Степь

«Доволен? — кричала Мри. На угреватых её щеках тряслись мутные слезы, вобравшие самодельную мазь. — Радуйся теперь, ты же об этом мечтал!»

«Я никогда не любил постапокалиптику, — вяло отбрыкивался Дим. — И вообще, при чём тут я? Разве это я всё устроил?»

 

 

***

 

Старик, который создал Зверя, выжил из ума. Выйдя пить с гостями, он бессвязно лопотал и пускал слюни; время от времени пытался напоказ вразумлять плечистого молчаливого сына, но забывал слова. Имя своё он тоже забывал.

Фамилию, однако же, старик помнил и с гордостью поставил клеймо на глянцевый бок новорождённого Зверя. Младенец ткнулся мордой в грудь нового хозяина, потёрся об него и улёгся на своё законное место в объятиях Дима. Горячая тяжесть оттянула руки. «Малыш», — прошептал Дим. В сердце бродила нежность.

 «Малыш», — согласился внук мастера.

За Зверя пришлось отдать пять дойных коров, двух кобыл, причём требовали непременно смирных, золотую цепочку Мри, её же серьги с крохотными бриллиантиками, десять мешков картошки и книгу. Новый Завет в ламинированной обложке цвета хаки. Последнее было довольно странно, учитывая, что Дрон, внук, три дня отчитывал над Зверем заклятия и принёс в жертву каким-то тайным богам кузнецов рыжую курицу.

Но главным заклятием оставалась фамилия старика, впечатанная в живой металл. Это она смиряла неуёмную силу Зверя, низводила его с полей саламандр и громовиков, проволокой прихлёстывала к слабой хозяйской плоти. Боги ходили в чине подручных: от ржави, от сыри, от промаха, осечки и дурного глаза. 

Когда стариковский хутор скрылся с глаз, — весь, с дозорными башнями и тонкой спицей антенны, — Дим зажмурился и лёг навзничь на дно телеги. Сквозь веки ударил свет. Там, за небесным сводом, к чьему беловатому оттенку он никак не мог привыкнуть, — там золотые ручьи, огнистые медвяные поля, где бродила вольная душа Зверя…

Новорождённый завозился под боком, стуча прикладом по щелястому тележному днищу. Дим накрыл его рукой, изнанкой предплечья ощутил ещё горячие рубцы клейма.

Поговаривали, что этой фамилией кто-то сумел заклясть дикого Зверя. Но то была сказка. Диких Зверей не бывает. Зверь не рождается сам. Только в руки мастера приходит он — или в руки наследников мастера, а без хозяина рядом быстро возвращается обратно в поля саламандр, оставляя на земле угловатый стальной трупик.

— Обалде-еть, — прогудел откуда-то издалека Крил. — Не, ты глянь: обжимаются. Как есть! Сейчас лизаться начнут.  

— Заткнись, — бросила раздражённая Мри. Голос её всегда казался близким, будто зудение комара в спальне. — Смотри на дорогу.

     Крил хохотнул.

— А чего на неё смотреть? Пока кто покажется… Не в лексусе, мать.

— Заткни-ись! — взвыла Мри. Витающий в облаках Дим слегка растерялся, не понимая, что с ней. — Мало мне… этого…

— Кого?

— Всего! — выкрикнула Мри и разрыдалась. Крил стал невнятно басить что-то утешительное, потом утробно мурлыкать, как лев в брачную пору, и Дим снова остро ощутил неуместность своего существования здесь и сейчас. Когда-то это чувство называлось ёмким словом «облом».

Зверь притих.

Вслушивался.

 

 

Медведеподобный Крил возник рядом с их полуразвалившейся дачей, когда Дим возился в кишках сдохшей «Лады». Что ни проверь, всё оказывалось исправным, всего хватало, однако заводиться машина отказывалась. Тогда ещё Диму не могло прийти в голову, что «Лада» вполне по-настоящему, а не фигурально, издохла.

На грунтовке, надвое рассекавшей дачный поселок, стоял большой, необыкновенно волосатый мужичина: любовался мучениями незадачливого автовладельца.

— Чего? — с ненавистью выдохнул Дим.

Мри как раз вышла из дома — ополоснуть руки в дождевой бочке. Она уставилась на пришлеца, тот — на неё.

— Да я погляжу, тут живые есть, — благодушно высказался мужичина и подмигнул Мри.

— Есть, — сварливо ответила Мри. Раньше она не была такой раздражительной, озлобилась от голода и отсутствия телевизора. — Только жрать нечего.

— Ну давайте я вас покормлю, — отечески предложил мужик.

С этого и началось.

...Собственно, началось не с этого. А с того, что однажды жертвоприношение Земле-Матери, учинённое маленькой неоязыческой сектой, дало ясный и однозначный отклик.

Сектанты перепугались. Психически здоровые люди, они просто играли в игру и жертвовали всего-то курицу. Вины их тут не было, это подтвердил бы любой адекватный шаман. Но до появления хороших шаманов оставалось в самом лучшем случае ещё года два... Лидер секты повесился. Он был мошенник и лжец, но он не вытерпел ужаса — не выдержал мысли, что именно он стал причиною катаклизма.

В действительности же Солнечная система на своём пути сквозь Вселенную пересекла линию терминатора, метагалактический день сменился ночью, и боги проснулись.

 

 

***

 

Зверь стоил своей цены. Семья старика просто не могла брать меньше: им надо было покупать живой металл, который умели плавить только в двух местах, за шестьсот километров к югу или восемьсот — к востоку. Сталеварам приходилось платить за руду. Спускаться же в колодцы шахт, населённые несговорчивыми духами, находилось мало охотников, и гибли охотники часто.

Литейщики пытались как-то сделать Зверя сами и не смогли. Живая сталь позволила им плавить и обтачивать себя, собрать тушку Зверя, — но свести с неба громовую душу мог только носящий фамилию старика — не менее громовую.

...Иногда в побелевшем небе появлялись Птицы. Птица, славная и некапризная, была на хуторе мастера, выменянная на двадцать восемь Зверей. Битый час Крил в тоске простоял под её серым крылом, оглаживая птицыно шасси.

Крил хотел летать.

Птица бы его покатала, он ей нравился, но Дрон обидно захохотал и предложил с сарая вниз головой. Крил примерился ему врезать, но забыл, что стоит на чужой земле. Земля загорелась у него под ногами. Щуплый мастер нагло скалился, глядя, как здоровяк Крил скачет на охваченной огнём тропинке. Дрон был шаман.

Претерпев такие муки, Крил просто жил надеждой получить Зверя. Живое оружие не мог купить один человек, только хутор, посёлок или город, и Зверь имел право выбирать хозяина по крайней мере из двух мужчин. Поэтому Мри и велела Диму ехать довеском. Таким малохольным типом Зверь уж точно бы пренебрёг, выбрав Крила, старшего и любимого мужа.

Строго говоря, старшим мужем был Дим. Это он женился на Мри ещё студентом, ещё до перемены мира, и его фамилия была вписана в её паспорт. Мри была тогда тихой мышкой, любила недлинные книги о больших чувствах и отечественные девчачьи группы. Кажется, Дима она тоже любила, из благодарности за обращённое на неё внимание… День изменения никого не убил, но сотни тысяч унёс в поля странного, назад на одно деление минутной стрелки. Сотни тысяч числились пропавшими без вести, среди них были мать и сестра Дима, и ещё множество женщин. Их стало вдесятеро меньше, чем мужчин.

Принятый в семью кормильцем, Крил развил бурную деятельность. Он пёр в дом всё, что, по его мнению, могло пригодиться. Наведался в ближайший колхоз, озадачив Мри и трёх остальных мужей овцами и коровами. Крил, по натуре вождь, мистическим образом собирал вокруг себя племя. Позже, уже заговорив с духами, Дим понял, что так оно и было. С других дачных поселков, из деревень, даже из города приходили люди, все — мужчины. Первое, что они делали, поев и отмывшись, — клеились к Мри и получали в сопатку от Крила. Кто-то соглашался на роль батрака. Чаще, выяснив, что к чему, гости уходили дальше — в поисках общества приятней или женщины привлекательней. Однако Дим очень быстро слетел по рангам вниз, из первого мужа став шестым.

Крил с самого начала стоял за то, чтобы выгнать его из хутора, но Мри была чувствительна и склонна к ностальгии. Вид Дима навевал ей воспоминания о былом, о днях покоя, когда всё было хорошо, телевизор работал и горячая вода текла из крана. Дима это отнюдь не радовало. Мечтания Мри всегда заканчивались истерикой. Во всём виноватым почему-то назначался лично Дим и некогда любимые им книжки фэнтэзи. Время шло... Чем дальше, тем больше жена склонялась к мысли — не без содействия Крила — низвести Дима в батраки.

Но Дим начал слышать духов.

Они с Илом, пятым мужем, ходили в город, надеясь забрать из своих квартир ещё не разворованное — либо, что уж стыдиться, пограбить самим. Но в городе хозяйничал Юрий, сильнейший шаман во всей южной России. У придорожной стелы с названием города Ила смело с ног, а Дим услышал весёлое и злое: «Мародёров давим, кромсаем…» Не дожидаясь, когда их начнут кромсать, ходоки спаслись бегством.

И на пути к хутору, когда стемнело, Дим различил зов лешего, понял, о чем поёт в облаках гигантская Птица и ощутил Землю-Мать.

С этого вечера судьба Дима переменилась: Мри решила, что важно иметь среди мужей шамана.

На шамана, даже плохонького, Дим не тянул, но и такого затрапезного духовидца не было другого на двести километров окрест. А на хуторе жили люди, много уже людей, они пахали землю и валили лес, они рожали других, и им нужно было стеречься. Дим мог указать о жертве и поднять тревогу, если что; поэтому тарелка супа и одинокая постель выделялись ему по праву. Мри даже запретила Крилу его бить, хоть и не по доброте душевной, а из чисто логических соображений: Крил мог его просто вколотить в гроб.

Но по хутору бегали дочери Крила и сын Лера, второго мужа; на следующий год Мри собиралась рожать от мужа третьего и никогда не собиралась рожать от Дима. Он почти смирился с этим, как почти смирился с местом тихого мямли, и он согласился ехать к старику, чтобы могучий Зверь предпочел могучего Крила, — желания Дима, в сущности, и не спрашивали…

Теперь Дим валялся на дне телеги, впервые с изменения мира радостный и безмятежный. Зверь лежал у него на животе и потихоньку засыпал.

Зверь выбрал его.

 

 

— Устроил!.. — зашлась воплем жена. — Ты, полудурок… — она осеклась и икнула, сглотнув матерное слово.

Это Зверь, оставленный в телеге на дворе, затосковал без хозяина и швырнул тоской в небеса.

Рокот очереди оглушил, будто прогремел совсем рядом. Сладко ёкнуло сердце. Дим нелепо заулыбался. Счастье охватило его и окружило золотой стеной. Ненависть Мри металась рядом, царапала по деревянным стенам лапой красного петуха — но молчала. Она стала бессильной.

Дим заторопился к Зверю.

Будь у страшного хвост, нахлестал бы он хвостом бока до рубцов. А так Зверь только шумел как мог, прыгал на досках всем узким негнущимся телом, изъявляя безудержную звериную радость. Дим взял его на руки. От тела Зверя шёл жар. Дыхание громовика было в нём и кровь саламандры. Воздух рядом со Зверем высыхал, Дим болезненно сощурился — в глаза будто песка насыпали. Но живой металл не обжигал ему кожу. Дим был — Зверя, как Зверь был — его.

Дитя Верхнего Мира с размаху пихнуло хозяина под дых магазином. Дим закашлялся и засмеялся. Подумалось, что прежней, обыкновенной жизнью, он подобного и вообразить бы не смог... Дим критически заметил себе, что жизнь так и осталась обыкновенной, и Зверь, будто возмутившись, въехал ему в живот ещё раз. В нутре у него защёлкало. Дим в каком-то озарении почесал выплавленное на боку клеймо. Зверь замер, нежась, упрашивая продлить ласку. Потом снова закрякал и зашелестел. Щёлкающее сочленение у него в брюшке предназначалось для боя, но умного Зверя можно было научить азбуке Морзе. Дим размечтался о будущем и стоял посреди двора как столб, уставившись в никуда, гладя неуёмного малыша. Хуторяне косились на него и обходили стороной.

Мри, повстречав его в доме со Зверем, гневно открыла рот. Она хотела прогнать страшного на улицу, но сообразила последствия и промолчала.

Вечером Мри плакала. Ей было жалко серёжек. «Теперь дырки зарастут», — всхлипывала она, и зарастание дырок в ушах казалось самым горьким из всех изменений мира. Недоумевая, Крил обещал ей другие серёжки, хоть десять пар, хоть золотые и такие же, но в ответ услыхал только тихий скулёж: «Ма-а-мины-ы...» — и умолк. Наконец он переглянулся со вторым и третьим мужьями и увел плачущую Мри в спальню. Целый час вместо скрипа старой кровати оттуда доносился невнятный его бас.

 

 

— Душераздирающее зрелище.

Красивый и неприятный голос Лера разбудил Дима. Тот рывком поднял голову с подушки и осовело заморгал.

— Ч…чего?

— Душераздирающее зрелище, — повторил Лер, глядя Диму под живот с явным отвращением и хорошо скрытым страхом.

Дим перевёл взгляд.

Он так и спал в обнимку с родичем саламандр.

— Ну? — уже проснувшись, бросил Дим. Зверь выполз из-под его руки и смотрел на Лера нехорошо. Взгляд у Зверя был только один: прицел.

— Мри зовет, — торопливо сказал Лер. Под бездонным звериным взором он сразу облез, как старая шапка. — В конюшне она. Пошустрей, ладно?..

На последнем слове в его голосе прорезалось что-то заискивающее.

 

 

...столько лет этой сказке, что сама древность приходится ей правнучкой: богатырский конь, в темноте подземелья рвущийся с золотых цепей. Семь тяжких дверей отгораживают его от солнца, и семь засовов на каждой, но за семь дней он разбивает их копытами, и рабы владыки Кощея ставят новые двери…

Это действительно было подземелье. И в нём царил мрак.

Невдалеке от хутора можно было найти хороший лес, но чем лучше был лес, тем злее стерегли его лешие. Хуторяне выкручивались как могли — разбирали брошенные постройки, стаскивали отовсюду мусор, какой мог пойти в дело. Дим когда-то выяснил, что лешие согласны отдавать лес на жильё, в котором будут расти дети. За это его много благодарили, но давно перестали.

Верхние ярусы подземной конюшни сложили из фанерных ящиков, тщательно забитых специальным замесом. Четвертый муж Мри был из строителей и дело своё знал. Даже гнили и прели он находил применение. Из таких ящиков он строил хлева, пока ящики не закончились.

…и новым дверям приходит черёд упасть; всё повторяется. Будет так, пока не придёт храбрец. Конь взглянет на него и узнает, узнав же, позволит взять повод и возложить седло, чтобы нести отважного навстречу злому владыке…

Волчка хуторяне ловили и запирали без всякого на то желания. Никто не знал, что с ним делать. На нём нельзя было пахать и возить. О том, чтобы сесть на него верхом, нечего было и думать. Надеялись обменять его на что-нибудь ценное. Хотели обменять на Зверя, но за Зверя попросили кобыл...

Когда-то Крил пригнал из брошенного колхоза овец и коров, но лошадей не нашёл. Колхозная конюшня совсем сгнила. Крил решил, что лошадей там давно уже и не было. Он ошибся. Выяснилось это через полгода, зимой. Ген, третий муж, ставил в лесу силки на зайцев. Он забрёл дальше, чем обычно, вышел на бывшее колхозное поле и увидел табунок одичавших кобыл. Кобыл долго подманивали, построили загон с кормушками, угощали солью и кое-как приручили.

Вскоре за жёнами пришёл Волчок. Он долго звал их. Потом каким-то образом понял, что они заперты — и начал ломать ограды и двери. Хилые доски под ударами Волчковых копыт разлетались в труху. На людей Волчок кидался. Его прогоняли вилами и факелами, но он возвращался снова и снова, огромный, злобный, неукротимый. Он был выше двух метров в холке, а на суставах ног у него росли роговые шипы.

Сам Крил тогда растерялся, опешил и впервые за всё время созвал совет. Мрачные мужики переглянулись и Ген коротко сказал:

— Копать.

Подземную темницу-ловушку выкопали за полтора дня. Ещё полдня Ген, рискуя жизнью, подманивал Волчка на его любимую кобылу. Наконец их заперли там вдвоём. Сутки спустя, отчаявшись вырваться, кобылу ту Волчок забил насмерть.

— Чёрт на копытах, — буркнул Крил. — Раньше бы его застрелили, а теперь... С вилами не подойти. Петлю не накинуть. Мне самому мерзко, но если нет человеческого способа — заморить жаждой. Или сжечь.

Мужья снова переглянулись. Ген сказал:

— Дим.

Даже Лер, который не выносил духовидца, кивнул.

Громадный жеребец, рогатый и шипастый как динозавр, был отродьем изменённого мира. Неведомо, родился ли он таким, или уже после духи взяли его в свои табуны. Но он принадлежал духам. Это было очевидно любому. Убивать его было опасно, убивать мучительно — вдесятеро опаснее.

Дим пришёл, нарисовал перед воротами шаманский круг, разложил камни. Убрал камни, рассыпал клок сена. Он никогда ничему из этого не учился. Кое-что узнал от путников и бродяг, остальное просто услышал. Это было в воздухе, как некогда — гудение проводов.

Дим убрал сено, стёр круг и сказал, что Волчок принадлежит духу-полевику, но даже такому хозяину не подчиняется. Дух родом со вспаханных полей и считает, что все должны работать — и люди, и лошади. Если кто-то придумает, как приставить Волчка к делу, дух одобрит и поможет с урожаем. Ещё можно принести Волчка в жертву духу, но как это сделать правильно — Дим не знает.

Так всё и повисло в неопределённости. Сверху в вёдрах чудищу спускали воды и сена. Как убирать навоз, не придумали. Труп кобылы остался внизу, но мертвечиной так и не завоняло — Волчок обглодал его до костей. Коня опасно было выпускать на свободу, невозможно укротить, а убить — нельзя...

Но прошло всего несколько недель.

 

 

Крил и Мри были, конечно, не в конюшне, а рядом с ней, у ворот. Но Крил уже разматывал цепь на воротах. В зловонной тьме за ними обезумевший жеребец рычал и метался, бил копытами в стены и выпрыгивал вверх, точно леопард. «Теперь меня принесут ему в жертву», — мелькнуло в голове у Дима. Он стоял ни жив ни мёртв.

Крил смотал цепь, пошарил в кармане и вытащил ключ от замка. Ключ тронула ржавчина, на первом повороте он застрял. Крил лениво выругался.

— Ксе, — мягко сказала Мри. Пронзительная фальшь в её голосе заставила Дима отвести глаза. — Мы тут подумали…

    Мри, жена…

— Ну ты же помнишь, как мы ездили к тёте в Алупку, лет семь назад?

Крил оставил попытки провернуть ключ. Теперь он что-то жевал, сев на ближайший ящик. Густая борода шевелилась. Металлические ворота дрожали и лязгали. Волчок в яме за ними стоял на задних ногах и бил в ворота передними.

— Ну вот мы и подумали… — губы Мри виновато дернулись, она покосилась на первого мужа, — я подумала, что надо бы посмотреть, как там тетя, может, жива, ведь у неё никого больше нет… а у неё такой сад… и Южный берег, это же место такое…

— Там шаман, — бесцветно сообщил Дим, — большой шаман в Симферополе.

— Дим, съезди в Крым.

Волчок гневно взревел. Загремели ворота. У Дима упало сердце.

Он, слабый полудурок в глазах мужей и Мри, получил в руки страшную власть, он был дебил с атомной бомбой, и от него надо было избавиться любой ценой. Зверь не позволил бы придушить его сонным или уморить побоями. Зверь, смышлёный и верный Зверь взъярился бы и сгрыз хуторян прежде, чем вернуться в громовые поля.

Поэтому Дима убивали по закону богов.

— Волчка возьмёшь, он ведь и убить может… — Крил выдержал издевательскую паузу и рассудительно объяснил, — если урка какой полезет. В степи их водится, случается.

Дим закусил губу.

Он не был батраком и его не увольняли с работы. Он не был преступником и его не изгоняли из семьи. Он был сытым, здоровым молодым мужчиной и ему давали поручение, отправляли его в путь, дав оружие и коня. Закон соблюдался строго. Дим знал, что если каким-то чудом Волчок не убьёт его, ему выделят и походной снеди, и тёплую одежду... Но даже не будь Волчка, это в любом случае была дорога в один конец.

Безнадёжно. Крым и все северное побережье Черного моря держал безымянный шаман, немногим слабей легендарного Юрия. Путь вёл в смерть: дикой степью, выжженными холмами, старым горным серпантином, съеденным землетрясениями. Мимо владыки, севшего в Симферополе. Мимо вольных банд и диких пастухов, не менее опасных, чем бандиты. Мимо волчьих стай, принадлежащих богам. Мимо духов, чьи желания неведомы, а силы непостижимы...

Но Мри, госпожа семьи, приказывала, и муж обязан был подчиниться.

Дим развернулся и бегом бросился в дом.

Позади бухал ножищами и отрывисто матерился Крил. Тот явно решил, что задохлик пытается сбежать, повредившись рассудком со страху. Ушей Дима достиг утробный рык: «Держи!» — и сразу — захлёбывающееся щёлканье Зверя. Тревожась за хозяина, саламандрёнок успел слезть с постели и доползти до дверей. Дим вцепился в него так, что страшный мгновенно изготовился к бою и долго не верил духовидцу, который силился его успокоить. Страх, злоба и любовь Зверя, равно неистовые, обжигали Диму руки.

Лицо Крила, увидавшего их вдвоём, стало до того тупым, что Дим усмехнулся. Подоспевшие батраки опасливо скрылись, не дожидаясь звериного взора, и вождь пялился в спину духовидцу один.

...Одной рукой удерживая на груди Зверя, Дим провернул в замке ржавый ключ. Волчок вдруг замолчал. Ворота со скрежетом распахнулись. Дохнуло вонью.

Дим внёс Зверя в конюшню.

Двое страшных встретились.

Волчок молча встал на дыбы, утратив вдруг всякое сходство с лошадью: рогатый дракон. Глаза его, налитые алым, почти светились, и раздувались поросшие железной шерстью бока. Дракон разразился рёвом, от которого Дим оглох и едва не выронил малыша. Тот бестрепетно дожидался, пока Волчок накрасуется собой вдосталь. Человеку передавалось спокойствие дитяти Верхнемирья, и Дим, почти равнодушный, ждал звериного слова.

Зверь пощёлкал, пошелестел; извернувшись в руках хозяина, ударил очередью в стену. Волчок отпрянул, не по-лошадиному жалобно вскрикнул. Родич грома ответил почти беззвучно… Дим не думал, что Волчок умеет так тихо и тонко ржать, почти скулить.

Жеребец покорился.

Мри за спиной Дима хихикнула как умалишенная.

— Ну ты же помнишь, как мы ездили, — серебристо повторила она. В тёмных, выкаченных глазах почти не было разума; земля под её ногами стала мокрой. — Посмотришь, как дела у тётки, может, привезёшь весточку… Там сейчас замечательно, море, солнце…

Мри, жена, приказывала.

— Да, — сказал муж.

 

 

***

 

Покачиваясь в седле, Дим бездумно оглядывал степь. Бесконечная её плоскость всеми сторонами уходила в непрозрачную дымку. Она выпивала мысли. Из головы исчезал хутор, Мри, старшие мужья, голопузые дети, овцы…

Зверь спал. Иногда казалось, что он дышит. Тогда Дим гладил тёплую живую сталь и пальцы его вздрагивали от крохотных электрических разрядов.

Раньше здесь пролегала железная дорога. Она и сейчас здесь пролегала: одинокая ржавеющая ветка, похожая на хребет динозавра. Дим перевёл дух, подъехав к ней. Он прекрасно знал, что если ехать по степи от хутора строго на восток, просто не сможешь миновать бесконечные, как сама степь, рельсы, но всё равно безумно боялся заблудиться.

Теперь предстоял путь на юг вдоль дороги.

Начинало смеркаться, когда Дим завидел вдали платформу полустанка и несколько разрушенных домов при ней. От платформы уходила неплохо сохранившаяся грунтовка. Она вела к сёлам, возможно, городкам, но все они наверняка давно опустели... Волчок шумно фыркал, вынюхивая следы волков или диких собак. Зверь на груди Дима напружинился — он, в свой черёд и на свой лад, искал в округе людей. Поэтому сам Дим не беспокоился. Он присматривался в домам и к стеклянному павильону на платформе. Заночевать всё же хотелось под крышей.

Дома прогнили насквозь, половина стёкол осыпалась наземь. В маленьком кирпичном здании кассы обвалились потолки. Но Дим нашёл хороший колодец с почти целым ведром при нём, а чуть в стороне — заросший огородик. Он напился воды, помылся как смог, обиходил Волчка и стреножил его. Потом нарвал себе зелёного лука и ревеня и так, с зеленью в зубах вышел на грунтовку — искать место под мандалу.

Уже темнело. С каждым шагом придорожная земля становилась суше. Вскоре Дим сошёл с дороги. Аккуратно положив Зверя рядом, он достал каменный нож и начал чертить на твёрдой как кирпич земле простую мандалу. Вообще-то никакая не мандала, а обыкновенный шаманский круг, эта немудрящая ворожба вызывала жгучую зависть Крила, который для духов был чем-то вроде пня. Дим беззлобно радовался всякий раз, думая об этом, и оттого круг удавался ему еще лучше.

Но не сейчас; сосредоточившегося Дима наполнила чистая, кристаллизованная тишина. Степь была пуста, пуста абсолютно, в ней не бродили даже духи.

Неудача обнадёжила его, посулив безмятежный сон и скучный, но безопасный день пути. Он достал из вьюка одеяла и устроился возле мандалы, крепко обняв Зверя, который только что не сопел, видя сны о полях саламандр.

Сон человека был пуст, как степь. Диму показалось, что открыл глаза он в тот же миг, как закрыл, но солнце уже висело над другой стороной горизонта. Мандала за ночь впиталась в почву, и на её месте проклюнулся росток лопуха, ласковый оклик Земли-Матери. Дим сглотнул и улыбнулся; грудь переполнилась пронзительным сыновним чувством к богине. Ему никогда не удавался благодарственный узел, это, собственно, и отличало его от самого слабого шамана, но сейчас, обожжённый мыслью, что хоть кому-то в одичавшем мире дорог маленький человек Дим, он готов был связать узел даже впустую. Богиня ведь всё равно увидит. Ей, наверное, будет приятно.

Волчок стоял рядом. Дим думал, что конь будет пастись и спать в огородике, но нет — он пришёл туда, где были хозяин и Зверь. Дим поглядел на него и улыбнулся. Волчок негромко заржал, вскинув драконью рогатую морду. Ржание вышло почти дружелюбным.

Дим прищёлкнул языком и вытянул из вьюка плетёный кожаный шнур. Мри просто таяла, когда он приходил просить очередную шаманскую приблуду, и затыкала прочих мужей, повторявших, что все эти хитрые вещички Диму как коту бензин. Что до Дима, то ему они — костяные и каменные ножи, живая проволока, шнуры всех священных плетений, узорные диски — придавали значимости, а на большее он и не рассчитывал.

Дим воткнул в сухую землю каменный нож и начал вывязывать узел.

В его руках не было большой власти. Быть может, именно поэтому он слушал больше, чем делал. А послушать было кого. Изменившийся мир изобиловал ужасами и чудесами, но тайн в нём оказалось не так уж много — для того, кто имел терпение слушать... Диму ничего другого не оставалось. И он слушал. Он знал, как творить мандалы, узлы и заклинания, кого спрашивать и кому отвечать; знал, где найти истоки старой и новой силы, и когда к которой из сил обратиться; знал, о чём тревожатся духи, чем и за что они готовы платить, и как заслужить их благодарность. В иерархии небес и звездных престолах он разбирался еще лучше. Самую каплю власти, и он стал бы отличным шаманом... Могучий от природы Дрон, гонявший духов хворостиной, ленился вникать в сложности их взаимоотношений и заставлял, не понимая. Дим втихую благословлял Дронову лень, поскольку видел, каковы на самом деле его возможности. От таких человеку можно и повредиться в уме. Злонравный Дрон ещё бы, пожалуй, сцепился со старым Юрием, наполнив войной оба мира…

Дим завершил узел, омочил шнур водой из фляжки, и прикрыл глаза. Взывать было бесполезно, но ради порядка он произнёс имя богини.

Налетел ветер.

Ледяной ливень рухнул на темя Дима.

Волчок снова заржал, с оглушительным смеющимся торжеством почти разумного существа.

Потрясённый Дим очнулся среди поляны упругого благоуханного разнотравья, метров пяти в поперечнике. Укусил себя за руку; выдрал из земли — жирного, чуть не масляного чернозёма — горсть травы, растер в пальцах. Шепнул: «Мать…», не понимая, сквернословит или благодарит.

Жеребец, с иронией поглядев на хозяина, принялся деловито щипать новорождённую траву. 

— Богиня, — тихо сказал Дим. — Если это только на один раз, то это нечестно…

Он погрузил пальцы в землю — ногти чуть отслоились от резкого тычка, под ними засела боль. Тихо повыл сквозь зубы.

Встал и потянул из сумы шнур бога дождей.

  

 

Мокрый до глубины души и насквозь счастливый, ехал по степи шаман.

Плясал под ним страшный жеребец, рождённый после изменения мира, плясал в объятиях его страшный Зверь, радостный хозяйской радостью, дочери дождя плясали перед ним, смешливо перешёптываясь меж собой. Он видел их нежную наготу за покрывалами струй. Видел колесницу бога Солнца, летящую над облаками, видел, как вздымается плодоносная грудь земли и мечется ветер, хмельной ароматом волшебных трав.

И небо вновь стало синим, лучились в нем звёздные престолы, дворцы богов одаряли светом бесконечный прекрасный мир.

Ехал по степи шаман; серебряные ковыли были пред ним ковром, и стихший дождь умыл для него лик воздуха и лик света. Он, владыка, пел в мыслях своих, и говорил со Зверем, и говорил с конём; духи слетали к нему, чествовали и ждали велений. Он испытывал счастье: гремел над землёй золотой гром, достигая обители саламандр, внимали грому владыки полей земных и приветствовали собрата.

Потом шаман встретил людей.

 

 

Дим привстал в седле.

Их было десятеро, и еще двоих он увидел за горизонтом во временном лагере, где стояли шатры и кухня. Ухоженные, но не кровные кобылы под встречными не могли сравнится с Волчком, и Зверями здесь не пахло, но — их было десятеро.

Чужаки мрачно оглядывали Дима. Среди них не было шамана, чтобы узнать и отступить. Но Дим читал по лицу старшего: тот не видел при путнике лука и стрел, не видел даже хорошего длинного ножа. Припрятанный малый ножик, конечно, не был оружием против десятерых, а без оружия нынче в путь не пускались.

Это были неглупые люди: они поняли, что под грязным плащом путника таится Зверь. И они испугались — ровно настолько, сколько следовало пугаться. Восемь стрел нацелились в лицо и грудь Дима. Воины защищали свою землю.

Зверь подпрыгивал в объятиях Дима. Его трясла дрожь. Зверь боялся — он чуял, что не убережёт хозяина. Дим придерживал его ладонью. Тихо, малыш, мы не станем драться...

— Вы чьи будете, добрые люди? — негромко спросил Дим. Мысли тревожной стаей метнулись прочь от сумрачных стражей: «добрые люди» самому Диму напомнили почему-то Иешуа Га-Ноцри… Дим подавил нервный зевок. Дим был шаман.

Чужаки о Булгакове не вспомнили.

— Крымские, — сказал старший, чудовищно бородатый мужик без левой кисти, и неопределённо добавил, — ходим…

— Кого ищете? — поинтересовался Дим.

— Смотрим…

— Кого смотрите?

Однорукий пожевал губами; не ответил.

— А ты, эт-та… погляжу-ка я — озверелый, — скаламбурил какой-то плюгавый, подав немного вперёд свою маленькую задорную кобылку. Волчок принюхался, но промолчал.

— Есть немного, — холодно согласился Дим, втайне любуясь собой.

Бородач скептически оглядел тощую фигуру Дима.

Учуяв недоверие, Зверь самовольно высунулся из-под плаща, и Дим ласково-медлительно затолкал его обратно. Взамен под свод ладони влилось гладкое и неживое: черен каменного ножа, чей гранит возлагали когда-то надгробием героя… Дим моргнул и под веками встретил ободряющий взгляд бога войны. Он сжал и вновь отпустил рукоятку, пробуждая нож.

«Не надо, — попросил его голос, нежнейший под звёздами. — Не надо, могучий. Они пропустят».

Сладострастный трепет охватил Дима. «…могучий», — эхом отозвалось в его мыслях; и трижды чарующим был услышан голос женщины. Никогда, никогда, ни с Мри, ни с одной другой Дим не испытывал подобного счастья.

Льга Симферопольская пропускала его сквозь свои владения.

Смиренно.

Обещание пело в её словах, и пел зов; отныне Дим знал, что желанен гостем в Золотом Симферополе, в Чертоге Вечного Лета, и знал, что однажды придёт туда. Но не теперь. Позже. Позже. Вначале он должен был исполнить последнее, что обещал жене. Только тогда Земля-Мать дозволит ему отречься от прошлого и отпустить семью, ставшую чужой. Богиня избрала его, щедро даровала ему власть и счастье и обещала любовь. Он не мог её подвести — и знал, что не подведёт. Он слышал и понял её. Не случай и не удача, но вся его прежняя жизнь была залогом для новой жизни.

«Да», — подумал Дим. Зверь пошевелился в его руках и уютно ткнулся дулом в сгиб локтя.

— Тебя как звать-то? — спросил плюгавый. Он морщился, слушая Льгу, отдававшую мысленный приказ, и в речи его внезапно прорвался сильный московский акцент.

— Дим.

— Дмитрий, что ли? Не понял, — пробурчал старший.

— Владимир, — равнодушно ответил Дим. — Так я еду дальше?

— Езжай, — ответил однорукий. — Храни тебя Неизвестный Солдат.