Тени прошлого


1.

Тени мельтешили на границе зрения. Тени звали его по имени.
Их становилось всё больше.
Поначалу тени беспокоили его. То и дело, заметив движение за спиной или сбоку, он вздрагивал и напрягался. Просыпались старые, ненужные уже рефлексы, воображение создавало образ убийцы с удавкой или кинжалом в руке... Пару раз убийца действительно возникал на мгновение, полупрозрачный, но не менее оттого яростный, и Арракан отмахивался от него, развеивая призрак. Со временем он стал лучше владеть собой, и видения пропали.
Он уже привык не замечать теней. Это были обрывки его собственных идей и мыслей, отброшенных за ненадобностью. Некоторые из них удавались достаточно сложными, чтобы звать и умолять. Ничего необычного.
...что-то изменилось.
Он обернулся и безошибочно выделил взглядом одну из теней.
— Ллеулис Сайнс.
Начальник отдела разработки выделился из мрака и скользнул ближе.
Сейчас главный программист Лабораторий напоминал связку гигантских змей, единожды перехваченную поясом. Точку, откуда исходил основной луч его внимания, отмечала белая фарфоровая маска. Бесчисленные змеиные тела ритмично двигались. Они были сотканы из густой тьмы, и то растекались по сторонам, то сплетались в сети. Структура этих сетей была осмысленной, к ней можно было приглядеться и прочесть по ней некоторые мысли Ллеулиса, но, согласно представлениям Лабораторий о вежливости, этого не стоило делать сразу.
— Арракан Люз Юзрис-с-с... — откликнулся Сайнс.
Его фарфоровый лик взметнулся вдруг на недосягаемую высоту. Бесчисленные тела укрупнились. Теперь Сайнс уподобился чудовищной горе из шевелящихся чёрных червей. Чем мельче были их витки, тем быстрей они двигались.
Арракан коротко поклонился.
Вообще-то «люз Юзрис» не было ни именем, ни фамилией. Но кого это волновало? Когда его впервые назвали так, Арракан не стал поправлять. Пусть это станет его именем — отныне и на весь срок вечности.
Впрочем, он подозревал, что имя выбрали осознанно. «Люз Юзрис» было его личным прозвищем, образованным по довольно хитроумным правилам и содержавшим сразу несколько отсылок к его биографии и истории его страны. Оно характеризовало его куда лучше, чем данное при последнем рождении имя, которое было просто именем одного из героев древности.
Маска Ллеулиса пронеслась мимо. Арракан вздрогнул. Этот жест был частью полилога, но он ещё не научился понимать многопоточные высказывания во всей их полноте. С жутковатой скоростью бесстрастное и безглазое улыбающееся лицо Сайнса рухнуло с высоты, на долю секунды задержалось возле лица Арракана, и шелестящим шёпотом Ллеулис отметил:
— Неплохо.
Потом он снова взмыл вверх. Теперь весь его интерес принадлежал не Арракану, а работе Арракана. Арракан нервозно заулыбался. Чувство было приятное и беспокойное. Мало кто превосходил Сайнса в мастерстве, а Арракан не считал себя способным учеником. И всё же его работа удостоилась почти минуты истинного пристального внимания... Навестить его явилась ничтожно малая часть личности Сайнса, но и у этой доли количество лучей внимания исчислялось миллиардами. Столь долгий срок наблюдения что-то да значил.
— Неплохо, — повторил Ллеулис. Он казался задумчивым.
Арракан облегчённо вздохнул.
Отдалившись в пространстве, он вновь окинул взглядом свой труд. Зримый облик выстроенной им системы напоминал изысканную головоломку объёмом в несколько кубических километров — сложный кристалл, заключавший в себе множество меньших кристаллов, и всё же единый. Это, правда, совершенно ничего не значило, потому что суть системы нельзя было прочитать по видимому отображению. Но выглядело недурно. Система работала стабильно, переливалась, мерцала и закутывалась в сияния.
На первый взгляд она была красива.
Признаться, она просто была красива, без всяких скидок.
Но...
Арракан поморщился.
Её уравновешенность говорила о продуманности и кропотливой выверенности. Резкие черты выглядели идеально отточенными, плавные — несомненно надёжными. Всякая простота включалась в подсистему высшего порядка, всякая сложность легко сводилась к основным элементам. Базовый мотив, ставший истоком, порождал все остальные мотивы.
Слишком... старательная работа. Слишком тщательная.
Ученическая.
«Я не отчаиваюсь, — напомнил себе Арракан. — Глупо отчаиваться! Получается лучше с каждым разом». Но он и сам перед собой лукавил. Совершенствовались навыки, он становился опытным ремесленником — и всё. С практической точки зрения сейчас он, пожалуй, уже мог закончить тренировки и приступить к настоящей работе для Лабораторий. Но он хотел большего.
Даже эта система создавалась по задачке Сайнса, не по его собственному замыслу. Ни один из его собственных замыслов не заслуживал воплощения. «Пока не заслуживал», — поправился он.
— Всё придёт, — поддержал Сайнс, прочтя его мысли. По параллельным каналам он отправил Арракану анализ его работы, в котором отмечал удачные и неудачные места.
...Зудящее желание большего — вот что позволило Арракану вырваться из той системы, частью которой сам он был изначально. Оно позволило ему стать свободным и войти в Лаборатории. Но в этом желании и сопутствующих ему эмоциях не было решительно ничего приятного.
Ллеулис прервал созерцание. Его фарфоровое лицо снизилось до уровня лица Арракана. Белые губы улыбнулись; улыбка несла маркеры подлинности.
— Арракан, — сказал он деловито/торжественно/иронично, — Арракан Люз Юзрис, нам нужна твоя помощь.
Честно сказать, Арракан опешил.
— Моя?! — он расхохотался, скрывая за притворным весельем печаль и стыд. — Нужно раскидать навоз или сколотить сарай? Чем дольше я учусь, тем ясней, что я — полная бездарность.
— Ты намного сложнее, чем кажется тебе самому, — лик Ллеулиса качнулся.
На языке Лабораторий это был полновесный комплимент, и Арракан вновь склонил голову. Он изъявлял благодарность/смущение/уверенность в правоте Ллеулиса и отмечал первый логически следующий вопрос.
— Да, — сказал начальник отдела разработки. — Мне потребуется один из твоих природных навыков. То умение, которое ты, друг мой, считаешь признаком своей ущербности. А зря. Но я не хочу учить тебя жить.
Арракан ответил безмолвной усмешкой.
— Нужно провести операцию, — сказал Ллеулис, — очень далеко от хайлерта, в очень и очень низкореальных локусах. В одном локусе. Это авторский локус. Низкая реальность в нём компенсируется очень жёстко и подробно прописанным осевым временем. Фактически осевое время там выполняет роль технического контура.
— Я понял.
— Любому другому сотруднику потребуется очень много считать, так много, что это критически замедлит его действия. А ты сможешь действовать на интуиции и привычке.
— Я понял, — повторил Арракан.
Ллеулис мог бы и не пояснять.
Ллеулис хотел напомнить Арракану о его уникальных возможностях, но вспомнил Арракан прежде всего о своей ущербности. «Если угодно, — прокомментировал он мысленно, обращаясь к Ллеулису, — о том, что я считаю своей ущербностью».
В последний раз он родился в локусе того типа, который в Лабораториях полуофициально назывался «ящик с гвоздями». Осевое время в нём прописывалось настолько подробно и настолько жёстко, насколько вообще возможно. Согласно формулировке эксперимента, это должно было мотивировать человека бороться с предопределённостью... Арракана люз Юзриса — мотивировало. Арракан люз Юзрис — боролся и победил, став больше и осмысленней самой Вселенной, где появился на свет.
Но раз узнав, что ты родился в ящике с гвоздями, об этом уже не забудешь.
Движения змеиных тел Ллеулиса выразили сожаление, сильное и простое, без скрытых мотивов.
Арракан в последний раз взглянул на свою систему и взмахом ладони уничтожил её. Один из хвостов Ллеулиса заметался от удивления.
— Я построю решение с нуля, когда вернусь, — объяснил Арракан. — Я должен решить эту проклятую задачу.
— Ты решил её уже двадцать семь раз, — фарфоровая маска Ллеулиса изобразила смех. — Двадцатью семью различными способами.
— Я помню. Но ведь нужно не просто решить. Нужно решить красиво.
— Перспективный молодой человек, — сказал Сайнс с иронией/нежностью/уважением, отмеченным ясным пониманием парадоксальности комплекса.
Арракан усмехнулся.
Он надеялся со временем выстроить себе настолько же выразительный/содержательный/оригинальный облик, как у Ллеулиса, но сейчас ему для этого не хватало ни осознанности, ни эстетического чутья. Арракан пока не придумал ничего лучшего, чем сохранять тот облик, в котором встретил последнюю физическую смерть. Облик был достойным и в достаточной мере интересным. В Лабораториях немало сотрудников в последний раз родились в доиндустриальную эпоху, но её приметы сохраняли в себе единицы.
Как бы то ни было, молодым человеком он точно не выглядел.
— В следующий раз попробуй другой язык программирования, — порекомендовал Сайнс.
— Непременно.
— Ещё кое-что.
Арракан прочитал эмоции Ллеулиса прежде, чем тот транслировал их, но это не оказалось невежливым.
— Тот локус, в котором ты родился в последний раз, — сказал Сайнс.
Арракан уже понял, о чём пойдёт речь, но не произнёс ни слова, только поднял голову, ожидая продолжения.
Сайнс заговорил тише. Фарфоровая маска приблизилась к лицу Арракана.
— Осевое время подошло к концу, — прошелестел Сайнс. — Телос исчерпался. Осталось не более века. Уже можно подводить итоги.
Сердце подскочило к горлу. Арракан стиснул зубы. Глубоко вдохнув, через силу он проговорил:
— Кто-нибудь, кроме меня... вырвался?
Лик Сайнса умножился. Теперь над Арраканом кружилось пять лиц, пять белых фарфоровых масок, каждая расписана по-своему, роспись течёт и меняется на каждой... Голосов тоже стало пять, они имели разную высоту и слились в созвучие, изумительное по глубине и выразительности. Что-то в груди зацарапало от его красоты.
— Мне очень жаль, — сказал Сайнс. Всем существом он подтверждал искренность этих слов.
Арракан слабо отмахнулся.
— Я догадывался, что этим закончится...
Сайнс помолчал.
— Не стыдись своих чувств. Гибель родного мира случается один раз.
— Я бы не хотел это обсуждать.
— Понимаю... Прости. Я намеревался сказать о другом. Ты хочешь сохранить кого-нибудь из нелюдей? Ты можешь забрать любой модуль, который захочешь, автор не станет возражать.
Арракан поразмыслил.
Его желание было более чем определённым, причём определённым давно, пожалуй, даже до его последней смерти. Но он раздумывал, не следует ли оставить себя <i>без </i>исполнения этого желания. Не станет ли ему хуже, если оно исполнится...
Покусав губу, он неуверенно спросил:
— А что случается с модулями... в конце...
— В конце времён? — спокойно уточнил Сайнс. — Стандартная процедура. Модули высшего и метауровня уйдут в перезапуск, мелкие и служебные будут стёрты.
Арракан закрыл глаза.
— Я хочу забрать одного... сохранить один модуль.
Он понимал, что никто и никогда не потребует у него отчётов и объяснений, что это только его каприз, его прихоть, что коллеги в Лабораториях уважают капризы друг друга. Но так мучительно хотелось сказать что-нибудь, оправдаться... хотя бы перед самим собой, если не перед Сайнсом. И Арракан сказал:
— Он много для меня значил. Странно понимать это сейчас.
Фарфоровые лики Сайнса слились в один, и лик склонился. Змеиные тела сформировали спирали и кольца и начали слаженное движение, похожее на танец.
— Это глубоко личное дело, но стыдного в нём ничего нет, — сказал Ллеулис. — Иные влюбляются даже в собственных креатур. Влюбиться в чужую, тем более — созданную руками великого мастера и художника... ничего удивительного, ничего противоестественного.
— Я не был в него влюблён, — пробормотал Арракан в смущении. — Что я должен сделать?
— Подай заявление на моё имя. А теперь — идём.
И Ллеулис выдал координаты.
— А ведь когда-то мне казалось, что это так сложно, — вслух подумал Арракан, совместил точки и ушёл вслед за Сайнсом.


2.

Сиян Лаурен, первый из метафизиков и последний из древней могущественной расы. Прекрасный и мудрый, надменный и отважный, коварный и беспримерно жестокий. Бессмертный. Как искренне Арракан считал его высшим существом...
Мудрее всех оказался тот старый метафизик, который назвал Сияна «движителем истории». Тогда Арракан посмеялся над стариком, заявив, что движителем истории станет любой обладатель воли, честолюбия и ума. Что сказал бы старый учёный, узнав, что был прав не метафизически, а вполне буквально?
Сиян Лаурен, бесценный советник, книжник и чудотворец, друг.
Сиян Лаурен, враг, предатель и неудавшийся убийца.
Мёд и яд крови моей, Сиян...
Актор осевого времени.
...Их считали любовниками. Многие были уверены, что Сиян делил с ним постель в те несколько лет, что прожил в его столице. Это было не так. Арракан безумно желал этого, но это было не так. Насколько он знал, народ Сияна не осуждал подобные отношения, и, значит, Сиян не почувствовал бы себя оскорблённым, если бы Арракан заикнулся о подобном; возможно, он даже согласился бы, ведь называл же он Арракана самым дорогим своим другом... Он так и не осмелился предложить Сияну вступить в плотскую связь. Сам перед собой он оправдывался тем, что слишком уважал его. В действительности он просто боялся — и не столько отказа, сколько самого Сияна. Даже в беззаботном веселье тот оставался загадочным наследником Древних, последним отблеском исчезнувшего величия. Всякий раз, когда Арракан встречался с ним взглядом, сердце его вздрагивало, и он чувствовал робость, недостойную правителя и полководца. Он не боялся ничего и никого, но Сиян вселял в него трепет.
И всё же любовниками их считали.
Спустя четыреста лет после смерти Арракана в этом были уверены все поголовно. Как оказалось, ещё во время правления люз Юзриса какой-то мелкий литератор написал о них небольшую поэму, где противопоставил их политические и религиозные разногласия их идеальной любви, вместе чувственной и духовной. При жизни Арракан о поэме так и не узнал, после смерти — один раз улыбнулся и забыл напрочь. Но спустя пару веков литератор вдруг оказался первым из мировых классиков, чёртова поэма вошла в круг чтения всех образованных людей, и тех, кто сомневался в их с Сияном любовной связи, немедленно записывали в ханжи и посмешища.

...солнце садится. Небо и море полны огня. Корабли кажутся неподвижными в золотом пламени. Если высунуться из окна по пояс, можно увидеть порт. Сиян устроился на подоконнике, обняв колено. Его тонкий профиль тёмен на фоне заката.
— Арра, ты слушаешь меня? — спрашивает он с улыбкой.
Арракан смущается и что-то отвечает невпопад.
Сиян продолжает рассказ о том, как создавались Фолианты метафизики моря — очень давно, в ту пору, когда Древних было больше, чем людей, когда их города процветали, а корабли отправлялись к неведомым берегам... Арракан вслух пытается прикинуть, сколько тысячелетий назад это было. И настаёт черёд Сияна смущаться: даже его память небезупречна, и он путает древние царства между собой.

...ночь другого года, другого континента. Закончена охота, и охотники собрались вокруг костра. Сиян сидит на поваленном дереве. Он ровно такой же грязный и потный, как все они здесь, но он не человек. Отчего-то сейчас разница особенно заметна. Лунные лучи словно отражаются от него, и он окружен мерцающим светом. Он выглядит отлитым из серебра.
Но эта серебряная статуя жива, она дышит, она начинает петь.
Сиян поёт на языке Древних, непонятном и оттого ещё более прекрасном. Может, это простецкие охотничьи куплеты или любовная жалоба, но чудится, что в песне звучат сокровенные тайны бессмертных, эхо далёких эпох, когда мир был юн. Никогда человеку не познать этих тайн, никогда не достичь подобного совершенства, никогда... И сердце сжимает тоска.
К счастью, с ними Маллита, леди-рыцарь по прозвищу «владеющая тысячей искусств». Она достаёт свою деревянную флейту, и голос флейты, высокий и нежный, сплетается с глубоким бархатным голосом Сияна. Волшебство оборачивается иной стороной: более не тоска по несбыточному, навеки ушедшему, но чистая, неподвластная времени красота.
Маллита люз Адерас может соперничать с Сияном во всех умениях, от музыки до стрельбы, от кораблевождения до управления странами. Но леди-рыцарь некрасива и немолода. Оттого все её совершенства кажутся не крыльями — костылями.
Маллита и Сиян переглядываются, не прерывая плеска мелодий. В их глазах понимание, и восхищение, и признание близости, недоступной другим.
Арракан не чувствует ревности.

...прошло много лет. Настал чёрный день, но свет его ярок. Солнце подходит к зениту. Сияна Лаурена видно издалека. Он снова похож на серебряную статую. Серебряный всадник на белом коне, он держится на виду и сверкает злым острым светом, что ярче дневного. Его голову защищает причудливый шлем Древних, похожий на корону.
Конечно, в него стреляют. Сам озлобленный Арракан выхватил фузею у гвардейца и выпустил пулю.
Но пули и ядра не достигают цели. Сиян поднимает руку — и они бессильно падают наземь, не пугая даже коней.
Его армия воет от восторга, видя это.
И в сердце Арракана ненависть смешивается с восторгом: ведь сейчас он, подобно легендарным героям, противостоит одному из Древних.

...ящик с гвоздями. Очень красивый ящик красного дерева, с золотыми гвоздями изящной работы.
Да будь он хоть целиком отлит из золота — ящик останется ящиком.
Осевое время, будь оно проклято.
...Изучая условия очередной задачки Ллеулиса, Арракан никак не мог сосредоточиться. Он ляпал глупые ошибки, стирал написанное, писал заново, гонял по нескольку раз автотесты, показывавшие одни и те же провалы, вслух ругался и создавал разные вещи нарочно для того, чтобы их разбить и сломать. Осевое время. Гвозди в проклятом ящике. Что было определено им? Что стало личным выбором Арракана? Чего он добился сам, своим умом и волей, а что выдало ему осевое время, распознав в нём подходящую кандидатуру для выполнения роли? На самом деле Арракан мог запросить исходники, проанализировать их и узнать ответы на все вопросы. Делать этого он не собирался. Сейчас эмоции для него были важнее точных данных.
Он помнил, что сто лет — это много. Но не учёл, что его ощущение времени сильно изменилось за срок, проведённый в Лабораториях. Создавая себе пространство для работы, он выбросил за ненадобностью смену ночи и дня, а потребности плоти отпали как-то помимо сознательного решения.
Всё произошло обыденно и очень тихо.
Ллеулис Сайнс получил заявление и подмахнул его. Тот, кто разбирал отработанный локус — вряд ли сам автор, скорее, кто-то посторонний — вырезал монаду Сияна Лаурена из неподвижного, мёртвого времени, на скорую руку выдрал из него связи с программным кодом локуса и перебросил то, что осталось, на координаты Арракана.
А Арракан этого даже не заметил.
Искалеченный Сиян оказался на краю пустоты и безвидности, среди бормочущих безумных теней — на краю рабочего пространства Арракана. Могло, конечно, быть хуже — его могли переслать в чистой цифре, и тогда Арракану пришлось бы собирать его заново, с нуля. Но тот, кто занимался задачей, с уважением отнёсся к просьбе коллеги, оставил в целости лиги атрибуции и драгоценные, невосстановимые третичные мосты...
Сиян опустился на колени, склонил голову и стал ждать.
Он простоял так, не меняя позы, несколько суток, пока Арракан развлекался задачками Ллеулиса и собственными переживаниями. Поняв это, Арракан почувствовал неловкость. Размышляя, с чего начать, он приблизился, скользнул взглядом по коленопреклоненной фигуре, по знакомому узкому лицу... почти машинально пробежал глазами по общей структуре личности.
И вот тут он сел.
Он знал, насколько сложной и совершенной может быть креатура, насколько могучими и прекрасными их пишут — в конце концов, делают их для помощи в работе, и предполагается, что их приятно будет видеть рядом.
И Арракан ожидал увидеть кого-то... кого-то вроде Йарсы, Великого Дракона, или брата его Асы-Координатора, способного ненадолго даже системного архитектора подменить на его посту. Он не сомневался, что Сиян Лаурен, движитель истории, окажется равен величайшим. Не стыдно было бы любить такого и восхищаться таким. Не стыдно было бы даже за то, что считал его высшим и преклонялся...
Нет. Нет.
Нет!
То, что подкатывало к горлу Арракана, напоминало леденящий ужас, только хуже. Он смотрел и ясно понимал, кто... вернее, <i>что </i>перед ним.
Мелкий служебный модуль, сгенерированный автоматически в соответствии с заданными настройками.
Такое создание, управляемое подпрограммами осевого времени и не имеющее свободной воли, он сейчас мог написать сам.
Формально Сиян даже не был креатурой.
Кукла осевого времени. Марионетка из ящика с гвоздями...
— Нет, — вслух сказал Арракан. — Не может этого быть.
Он подошёл вплотную. С каждым шагом индекс реальности повышался. Арракан не знал, зачем ему это, но это казалось правильным — чтобы пол из обобщённо-условного превратился в мраморный, чтобы сапоги для верховой езды щёлкали по нему каблуками, чтобы условное освещение сменилось на газовые фонари.
— Ты ведь не кукла, — выдохнул он.
Крепко сжал ладонями голову Сияна, заставил его подняться на ноги.
— Ты не кукла!
В какой-то момент — у страха глаза велики — Арракану почудилось, что у создания перед ним нет даже собственных эмоций, это просто пустая оболочка, не имеющая смысла вне сценария.
Никогда он не был так рад ошибиться.
Лицо Сияна выражало равнодушную покорность, тусклые глаза почти не двигались, но в нём был страх. Арракан чувствовал его. Есть страх — значит, есть какой-то эмоциональный интеллект, есть инстинкт самосохранения, их не стали бы вкладывать в безличную игровую фигуру... Он взял Сияна за плечи и от души встряхнул. Голова креатуры мотнулась и упала, глаза закрылись. Ноги его подкашивались. Сиян дрожал мелкой дрожью и, казалось, был на грани обморока.
Он действительно находился на грани самопроизвольного рестарта. Арракан тихо выругался. Старые рефлексы чертовски мешали. Он привык, что Сиян превосходит его во всём... Рабочее пространство Арракана было анизотропным. Отойдя от шока и включив процессы анализа, Арракан понял, что Сияну просто трудно в нём существовать. Он поменял свойства пространства. Почти сразу взгляд креатуры прояснился. Сиян твёрже встал на ноги и выпрямил спину, низко опуская лицо. Арракан едва не приказал ему смотреть в глаза, но вовремя прикусил язык. Создание перед ним и без того было достаточно напугано и измучено.
— Ну, скажи что-нибудь, — пробормотал он.
— Что я должен сказать?
От звука этого голоса, нестерпимо знакомого, кошки заскребли на душе. Арракан провёл по лицу ладонью, выдохнул резко, почти зарычав. Он ведь помнил. Помнил — иное! Сценарии осевого времени могут быть невообразимо сложными, но в них не вписывают дружескую болтовню и застольные песни, это же абсурд... Или вписывают?
— Тебе что, память стёрли? — процедил он.
— Нет...
— Тогда говори!
— Умоляю о прощении. Отсутствуют команды для исполнения по умолчанию. Прошу назначить для меня обязанности.
Позади Арракана появился стул, и Арракан на него рухнул.
— Не может этого быть, — сказал он. — Это невозможно. Ты единственный, кого я боялся. Я ненавидел тебя. Я боготворил тебя. Я любил тебя. Я не мог испытывать столько чувств к кукле!
Губы Сияна шевельнулись.
— Ну! — потребовал Арракан. — Скажи. Скажи что-нибудь осмысленное.
— Реальность чувств никак не зависит от реальности объекта.
Арракан помолчал. Он смотрел в сторону, в пустоту, и под лучом его внимания пустота обретала формы, почти тотчас же распадавшиеся — штормовое море, маяк, каменные бабы в ковыльной степи, лунный свет над ледяными пустошами.
«Это был очень красивый ящик с гвоздями», — думал он.
— Пускай, — ответил он наконец Сияну. — Но ты не можешь быть куклой. Что-то здесь не так. Чего-то я не вижу. Ты опять морочишь мне голову. Как встарь.
— Арра...
— Что?
— Твой предок женился на такой же кукле и имел от неё детей.
— Уже лучше. Язви дальше.
— Я не... — Сиян умолк.
Он поднял взгляд, и у Арракана пересохло во рту. Эти глаза. Глаза Древнего, полные серебристого света, невозможно, нестерпимо прекрасные. «Его так часто сравнивали с произведением искусства, — подумал Арракан. — Почему я не заподозрил, что он действительно искусственный? А, даже если бы заподозрил... мне бы не понравилась эта мысль».
— Я могу спросить?.. — тихо сказал Сиян.
— Всё, что угодно. Лишь бы не эти ваши формулировки по умолчанию.
— Зачем я тебе?
Арракан криво усмехнулся: «Будто трудно было догадаться...»
— Ты — лучшее, что со мной было, Сиян Лаурен, — сказал он. — Когда ящик с гвоздями пошёл на доски в растопку, меня спросили, не хочу ли я что-нибудь сохранить на память. Побери меня Мальстрём, я хотел бы вытащить оттуда роту достойных людей! Это не в моей власти. Но я мог сохранить тебя.
— И ты... не собираешься мстить мне за то, что я сделал?
— Мстить?! — изумился Арракан.
Он даже не сразу понял, о чём речь, — а поняв, нехорошо рассмеялся. Он подался вперёд, облокотился о колени; улыбка его более напоминала оскал.
— Мстить за сценарий осевого времени нужно автору сценария, — сказал он вполголоса. — А у меня для этого кишка тонка.
Уголки рта Сияна приподнялись на мгновение.
— Хорош бы я был, если бы стал отыгрываться на тебе, — закончил Арракан.
— Значит, ты... хочешь просто сохранить меня на память?
Арракан встал, шагнул ближе, приподнял подбородок Сияна двумя пальцами. Сиян скосил глаза в сторону.
— Ты не кукла, — сказал Арракан тихо. — И ты знаешь правильный ответ.
Несколько секунд молчания.
— Ты хочешь, чтобы я стал для тебя человеком, — ещё тише ответил Сиян. — Ты всегда этого хотел. Ещё... там.
— Ты не просто не кукла, — с удовольствием заметил Арракан. — Ты довольно проницательная... тварь.
— У меня нет опции произвольного целеполагания. Но мозги-то у меня есть.
Арракан улыбнулся.


3.

Он загрузил первое, что пришло на ум — свои покои в столичном дворце и тот вечер, когда за окном полыхал закат, а Сиян сидел на подоконнике и рассказывал истории. Пространство дрогнуло и сузилось. Странно было вновь проходить по коридорам, сжатым стенами, под вещественным — каменным — потолком. Сиян бесшумно следовал позади, озадаченный и послушный. «Произвольное целеполагание, — думал Арракан. — Это не должно быть сложно. Я возьму блок из репозитория. А, чёрт! Это не было бы сложно, если бы я писал креатуру с нуля. Не покалечить бы мне его...»
Он пинком распахнул двустворчатые двери.
Закат. Неподвижные корабли в море. Если высунуться из окна по пояс, можно увидеть порт... Арракан готов был к приступу ностальгии, но его не случилось. То ли он слишком хорошо помнил про ящик с гвоздями, то ли был слишком занят другим. Он не стал подходить к окну, а свернул налево, под арку, завешенную снизкой деревянных бус. Там стояла кровать. Арракан откинул тяжёлое расшитое покрывало и стал расстёгивать рубашку.
— Раздевайся, — велел он Сияну. — Ложись.
Тот повиновался быстро и спокойно. Его гордыня осталась там же, где осевое время... Его тело было прежним — нечеловечески совершенным, сильным и юным. Арракан попытался вспомнить прежние чувства, восстановить их. Что он ощутил бы — тогда — увидев Сияна обнажённым в своей постели?.. Но из этой затеи ничего не вышло. Арракан торопился, и изрядная часть его разума находилась в репозитории. Он перебирал и анализировал подходящие блоки и наконец остановился на самом простом.
Сиян ждал его покорно — без отвращения и без радости.
— Ты в принципе не можешь быть куклой, — вслух подумал Арракан, вытягиваясь рядом с ним и вплетая пальцы в его волосы. — Ты прожил хренову уйму тысячелетий и должен был обзавестись чем-то поинтересней тупых контуров сценария.
Сиян вздрогнул. Это не укрылось от внимания Арракана.
Он подложил руку Сияну под голову и склонился к его лицу.


Как же трудно удержаться, когда всё перед тобой раскрыто — вот так.
Вся цифровая анатомия.
Блоки реактивности, лиги атрибуции, третичные мосты... Как трудно удержаться и не влезть. Не отредактировать. Да ведь какая, в сущности, разница? После извлечения инициалов осевого времени в личности Сияна остались даже не раны, а зияющие дыры. Что ещё в нём можно испортить? А улучшить можно многое. Как просто вписать ещё пару алгоритмов, сделать его любящим и преданным, страстным и благодарным...
Небольшое вмешательство в код — пусть блаженный трепет охватывает Сияна, стоит тебе уделить ему толику внимания.
Минимальная коррекция настроек — пусть он льнёт к тебе, пусть жаждет твоей ласки так же сильно, как ты желал его когда-то. Пусть кричит от наслаждения и теряет сознание в твоих объятиях.
Сделай это. Это не будет насилием.
Он ведь не человек.
Он даже не живое существо.
...В прежние времена — там, в ящике — такие мысли назвали бы дьявольским искушением. Арракан никогда не верил в богов и демонов, а теперь у него тем более не могло быть подобных ассоциаций. Пришлось обругать и послать самого себя.
«Ты намного сложнее, чем тебе кажется», — сказал Арракану Ллеулис Сайнс.
«Ты намного сложнее, чем хочешь казаться», — мог бы сказать Арракан Сияну.
Он улыбнулся, наткнувшись на примитивную защиту, и отшвырнул её единственной мыслью. Сиян в его руках дёрнулся и вскрикнул. Его затрясло. Арракан вскрывал структуры его личности, как вскрывают тело в анатомическом театре.
— Тихо! — сказал он. — Я ещё ничего не редактирую.
«Расслабься, — продолжил он мыслью. — Я должен видеть всё. Такие вещи нельзя делать вслепую».
— Не надо! — не выдержал Сиян. То, что он чувствовал, было не столько болью, сколько болезненным страхом. Нечему удивляться: по сути, его потрошили... Сиян застонал сквозь сцепленные зубы.
— Я не могу тебя отключить, — прошипел Арракан. — Чёртовы лиги и мосты обнулятся. Терпи.
Как мог аккуратно он миновал внешние элементы структуры и вошёл глубже. Самосознание. Рационально-аналитический блок. И... вот оно, там, где эмоциональный интеллект, где блоки рефлексии и другие элементы, позволяющие креатуре понимать мотивы человеческого поведения: псевдоневротические структуры, имитационные схемы... И то, что уже не является имитационной схемой: ужасающе хрупкая, почти несуществующая и совершенно нечитаемая область подлинной индивидуальности. Её нельзя трогать...
Сиян корчился в беззвучных рыданиях.
...её ни в коем случае нельзя трогать, но именно к ней нужно подводить произвольное целеполагание.
— Я так и думал, — пробормотал Арракан.
В последующие полчаса он произносил только однообразные грязные ругательства. То, что он делал, было в каком-то смысле опаснее операции на открытом сердце.
И он сумел сполна оценить навыки, наработанные бесконечными упражнениями. Сейчас ему не нужны были оригинальные решения — нужны были проверенные, продуманные и надёжные. С бесконечным терпением он сцеплял инициалы и рассчитывал направляющие, выстраивая локальную карту напряжений — так, чтобы ни один её сегмент не представлял опасности для ослабленной цифровой плоти.
Закончив, он перекатился через Сияна и вытянулся на спине.
Сделано было только полдела.
Сиян был мокрый как мышь. Глаза у него покраснели от слёз, и он до крови прокусил губу. На Арракана он смотрел с ужасом. Арракан ухмыльнулся, подумав, что теперь креатура вполне может начать сопротивляться. Ему даже любопытно стало, не случится ли чего-то подобного. Он потянулся, разминая мышцы, перевёл дух и обернулся к Сияну. Подперев голову рукой, пальцами другой провёл по его разомкнутым губам и смахнул слёзы со щёк.
— Ты что-то скрываешь, — сказал Арракан ласково. — Скрывай. Всё в порядке. Я не трону.
Не сдержавшись, он склонился над ним и поцеловал безвольные губы Сияна, ощутив привкус крови.
Потом тяжело вздохнул и стал писать предохранители.
Не для него — для себя.
Жёсткие блокираторы, не позволяющие получить доступ к его сознанию.
...когда между двумя людьми нет секретов — это признак любви и доверия. Но разум креатуры по умолчанию открыт настежь. И если он хотел Сияна как человека, то должен был оставить ему его тайны.
Глухая броня, похожая на турнирные доспехи. Нет, не доспехи — сейф с кодовым замком, достаточно сложным, чтобы даже сам Арракан не мог отпереть его одним приказом.
Защита, не содержащая исключений.
«То, что у тебя в голове, принадлежит только тебе. И то, что у тебя в сердце — тоже».
— Я не буду лезть в твои мысли, — вслух шептал Арракан, перебирая его волосы, слипшиеся от пота. — Так намного лучше. Всё, что мне нужно — знать, что ты не кукла...
Это вышло куда дольше и тягомотней, чем встраивание блока целеполагания. Арракану пришлось почти всё писать с нуля, потому что в репозитории он не нашёл ничего подходящего. Но с каждой минутой на душе становилось теплее. Постановка блокираторов не причиняла креатуре боли, и страшного в ней тоже не было... Закрыв глаза, Сиян прислушивался к его действиям. Он дышал глубоко и ровно, и когда Арракан дописывал последние строки, уже дремал, перекатив голову поближе к его руке.
— Всё, — сказал Арракан и поцеловал его снова. Губы Сияна дрогнули под его касаниями. Очнувшись, он изумлённо уставился в потолок, будто оттуда ждал появления каких-то ответов.
— Что?.. — рассеянно спросил он.
Прошло много часов, но солнце не двинулось с места, и комнату по-прежнему заливали краски заката. Арракан забыл про смену дня и ночи, а вспомнив, решил оставить как есть.
— Леди-рыцарь люз Адерас вернулась из плавания, — улыбнулся он. — Привезла карту берегов заокеанного материка. Думаю, мы назовём его в её честь. Люз Карронас закончил испытания новых пушек, в следующем году поступят в армию. Госпожа Марис блистает в «Звезде Обретённой», и я собираюсь пойти послушать её в третий раз, хоть это и вызовет пересуды. Люз Эфресс прислал наконец свои отчёты, я честно их прочёл и ничего не понял, но в Академии они вызвали фурор.
— Что?!
Арракан рассмеялся.
Вот теперь ностальгия действительно настигла его. В его жизни было много интересных времён, а после смерти события пошли ещё интереснее, но никогда он не чувствовал себя настолько счастливым, как в тот далёкий год, бесследно истаявший в Море Вероятностей. И, пожалуй, Сиян Лаурен в его постели — единственный, кого ему не хватало для абсолютного счастья...
Арракан положил ладонь ему на живот. Сиян нервно облизнул губы. Он косился на Арракана как норовистый конь, будто не решил ещё, сбросить всадника или всё-таки подчиниться.
— Теперь я хочу заняться с тобой любовью, — сказал Арракан с нежностью. — Но, как свободное существо, ты можешь послать меня ко всем чертям, и даже, наверно, набить мне морду, если захочешь.
Отсмеявшись, Сиян закатил глаза.
— Арра... Ты знаешь, что секс с креатурой считается онанизмом?
— Не припомню, чтобы мне запрещали дрочить.
Сиян не попытался обнять или поцеловать его, только откинулся на подушках и подставил губы. Пряди шёлковых тёмных волос липли к плечам и шее. Он был бледен и выглядел измученным, но лицо его светилось благодарностью и надеждой. Арракан потянулся к нему, развернул к себе. Привкус крови так и не исчез из его поцелуев. Арракан взял его голову в ладони. Сиян задышал чаще. Ему всё ещё трудно было смотреть в глаза человеку, но уже получалось. Когда он не выдержал и зажмурился, Арракан снова прильнул к его губам.
Его тело источало жар. Между бёдер было горячо как в печке. Арракан расставил ему ноги и склонился над ним. Он облизывал Сияну шею, осторожно поглаживая его член. Пока что пальцы Сияна комкали простыню... Арракан ждал, когда он наконец обнимет его и попросит о продолжении— сам.
Он поймал себя на том, что его уже раздражает невозможность влезть в физиологию креатуры и подправить её, сделать для себя удобнее. Надо было подумать раньше и отредактировать. Чтоб стал отзывчивей и горячей. Да и посмелее немного...
Арракан ухмыльнулся.
Скользнув губами по груди Сияна, он двинулся ниже. Сиян выгнулся с резким вдохом. Ладони его легли Арракану на плечи, стиснули до боли — и он испуганно отдёрнул руки.
Арракан поднялся. Он полюбовался встревоженным Сияном, улыбнулся и вытянулся сверху — переплёл его пальцы своими, прижал его кисти по обе стороны от его головы. Одна секунда, две, три... семь секунд взгляда глаза в глаза. Он опять закончил испытание поцелуем.
Сиян обхватил его ногами.
Он никогда не предназначался для персонального обслуживания кого бы то ни было. Поэтому секс с ним почти не отличался от секса с человеком. Ему не хватало знаний и опыта. Он не мог считать эмоции Арракана и уловить каждое его желание, хотя очень старался. Он не возражал Арракану ни словом, ни жестом, но то и дело пугался чего-то, зажимался и пугался ещё больше.
И ещё ему было стыдно. Это казалось невероятным и вызывало жгучее любопытство. Чего может быть стыдно существу, которому только что отредактировали душу?
Но Арракан сам закрыл себе доступ к мыслям Сияна и не собирался менять решения.
...Арракан перевернулся на спину, втащил его на себя и усадил верхом.
И вдруг в глаза ему бросилась разница между безупречной атласной кожей Сияна и собственной, дряблой и поросшей седым волосом. Арракан крякнул от смущения. В последний раз он скончался не сказать чтоб в преклонном, но во вполне почтенном возрасте, и ещё сохранял облик тех лет. Мгновенно он сбросил несколько десятилетий, вернувшись в пору мужского расцвета.
Щёки Сияна порозовели.
— Спасибо, — сказал он, потупившись. — Ты... очень добр.
— Напоминай мне, — попросил Арракан. — Я уже забываю простые вещи.
Он сел, оставив Сияна у себя на коленях, огладил его узкую спину. Сиян молча обнял его и прижался покрепче. Заметно было, что он испытывал облегчение, и Арракан снова обругал себя. Как можно забыть про собственную внешность? Пускай креатура не должна была/не имела права видеть разницы, но он-то собирался относиться к Сияну как к человеку...
— Что-нибудь ещё? — шепнул Арракан.
Сиян поколебался.
— Здесь ужасно тихо. Можно сделать какие-нибудь звуки?
Арракан щёлкнул пальцами.
Крики чаек.
Свист ветра.
Очень далёкий, почти неслышимый шорох прибоя.
Топот служанки в коридоре.
Скрип кровати...
Сиян соскользнул на пол, встал на колени. Его пальцы обхватили каменный от возбуждения член Арракана, и Сиян припал к нему горячим ртом. Арракан со свистом втянул воздух сквозь зубы. Да, омолодился он от души... Сиян вздрогнул, когда он отстранил его. Взгляд, снизу вверх устремлённый на Арракана, был полон страха, и Арракан поторопился поцеловать Сияна во влажный рот.
— Не так, — прошептал он.
Сиян послушно перебрался в постель. Арракан опустился на него, придавив к ложу своим весом, и стал целовать. Сиян задыхался под ним, пальцы его наконец-то впивались в спину Арракана, и он осмелел настолько, чтобы просунуть язык ему в рот. Арракан пришёл в восторг. Ещё немного — и Сиян, кусая губы, начал извиваться, прижимая отвердевший член к его животу...
Арракан причинил ему боль, когда вошёл в него. Ему пришлось потрудиться, чтобы доставить Сияну удовольствие.
...достаточно неловко и негармонично, чтобы быть настоящим.


Потом Сиян прильнул к нему и замер в его объятиях, неслышно дыша. Расслабленный, Арракан перебирал его волосы и размышлял в полудрёме. Вспомнилось, что новичков в Лабораториях уговаривают не отказываться от воплощённости, и поначалу мало кто к этому прислушивается. Тело слишком мешает, слишком надоедает. Но скоро каждому становится ясно: удовлетворение потребностей плоти — лучший способ освежить разум. Это просто и естественно, в отличие от попыток отфильтроваться в форме чистого сознания...
Потом Арракан стал придумывать себе резиденцию и ничего хорошего не придумал. Если он повторит один из памятных городов, кто-то из них с Сияном точно свихнётся. Нужно было другое. «Позже», — решил он.
Почти бездумно, ведомый любопытством, он спросил Сияна:
— А как креатура ощущает секс с человеком?
Сиян вздохнул.
— Как инъекцию реальности. От этого очень трудно отказаться. Даже если оставляют выбор.
Арракан помедлил.
— Тогда, прежде, — сказал он. — Ты ведь знал, что я люблю тебя.
— Арра, это полстраны знало.
Оба тихо засмеялись.
— Ты бы согласился? — спросил Арракан.
— Нет.
— Почему?
Сиян шевельнулся в его руках.
— Если можно сделать хоть что-то не по указке осевого времени... Хотя бы какую-нибудь глупость...
Арракан обнял его крепче.
— Я понимаю.
...Желание сопротивляться сценарию. Для креатуры в нём заключался совершенно иной смысл, нежели для человека, но само желание... Его любовь к Сияну не была ни вымыслом, ни самообманом. Её породило чутьё, отклик, связь особой природы.
Резонанс.
Засыпая, Арракан с бесконечным облегчением подумал, что никогда не любил куклу.