. С «Тропика» я позвоню Доктору, но решить нужно до этого.

Я ещё не сошёл с ума, чтобы везти на Циалеш мантийца.

Но в него стреляли свои. Эрт Антер сказал, что его перевербовали.

Он элитный агент. Его начальник водил Йеллена вокруг пальца. Ради того, чтобы внедрить агента в Звёздный Легион, можно его и подстрелить слегка.

Провалить агента – плохой способ внедрить его куда-либо. Можно сказать, наихудший. Фрайманн пользовался безусловным доверием и сотни раз подтверждал свою надёжность, он был первым кандидатом на должность командира Легиона. Более успешного интервента трудно вообразить.

Но он не работал, думал Николас. Внедрялся – но не работал, не отвечал «бабочкам»... всё это были части одного плана?

Зачем?

Зачем им всё это?

...Мантиец глубоко вдохнул и выдохнул с хрипом.

- Ник, - сказал он, - прости. Я больше не могу оставаться в сознании. Мне нужно уйти в транс. Отдай меня ИскИну в медотсеке. Если. Решишь. Так. – Последние слова дались ему с трудом, но явно не из-за ранений: всё остальное он выговаривал с лёгкостью, разве что не так твёрдо, как обычно. – Пули выйдут. Правда, медленнее, чем должны.

- Почему?

Николас обернулся и пожалел об этом. Но прятать глаза не стал.

- Потому что я курю, – мантиец улыбался окровавленными губами. – Курить вредно.

Он поймал взгляд Николаса – на один миг перед тем, как смежить веки. Потом лицо его стало спокойным.

 

 

«Тропик» поднялся со стоянки немедленно. Разрешение на взлёт капитан уже получил. Он встретил Николаса у трапа. Рядом помигивала огоньками медицинская платформа для раненого. Капитан набрал воздуху в грудь, но спросить ничего не успел. Покушение, коротко сказал Николас. Вид он, должно быть, имел при этом такой, что опытный, немолодой капитан космического корабля вытянулся и побледнел. Подробностями он не интересовался. Николас сухо пожелал ему успешного полёта и прошёл в каюту, платформа поехала в медотсек под надзором врача-ИскИна, а пилоты взяли максимальный разгон, какой только позволяли гравикомпенсаторы корабля. Из зоны, в которой запрещались прыжки, «Тропик» должен был выйти через двенадцать часов.

Николас послал запрос в Плутоний-Сити.

Но оказалось, что погода нелётная: плюс-пространство отчаянно флуктуировало, о прыжке не могло быть и речи, даже мерцательная связь работала с перебоями. Николас увидел красную панель «связь отсутствует», а в ленте новостей Сердца с интонациями, достойными Апокалипсиса, сообщалось о том, что Сеймаран лишён доступа к интернету, объёмы мерцательного трафика с Эрминией и Джакартой сократились в двести раз. Коммуникационные компании несли миллиардные убытки из-за буйства природы.

Это не имело никакого значения.

Николас поднялся с кресла, достал из шкафа лайский коньяк. Оставалось ещё полбутылки. Но жидкость словно выдохлась, в ней не было ни вкуса, ни хмеля. Пить её было мерзко, к тому же совершенно бесполезно – голову не туманило. Николас поставил бутылку на стол и сложил руки на коленях.

Он не чувствовал времени. Он не выходил из каюты, следил за лентой новостей и за тем, как ИскИн пытается дозвониться в семнадцатую сферу. Порой то ли засыпал, то ли терял связь с реальностью и переставал слышать мелодичные отчёты компьютера о неудачах. Он приходил в себя и бездумно смотрел на кричащие в ужасе заголовки – транспланетные банки прекратили расчёты в реальном времени, стоит вопрос о приостановке работы Большой биржи... Её, кажется, действительно останавливали, потому что когда он очнулся в следующий раз, ленту переполнял оптимизм по случаю возобновления торгов. Во всей этой суете совершенно потерялась новость о неудачном разминировании стоянки «Лепесток». Ответственность за теракт взяли на себя радикальные антиглобалисты. Прошло двенадцать часов. «Тропик» подходил к границе безопасной зоны. Мерцательная связь восстановилась в неполном объёме, внешние сферы по-прежнему были отключены. Внешние сферы вообще регулярно отключались и никого это особенно не волновало. От коньяка нет толку, подумал Николас, может, попросить таблетку? Я должен прийти в себя. Но компьютерному медику пришлось бы объяснять, в чём дело, подробно расписывать самочувствие, а это было последним, чего Николасу хотелось сейчас.

ИскИн упорно продолжал дозваниваться.

Внезапно Циалеш ответил. Радостно прозвенел сигнал коннекта. Николас поднял голову.

Голограмма была безупречна, но сейчас ему всё казалось призрачным... Датацентр, отметил он рассеянно, оглядывая серебристые облака и мерцающие во тьме огни, опять товарищ Лауфер полуночничает и секретарствует. А нас уже подключили. Оперативно действует Неккен. Его коммуникационные «дочки» уже поменяли приоритеты.

- Улли, - сказал он, - мне нужна связь с Доктором. Очень срочно. Очень важно.

Начупр внутренних контактов молча кивнул. На его лицо упала голубоватая тень. Сюрреалистические интерьеры датацентра дрогнули и померкли.

Над Красавчиком посмеивались за эту манеру – отвечать на номер экстренной связи вместо ответственного секретаря. Товарищ Лауфер только плечами пожимал. Как почти всякий увлечённый компьютерщик, он был совершенный аритмик, ночью не спал и, похоже, таким образом развлекался... или просто хотел быть в курсе событий. Николас почувствовал смутное облегчение, увидев его: почему-то вид Улли вселял бодрость. В бледном узкоплечем сисадмине чуялось нечто монументальное, незыблемое.

На экране пульсировала знакомая картинка: устанавливалась переадресация, шифрованный звонок шёл в Ситаун. Сейчас Доктор ответит, сказал себе Николас, через пару минут, как проснётся. Час на Циалеше был самый неурочный, без десяти четыре утра. Впрочем, подумал Николас, для нас понятие неурочных часов давно потеряло смысл.

Зондер всё никак не отзывался. Компьютер скорбно сообщил об обрыве связи.

Вероятно, флуктуация возобновилась... Секунда за секундой падали, как капли во мрак. Начупр Реннард закрыл глаза и упёрся затылком в высокий подголовник кресла. Он не чувствовал досады, ему было всё равно. Днём раньше, днём позже.

Я подписывал приговоры агентам влияния, сказал он почти вслух, а теперь я сам один из них. Во имя справедливости меня тоже следует приговорить к высшей мере.

Возражений у меня нет.

...А если взглянуть с высоты, подумалось ему, ведь хорошая получилась жизнь. Славное детство, романтическая юность, потом Революция, война, власть и работа, а под конец – счастье. Некоторое время счастья, как это умеют обеспечивать элитные агенты Комитета Коррекции революционерам с захолустных планет.

Накатила острая, злая тоска. Перемкнуло горло, слёзы навернулись на глаза.

Николас стиснул зубы.

Прекратить рефлексии, приказал он себе, сейчас Доктор ответит на вызов, что я ему скажу? Пожалуюсь на разбитое сердце?

И тоска ушла. Несколько секунд щемило в груди, потом затихло.

 

 

Николас окончательно пришёл в себя. Он сидел за письменным столом в суперлюксовом номере «Тропика». Он совершенно не помнил, когда отдал ИскИну такое распоряжение, но все декоративные голограммы были выключены. Из комнат ушёл жилой уют. Белый потолок вместо неба, белые стены вместо окон, замкнутое пространство, скупо обставленное дорогой мебелью.

Связь восстановится, подумал Николас, но я не готов к разговору. Надо сделать выкладку.

Он прикрыл глаза, выдохнул и вдохнул. Потом подтянул к себе листок электронной бумаги и провёл ногтем черту, отделяя несуществующий заголовок.

Думать было тяжело: мысли ворочались как гранитные глыбы. С механическим упорством ИскИна Николас пытался превозмочь слабость разума. Рациональные соображения должны были спасти от непереносимой тяжести, сдавившей душу. Казалось, если посмотреть холодным взглядом со стороны, подняться над ситуацией, то можно будет заставить себя работать, и так, через работу – уцелеть. По крайней мере, на то время, которое необходимо.

Николас нашёл на столе стило и покусал кончик.

Да, я неосторожен, согласился он сам с собой, я позволил мантийцу оказаться на корабле. Но после энергообмена и... тому подобных близких контактов совет не вступать с мантийцами в разговоры смешон. Элитный агент. Он имел доступы к нашим совершенно секретным материалам, он осуществлял секретные операции, пользовался абсолютным доверием. Его необходимо допросить, но это опасное предприятие. Даже Зондер не опознал его, со всем своим опытом. Что же, опыт у Доктора был чисто теоретический, на практике всё оказалось немного иначе. Если все мантийцы настолько асексуальны...

Николас не додумал эту мысль.

Пока что я всё делаю правильно, заключил он, и его посетила тень удовлетворения. Кроме фактов есть ещё имидж, и этот имидж нам жизненно важно сохранить... Чёрный Кулак революции не может оказаться интервентом. А Эрт Антер сказал Йеллену, что Алзее Лито перевербован, и Йеллен поверил. Да, он поверил, его социологи придумали какую-то аномалию. Способность противостоять Манте в собственных умах, о которой говорила Акена и которую она готова хорошо оплачивать... Откровенно говоря, думал Николас, теребя нижнюю губу, эта способность под вопросом.

Ему чудилось, что в душе шумит вода. Галлюцинация не отступала, усилием воли её нельзя было превозмочь, и что-то неприятно дёргалось позади сердца. Стоило бы всё-таки вызвать ИскИна-врача и попросить таблетку. Микроинфаркт, вспомнил Николас, так сказала мантийка, и если она не лгала, я могу кончиться раньше, чем рассчитываю.

Компьютерный медик печётся о здоровье другого мантийца...

...Эрвин выходит из душа, бродит по номеру, полуголый или в распахнутой рубашке, курит, что-то раздумчиво и обстоятельно рассказывает, босые ноги утопают в ворсе ковров, чёрные глаза смеются...

Эрвин убит.

Его тело – его глаза, губы, руки, походка, его привычка наклонять голову к плечу и глядеть в одну точку, задумавшись, - принадлежит нечеловеческому существу.

Это существо заперто в медотсеке. Оно погрузилось в транс и залечивает раны. Для любого другого существа такие раны были бы смертельны. Но для мантийца они не особенно страшны.

...Прекратить рефлексии!

Николас резко выдохнул. Взял стило и написал эту фразу на листке – заголовком. Попытался вернуться к логическому рассуждению.

Мы знали, что на планете есть интервент, но мы все совершенно зациклились на Стерляди, подумал он (и изобразил по памяти роспись Шукалевича – роскошный самодовольный завиток, похожий на индюка). Шукалевич был фигурой прикрытия, но то, что мы оказались так слепы – неслучайно. Алзее знал всё, обо всех, в том числе о Зондере. Стерлядь в конце концов вынужден был закуклиться, мы контролировали каждый его вздох, – а Алзее действовал совершенно свободно. Где в произошедшем его цели и желания, а где наши? Революция вырвала Циалеш из лап Неккена, то есть была выгодна Манте. Но начали революцию мы, а не майор спецназа господин Фрайманн... а где он был до этого? Когда и как он попал на Циа?

Он рассказывал о патронатной семье, припоминал Николас, её никогда не существовало, конечно... или она была, и в ней действительно вырос некий Эрвин Фрайманн? Что с ним потом случилось? Это неважно. Когда начиналось восстание, у нас не было времени на детальные проверки, а потом – никто уже ни в чем не подозревал героя.

Герой, написал он на листке, Чёрный Кулак революции.

Известно, что мантийцы терпеть не могут армию и всё, что с ней связано. Конечно, случалось, что интервенты носили погоны. Всевозможные особисты, реже связисты, инженеры, тыловики... но боевыми офицерами они не становились никогда.

Великолепен, признал Николас, безупречен. Идеальный агент. И он стал бы командиром Легиона, как стал любовником начальника контрразведки. И хреновый же я контрразведчик, Господи Боже... Реннард покривился от презрения к себе. Какой я, к чертям собачьим, разведчик, я кадровый менеджер с заводоуправления. Энергообмен. Как я мог поверить, что это гвардейская психотехника? На кой чёрт такие техники военнослужащим? И Отдельный батальон... Даже Стерлядь сказал мне, что комбат добивается абсолютной преданности личного состава с непонятными целями. Догадывался, намекал, пытался сдать начальство? Или его задействовали вслепую? Но вот же она, эмоциональная территория. И хозяин её, человек невероятно отважный, фантастически трудоспособный, совершенно бескорыстный... Мантиец.

У Николаса заколотилось сердце. Господи, подумал он в отчаянии, да если б я раньше разул глаза! Типичный мантиец, хоть сейчас в учебник! Мы ломали комедии перед Стерлядью, мы над ним потешались, а в это время по Дому Правительства расхаживал настоящий, природный мантиец. Что он собирался делать? Интервенция на Циалеше не соответствовала ни одной из известных схем. Когда-то я предположил, что на нас могут обкатывать новую схему – я был прав? И что ждало нас через год, два, пять?..

...Прекратить рефлексии.

Николас помотал головой и нервно оскалился.

Что бы там ни планировал Алзее Лито, хмуро подумал он, его план провалился. Нет, воистину Неккен – меньшее из зол. Чисто человеческое зло, по крайней мере.

Мерцательная связь установилась, наконец, звякнул сигнал. Николас вскинулся. Но аппараты снова потеряли контакт, на экран вернулся осточертевший символ ожидания. Николас тихо выругался.

Это замкнутый круг, подумал он, я не могу посмотреть на вещи трезво. Пусть так. Но это тоже можно обернуть к пользе. Что значит быть агентом влияния? Что я сделал по указке Алзее?

Вряд ли я что-то успел, ответил он сам себе. Вот чуть позже, по возвращению на Циа – мог сделать. Я верил ему. Я его... любил.

А чего я хочу сейчас?

Николас задумался.

Никто не знал, что происходит с человеком во время энергообмена, об этом не писали исследователи, не упоминал Доктор. Какой эффект он даёт? Если кто-то прежде и соглашался на такую процедуру, вероятно, после неё он уже не возвращался в человеческий мир. На молодых Мантах доживают век люди, родившиеся до того, как планета объявила о выходе из состава Союза, отцы и матери маленьких мантийцев... Каково им, хотелось бы знать, без особого интереса подумал Николас, недолюди для собственных детей... А впрочем, они наверняка пользуются нежным уважением: мудрейшие представители низшей расы, которые смогли переломить натуру и сделать решительный шаг в светлое будущее.

Николас закрыл глаза.

Чего я хочу, спросил он себя и ответил: мои желания не изменились. Я хочу того же, ради чего ввязался во всё это несколько лет назад. Хочу свободного Циалеша, равно свободного от неккеновской долговой кабалы и от мантийского внешнего управления. Хочу, чтобы мой Циа жил спокойно.

Последнее неосуществимо, подумал он, неосуществимо в принципе. Шесть лет назад людям, которые просто хотели спокойно жить, пришлось взять в руки оружие. Целый год Циа раздирала гражданская война. Теперь мы снова возьмёмся за оружие, по другой причине, но с той же целью... Иного покоя не бывает. На мирах, которые должны Неккену или приняли Манту, царит спокойствие, но это спокойствие коматозного больного. А мы хотим жить.

 

 

И связь установилась.

Зондер ответил мгновенно: воздух сверкнул, задрожал, и вот он, Доктор – ярко-рыжий и иссера-бледный, лежит на столе грудью и ухмыляется. Во время предыдущего краткого сеанса звонок всё-таки прошёл в Ситаун. За несколько минут ожидания Макс успел проснуться и даже умыться. Теперь он пил кофе. Николас уставился на полуведёрную чашку в руках Зондера: сувенирная была чашка, в честь пятилетия Революции, на боку алела надпись «Победителям!», а за нею смутно различалось знамя, реющее над руинами. Самый подходящий сосуд для ярого диссидента...

- Ну, - сказал диссидент, грозно вращая глазами, - чего надо? Если зря разбудил – убью. Я час назад лёг. Статью писал.

Николас сплёл пальцы в узел.

У меня было много времени, чтобы подготовиться к беседе, подумал он, но я всё равно не готов к ней.

- Рэй сбрендил на радостях, - продолжал Зондер, уставившись поверх головы Николаса в невидимое тому окно, - давайте, говорит, товарищи, амнистию объявим. Только амнистии нам не хватало... Ну, что? Ник, излагай.

- Макс, - проговорил тот, - плохие новости.

- Ясно, что не хорошие, – Доктор отхлебнул из своей юбилейной бочки. – Хорошие могут подождать до утра. Что случилось? Ты бледный, как мышь. Но ты постоянно такой, поэтому я ни о чём догадаться не могу.

Углы николасова рта дёрнулись: он представил себе бледную мышь и заключил, что действительно выглядит не лучше.

Доктор вздохнул.

- Что, - флегматично предположил он, - Акена передумала? Выдвинула новые требования?

- Нет.

Зондер ухмыльнулся.

- Война началась?

- Нет, - ответил Николас почти с облегчением. – Пока нет. Я о мантийской интервенции.

Доктор приподнял брови, чуть помедлил и кивнул.

- На Сердце Тысяч? – мягко уточнил он; на лице его выразилось, что он уже уловил суть и хочет только помочь Николасу собраться. – На Циа?

- На Циа. Макс, личность интервента...

Зондер снова кивнул, не спуская с него глаз. Николас набрал воздуху в грудь и проговорил – раздельно, дёргано, тихо:

- Настоящим мантийским агентом на Циа был Эрвин Фрайманн.

Зондер моргнул.

- Что? – тихо переспросил он, нахмурившись.

- Его зовут Алзее Лито, - выдохнул Николас. – Он природный мантиец.

...и Доктор не изменился в лице. Известие как будто совершенно не взволновало его, он только деловито похмыкал, в рассеянности облизал губы и потёр бритый затылок. Николас смотрел на него, беспомощно моргая. Время шло, счётчик в углу экрана листал секунды и показывал растущую стоимость сеанса (неактуальную, потому что связь теперь оплачивал Неккен), а Доктор молчал. Ожидая ответа, Николас задержал дыхание; ответа всё не было, и в глазах у него поплыло.

- Человеку свойственно ошибаться, - сказал, наконец, Зондер и неожиданно спросил: – Ник, как ты себя чувствуешь?

Тот опомнился и судорожно втянул воздух в лёгкие. Зондер заглянул ему в глаза, насколько это позволяла голограмма. Лицо Доктора выражало профессиональную заботу и человеческую печаль. Он так держится, подумал Николас со смешком, словно его это вообще не волнует... впрочем, он всегда так держится.

Но Доктору он по-прежнему верил. Пусть знания Зондера-ксенолога не выдержали проверки боем, в других сферах компетенции его авторитет оставался неколебимым.

- Я не знаю, что делать, - сказал Николас.

Макс покачал головой.

- Я спросил, как ты себя чувствуешь.

Николас помолчал. Губы его болезненно искривились. Некоторое время он колебался, а потом честно ответил:

- По-моему, я уже умер.

- Это неправда, - негромко сказал Доктор. – Ты жив. Знаешь, Арни прав. Пока нам на голову не падают астероиды, ничего страшного не происходит.

- Макс... – через силу выговорил Николас. Его снова начинало трясти, мука подступала с удвоенной силой, - Макс, вы... не понимаете. Мы ему доверяли. Абсолютно. И я...

- Да, да, - Доктор отмахнулся, как будто услыхал банальность. – Ник, это нормально. Природный мантиец и должен внушать абсолютное доверие. Я тебе больше скажу: я даже тебя подозревал. Слишком уж ты мне нравился. Умный, честный, надёжный. Мантиец мантийцем, - и Зондер ободряюще улыбнулся.

Что, беззвучно переспросил Николас, а потом просто уставился на Доктора круглыми глазами.

Он ожидал какой угодно реакции, только не этой. Он совершенно перестал понимать ход мыслей Зондера.

- Дело не в том, - как ни в чём не бывало продолжал Доктор, - где мантиец и кто мантиец. Дело в том, что мантийская система воспитания в данный момент на Циа не применяется нигде, и даже отдельные её элементы замечены только в двух или трёх деревенских школах. И симпатий к Манте никто на Циа не питает. Честно сказать, Ник, я склонен верить Эрту Антеру. Всё это время на Циа находился интервент, но интервенции нет уже очень давно.

Что, повторил Николас, так что же, значит... Движение мыслей совершенно прекратилось, словно натолкнулось на какую-то преграду. Николас открыл рот да так и остался сидеть дураком. Доктор любил ломать стереотипы, только делал это с размаху и не соблюдал технику безопасности, и человеколюбия ему не хватало, несмотря на медицинскую специальность... В происходящем было что-то очень хорошее и очень плохое одновременно, но суть его Николас не мог ещё уловить.

- Ну что ты так на меня смотришь? – ухмылялся Зондер. – Да, я допускал разные варианты. Ты тоже подозревал Улли, а по-хорошему должен был подозревать и меня. В итоге, конечно, нас всех надули. Но если наш интервент – товарищ Фрайманн, тогда всё складывается просто идеально.

Идеально? Николас ошеломлённо моргнул.

- Но... – заикнулся он.

- Что? – Зондер выгнул бровь.

- Если это... новая схема?

Доктор пожал плечами.

- Схем много, результат один, - менторским тоном сказал он. – Ты это прекрасно знаешь. Мантийцы заходят с разных сторон, но добиваются одной простой вещи. Население планеты должно о них мечтать. Буквально грезить. Манта не может никого взять силой. Даже во время Великой войны они целили уничтожить флот, выкосить управленцев, сжечь инфраструктуру, но не оккупировать миры, где их очень сильно не хотели. Нет мечты, нет симпатии – о чём говорить?

Он посмеивался. Яркие глаза смотрели пристально, оценивающе, точно насквозь. Голограмма была настолько качественной, что различался каждый алый сосудик в белке. Потом Зондер сказал просто:

- Слушай, Ник, да зачем тут вообще что-то изобретать? Сразу после Гражданской Фрайманн в качестве народного героя мог бы брать Циалеш тёпленьким. Разыгрывать несколько схем сразу. А он вместо этого самозабвенно являл нам образец офицера. Зачем он это делал и зачем председатель Комитета откровенничал с Йелленом – это очень интересные вопросы, и я над ними подумаю. Но за Циа я спокоен, а потому и товарища Фрайманна не считаю врагом.

Николас сглотнул.

- Но...

Зондер покачал головой.

- Успокойся, - сказал он. – Не казнись. Ни твоё Управление, ни отдел мониторинга, ни я в принципе не могли его обнаружить. Разве что чудом. Стерлядь ему не подчинялся, он вёл параллельную линию вслепую и о существовании настоящего интервента мог только догадываться. Я сейчас припоминаю обстоятельства и думаю, что товарищ Фрайманн не просто бездельничал, а активно саботировал работу. Начиная инфильтрацию, Комитет завёл на Циа массу агентов влияния. Если помнишь, до Революции интранет ими просто кишел, да и журнальчики продавались повсюду. И куда они все делись? Были их тысячи, а на Двойку полетела от силы пара десятков. Сами увяли. Ни один не получил от главного ни помощи, ни поддержки.

Слушая его, Николас нелепо хлопал глазами. Слова Макса потрясали его едва не больше, чем раскрытие настоящей личности Алзее Лито.

Зондер полюбовался на него и фыркнул, опустив нос в чашку.

Николас молчал. Истинное положение вещей уже открылось, но нужно было найти смелость на него взглянуть... Пока что он понимал только, что у него бегают глаза. Разум его был девственно пуст. На границе сознания брезжили тени догадок и мыслей, и крепло какое-то неприятное, тёмное чувство.

Спохватившись, он поспешно проговорил:

 - У меня были и другие предположения.

Он уже сам разуверился в них, но Доктору нужно было доложить.

- Излагай, - сказал Доктор, прихлёбывая кофе.

- Если прошла дезинформация? Агента действительно перевербовали, но не мы, а сам Эрт Антер. Вы подтвердили, что неуспех ученика ударил по учителю. Что, если агент сознательно провалил интервенцию с целью ослабить позиции Сана Айрве?

И Николас даже отшатнулся от голограммы: Зондер встал и перегнулся к нему через стол.

- Против учителя? – несвязно изумился Доктор. – Учителя топить? Ник, ты не понимаешь, что такое для мантийца Учитель! Это больше, чем для нас мать и отец вместе взятые! Потому что у человека отношения с родителями могут быть и прохладные, а учитель для мантийчонка... а, нереально.

Он махнул рукой – и внезапно задумался. Сел, сощурился, подёргал себя за ухо, потёр ломанный нос. Николас смотрел на него завороженно, не решаясь даже догадываться о том, что занимает его мысли. Мало-помалу лицо Зондера озарялось улыбкой хищной и вдохновенной.

- Тут есть одно любопытное обстоятельство, - вполголоса протянул Доктор, глядя куда-то вкось. - Ага, ага... Хорошо-то как. Всё складывается. Фрайманн знал о разговоре Антера с Йелленом?

- Знал.

- Учитель – это святое. Похоже, - ухмылялся Зондер, - похоже, что наш друг-интервент то ли попытался утопить, то ли утопил-таки своё начальство.

«...вам придётся посвятить остаток жизни какому-нибудь безобидному увлечению», - вспомнил Николас. На Манте нет судебной власти и пенитенциарной системы, но резкое сокращение территории вызовет депрессию и иммунодефицит, которые убьют неудачника или сделают убогим калекой...

У него пересохло во рту.

- И судя по нервной реакции начальства, - закончил Зондер, - начальство Йеллену не врало. Чёрт меня подери, да Антеру конец. Признаться, это вселяет оптимизм. Вылези он в Председатели Верховного Совета, война была бы неизбежна. Но с динозавром Айрве Неккен ещё поостережётся связываться. По крайней мере пару десятков лет, а то и больше... Ник, ты понимаешь, что это значит? Мир.

Улыбка Доктора стала светлой и исполненной невероятного облегчения. Глаза его загорелись. Николас механически улыбнулся в ответ.

И в этот момент, наконец, понял.

Ему стало страшно.

Пуля в сердце не убьёт мантийца; его убьют отвержение и одиночество, бесприютность и безнадёжность. Он не в безопасности. Сверхчеловеческие силы его организма могут исчезнуть в единый миг.

Мне нужно идти, подумал Николас. Я потерял много времени.

- И всё это, в сущности, благодаря случайностям, а фактически – благодаря вам двоим, - продолжал Доктор, добродушно смеясь. – Я бы сказал, товарища Фрайманна за такое тоже надо орденом наградить. Кстати, где он сейчас? И как тайное стало явным?

Сердце Николаса дёрнулось. Он закусил губу.

- В медотсеке.

- Как это? – Доктор насторожился.

- В него стреляли, - ответил Николас, глядя в сторону. Он хотел закончить разговор как можно скорее. Ему нужно было продолжить другой разговор.

- Кто?! – Зондер даже привстал.

- Свои. Мантийцы.

- Ого, - изумлённо сказал Доктор. – Это странно. То бишь я понимаю, почему в него стреляли. Но как он позволил себя подстрелить?

Николас проглотил комок в горле.

- Мы стояли рядом. Я... был на линии огня. Он. Меня. Прикрыл.

Последние слова стоили огромного напряжения. Николас стиснул зубы и отвёл взгляд: невыносимым оказалось понимание, что Эрвин жертвовал всем ради... До сих пор Николас совершенно не думал об этом, и вдруг это стало ясно как день.

Повисло молчание.

 

 

- Постой-ка, - озадаченно сказал Доктор, - а поподробнее?

Меньше всего Николасу сейчас хотелось распространяться на эту тему, но отмолчаться перед Зондером не удавалось ещё никому. Николас коротко описал ситуацию, рассказал про минирование «Лепестка», перехват «убитого» номера, странное поведение Эрвина по дороге. Макс слушал спокойно. Но когда история дошла до появления Эло Ниир, глаза Доктора мало-помалу начали лезть на лоб.

- Тебя? – поражённо переспросил он. – Первым делом она вцепилась в тебя? С применением боевых психотехник Комитета? Ты-то на что ей сдался... А потом? Не было видимого спора, видимой стычки?

- Нет. Они просто смотрели. Кто кого переглядит.

- Я тебя уверяю, что не просто смотрели, - пробурчал Зондер, задумавшись. У него за окном, на Циалеше, всходило солнце, освещение менялось, и огненно-рыжая его голова словно становилась ярче. – Это был бой, Ник, и страшный... тебе повезло, что тебя было кому вытащить из капкана. И они ушли? Двое? Он в одиночку продавил двоих?

- Да.

Доктора этот факт привёл в бешеный восторг, а Николас сидел как на иголках. С каждой минутой ему становилось всё тревожней. Час назад он был обманутым и обманувшимся, он поддался нелепым постыдным чувствам и подвёл товарищей, он стал марионеткой в руках врага, шпиона, ему лгали, его предали; впору было бы застрелиться, не будь его дело важнее всех личных трагических переживаний... Теперь оказывалось, что дело обстоит несколько иначе, и стыдиться ему следует другого.

«...если решишь так», - сказал Эрвин.

Он допускал, что Николас может оставить его на смерть.

И я действительно мог, осознал Николас.

Его бросило в жар, потом в холод.

Несколько мгновений он не видел ничего вокруг: взгляд заволокло горячечной пеленой стыда. Он перестал слышать Доктора, тот рявкнул и выругался... Николас с трудом взял себя в руки, коротко помотал головой.

- И что потом? – жадно потребовал Зондер.

- Они быстро вернулись, - устало сказал Николас. – Вроде бы описали круг... Мы стояли рядом. Он прикрыл меня. Я втащил его в машину, но было уже поздно... то есть для человека было бы поздно.

Если бы я остался в машине, осенило, Эрвину бы не пришлось... он бы успел уйти, увернуться от пуль. Мы бы улетели. Даже если бы они начали стрелять, у всех унимобилей мощная силовая защита и крепкие борта, они же по космосу ходят... Эрвин уже достаточно рисковал жизнью. Ему не пришлось бы... Господи, да это же я во всём виноват!

«Дай мне довести тебя до корабля, - сказал Эрвин, - потом делай что хочешь».

Что я наделал, тяжело забилось в голове, что я наделал...

- То есть по факту, - задумчиво сказал Доктор, - получается так: госпожа аппаратчица пригрозила своему бывшему коллеге, что убьёт тебя, и наш друг-интервент сначала вышел драться один против двух, а потом попросту позволил себя застрелить... Чёрт меня подери. Я про такое только читал. Нет, то есть можно было подозревать... но до такой степени...

Он явно размышлял вслух. Николас не слышал его: он терзался пониманием своей вины и думал, что только чудом не совершил страшнейшего преступления, Эрвин жив и на корабле, а ведь могло быть иначе... Даже если он меня не простит, думал Николас, это уже не важно... я не заслуживаю... но по крайней мере, он жив.

- Ник, - окликнул Зондер, - очнись! Ты белый как бумага. Когда ты последний раз ел? Чёрт, жалко, что я не рядом... Не знаю, как тебе это удалось, но ты ухитрился стать частью его коллектива. Ты понимаешь, что это такое?

- Знаю, - устало ответил Николас. Ксеносоциология сейчас мало его интересовала.

Зондер похмыкал. Потом взгляд его смягчился, он отставил чашку и подался вперёд, ложась на руки. Лицо его перестало быть лицом политика и властителя дум и стало лицом учёного и врача.

- Мантийская дружба, - проговорил он, - та же любовь. Но в силу своей природы она не бывает неразделённой. Ник, скажи честно, в каких вы отношениях?

Николас скрипнул зубами.

- Макс, - неприязненно сказал он, - это не ваше дело.

- Да, - неожиданно легко уступил Доктор, - я больше по патологиям. Мантийский коллектив – чертовски хорошая штука, пожалуй, лучшее, что они изобрели. Мне всегда было страшно любопытно, как он выглядит изнутри.

Да отпусти же меня, наконец, подумал Николас почти с отчаянием. Господи, больше двенадцати часов прошло... он там один, и что он успел подумать обо всём этом... Пишут, что потеря коллектива крайне болезненна. Я не мантиец, но для меня она тоже болезненна... слишком.

Мысли его окончательно теряли связность, и он подозревал, что если Зондер продолжит допрос, то мало что сможет из него выжать.

- Ладно, - сказал Зондер, - у меня тут утро. Порядочный журналист имеет право утром иногда спать, но товарищи начупры как назло заводятся в самую рань. Кстати, у нас тут пыль столбом. Товарищ Этцингер третьи сутки носится как солёный заяц, заводы запускает. А товарищ Морелли перезаключает договора с поставщиками. У него счета в транспланетных банках разморозили, представь себе. Революционный олигарх – страшная сила... Эдак и правительство менять не придётся, эх, не судьба мне побыть всенародно избранным президентом... Скоро придёт гуманитарная помощь в виде новейших истребителей. Леди Тикуан больше не боится нашего страшного тоталитаризма. Летите домой, Ник.

Николас молча поднял глаза.

- Как выйдете из плюс-пространства, - продолжал Доктор, - рассчитывайте прибыть ночью. Мы верим в искренность товарища Фрайманна, но всё-таки отвезём его в Грей-Рок, чтобы дать отдохнуть с дороги. Опять-таки Сердце Тысяч, вселенская помойка, нужен карантин. Инцидент держать в строжайшей тайне. Портреты товарища Фрайманна в казармах Народной Армии никто снимать не будет.

 

 

Большая часть площадей «Тропика» оставалась на консервации. Расконсервировали только помещения для экипажа, пару кают, кафе-столовую и медотсек. В остальные помещения доступ был закрыт, вентиляция там не работала...

Медотсек располагался этажом ниже люксовой линии. В лифте стены были зеркальные. Я ехал, прислонившись к стене, смотрел в стену напротив и не распознавал отражения. В стёклах бродили размытые цветные пятна.

Сердце у меня колотилось в горле.

Мне было страшно.

Я пытался думать о другом. О чём угодно. Вообще не думать. Я сходил с ума. Расстрельная рота на Циалеше пугала бы меня меньше. Возвращение на «Поцелуй» было бы не настолько мучительным.

Я понятия не имел, что скажу Эрвину.

Какая-то часть моего сознания трусливо кричала, что я ничего плохого не сделал, только собирался. На редкость гнусная часть.

Но что я должен был думать? Меня обманули.

...и всё, что нас связывало, из-за этого тотчас же стало ложью?

Другая часть меня столь же трусливо надеялась, что Эрвин всё ещё в трансе и говорить ничего не придётся. Так ли это, я легко мог узнать у ИскИна: затребовать картинку с камер наблюдения. Но почему-то я не сделал этих очевидных, напрашивавшихся вещей, отправился в медотсек вслепую...

Я был себе непередаваемо омерзителен. К тому же моя способность мыслить логически иссякла во время разговора с Доктором. Вероятно, я выглядел жалко. Безмозглое мятущееся существо. К счастью, я не различал себя в зеркале.

В машине Эрвин велел мне не подходить. Моё присутствие чем-то ему мешало. Возможно, оно и сейчас было лишним.

Лифт остановился, двери разошлись, и мне показалось, что вентиляция на этаже отказала. Такое вполне могло случиться: корабль был очень старый, первый владелец продал его по дешёвке, чуть ли не на разбор... От мысли о поломке меня внезапно бросило в пот. Накатил несоразмерный, животный ужас: манипуляторы корабельного ИскИна не осилят ремонта, мы в плюс-пространстве, мы задохнёмся... Подкосились колени, тошнота подступила к горлу. Потом пол едва приметно дрогнул. Я запоздало вспомнил, что такой эффект бывает во время прыжка. У многих людей переход в плюс-пространство вызывает приступ дикого страха, который, впрочем, скоро проходит бесследно... Когда я летел на Сердце Тысяч первый раз, по университетской программе, нам выдавали просветительские буклеты: в них говорилось, что психотикам, а также людям в состоянии шока и дистресса межпланетные перелёты не рекомендуются, так как могут ухудшить их состояние. Исключение предполагалось делать только в тех случаях, когда перелёт совершался ради спасения жизни.

Бывают ли у мантийцев шоковые состояния?

Оставалось выйти из лифта и пройти два десятка шагов, а я не мог двинуться с места. Лифт поразмыслил и вывел на стенку разноцветную схему этажа с надписями. Здесь душно, сказал я ему, и добрейший компьютер ответил: спасибо за указание, я передал распоряжение вентиляции. Холодный ветерок подул в ту же секунду, но впору было решить, что в нём не хватает кислорода: вдохнуть этот воздух не получалось. Я вызвал, наконец, ИскИн медотсека. Тот робко сообщил, что биоритмы пациента весьма странные, но регенерация идёт феноменально быстро и он, компьютер, не решается вмешиваться в процесс: вмешиваться в успешное течение естественного процесса вообще неразумно. Поблагодарив его, я подумал, что иногда понимаю Улли. ИскИны не задают глупых вопросов и отличаются несокрушимым здравомыслием...

Мне бы толику этого здравомыслия.

Что со мной случилось на Сердце Тысяч? Что и как вывернулось в моей голове? Я ухитрился увидеть врага в человеке, который меньше всего этого заслуживал. В человеке, которого настоящий, подлинный враг приговорил к смерти. Эрвин мою жизнь оценил дороже своей, а я в благодарность счёл его нелюдем.

Мне затошнило.

Единственным его прегрешением было то, что он не рассказал мне правды. Да, Эрвин лгал мне о своём происхождении и, вероятно, продолжал бы лгать. Но ведь он не собирался возвращаться на Манту.

...почему?

Я выбрел, наконец, из лифта и сел на белый диванчик в коридоре. Голографическая прислуга проявлялась медленно, чтобы пассажиры не вздрагивали, но я всё равно вздрогнул, обнаружив поблизости горничную. ИскИн любезно предложил напитки, и я попросил воды.

Эрвин всю жизнь поступал как герой. Он стал легендой Циа, а теперь подарил Сверхскоплению десятилетия мира...

И всё же – почему он разуверился в идеях своей родины?

Никто не занимался его вербовкой, Антер солгал. Сомневаюсь, что такое вообще возможно – переубедить мантийца, сотрудника Комитета Коррекции, интервента... Это было его собственное решение.

Почему он решил – так?

За то время, которое Эрвин провёл на Циалеше, у нас не произошло ничего, что могло бы внушить к нам симпатию. Я не верю в социальные аномалии. Пускай мы единственные решились на революцию, но вслед за ней разразилась гражданская война, и она ничем не отличалась от любой другой гражданской войны. Трибуналы курировал товарищ Линн, но мы с ним тесно сотрудничали. Инспектируя части, я беседовал с военюристами и хорошо представляю, скольких и за что отправляли под трибунал. Если это теперь считается аномалией в положительном смысле, то человечество должно быть намного хуже, чем мы думаем...

Я взял поданный манипулятором стакан и выпил его одним глотком.

Пришла другая мысль: в тяжёлом же положении оказался Комитет. Планы председателя разрушены, сам председатель в скорейшем времени отправится выращивать розы, и кроме того, если не элитный агент Манты внедряется в имперский спецназ, а империя получает мантийского профессионала в своё полное распоряжение... да, чтобы избежать этого, даже самая светлая и миролюбивая цивилизация ойкумены отыщет у себя убийц, способных стрелять в спину.

Но Эрвин не станет воевать против своих. Не такой он человек. Коллаборациониста в его лице империя не получит...

Судя по всему, до последних часов нашего пребывания на Сердце Тысяч мантийские комитетчики не имели понятия о второй личности Эрвина Фрайманна. Они очень торопились. Они действовали непродуманно, шли на огромный риск. Все эти перебитые номера и отключённые ИскИны – неимоверно скользкий путь. Каждый метр диких лесов Сердца Тысяч, каждый закоулок его подземелий просматривается и прослушивается, фиксируются все переговоры, все перемещения транспортов...

Должно быть, Эрвин связался с Саном Айрве тогда, когда я подписывал договора. Он обнаружил себя – и стал целью для агентов Эрта Антера.

...а ведь он спасал своих, подумал я. Не бывших коллег из Комитета, а действительно своих. Учителя и его эмоциональную территорию, которой, как известно, является вся Манта... Он не интриговал против начальства, он пытался избежать трагедии. Эрвин не любит воевать, он слишком хорошо умеет это делать.

Но если его уход подорвал позиции учителя, тогда, получается...

...Я был в растерянности, в смятении. Ни одной логической цепочки я не мог завершить толком. Признаться честно, я торчал в коридоре не потому, что хотел прийти к каким-то выводам, а просто потому, что боялся. Я чувствовал себя идиотом и подлецом, вдобавок трусом. Разум услужливо подбрасывал мне темы для размышлений; при должных способностях к самообману развлекаться ими можно было бы очень долго.

Я встал и пошёл к дверям медотсека.

 

 

Лазарет на лайнере мало чем отличался от стандартной каюты: даже приболевший пассажир не должен был терять в комфорте, особенно – приболевший. Меньше складок, собирающих пыль, нет украшений, способных помешать проходу, вот и всё. Сейчас не требовалось подключение медицинской техники, поэтому разницы вовсе не было.

ИскИн-медик не стал задавать вопросов, только тихо прозвенел над постелью: «К вам посетитель», - и раненый медленно перекатил голову набок. Он был в сознании.

Николас остановился в дверях. Ноги приросли к полу.

Эрвин смотрел на него тревожно, почти испуганно, и с покорной печалью. Сейчас он как никогда напоминал прирученного зверя, только провинившегося и брошенного. Николас закусил губу. Он чувствовал острую жалость. Понимал, что Эрвин считает себя виновным, и стыдился, потому что должно было быть наоборот.

Молчание затягивалось. Николас впился ногтями в ладонь. Заговорить должен был он, потому что всегда умел это лучше Эрвина. Он судорожно облизнул губы и выдавил первое, что пришло в голову:

- Если нужно, чтобы я не приближался...

- Нет, - мгновенно ответил Эрвин. – Уже не нужно. Ник, я... очень рад, что ты пришёл. Я очень хотел, чтобы ты пришёл.

Он напрягся. Подался к Николасу всем телом. Улыбнулся белыми губами. Глаза заблестели, по жилистой шее вверх-вниз прокатился кадык. У Николаса  дёрнулось в груди – так болезненно, что на миг в глазах потемнело. Он быстро прошёл вперёд, сел в кресло у кровати и взял Эрвина за руку. Эрвин смотрел на него неотрывно, почти молитвенно. Пальцы у него оказались холодные, но такие же сильные, как прежде: они стиснули руку едва не до хруста. Николас улыбнулся; губы дрожали. Он сказал какую-то нелепость: кажется, спросил, не собьётся ли настройка, и Эрвин ответил, что уже сбросил её.

Я виноват, хотел добавить Николас, я должен был оставаться в машине, и тогда бы ничего не случилось. Но он промолчал, потому что дело было в другом.

К тому же Эрвин явно понимал ситуацию иначе.

Это само по себе пугало. Выбивало почву из-под ног. Эрвин сиял, точно не верил своему счастью, он словно нечаянный подарок получил и теперь сомневался в своём на него праве... Несколько раз он пытался что-то сказать, но не решался. Николас каждый раз вздрагивал, гадая, что услышит и боясь этого. Но Эрвин только улыбался, счастливо и доверчиво. Так прошло несколько минут. Николас чувствовал мучительное стеснение, и всё же оно было предвестником лучшего.

Обошлось.

В этом обыденном слове вдруг обнаружились бездны смысла. Доверие, надежда, любовь. Всё обошлось, умирать не нужно, боль пережита и ушла в прошлое. «Тропик» прыгнул в плюс-пространство, жизнь не закончена, они не потеряли друг друга.

...Прямой эмоциональный контакт, подумал Николас, я понимаю. Эрвин, ты снова пытаешься забрать всё себе? Не надо. Ты уже взял достаточно. Оставь мне хоть что-нибудь. Поделись...

Эрвин наклонил голову к плечу. Рука его теплела в ладонях Николаса. Николас взял его за обе руки, сложил, переплёлся с ним пальцами. Он всё подыскивал слова, но так и не нашёл нужных. В конце концов Эрвин заговорил первым.

- Я не хотел обманывать, Ник, - сказал он. – Если бы не это всё... – он на мгновение прикрыл глаза, - я бы никогда не вернулся в личность Алзее. И не было бы обмана.

Почему ты не собирался возвращаться, хотел спросить Николас, но промолчал: было не время для таких вопросов.

- В машине я думал, может, действительно умереть, - продолжал Эрвин совершенно спокойно; у Николаса волосы стали дыбом, - так было бы честно. Но там был Найру Тин. Он любит всё доводить до конца. Он ведь взорвал «Лепесток»?

- Да, - без голоса ответил Николас. У него перемкнуло в горле.

- Я боялся, - просто сказал Эрвин.

Николасу всё казалось, что от соприкосновения их рук в Эрвина возвращается жизнь, и теперь жизнь достигла его глаз: они вновь стали ясными и горячими.

- Потом я подумал, - сказал он, - что меня должны расстрелять. Как интервента. Может быть, лучше не дожидаться. Но я не мог... уйти так. Я должен был сначала узнать.

- Что?

- Ник, - сказал он, и показалось, что голос дрогнул, - ты меня простишь?

Николас потерял дар речи. С минуту он не мог ничего ответить и к концу этой минуты с ужасом осознал, что Эрвин считает его промедление – колебаниями. Тогда он неуклюже наклонился вперёд и поцеловал ему руку, сначала костяшки пальцев, потом запястье; неловко было из-за глупой картинности жеста, но лучше уже так, подумал он, чем сидеть и молчать, лучше так... Ник, сказал Эрвин полушёпотом, приподнялся, одеяло сползло с его плеч, и стали видны края заживляющих бинтов, наклеенных на спину. Мышцы его напряглись. Ник, я...

- Ты с ума сошёл, - сказал Николас, не поднимая лица; щекой он прижимался к тыльной стороне эрвиновой ладони. – Я дважды обязан тебе жизнью. Мы все тебе обязаны. Нет, вероятно, не простим. Товарищ Зондер намерен вручить тебе орден, только не знаю, какой.

- Что? – переспросил Эрвин недоумённо. Николас поднял глаза и тихо засмеялся от радости: ему так знакомо было это выражение на лице Эрвина. Точнее, отсутствие всякого выражения. Комбат Фрайманн всегда так смотрел, когда ему докладывали нечто противоречащее здравому смыслу.

- Я связался с Циа, - сказал Николас. Углы его рта сами собой тянулись в стороны. – Я тоже должен был узнать. Эрвин... но ты же не вёл интервенцию. Тебя не в чем обвинить. Мы можем только благодарить тебя. Нет состава преступления...

- На Циа проводили стандартную веерную инфильтрацию, - сказал Эрвин со своей потрясающей честностью. – Если бы там не было меня – не было бы и остальных лучей. Не было бы Стерляди и экспериментальных школ.

Николас ткнулся лбом в подлокотник кресла. Плечи его дрогнули от сдерживаемого смеха. Конечно, ничего смешного тут не было, но...

- Хорошо, - сказал он, - пусть так. Тебя будут судить. Учтут заслуги перед Циалешем, облегчающие обстоятельства и безупречный моральный облик. И оправдают. А потом наградят. Или я не член военной хунты.

Он выпрямился. Эрвин недоверчиво смотрел на него, склонив голову к плечу.

- Только не надо умирать, - попросил Николас. – Пожалуйста.

- Хорошо, - ответил Эрвин, - если ты так хочешь, - и непонятно было, шутит он или, напротив, совершенно серьёзен.

Николас вздохнул. Помолчал.

- Эрвин, - сказал он, - я не знаю, как быстро вы выздоравливаете... тебе не вредно много говорить?

Тот улыбнулся.

- Ещё два дня, и я смогу носить тебя на руках.

Николас фыркнул.

- Хорошо, если ты так хочешь, - повторил он с теми же интонациями, и Эрвин чуть сощурился, но лицо его вновь стало непроницаемым, когда Николас продолжил: - Эрвин, я хотел спросить...  то есть сказать, что ничего не имею против Алзее Лито, и спросить...

- Я имею, - сказал Эрвин, глядя в сторону. – Против.

- Почему?

Эрвин подумал.

- Алзее несчастливый человек, - сказал он, - а я счастливый.

И замолчал. Николас отпустил его руку, поднялся с кресла, вытянулся рядом с ним на краю постели; Эрвин подвинулся, глядя на него с обожанием, откинул голову, закрыл глаза. Николас склонился над ним и поцеловал в губы – хотел осторожно, легко, но железные руки Эрвина обхватили плечи, стиснули, и поцелуй длился до тех пор, пока у Николаса от неудобной позы не заныли мышцы. Тогда Эрвин отпустил его. Николас отстранился, часто дыша, беспокойно улыбаясь, Эрвин смотрел на него взглядом благодарным, влюблённым и бесконечно счастливым, и тогда Николас задал глупый, совершенно подростковый, но очень волновавший его вопрос. Вопроса этого он стыдился даже в мыслях, но дольше оставаться в неизвестности не было никаких сил.

Эрвин недоумённо моргнул и наклонил голову к плечу.

- Уровень гормонов контролировать очень легко, - сказал он. – Это же мелочь, Ник. Я люблю тебя. У нас... на Манте друг может просто испытывать чувства своего друга. Любящие друзья обнимаются. Этого достаточно. Чтобы выразить любовь для тебя, мне нужно сделать больше. Я так счастлив это для тебя делать.

- Но ты не получаешь удовольствия, - упрямо уточнил Николас.

- Как это не получаю? – сказал Эрвин с возмущением. – Я перестроил эндокринную систему и увеличил чувствительность нервных окончаний. Ник, если бы я делал это усилием воли, у меня бы не вставал во сне. Знаешь, что я думал в самом начале? Оргазм – это, конечно, наркотик, но я всё равно курю.

Николас засмеялся. Потом покачал головой.

- Я всё-таки не понимаю. Ты не можешь быть гомосексуалистом.

Эрвин приподнял брови.

- Любая непродуктивная сексуальная активность ненормальна, - сказал он низким голосом, явно что-то цитируя. – А если её цель – лишь достижение удовольствия, то не всё ли равно?

Николас снова засмеялся и устроился поудобней, подложив руку Эрвину под голову. Поцеловал его в горячее плечо.

- И всё-таки, - проговорил он, - расскажи мне про Алзее.

Эрвин помолчал, смежил веки.

- Хорошо, - сказал он, наконец, и вдруг улыбнулся. – Только сначала пообедаем.

 

 

...Дядя Сан говорит: первый этап развития общества вёл к закону о том, что человек имеет право на жизнь. Второй приведёт к закону, что человек имеет право на счастливую жизнь. Но путь очень трудный.

Он сидит на поваленном дереве и штаны у него испачканы в трухе. Дядя Сан невысокий и лысый, остатки волос торчат во все стороны. Кажется, что он толстый, но на самом деле в нём сплошные мускулы. Жуткая силища! Поглядеть, как он штангу тягает – загляденье. Однажды он выжал стальную трубу, на которой вместо блинов висели четыре девчонки. Взял и стал их раскручивать в воздухе, крякая от натуги. Визгу было!

Если попросить его научить тягать штангу – он научит. Он всему может научить, даже тому, что сам не знает, потому что знает метод. Так он шутит, но на самом деле он правда самый лучший учитель.

Со стороны могучего комля, между корней как в кресле устроилась Лами. Девчонки все болтушки, но Лами не такая, Лами молчунья. Она любит слушать, и ещё – танцевать. Она и теперь молчит, слушает, выписывая в воздухе какие-то заклинания тонкими гибкими руками. А Тон, как всегда, строит из себя взрослого, сидит рядом с дядей Саном и с умным видом ведёт дискуссию. Зачем нужен такой закон, спрашивает он, ведь счастье – это состояние души, к нему приходят через самоанализ, самовоспитание и труд.

Найру фыркает. Найру устроился в стороне, под берёзой, скрестив ноги, и улыбается. Улыбка его хитрая, лисья, и хотя сам белоголовый Найру похож на одуванчик, улыбка выдаёт его с потрохами.

Так-то так, добродушно отвечает Тону учитель, но раньше нужно было насмерть драться за жизнь, а теперь приходится силой отстаивать своё счастье. Это неправильно.

Что же получается, подаёт голос хитрый Найру, Комитет Коррекции занимается неправильным делом?

Неправильным, отвечает Сан Айрве, но необходимым. А ты как думаешь, Найру? Вот представь, что наступило светлое будущее, и зачем в нём нужен Комитет Коррекции? Что корректировать-то?

Найру корчит рожицу и отводит лицо. Вчера у него выпал передний молочный зуб, поэтому вид у Найру откровенно хулиганский.

А позавчера они, когда сбегали из школы после отбоя, потоптали цветы под окнами. Алзее замучила совесть, потому что тётя Зара очень убивалась из-за цветов, и он хотел сознаться и извиниться, но Найру его отговорил.

Сейчас Алзее, как дурак, думает об этих цветах. Цветы, конечно, ерунда, но тётя Зара – совсем не ерунда, а живой человек. Но если Найру не хочет держать ответ, значит, правда превращается в донос, в предательство? Если друг поступает неправильно, нужно поговорить с ним. Переубедить.

Только Алзее не умеет переубеждать. Совершенно не понимает, какие нужно сказать слова и подумать мысли. Особенно – когда перед тобой Найру Тин, одуванчик с лисьей улыбкой.

Значит, думает он, я пойду и признаюсь один. Возьму вину на себя. Так лучше... проще.

Но правильней ли?

Хорошо бы у дяди Сана спросить, но он же догадается обо всём сразу... он, вообще говоря, уже догадался, и только ждёт, как они решат сами.

Я вам хочу на летние каникулы подарок сделать, говорит дядя Сан. Давайте, загадывайте желания, только чур, выполнимые. Вокруг света на воздушном шаре хотите? А посмотреть на океанское дно из батискафа? Экскурсию на плюсзавод? На экспериментальную ферму? На раскопки? Хотите пойти в море на паруснике? Уфф, я выдохся, давайте придумывайте сами.

Озадаченный Тон надувается, как рыба-шар. Найру просовывает язык в дырку от зуба. Алзее вообще не до подарков и приключений. Лами тянет руку.

А можно слетать на другую планету, тоненько спрашивает Лами.

И немедля все вскидываются, Найру вскакивает, как чёртик на пружине, у солидного Тона загораются глаза. Алзее забывает о моральной дилемме и подаётся вперёд. Идея – класс! На пять идея, вот Лами придумала! Отлично...

Дядя Сан сутулится и тяжело задумывается.

Можно, говорит он вполголоса, дёргая седой вихор за ухом, можно, и вздыхает, только это же придётся к полковнику на поклон идти... Хорошо, дети, через две недели – летим!

 

 

Полковник Джон Уэйнрайт – существо мифическое. Это начальник администрации шестой оккупационной зоны, четырёхзвёздный легионер (то есть фактически генерал-лейтенант), он руководил обороной Сеймарана и наступлением в тех областях обитаемого мира, которые сейчас называются шестой оккупационной зоной. До войны он служил в космофлоте под началом Роэна Тикуана. Полковник пребывает в межзвёздном пространстве на автономной базе «Текондерога», переделанной из тяжёлого планетарного штурмовика.

На самом деле его, конечно, не существует.

Манта и «оккупационные зоны» несовместимы в одном понятийном пространстве. Как материя и антиматерия. Полковники, легионы, штурмовики – это всё история докосмической эры, это было на Земле и там навсегда осталось. Сейчас ничего подобного быть не может. Ну разве что на отсталых планетах, которым помогает Комитет Коррекции...

Но для того, чтобы покинуть планету, нужно просить у полковника разрешения.

Детей, разумеется, не посвящали в подробности, а получить разрешение Сану Айрве оказалось легко. Он уехал на два дня, а через две недели они и правда полетели на другую планету. Учитель выбрал такую, на которой только началось терраформирование, и это был прямо-таки дивный сон, а не каникулы: скафандры, яркие звёзды в лиловом небе, сбивающие с ног ветра. В низинах уже скапливался кислород, а чуть поднимешься на холм – и закрывай створку шлема...

...Через несколько лет, когда император Роэн перестал быть сказочным персонажем вроде Люцифера и сделался живым человеком, только очень невежественным и жестоким, полковник уже приезжал в школу сам.

Вообще-то он приехал не к Сану Айрве, а в городскую администрацию. Но после этого явился в интернат – не то с инспекцией, не то с визитом. Унимобилей тогда ещё не делали, поэтому полковник, в целях экономии времени и оптимизации процессов, передвигался на универсальном истребителе. Когда на школьный парк упала тень «Фактора», все как-то сразу затихли. Тётя Зара заперлась в подсобке и там, кажется, плакала. Дим Лир зачем-то выгнал малышню из бассейна. Директриса сначала решила отменить уроки, потом перепугалась и решила ничего не отменять. Дядя Сан ещё её успокаивал. На перемене сведущий Тон по секрету рассказал, что у тёти Зары почти весь коллектив погиб в боях и с ней ни в коем случае нельзя об этом разговаривать. Лами при этих словах побелела от боли сочувствия, а Найру Тона не слушал: Найру забрал в инфоклассе камеру, сбежал и несколько часов вдумчиво изучал вражескую военную технику.

Алзее тоже сбежал, заключив, что на рисовании обойдутся без него, а он обойдётся без рисования. Его мало интересовала техника. Он хотел увидеть полковника Уэйнрайта, оккупанта, легионера. Человека прошлых эпох.

Дядя Сан повёл полковника гулять по главной аллее. Там, конечно, не было сейчас ни души. Алзее легко скрылся в подлеске. Надо сказать, что полковник вполне выглядел человеком из прошлого: его четыре звезды были вытатуированы у него на щеках, он носил нелепый головной убор – фуражку, и погоны у него сверкали. Точь-в-точь гость с отсталой планеты, которому показывают светлое будущее...

Алзее не расслышал ни слова из их разговора: он не думал приближаться на такое опасное расстояние, а кроме того, ему не нужно было слышать. Он уже умел читать язык дистанций, жестов и пауз, издалека определять меру напряжения мышц, различать центр и периферию территории. Сан Айрве и Джон Уэйнрайт неторопливо шли от посадочной площадки за воротами к Дому интересов. Обычно в Доме денно и нощно кишели разные увлечённые люди, а сейчас их как ветром сдуло... Полковник шёл красиво: прямой как стрела, с развёрнутыми плечами. Только вот спину у него зажимало, шея ныла, а пресс был твёрдым как камень. По сравнению с ним казалось, что учитель сутулится и шаркает, но на самом деле он был совершенно расслаблен и гармоничен... Первые минут пятнадцать дядя Сан прислушивался к полковнику, потом стало наоборот и уже не менялось. И это не было связано с очередностью реплик.

Больше Уэйнрайт в интернате не появлялся. Спустя какое-то время он вообще исчез: начальником шестой оккупационной зоны стал полковник Джексон.

 

 

...Время – поздний вечер, собирается гроза. За лесом, на горизонте, она уже началась. Небо там вспыхивает и мерцает. Скоро отбой, пора ужинать, но на ужин никто не торопится. Так всегда бывает, ругайся – не ругайся: если уж народ собрался в Доме интересов, увести его оттуда может только учитель.

Учитель пришёл за ними.

Найру, Алзее, Лами и Тон отправились в Дом интересов после уроков, как всегда. Но они не вместе. Лами танцует в балетном зале перед зеркалом, Найру в мастерской режет по дереву, Тон в лаборатории, вот уже месяц как собирает геном ежа (всем ужасно интересно оттого, что он собирает именно ежа, и Тон доволен), а Алзее не может отойти от симулятора астрофермы, он застрял на четвёртом уровне. На четвёртом уровне надо рассчитывать экономическую целесообразность, а это страшно сложно и занудно. Даже дядя Сан целый час её рассчитывал. Смешно: он пришёл собирать учеников на ужин и засел в компьютерной игрушке, как маленький. Зато так потешно ворчал, объясняя, что к чему, даже симулятор перестал казаться скучным...

Потом дядя Сан спросил, как продвигается их совместный проект по палеонтологии. Алзее про него вообще забыл, и дядя Сан погрустнел.

Они очень редко бывают вместе, его ученики. Они дружат, но это обычная дружба одноклассников: стоит им разлучиться надолго, она рассыплется. Они должны стать коллективом, но процесс идёт так трудно, так медленно. Есть бородатый анекдот: настоящий коллектив может надеть одно пальто с двадцатью рукавами и всем будет удобно. Пожалуй, «надеть пальто» они могут, никому не тесно, вот только разъезжается оно, рассыпается пылью, словно сгнило уже, изъедено молью... и великий учитель осторожно ловит, бисерными стежками закрепляет связующие нити.

Ладно, говорит дядя Сан, пойдём за Найру, и Алзее с готовностью встаёт из-за компьютера.

Мастерская в подвале. Пол засыпан стружкой и опилками, в воздухе носится пыль, пахнет деревом. Дядя Сан с удовольствием принюхивается. Завидев его, Найру довольно улыбается и поднимает повыше свою работу. Из здоровенной деревяшки он вырезает звездолёт. Не модель – это проще простого – а скульптуру, живого «ската» в полёте. Он и правда как живой, очень красивый, взмахивает крыльями, словно вот-вот взлетит. Он ещё не доделан, но уже видно, что это «орляк». Ага, думает Алзее, всё с тобой ясно, ничего у тебя не выйдет. Найру хитрый и всё делает с намёком. «Орляка» работал дядя Сан, когда дрался с Сердцем Тысяч.

Найру хочет, чтобы учитель рассказал про войну.

Но он не расскажет. Алзее знает, он уже подходил и так, и эдак, и прямо, и направо.

Спросишь: дядя Сан, что ты делал на войне?

Ответит: стрелял.

И что?

И попадал.

А больше ничего не скажет, только покажется вдруг очень, очень старым и уйдёт куда-нибудь...

Шутка ли – твой учитель не просто лучший на свете учитель, но ещё и великий защитник мира... А ведь маленькими они и не догадывались об этом. Нет на свете человека безобиднее, чем дядя Сан. Никто в школе ни разу не обмолвился, что Сан Айрве – военачальник и герой сражений. Это потом, в старшем классе, когда приехал Уэйнрайт и тётя Зара слегла с нервным срывом, Тон узнал, что дядя Сан воевал, а Алзее по наущению Найру влез в закрытую базу данных. У него потом просто руки дрожали от восторга. Все они ходили с горящими глазами: биография у дяди Сана оказалась такая, что никаких приключенческих книжек не надо. Почему, почему он ничего не рассказывал?! Они дружно насели на него и потребовали историй, но дядя Сан огорчился чуть не до слёз и наотрез отказался говорить.

...Маленькими они и не думали о том, что была война. О ней не упоминали. На уроках истории рассказывали о древних войнах, о тёмных эпохах Земли, и ни слова не звучало о том, что сейчас – тоже тёмная эпоха, что все люди считаются подданными императора (что за бред-то такой, они ничьи не подданные, они коммунисты!), что планеты Манты поделены на оккупационные зоны, люди поражены в правах, и нет коллектива, который бы не пострадал от войны...

В том, что их коллектив так и не родился, тоже виновата война.

Для того, чтобы понять это, Алзее потребовалось дожить до тридцати лет и стать штатным сотрудником Комитета Коррекции. Эти сведения не афишировались.

Мантийцы заводят детей только по одной причине: если жизнь настолько прекрасна, что её хочется подарить другому. Все инстинкты подавлены, поэтому физиология молчит. Разум продолжает себя в плодах труда, организм не требует продолжить себя в детях. Ребёнок не должен приходить в мир, который ему не рад.

Но война забрала миллиарды жизней, а унизительная оккупация забрала уверенность в завтрашнем дне и спокойное счастье. Воспроизводство населения прекратилось, хуже того – молодые, полные сил люди продолжали гибнуть от иммунодефицита, вызванного депрессией. Верховный Совет понял, что если так будет продолжаться, мантийцы просто вымрут. Империя окончательно победит, новое человечество задохнётся во тьме. Тогда Верховный Совет решил временно изменить демографическую политику.

И появились «дети войны».

Их зачинали без желания и рожали в печали. Каждый пятый не выдерживал операции, каждого второго врачи буквально возвращали с того света, выводили из нескольких клинических смертей. Физически «дети войны» ничем не отличались от нормальных мантийцев, но психологических проблем у них было на порядок больше. Их брали к себе лучшие наставники: все силы ума и души клали на то, чтобы скомпенсировать эту злосчастную неполноценность, чтобы никто не почувствовал себя ущербным. Дяде Сану это удавалось лучше всех. У него учились учителя. Но даже он не был всемогущим.

Они четверо – Лами Рен, Найру Тин, Тон Гдор и Алзее Лито – так и остались одиночками.

Но тогда, в школе, они, конечно, ни о чём не подозревали.

...А как звали твоего «орляка», дядя Сан, спрашивает Найру с невинным видом. Алзее улыбается, а дядя Сан тяжело вздыхает. Таша, отвечает, она была девочка. Найру хихикает, но мгновенно замолкает: настроение у дяди Сана нерадужное.

Алзее мнётся и спрашивает: а где она теперь? Она ведь, наверно, к тебе привыкла.

Ага, говорит дядя Сан и снова вздыхает, привыкла, хорошая была девочка... Убили её, в рамках программы по разоружению.

Ему так горько, что кажется, будто в комнате становится темнее. Алзее стискивает зубы. Найру опускает глаза. Сейчас нельзя больше об этом говорить, но Найру почему-то этого не чувствует. Ничего, едва слышно шепчет он, ничего, вот я пойду работать в Комитет...

И что, тяжело спрашивает дядя Сан, обратно вооружишься?

Найру часто моргает белыми ресницами. Хмурится, ковыряет ножиком деревянный «орляк». Все уже знают, что он спит и видит, как станет социокорректором. Дяде Сану эта идея не нравится, и Алзее не знает, как признаться ему, что сам собирается туда же.

До выбора профессии ещё много лет, но в интернат уже приезжают специалисты, читают лекции. Лекции все одна другой интересней, но хвостом народ после лекции ходил только за Эло Ниир, хоть она и была страшная, как полковник Уэйнрайт. Даже страшнее. Сердце в пятки уходило и у взрослых, а малышня так просто от одного вида её замирала на месте и тряслась овечьими хвостиками. Психомаска в действии.

Эта ваша психомаска неприятная, печально сказал ей дядя Сан, я прошу её к детям не поворачивать. Эло его сразу послушалась, аттракцион кончился, но вспоминали его ещё несколько месяцев...

Дядя Сан ничего не рассказывает о войне.

 

 

Уже будучи сотрудником Комитета, Алзее узнал, куда исчез Джон Уэйнрайт. Менее чем через год после памятного визита на Манту Уэйнрайта судили товарищеским судом. Его мысли и решения перестали быть мыслями и решениями легионера, братья по оружию не могли доверять ему так, как прежде. Но никаких преступлений он не совершил, оставался безупречно верен императору, и суд пришёл к выводу, что во всём виновато переутомление. Слишком опасная и ответственная работа. Уэйнрайта без лишнего шума перевели служить в другое место, поближе к родному Сеймарану.

Выяснять детали биографии всеми забытого полковника Алзее Лито стал после того, как в окружении дяди Сана, теперь – координатора планеты и члена Верховного Совета, появился человек с едва приметными пятнами зачищенной кожи на щеках. К этому моменту Роэн Тикуан и его Империя уже пять лет как были мертвы, понятие оккупационной зоны снова стало принадлежностью истории и минул год с того дня, когда Дина Тикуан приказала отравить газом сто тысяч легионеров.

Выучка не подвела солдат: многие сумели спастись. Но выше их сил было смириться с тем, что случилось. Императрица Дина поступала как злейший враг империи, верные воины Роэна оказались преступниками, их приговорили к уничтожению... Они сходили с ума. Кто-то отказывался принять изменившийся мир и продолжал служить покойному императору, пока не погибал. Другие меняли личность и пытались начать жизнь с нуля. Те, кому забыть не удавалось, жили в сплошном кошмаре и в конце концов сами сдавались преследователям или кончали самоубийством.

Бывший полковник Уэйнрайт выбрал второй путь.

Полковник был не единственным. Алзее запрашивал данные только один раз, нашёл пятерых, за последующие годы их число могло увеличиться.

После гибели империи у Комитета было много работы. Но наконец работа снова стала им в радость: аппарат внешнего влияния занялся своим прямым делом, помощью отсталым мирам. До сих пор все силы уходили на то, чтобы бороться с империей её же методами. Сотрудники мучились, калечились психически. Алзее лично знал человека, который готовился в исполнители «задачи Х». Выбрали другого, но Тар Дален уже не смог вернуться к нормальной жизни. Он жил где-то в лесничестве, отшельником, и скоро умер. Алана Тикуана убил Энки Рио, он оказался устойчивей, но тоже вскоре погиб – во время интервенции на Еве. Анализ его действий показал стремление к смерти.

Дон Эйн, социальный консультант, был отличным работником и прожил почти четыре года. Для человека, который сделал операцию уже взрослым, это очень долго. Алзее полагал, что за это тоже следует благодарить дядю Сана: в таком тонком деле, как продление жизни, большую роль играет внутренняя гармония, а Дону неоткуда было её взять. Его решение не было сиюминутным порывом, но он тяжело переживал гибель своей родины. Я служил другой стране, говорил он, но она изверилась и иссякла, её не стало. Я должен был умереть, чтобы мою семью не преследовали. Но у меня был друг Сан, поэтому я смог начать всё сначала.

Манта многое сделала для того, чтобы страна полковника Уэйнрайта изверилась и иссякла. Но Дон Эйн так и не узнал об этом. В конце концов, никто не руководил мыслями принцессы Дины, когда она подписывала приказ об уничтожении Легиона.

Дядя Сан очень горевал по другу. Возмущался, что медики так и не придумали способа запускать омоложение. Дон мог бы принести своей новой родине столько же пользы, сколько принёс прежней, но – не успел...

 

 

Манипулятор-официант был не вполне исправен и смешно заваливался набок, посуда дребезжала. ИскИн бархатным голосом извинялся за отсутствие запчастей. Его не слушали. Николас несколько минут колдовал над интерфейсом оформителя, потом запустил программу. Включились декоративные голограммы, снятые на Циалеше: северный двулунный вечер с белым сиянием, холодное побережье и земные сосны, колоннами встающие над алым местным подлеском. Эрвин поглядел в далёкий серебрящийся горизонт и чему-то кивнул.

Николас вернулся в кресло. Эрвин поднялся в постели и попытался перетащить его ближе к себе; Николас выругал его и сам пристроился рядом, поверх одеяла.

- Подожди, - сказал Николас, всё ещё осмысливая услышанное, - но ты не мог... Эрвин, сколько тебе лет?

Эрвин вздохнул. Опустил глаза со смущением почти забавным.

- Я старше, - признался он. – Мне пятьдесят восемь. Но, Ник, это не важно. Совсем.

- Да, - проворчал Николас, - на самом деле тебе двенадцать, я знаю.

- Почему двенадцать? – удивился Эрвин.

- Это не важно, - сказал Николас, - совсем. Эрвин, что ты сделал на Сердце Тысяч? Пока я был на приёме? Почему им внезапно стало нужно тебя убить?

Фрайманн подумал, покусал нижнюю губу.

- Убить? – переспросил он. – Это не вполне верно. Я не думаю, что им нужно было меня убить.

- Они тебя почти убили.

- У них не было другого выхода. – Он ещё повременил, собираясь с мыслями; Николас не отрывал взгляда от его лица. – Понимаешь, я никогда не мог выиграть у Эло, – вполголоса сказал Эрвин. – Она техничней. Она лучший специалист. Я не знаю, как у меня получилось. Тем более, что я испугался. За всё время, пока она была инструктором, у неё выиграл только один человек, и это был Уэйнрайт. Бывший Уэйнрайт. Но в нём много осталось... от него.

Он откинулся на подушку и уставился в потолок. Долго, шумно выдохнул. Задумался; и Николас повторил:

- Чего хотела Эло Ниир, если не убить тебя?

Эрвин помолчал.

- Понимаешь, - медленно сказал он, - несмотря ни на что, я не мог оставить дядю Сана. У меня не было коллектива, но у меня был учитель. Он очень хороший человек. Очень добрый. Он единственный, кому я дорог – там. И когда я узнал... Я понял, что должен ему позвонить. Для этого нужен был мантийский коммуникатор. Я знал код прямого доступа, но с другого устройства он бы не сработал. В офисе Неккена были агенты. Мне пришлось продавить одного из них. Так всё и вышло.

Он снова замолчал, опустил глаза. Николас ждал.

- Дядя Сан понял, - сказал Эрвин, наконец. – Поблагодарил. Он сказал, что рад за меня и что я перед ним не виноват. И что я не единственный. Но Эло Ниир не знала содержания нашего разговора. Она или Эрт Антер, кто-то решил, что я неадекватен. Что у меня срыв, как у Реми Рейоса. Моим сведениям нельзя верить. И что это можно доказать дяде Сану.

- Кто это – Реми Рейос?

- Он работал на Гиакенене, - сказал Эрвин. – Это был самый серьёзный провал Комитета. Я теперь, наверно, второй. Но поглядеть на теперешний Комитет... Им нужно было меня спровоцировать, Ник. Чтобы я повёл себя неразумно. Агрессивно. Получить доказательства. Поэтому они поймали тебя. Я очень испугался. Но я удержался. У меня всё получилось. И у них не осталось выхода. Теперь их дисквалифицируют и будут лечить.

- Лечить? – переспросил Николас и подумал, что на Манте всё-таки есть своего рода пенитенциарная система. Впрочем, об этом можно было догадаться и раньше. Идея клетки для директора Йеллена председателю Комитета явно не казалась отвлечённо-фантастической.

- Да, - кивнул Эрвин. – Реабилитировать. Сотрудник Комитета так действовать не должен.

- Их вылечат, - сказал Николас со скрытой иронией, но Эрвин понял и миролюбиво заметил:

- Так их.

Потом он усмехнулся, но улыбка быстро сошла с его лица.

- Я не знаю, откуда они берутся, - сказал он. – Найру «дитя войны», но Эрт Антер – нет. Дефект операции? Или воспитания? Заметили бы раньше. Должно быть, дефект психомаски. Но меня удивило другое. Когда Эло Ниир играла с Доном Эйном, она получала удовольствие, а он – нет. А ведь он был легионером с четырьмя звёздами. Сейчас трудно сказать, но, наверно, я тогда решил, что оставлю Манту. Вернее, не решил. Допустил возможность.

Не говоря ни слова, Николас внимательно смотрел на него – чуть вскользь, мимо взгляда, не требуя откровенности. Эрвин сжал зубы, скулы его очертились резче.

- Полковник был хорошим человеком, - сказал он глухо. – И до, и после. Достойным. Иначе он не стал бы другом дяди Сана. Но после – он вызывал жалость. Я не знаю, как объяснить. Его уважали за его решение. И вообще уважали. Но это всё равно не было правильно. Циалеш был моим первым внешним заданием, до этого я не вживался в чужую ментальность. Через несколько лет после того, как я натурализовался, случилась революция. Потом началась Гражданская. И я понял, что с Циалешем будет так же. Так же, как с полковником. Вы стали бы хорошими мантийцами. Самыми лучшими. Но не должны стать.

Николас молча опустил голову ему на плечо.

- У меня не было коллектива, - продолжал Эрвин, – поэтому мне легко было уйти. Особенно после натурализации. На некоторое время даже по инструкции положено забыть о первой личности. И я забыл. А потом у меня появился ты. Я не рассчитывал. Не надеялся. Когда я понял, что это... что это такое, я был счастлив как сумасшедший.

- Коллектив? – улыбнулся Николас. Эрвин посмотрел удивлённо.

- Откуда ты знаешь?

- Догадался. Но неужели в коллективе все... так друг друга любят?

- Да, - сказал Эрвин. – Может быть десять, двадцать человек. Я люблю тебя двадцатью любовями. За всех.

Николас потёрся лбом о его плечо, потом приподнялся и поцеловал его.

Он не знал, в каком состоянии раны Эрвина, боялся причинить ему вред и пытался удержать свой вес на руках, но Эрвин не считал нужным осторожничать. Силы в нём по-прежнему было немеряно. В итоге Николас оказался лежащим поперёк его груди, голова на сгибе локтя, ноги в кресле. Вид у Эрвина был очень довольный. Николас улыбнулся.

- У меня любовь только одна, - сказал он, - но она вся твоя. Господи, что я говорю. Выражаюсь как герой сериала. Мелодрама. Но правда, Эрвин.

- Это не мелодрама, - мудро заметил Эрвин, - это ксеносоциология.

Николас засмеялся и попытался устроиться удобнее – головой на его груди. Эрвин опустил ладонь ему на шею, погладил, и Николас закрыл глаза.

- Говорят, Акена боится Сана Айрве, - заметил он почти беспечно.

- Я тоже слышал, - Эрвин сделал паузу; Николас точно воочию увидел, как он недоумённо моргает. – Я не знаю, как его можно бояться. Но всё равно, это хорошо.

- Хорошо, - согласился Николас. – Акена не станет воевать с ним.

- Но она не изменится, - сказал Эрвин. – И Комитет не прекратит работу. Этому не будет конца.

Николас вздохнул. Поднялся из объятий Эрвина, сел на краю постели.

- Да, - сказал он, - это не вселенское братство. А разве когда-то было по-другому? По крайней мере, война остаётся холодной. Я теперь думаю о Циа, Эрвин. Вернее, о планах Акены на нашу социальную аномалию. Ей нужен был Легион, чтобы чувствовать себя защищённой. Теперь он ей необходим. И делать его придётся из Народной Армии. Из элитных её частей.

Николас поймал себя на том, что говорит рублеными фразами, как Эрвин; это его позабавило. Эрвин моргнул и наклонил голову к плечу. Некоторое время он смотрел на Николаса, озадаченно хмурясь. Потом удручённо покачал головой.

- Тогда я уйду в отставку, - сказал он. – Иначе мне придётся этим заниматься.

Николас усмехнулся. Ах, железяка, подумалось ему, если бы мы могли просто уйти в отставку... у нас будет ещё три недели отпуска, и всё.

- Эрвин, - сказал он негромко, - если ты не будешь этим заниматься, этим будет заниматься кто-то другой.

Чёрные глаза Фрайманна сузились.

- Человек, который боится Манты и ненавидит её, - продолжал Николас. – Однажды леди Тикуан отдаст приказ, и он его выполнит. Возможно, в тот момент он будет стоять на мостике «Трансгалактики». Этого нельзя допустить.

На минуту лицо Эрвина утратило всякое выражение. Потом он обречённо вздохнул.

- В конце концов, - сказал он, - ты всё-таки меня перевербовал.

 

 

 

Эпилог.

 

 

В этих местах серебряная пустыня подбиралась к самому морю и уходила в него, как бесконечный пляж. Одаль высились скалы, изломанные прибоем. В их расщелинах ютились лишайники и кусты. Сейчас царствовала весна, и даже эти сирые просоленные растения выглядели нарядно.

Морем владел весенний штиль. Оно казалось огромной серебряной пластиной: лишь на несколько тонов цвет его отличался от песка. Только на самой кромке воды иллюзия исчезала. Раковины и морские хлебцы лежали тут и там, между ними сновали крупные, с кулак, водомерки. Эти места от ближайшего посёлка отделяла сотня километров, поэтому раковины оставались нетронутыми – огромные, извилистые, игольчатые, они дожидались шторма, который превратит их в серебристый песок.

Солнце медленно опускалось в тихие воды. Свет его рассекали узкие далёкие тучи, похожие на перья. В вышине парили два крупных ящера-рыболова с роскошными, необтрёпанными ещё весенними хвостами. Николас смотрел на них и гадал, как они залетели так далеко на север. Павлиньи рыболовы обитали дальше к югу, по берегам солёных рек. По-настоящему жарких дней ещё не случалось, лететь в холода им было совершенно ни к чему...

Эрвин вышел из моря довольный, со смеющимися глазами, и немедленно сгрёб Николаса в охапку. Тот чертыхнулся: вода не прогрелась, Эрвин был холодный как ледышка. Но отталкивать его не стал. Обнял за шею, закрыл глаза и послушно лёг на песок, доверяясь объятиям. Губы у Эрвина были солёные, и щёки тоже, и уши... Он целовал Николаса словно после долгой разлуки, словно жаждущий, добравшийся до пресной воды или ребёнок, дорвавшийся до подарка. Держал крепко.

Хватит, выдохнул Николас, наконец, не надо, Эрвин...

Заниматься сексом в полосе прибоя очень романтично, но не тогда, когда температура воды пятнадцать градусов по Цельсию. К тому же накануне Николас полночи извивался под Эрвином, и это было для него уже немного слишком. Чёрный Кулак вернулся с Сердца Тысяч и по пути три недели отдыхал, а начупру Реннарду повезло меньше. По настоянию Фрайманна он позволил себе двухдневный отпуск и ровно четверть его проспал мёртвым сном.

Эрвин усмехнулся, отпустил его и накинул на плечи полотенце. Николас сел и стал методично стряхивать с рубашки песок. Вернуться вечером или вставать затемно, думал он, вот вопрос... До Плутоний-Сити три часа лёту.

Это были земли его отца. Ферма-поместье, кормовые пляжи. Весной и летом они скорее напоминали курорт, но сюда никто не ездил. На Циалеше было слишком мало людей и слишком много красивых мест, чтобы искать экзотики.

В нескольких километрах отсюда стоял старый дом. Простенький ИскИн отечественного производства держал его в порядке, бесконечно ожидая хозяина, – и дождался. Проходя по пустынным комнатам, Николас чувствовал себя странно: точно детство, прошедшее здесь, было не вполне его. Отдельные годы, оставшиеся в памяти, но и родившиеся в ней же, словно прочитанный роман. Детский ударопрочный лэптоп, игрушечные крейсера, силовая сетка для игры в трёхмерные стратегии... безделушки матери, инструменты отца и ещё дальше, дальше в забытое прошлое – дедов гараж за окном, чьи-то старинные ожерелья в шкатулках, фотографии безымянных предков.

А ведь Эрвин не сможет вернуться домой, подумал Николас, остановившись у стены с фотографиями, никогда... Я никогда ему не напомню.

Он перевёл взгляд на смутно знакомые лица, и вдруг воскресло имя предка: вынырнуло из морских пучин, как солнце. Вот он, меня же назвали в его честь, осенило Николаса, мама рассказывала. С фотографии смотрел молодой, но смертельно усталый человек с сухим волевым лицом. Первопоселенец, Николас Реннард, прилетел сюда с Земли, думал поработать и вернуться, но разразилась Катастрофа и на планету-первоматерь не вернулся уже никто.

Земля.

...Снимался репортаж для одного из центральных каналов – по-настоящему центральных. Сердце Тысяч, прямое финансирование от неккеновского департамента по связям с общественностью, трансляция по мерцательной связи. Циалеш теперь по значимости приравняли к старейшим мирам Сверхскопления – Эрминии, Сеймарану, Джакарте, - поэтому плюс-интернет перестал быть роскошью.

Шло очередное нудное заседание Совета Двенадцати Тысяч. Роскошный зал заливали потоки золотого света. Обсуждали то ли ограничения чьих-то прав, то ли отмену этих ограничений; треть членов Совета присутствовала в виде голограмм, а треть и вовсе отсутствовала. Скучно было и репортёру, и депутатам, и даже, кажется, служебным ИскИнам: тихое золотое болото.

Оно, болото, не сумело всколыхнуться в единый миг. Добрых полчаса потребовалось ему на то, чтоб проснуться. Сначала ИскИн замаячил над плечом спикера, потом кто-то неуклюже пробежал по залу между рядами кресел. Депутаты загомонили, оглядываясь, заметалась камера. Включился большой экран. На нём высветился логотип коммуникационной компании – и сменился другим логотипом: стилизованным изображением спиральной галактики с радугой, соединяющей рукава.

В этот момент стало тихо.

Верховный Совет Манты вышел на связь.

Мантийцы выбрали для контакта не фактических правителей Союза, а номинальных; и самих номинальных правителей это донельзя удивило. Они медлили ещё несколько минут: должно быть, ждали согласия директоров Неккена. Потом, наконец, приняли вызов.

Председатель Верховного Совета дружески приветствовал почтенных коллег. Сонные техники Дворца Союза допустили серьёзную идеологическую ошибку: изображение пошло на главный экран и некоторое время огромный лик Сана Айрве нависал над маленькими фигурками депутатов – точно Господь Бог взирал на детей. Надо сказать, что великий учитель с достоинством исполнял эту роль. Крепкий румяный старик с глазами ясными и добрыми, с открытой улыбкой, он сказал, что желал бы укрепления связей с братской цивилизацией и сожалеет о том, что связи эти рвутся, ведь всё человечество происходит от одного корня, с одной Земли... Ещё никто ничего не подозревал. В зале переговаривались. Нарастало недоумение: никаких договорённостей ни с кем не было, никто не знал, как нужно реагировать. Депутаты томились одним желанием: свалить на представителей Неккена ответственность за последствия этого разговора.

Потом Председатель официально попросил слова. Слово дали мгновенно: видимо, кто-то из директоров уже следил за происходящим. Огромный лик исчез: теперь голографический Сан Айрве стоял на трибуне и ничем не отличался от окружающих.

Он произнёс короткую содержательную речь, призвал к согласию и сотрудничеству, к укреплению контактов если не политических, то хотя бы культурных. В нашей общей истории, сказал он, немало тёмных страниц, но будущее всегда может стать светлее. Мир во всём мире и всеобщий счастливый труд во благо человечества – вот наша цель.

Спикер начал отвечать ему, согласился в целом и едва перешёл к теме демократических ценностей, как в зале возникла голограмма Акены Тикуан. Увидев её, спикер на миг замолк. Императрица мягко кивнула, и он продолжил рассуждать о свободе личности.

Да, сказал Сан Айрве, ласково улыбаясь, это очень важно. И в качестве жеста доброй воли я хочу сообщить вам прекрасную новость.

Спикер поднял подбородок. Акена улыбнулась.

Мы нашли Землю, сказал Председатель, и начали с ней работать.

И воцарилось безмолвие.

Оно длилось не более пяти секунд, но даже при втором и третьем пересмотре записи казалось бесконечным.

Потом гендиректор сказала: это ложь. На Земле нет жизни.

На лице её не дрогнула ни одна черта. Мертвенно-бледный спикер склонил голову в выражении печали. Конечно, окончательная утрата Земли – ужасная трагедия, но, пожалуй, при нынешней космополитической обстановке меньшая, чем превращение Земли в Манту.

Сан Айрве лукаво сощурился и спросил доверительно, едва не по-домашнему: может быть, вы нашли не совсем ту самую Землю?

...Впервые просматривая запись, на этом её моменте Николас ахнул от восторга и прикусил пальцы. Дядюшка Сан был воистину великолепен. Конечно, наиболее агрессивная часть общества отреагировала на этот ход требованием немедленно отбить у врага прародину человечества, но эта часть на всё реагировала одинаково... к тому же местонахождение прародины по-прежнему было известно только врагу. Манта выиграла одно из важнейших сражений Холодной войны и получила огромное психологическое преимущество.

Если колыбель человечества превратится в очередной клон Манты, подумал Николас тогда, это будет такое поражение, реванш за которое невозможен. У Тикуанов мало времени, очень мало. Буквально несколько лет на то, чтобы найти Землю и провалить интервенцию на ней.

Вечером того же дня он получил письмо из департамента по связям с общественностью. В копии значился господин фон Зондер. Доктор так и не стал президентом Циалеша, зато стал большой шишкой в Сверхскоплении... Активизация поисков была по части другого департамента, но менеджеры-социологи уже думали о том, как бороться с мантийской пропагандой в умах землян. Возлагали большие надежды на сотрудников из семнадцатой сферы. Вариант Гиакенена в случае с Землёй был немыслим.

В конечном итоге, думал Николас, это ещё один способ принуждения к миру. Дипломатическое иносказание, обычно обозначавшее миротворческий десант, внезапно обрело новый смысл. Пока Неккен в безумной спешке ищет Землю, пока на Земле идёт война разведок и пропаганд, две цивилизации Сверхскопления не возьмутся за оружие и «Трансгалактика» останется на консервации.

О чём он и сказал Эрвину.

Эрвин поразмыслил. Равновесие, сказал он, сложная штука. Хотел бы я увидеть когда-нибудь настоящий мир.

Зависит от того, под каким углом смотреть, ответил Николас. Мы смотрим сверху, поэтому не видим его. Но в Сверхскоплении триллионы людей всю жизнь проживут в мире и будут делать кассу блокбастерам с большим количеством взрывов. Фермеры Циа получили мир, которого они хотели... Эрвин, летим к морю. Ко мне. Там мой дом.

...Эрвин обнял его за плечи. Николас прикрыл глаза и улёгся ему на грудь. Волны тихо набегали на берег.

Помнишь Грей-Рок, спросил Эрвин. В голосе его слышалась улыбка.

Николас засмеялся.

«Тропик» сел в Пригорках глубокой ночью. Лил дождь и дул страшный ветер. У края пустой посадочной площадки стояла машина с открытыми дверями и включённым силовым полем. Возле неё возвышался тощий Зондер в тяжёлом штормовом плаще. Он был один, но с видом совершенной уверенности в себе крутил на пальце наручники. Глаза у него искрились весельем. Фрайманн сделал каменное лицо и безропотно протянул запястья.

Не дождёшься, с ноткой злорадства сообщил ему Доктор, а то я вас не знаю. Вас если брать, так только коллективом.

И он стремительным движением приковал их с Николасом друг к другу.

Ассоциация, которая при этом у Николаса возникла, насмешила его так, что он даже сказать ничего не мог, чтобы не разразиться хохотом. В машине он продолжал мелко вздрагивать от сдерживаемого смеха, и Эрвин недоумённо спросил у него, в чём дело. Благо, от водителя их отделяла звуконепроницаемая стенка... Это ещё более мелодраматично, чем кольца, сказал Николас, и всю дорогу до Грей-Рок сквозь ночь и неистовую бурю они смеялись.

 

 

17.06.09